Татьяна Ретивова
Похвалы из-за грани(цы)

Мир тесен. Это было – как путешествие во времени (и в пространстве)

…стоим мы – с алёшей ретивовым (внуком писателя чирикова и прапра…внуком мичмана чирикова) на заброшенных ж.д. путях в столице америки посередь бамбуков и пьём из горла канадский виски) – год 1976-ой, первый в Америке (одно из самых ярких новых впечатлений) пито читано общато дружено было и потом их русский до щемящей ностальгии дом будто и не сваливал я никуда за кордон из родного питера – 35 лет там и более чем столько же – тут младшая из двух тань (жены и дочки) писала стихи – уж и не упомню, по-русски или на туземной мове – но она помнит, что похвалил и одобрил как недосостоявшийся биолог (герпетолог, по змеям жабам ящерицам и крокодилам) поэтическая её белуга – «huso, huso» напомнили мне – «gulo gulo» (росомаха) и тут же:

«и застыла в тени исподлобья
как ваш «а-а-ах» озаренный надгробием
моя траурная рифма в летах.
самая волчья из всех росомах».

не «ааа» а скорее цветаева=хабиас

(легендарная-неопознанная)! продолжаются…

более всего – сходу – впечатлила меня «мечта белуги».

…мечтой белуги – для меня и открылась книга и этого – достаточно

(которую «мечту» я включил бы в любую из всех моих антологий)

об остальном – можно б было писать и писать (но оно уже – написано. и сделано)

посему – начиная с азов…

«мечтою белуги» или «мечтой о белуге», в океане летейском

8 мая 2013 – 21 июня 2013, на берегу дэлавэра, в новом свете…

константин кузьминский

От автора: после потопа¹

Много лет я писала в стол, ради свободы и не ощущая особенной потребности в читателе. И после нескольких неплодотворных лет я вдруг поняла, что давно пишу в вакууме, пока не почувствовала после смерти Иосифа Бродского (1996 г.), что обязана писать снова, – это и вылилось в «Оду к расстроенной лире», посвященную его памяти. И снова наступила пустота, тишина. «Тик-так», – стучали часы нашей бренности в такт сердцебиению. И затем, как ласточки после неимоверно долгой зимы, чуть больше года спустя слова снова стали складываться во фразы, готовые к выражению. Так родилось для меня сознание «допотопного наследия». Я не совсем отдавала себе отчет, в чем же смысл этих слов, что же это за наследие такое допотопное. И даже после того, как я написала эссе на эту тему, смысл его не совсем мне был ясен. Однако я почувствовала, что наткнулась на какой-то дремлющий вулкан, что наступит время – и он прорвется в нечто, связное и осязаемое. («Годы спустя я взрываюсь/ Подобно Везувию в мерзлой земле».)

Настали знойные августовские дни, и вдруг то наследие стало прослушиваться на родном языке, я почувствовала, что во мне зашевелилась какая-то доисторическая рыбина на пути своего бесконечного странствия. Каждое лето реки одолевают меня наваждением, и я совершенно схожу с ума по ним, мечтаю о них и нахожу отдушину лишь в их потоках. Я даже читаю о рыбах, как ребёнок удивляясь сложнейшим повадкам осетра, севрюги, белуги. Где-то я даже записала себе: «Белуга (Huso, huso) (какая чудная классификация! Хусо, хусо – так напоминает молниеносное первобытное движение по морям), пепельно-серая, белая, каспийская, черноморская. Большую часть времени проводит в море, но каждый год возвращается в реки только для того, чтобы отметать икру. После этого возвращается в море вместе с молодью. И чем больше она размером, тем дальше отправляется на нерест, из Черного моря – в Средиземное или в Адриатическое. Большинство осетровых, белуг и севрюг появляются в море весной молодняком, те же, что зимуют в реках – уже постарше и готовы к нересту следующей весной».

Так и я представила себя некоей белугой в поисках родной реки, куда нужно вернуться на нерест. Что заставляет их проделывать такие огромные путешествия – совершенно непонятно. А мне это всё-таки знакомо, поскольку и я приехала в родные места прародины своей ох как издалека и по совсем непонятной причине. Но раз я сама нереститься не собиралась, пришлось создать собственную мифологию. Таким образом появилась белуга со вспоротым брюхом, вспоротым ради икры, которую мечут свиньям. Так и решилась моя дилемма, извечная проблема: метать иль не метать. Мне кажется, я прошла по этому пути до конца. И все же я боялась за эту белугу, она была такая израненная и беззащитная, что я решила убрать её напрочь и выбросить ключи.

Затем, подобно ей же, я пустилась в другое странствие, менее виртуальное. В поисках одного писателя, Марка Кострова, который, подобно какому-то речному богу, царит на всех водных просторах Новгорода. Я прочла некоторые из его рассказов в «Новом мире» и мне очень захотелось найти его. Просто так вот – найти! Зачем? Полагаю, из-за его увлечения реками, хотя моя тяга к ним больше похожа на ростки тепличного, домашнего растения. И что же я ему скажу, если мы встретимся? Право, не знаю, наверное, попрошу нарисовать мне барашка. Я поняла лишь, что найти мне его нужно во что бы то ни стало! В «Новый мир» обращаться было бесполезно – их почта и так вечно перегружена.

Тогда я поискала в Интернете, попыталась найти его адрес по новгородскому телефонному справочнику, но безуспешно. Я провела много часов, разыскивая его по всей вселенной, и вдруг наткнулась в одном месте на его рассказы в переводе. Задыхаясь, как белуга в навязчивом путешествии по многочисленным рекам и морям, я, наконец, добралась до какого-то незнакомого берега и простучала таинственный, отчаянный сигнал СОС к редактору «Лавки Языков», в том смысле, что если я вскоре не найду этого самого Кострова, то сразу же задохнусь со своими жабрами на открытом воздухе.

Редактор (Макс Немцов), несколько удивленный таким загадочным посланием, сразу же ответил мне, дав адрес переводчика Кострова, и между прочим заинтересовался тем, что я написала книгу стихов на английском.

Иногда достаточно одного читателя, чтобы разорвать энтропическую пелену вакуума:

И тогда разразился потоп.

И вот его кульминация.

«Посвящения» родились на родном языке как бы сами по себе, sui generis, без каких-либо предшественников на языке заимствованном. В отличие от русской Белуги, которой предшествовало мое «Допотопное наследие», и где уже был образ готовой к нересту белуги, которой вспороли брюхо браконьеры. А белуга моя – deus ex machina.

«Посвящения» вышли из чего-то антропоморфного, мне пришлось признаваться в некоторых вещах, символах, явлениях в более глубоком, личностном плане. А это не так уж принято. Желание раскопать то, что составляет твой непосредственный интимный внутренний мир. Это началось с некой одержимости, обращенной на саму себя. Схватка с чем-то, что вовсе не совпадает с видимым внешним миром. Мне не нужно было искать действующих лиц, они сами появлялись, одно за другим. В самом деле, они лишь ждали, пока появится проектор моего третьего глаза и сфокусируется на них. «Домовой» был моим первым опытом чистого верлибра на моем родном языке. Контекст был новым, сугубо личным, внутренним, соединившим мои две половинки как мост. Я раскрылась так, как вряд ли смогла бы сделать это на заимствованном языке, как это ни выглядит парадоксально. Переводя свои же стихи на английский, я с удовольствием обнаружила, что «Посвящения» действительно самобытны, что это не перевод с перевода или перевод каких-либо слов или контекстов. Они возникли как некий изначальный источник. Я сотворила свой собственный источник на родном языке из Бог знает какого поэтического содружества!

Я не могла смириться со своим переводом, ибо я была уже вне контекста заимствованного языка. А перевод вряд ли может воздать должное оригиналу.

Это создавалось исходя из предпосылки, что существует вечный Другой, но этот Другой рассыпается в различных слоях внутреннего мира. Ведь, в конце концов, если заняться изучением генеалогии богов, то вскоре наверняка обнаружишь, что, несмотря на множество поколений, прошедших с эпохи Геры до троянской войны, музы все-таки не предшествовали поэзии. Они появились лишь тогда, когда поэзия стала проявляться сама в различных жанрах. Вначале был дельфийский оракул, и Сивиллы проповедовали гекзаметром. В этом и заключается пророческая суть поэзии. Тогда не было никаких стоящих муз, музы стали необходимыми только тогда, когда была утрачена пророческая суть поэзии.

А я стремилась вернуться к до-музовскому вдохновению. Возможно потому, что самая моя сокровенная муза и была тем голосом, которого больше нет. «Моя муза ушла, и с ней вместе пропал и голос…» В отсутствие такого голоса, что удерживал мое внимание так долго, я, наконец, обнаружила, что все рассыпалось калейдоскопом множества других, и что можно найти свою музу в чем угодно. В листке травы! В самом деле, что же это за Другой, чем не некий Святой Дух или София Премудрость Божия, проницающая всея? Деревянная доска с изображением деяний апостолов – это ведь метонимический образ действительности. В соборе, Другой – это дух для женщин и душа для мужчин. Логос в последнем случае и вечная, не определенная женственность в противном. Как писал Юнг: «Тогда как перед взором мужчины плывут четкие очертания в соблазнительном виде Цирцеи и Каллипсо, дух лучше выразить как рой летучих голландцев или неизвестных бродяг с моря, который невозможно ухватить, который находится в постоянном бурном движении». (Из «Аспектов Женственности».)

Другими словами, хранители порога сознания или музы. Обе половинки, возможно, встречаются только в некоем алхимическом mysterio conjunctium. Поэзия тогда становится какой-то прогулкой на перекладных без конечной цели. Поездкой просто ради поездки без мысли о том, доходит ли сообщение до нужного адресата.

Но меня волновало ещё некое состояние раздвоения, будто я разорвана пополам.

Холодная война была для меня удобным фоном для собственной диалектики и случайных проявлений туч летучих голландцев. Казалось, что с окончанием холодной войны пройдет и эта внутренняя диалектика. Ан нет, выяснилось, что пропасть раздвоенной личности стала ещё глубже и приняла океанские пропорции. Она угрожающе расширялась и стремилась превратиться в хронический лейтмотив. Мне нужно было разузнать и выяснить источник этого разрыва. Мне стало ясно, что в каком-то пифическом плане, этот разрыв в моей душе гораздо глубже, чем любой из тех, что были за прошедшее тысячелетие. Он кажется коренится в какой-то застарелой ране с незапамятных времен. Мне подумалось, что это зеркальное отражение греко-римской двойственности, когда Россия унаследовала византийские ценности, которые волей-неволей основывались на Греции, а англосаксонский мир получил в наследство игру на скрипке, в то время как Рим полыхал и рушились все его атрибуты. Платоново наследие.

Юнг пишет: «Точно так же как мы живем в мире, где в любой момент может погрузиться в пучину любой из континентов… так же мы внутренне живем в мире, где в любой момент может случиться нечто подобное, хотя это может проявиться в форме идеи, тем не менее, такой же опасной и ненадёжной при этом. Неспособность устроиться в этом внутреннем мире – это небрежность, которая влечет за собой такие же серьёзные последствия как невежество или неприспособленность во внешнем мире».

По мере того, как я стремилась не упустить ни внутреннего, ни внешнего мира, или чем глубже я копала себе дорогу из внутреннего мира во внешний, тем ближе всё это сходилось вместе. То есть, в сети, что я плела, существует некая неразрывная связь между Атлантидой, дельфийским оракулом и гиперборейцами, и тот разрыв, что тревожил меня, в действительности произошел ещё до холодной войны, гражданской войны, наполеоновских войн, войн между греками и римлянами, и был по сути допотопным.

Атлантида правила десятью царствами. У них и у их соседей, скифов, гипербореев, скандинавов, галлов, кельтов, греков, майя, ацтеков, мексиканцев, финикийцев, арийцев, халдеев, египтян и берберов существуют схожие легенды о потопе и есть свидетельства сношений между ними и до потопа.

Говорят, что первые сивиллы были гиперборейками. Первый дельфийский оракул воздвигнут на дымящихся руинах Пифона, убитого Аполлоном. Тот Пифон родился на иле, оставшемся от погрузившегося в воду материка Атлантиды. Этот дым каждого приблизившегося к нему чуть ли не сводил с ума. Возле источника именно этого дыма было решено воздвигнуть оракул.

А всё прочее, перефразируя Верлена, это поэзия.

Киев, 2000 г.

Перевел Геннадий Башков

Попытка переклада

И нити косые летящей росы
На лунного зайца упали.

Ли Хэ (Перевод И. Лисевича)

Как я узнала и как не узнала о смерти Бродского? С 1994 г. я живу на Украине, и до 1997 г. в основном жила и работала на территории бывшей советской войсковой части, расположенной в одном городе в середине Украины. После работы часто отключали свет во всем городе и приходилось проводить вечера при свечах. Чтобы не сойти с ума и не позволять мыслям о Елабуге просачиваться через мое сознание, я запоем перечитывала Дюма. О Елабуге – я должна признаться, что судьба Цветаевой для меня является своего рода эталоном, поэтому в трудные минуты мне всегда вспоминается цветаевские окончательные безвыходность и безнадежность в Елабуге, и ее разрешение своей ситуации.

В конце января 1996 г. я поехала в Москву, где собиралась встретиться с родителями, и сходить с ними на Татьянин день в новый Храм Святой Мученицы Татианы при МГУ. Погода была отвратительной, лежал мокрый, грязный снег, и мы еле доехали, а потом еле дошли до церкви. Там пожертвовали деньги на храм, о чём даже получили свидетельство. Время мы провели хорошо, и в воскресенье, до своего отъезда обратно в Киев, я договорилась встретиться со своей подругой детства в итальянском ресторане на Арбате.

Как это часто бывает, во время трапезы, мы с подругой о чем-то сильно поспорили, и во время длительной паузы по радио что-то начали передавать о Бродском. Хотя тон диктора меня насторожил, я не успела задуматься, как подруга меня спросила, когда я в последний раз видела Бродского. Пришлось вспомнить. Наша последняя встреча была на мероприятии международного ПЕН клуба в Вашингтоне, в 1987 г. С российской стороны были приглашены Александр Кушнер, Юнна Мориц, и другие. Отвлекшись и отдавшись своим воспоминаниям, я так и не успела узнать о свершившемся несчастье и вернулась в тот вечер на Украину в полном неведении. Только несколько месяцев спустя я прочла некролог о нем в журнале «Нью-Йоркер», который получила с обычным опозданием. Никто даже не подумал мне о его смерти сообщить, и я до сих пор не могу понять, кто более оторван от мира был в тот момент, я или мои близкие? Ибо среда, в которой я обитала, была средой распада советской империи, где по вечерам все сидели без света, без воды, где показатель смертности выше рождаемости, где народ просто спивался оттого, что ему нечего делать. А среда моих близких, это среда избытка информации на каждом шагу, это и Вавилон и Авалон, и рухнувшие башни двойники, которых, слава Богу, Бродский не застал в падении.

Посвящения

…Lynx, keep watch on this orchard
That is named Melagrana
or the Pomegranate field…

Ezra Pound, «Canto LXXIX»

Ода лире, вышедшей из строя ex anima²

(Перевод с английского)

Я ее сберегла, устаревшую, заброшенную,
Неисправную, высохшую ветку обломка,
Выброшенного на берег, эту лиру на полке,
Вышедшую из строя и взвинченную,
Как я сама, истерзанная и изношенная.
Ушла моя муза, с ним голос мой пропал,
Похороненный под арками тонувшего города,
Он ползет по милдью стен вдоль Св. Марка,
Выкрикнув hic sepultus… У него нет выбора
Кроме как обвивать минором плакучую лозу
И семиструнною гитарой испускать, de profundis,
горестный аккорд пока он сам не станет
Более божественным, чем вокальным.

Мне бы хотелось находиться на реке Стикс,
Плывя вверх против течения, против влечения
К некой Орфической идиллии, в которой
Вы бы превратились в Евридику, а я,
Этаким быстроногим Меркурием рядом с Вами,
Вас бы надежно сопровождала через асфодель,
Превратившись в слух, Вы бы внимали крылатым словам
И заклинаниям, не отвлекаясь, затаив дыхание, невеста,
Укрытая в орфических облачениях, она сама никогда бы
Не выкрикнула предупреждение дрожащими губами.
Вместо этого, перечисляла бы каталог кораблей.
Смотри, как Харон всплывает из грота…
Или, как некая Алсестис на своем троне,
Я бы стремилась к отрешению от лиры,
(не только ненастроенной, но и ненатянутой),
Отказу от сердца, развязыванию ретивости своего имени,
Не соблюдая больше счет времени по собственной рифме,
Синдром выжившего, возможно, я б Вам вернула жизнь.
Вернула бы Вас к яслям, где Ваша жена
С ребенком остаются в смущении, склонными
К сплетению и расплетению того, что за песня,
Уже стала историей, легендой, и мифом.
Пусть тем, кто любит больше, буду я, Иосиф.
Давайте еще на посошок, и пока!

Ответ урании

Это не меня Вы имели в виду
Естественно, в приступах страсти
С бесконечным количеством смертных.
Блеск неба и свет падали на Вашу бровь,
Изгибаясь дугой над таким
Орлиным, римским носом.

Я все еще помню мускусный вкус
Вашего поцелуя, ибо я не зря
Дочерь гривастой Мнемы, хотя
Названа была в честь деда,
У которого я и позаимствовала
Дар предсказания, изучения звезд.

Мой разум кружится
Безудержно от памяти,
По мере того, как я проецирую взгляд
Вперед в галактики, где выступает
Hubris в бешеном состоянии
Амока. Титаны над их тезкой,

Луной Сатурна,
Наполненная серой
И атмосферой, она тужится
Жидким веществом жизни.
Вы были бы весьма очарованы,
И право есть повод. Тем временем

Двадцать пять лет спустя,
Уран в транзите трое-
Кратно в родной Венере, далее
В Сатурне. Чуете?
Окруженными Мусагетами
И трутнями, в лунном

Свете под Лысой Горой,
Я практикую обряд «muein»
С колокольчиком, книгой, и свечой,
Я стою одной ногой
На азиатской водной черепахе.
Под каждую руку – по кошке.

Воспевая Катулла, я отрицаю
Все его обвинения в мою сторону,
Моих мертворожденных клятв
И все что следует далее,
Вульва, являющаяся, как Гименей.
Вопреки колыхания кровавой

Простыни на ветке лаврового дерева.
Doch я лично предпочла бы
Баобаба из Мадагаскара,
С корнями вверх, головой в землю,
Хотя бы ради одного его сходства
С аленьким цветочком, цветущим одиноко.

2005 г.

Летний сплин³

(Перевод с английского)

Паруса, обличающие полумесяцы
меня томят. Лето переодевается
в бабье, его крах – красное вино.
Вечера полнеют всем сентябрем,
медля в тумане, они обкатываются
в винограде, покамест лоза
вьется да растягивает
нарастающий прилив.

Идолы, окутанные тиной плывут
по реке Сена, где бледный Рембо
мне одолжил однажды синяки
своих глаз. Они разбивали окна
до зари. Пожилые салтимбанки
напевали мне: «Вход в плас Пигаль
только для святых». Тем не менее
я вторглась, послушать моление
мадонн, обутых в белые сапоги.

Три франка за восхождение ввысь
Sacre Coeur, ежедневно
Подметаемого алжирцами. За храмом
цыгане просят милостыню, от голода
темнея траурно. Джарко плюет
в разогретые угли. Ему я приношу
ржаной хлеб, чеснок. Соль,
брошенная за левое плечо,
и мы не спорим, Пэрно
для благодарных.
Я вернула свои широко-открытые глаза
тощим мальчикам, дрожащим на Монмартре.
Их обсандаленные ноги висят,
обстукивая набережную.
Под мостом святые целуются
за виноград. Свою фляжку
я заполнила вином из Анжу.
Рембо соскользнул с набережной
и навсегда ушел в море.

Сентябрь 1976 г.

Triлогiя

Мне с рифмой тяжко в обнимку
искать свою половинку.
Устала за этот век.
Не нужен мне сей имярек.

Звезда раз взошла и упала,
не выдержав притяжения.
Благую весть без сигнала
ни я, ни она не узнала.

В утраченной вести осталось
пророчество без исхода,
и рифма до перевода
смысла в несущую кость.

* * *

Здесь нет слов для того, что бывало
вылезало как скользкое сало
из-под острого лезвия ножа,
каждую ниточку бережа.

Я толкую одна наизнанку
Вашу суть наизусть, спозаранку.
Время беременное мчится как слон.
Затруднились послать Вы поклон.

И застыла в тени исподлобья
как ваш «А-а-ах» озаренный надгробием
моя траурная рифма в летах.
Самая волчья из всех росомах.

И поэтому волей, неволей
переход наверстаю я с болью,
с языка на язык я другой,
троекратно задев ретивое.

Киев, 25–29 декабря 1998

Мечта белуги

…Двадцать первый век встретить в Москве.
    Где еще место быть такому времени?
        Всякая тварь Божья делима на две,
        а Ноев ковчег из другого племени.

    Одно затмение затмилось другим
        полушарием. Метафора изгнана
          шляпой метонимией, одним
        свидетелем зловещим. О Осанна!

    Где же эти несчастные монголы?
        На склоне скалы века сотвори
         себе кумира. Ninеveh. Не ври.
А король то голый, а король то голый.

    Пифия над углями гексаметров
склонившись, увиливает строфами
    как некий boustropheron с рогами
          по межам соток, гектаров.

Ах акры, акры, акры! Ничего не помню
    о своем апокрифическом житие.
      То бишь было, гришь? Где
    неизмеримо бесконечное авеню

Des Champs Elysees, de Hache, des Martyrs.
        Sur la rive gauche, a pleine vue…
    je me souviens de tes paroles plus pire
        que notre non-amour, mal entendu.

Дай-ка половинку апельсинки,
сказала она, молодая жена, мать моя,
        circa 1954, полвека назад.
      -синка, синяки, синенькие

     как васильки, моим глазам
увидевшим так рано эти раны....
Невостребованное своими устами
     вторю грамматику страны.

Новый век, новый мир, война —
первая, война – вторая. Удел.
Метафора делит мозг с наследником
    метонимии, кепкой усатой.

 Вождь не успел убыть, помре,
         как я зачалась на брегах
                   Ху-ху-ху-ху-дзона.
                        Причем тут Гу?

   И выплеснулась по-белужьи
    в недрах токсической реки.
    Huso, huso. Дайте мне моря
широкого, белобокого. Плавники

     мои округленные скользят
   по Гудзону в поиске Исхода.
Бушует ураган «Hazel». Изъят —
 а из утробы наконец-то в две-

надцать дня. Моргнув как Моргана
  своими серо-синими окнами
        души. Отголоски урагана
    так и звучат в ушах годами.

«Opportunity» – это, когда время
       въезжает в порт кораблем
         а пространство за рулем.
Сия возможность – некое бремя

     лучезарное, в фосфоре рек
             блестящих нитратами
в запутанных локонах утопленниц.
Имярек – ондатрами [смазано].

Пифия! Не наезжай так внезапно.
       Я тебе не межа и не лира,
         хотя объездила полмира
с Ильей, на колеснице огненной.

Сорок четыре года спустя, я вышла на палубу.
     Вдали сверкала река Десна
           и ухали глухари. Война
       задушила глотку соловью

  аж до следующего века. Увы!
Но зато жаворонки, дрозды, совы,
невзирая на предвкушение третьей
непроизносимой, освободительной

прилагательной, не существительной
скорби. Нерукотворной. Бог-о-род-ицы
    скорбящей радости. Запой-
ем поют, заливаются, не сомневайтесь!

       Признаюсь, ca va? cela va?
        ca va bien? oui, ca va bien.
         Совушки не поют а тоже
         ухают, но зато, как серо-

      глазая, пучеглазая Афина,
  сова вращает головой по оси
на все 360 градусов. Ибо она —
  вездесущая. Oy veh, c’est vrai.

На палубе искрится белый плавник
безумной белуги, путь жизненный
пройдя наполовину… Со шрамами
преждевременного кесарева сечения…

опомнилась я вдруг в лесу чужом… ножами
булатными, точечными, как массаж.
О Боже! Отчисти мя от всякой скверны.
Позор! Сие обнажение приемов

 не в стать господину Проппу.
         Замарали его, однако же
сказками кавказского этнографа.
Все вышло семиотическим боком.

Белуга-оборотень мечтает взлететь
над вербой, зверобоем, полынью
        в полнолунное затмение,
    выдержав некоторую паузу

над утраченной рифмой, вздохом.
  Ох! Memento mori! Где же ты
море, священное слияние плазмы
со спермой, соленой как слеза?

     Метафора, давно тебе пора
обременить свое жизнеописание
          другим полушарием, ну
  типа шляпой, кепкой вождя.

        На те, метонимия, место
имение. С Вашего разрешения.
Короче. Грить или не [sic] грить.
Дуралей! Отлезь с глотки моей!

За шеломами еси. Бродит оборотень.
Вцепившись в стремя, стремглав
            наверстает упущенное.
И снится ему белуга на палубе,

      Такая вся спелая и сочная,
  как гриб белый после дождя.
Опять дуришь, метафора! Что за дудки?
На дне сверкает лезвие Десны.

Ах ты, сокол мой, конь ретивый,
    проскакал всю вблизь да около,
    по лесам, по степям, по тайгам.
         Одни поцелуи горче полыни.

    А ты все медлишь! Не дождусь.
Сколько рек, морей меня ласкали,
    до дурмана доводя аквой витой.
        По-гусарски меня принимали

браконьеры усатые, прибрежные,
   распоров мне брюхо лапами
липкими от этого бесконечного
        клонирования невпопад.

      Слизь воркует, извивается
    закупоривается в жестяных
банках. На прилавках моему чадо
            не место быть. Будьмо.

    Один рыбак меня пожалел,
портной такой, взял да и завязал
леской швы вшивые, довязал.
Разомлел от сивухи, разомлел.

И бухнулась я обратно в речку
       Ху-ху-ху-ху-дзон? Нет уж.
И со свойственным себе прибрежным
размахом, просверлила я путь

      шелковый, а потом дорогу
      из Варяг в Греки на берегу
Днепра, шахмат. Левый или правый?
Брег. У? До? Зависит от место-имения.

   С наслаждением метонимия
   звякнула плавником себе по
    затылку. Опа! И поскакала.
      Мне что-то не по-по-по-по

себе. Сказала азъ есмь другой.
   Я. Но метафора отвернулась
в полном конфузе, ибо она как
та же А.А.Ах! не воспринимала

    крик пересмешника. Не тот
припев, блин. Первый. Комом.
Слишком оскверненный прием.
За упокой души, земля им пухом.

    Колобок клокочет в глотке,
метонимически освоив освобождение
полушария от своего Nemesis.
По-евразийски расстелил килим,

          шатры залучезарились,
      и эти бесконечные костры
    расползлись по всему брегу
     главной артерии. Колотун.

        На безымянном вскочил типун
    с языка сбежавшего. Одно бельмо
         осталось. Где раньше таились
две двойняшки родинки белужские.

Метонимия ликовала в поиске
     червонной руты лохматой.
Каждый алый лепесток смаковала
       троекратно. Вдоль Десны

сверкало пламя цыганского табора
с горы Фавор. Фавориты же они.
Фавориты судьбы. Христа ради.
    Святым Духом проникшие.

    В угодьях Киево-Печерских монахов
созревали плоды. Набухали Пуховка,
    Зазимье, Рожны. Где нет снов
есть знойная листва, смоковница.

Пока белуга замечталась на палубе
    под бенгальскими огнями, тень
        оборотня зависла над межами
    вопросительным знаком на устах

    заколдованной твари Божьей.
Как лучше ускользнуть навсегда
    в межбрежном пространстве
разлитом как то самое, молоко

        над которым нет смысла ронять
    слезу. Поспела конопля, подсолнухи
    в трауре нагнулись над надгробием
безъяблочной межи. Три Спаса впереди!

    Ковыль с полынью, Каин и Авель,
        воюют над степями, ошеломев.
        Земля гудит родноплеменной
междоусобицей. А в сгустках крови

        проступают ростки бабьего лета.
    Поспевшая лахудра рута червона
        своим дурманом оцепенела сон
    замечтавшихся соломенных вдов.

            И снятся белуге реки текущие артериально
        и хладнокровно, замутилось воображение ея.
    «Riviere des regards au songe, riviere qui rouille le fer
Ou let etoiles ont cette ombre qu’elles refusent a la mer».
                                  (Rene Char)

    А метафора все злилась как некая
        Марфа на Марию восторженную
своими ручьями слез омывая плоть
        до оскорбительного блеска.

Киев, 1–5 августа 1999 г.

Каламбуры

– Un —

В огороде падали плоды
Plopping earthward in my thrall
Entre les ailes de mon ange-guardien.

Вздыхая, они нежились в траве
Like the sound of one hand clapping,
Dйrangeant mon sommeil irregulier.

На фоне картавящей реки.
At the edge of the stuttering river,
Ou gemissant parfois, on jumelait,

Балдея от строптивости своей,
Erratically tripping from A to Z
Je cherchai le sense йquivoque de tes mots.

Зловещие слова порхали надо мной
With the frigid weight of their incumbency.
Quand je frйmis, mon ami, je ne suis que triste.

Абажуры! Вы не в своей тарелке!
The larkspur sings over St. John the Wort’s head.

Tu me rends folle avec ton insouciance.

L’amour n’est qu’un calambour!
L’amour n’est qu’un calambour!
L’amour n’est qu’un calambour!

– Deux —

В разгаре лягушиного трезвона
Луна косилась на Десну свекровью,
Тебя нырнувшего в межбрежье
Не забывала брошенная жена.

Ах ты примак несчастный, уходи!
И уходя запри меня на ключ,
Чтоб об стены я выбивала рифму
И месячными метила углы.

На струге, по реке, ты поплыви
В свои неугомонные Бровары,
Где город возникает как из пепла
Под куполом сияющих разложений.

И в стремени твоем я развернусь
(как в душегубке) собственной рукой
Тетиву запряженную стрелой
Пущу я свистом, опрометью на Русь

Сие тритьевошние строфы
Отмежавшись от дикого Триполья.
Пускай до Беловодья долетят,
И зимородком спустятся ко дну.

Киев, 29 августа – 11 сентября 1999

Под боком у бермудского треугольника

«Не идёт место к голове, но голова к месту»

Из Ипатьевской летописи, 1151 г.

I. ИЗ ЮЛИАНСКОГО…

Попробуйте лишить меня словес
Заброшенных и пустодворных.
Дни знойные, бок о бок – облаками
Плывут. А слог мой кроток, тяжеловес.
Пересказав одно и то же трижды,
Я самогоном стих перегнала,
Пускай настаивается самдруг
Мой с ботвою поздней,
Пока я зарево опознаю.

Небосклон! Промой мне веки
Скипидаром. За бугром
Стоит времянка заржавевшая.
Все пути сообщения перекрыты.
Вздох. Сено/солома, стрижено/
Брито, мы с тобой два копыта
Не в пару. Из разных грядок.
Давеча не о-с-о-з-н-а-в-а-л-и.

Берег распоясался натюрмортом,
Заиндевевшись до минусов
Семи, десяти. А ты мне, вопреки
Тому, кому-чему… Исчерпано.
Посмотри! Аист непарного
Выбросил летом, а тот кубарем,
Да перед нами. С тех пор
Ходит за мной, неугомонный.

А ты всё прямолинейной меркой
Измеряешь. Сравниваешь свою мзду
С моей грядкой, что меня вырыгнула
Как корова своё млеко парное.
Ночь. Печь расстелилась под нами
Каменисто-раскаленная в 7х7 раз.
По крыше бродит сыч. Стрелец прицелился
В звёзды, разбросанные вдребезги.
И пауза разлилась по небесам.

Четверг. Как оприходованная рухлядь,
Я отсчиталась по частям. Речи.
Твой след простыл. Да ну тебя.
На фоне утвари лесной,
Колодец, вёдра, таз – у нас
Настал священный, чистый час.
С непарным на плече своём
Я нынче собралась в поход…

Ах ты поле, мое Триполье, биополе,
Это я, ваша белогвардейка, перекати-поле,
Отрыжка белая на фоне сгустков крови.
Пограничники строгие задрав
Рукава отбирают у сорок-белобок
Припрятанное: розовые лепестки,
Обкатанные маком. Конопляное масло,
Боеприпасы, стронций, ледокол.

II. …В ГРИГОРИАНСКИЙ

В дали порхает парус мой родной.
И вот она, пурпуровая земля,
Извивающаяся медянками, гремучками.
Но где же эти волны янтарного зерна?
Амбары лопаются от изобилия.
(Нам с тобой по пути?
Как молнии с громоотводом…)

Утро. Спотыкаясь о гарбузы,
Я бегом чрез межи багрянца
Под крайним углом Бермудского
Треугольника… Какого? Северного.
Я вся – в душераздирающихся репейниках.
Стремглав, по-сеттерски, я узнаю следы.
Тут срезали косу мою.
Здесь похоронены утята после мора.

Там луг, где затаив дыхание
Я ухмылялась с каннабис сативой.
Под этим двухсотлетним дубом
Наш дед, удя, навеки задремал.
Рыб отпустил аж до Босфора,
Сообщение из ниоткуда.
Вести, вести нежеланные
Выплеснулись телеграммой.

О место! Ты вреднее любви!
Хотелось бы одновременно, и тут
И там отметить все углы.
Но нет, как строгий беспардонный муж
Всё патриархально метя под себя,
Не отпуская. Место! Освободи место!
(Я замурованное окно души твоей…)

И вот отлив, залив родной
Как всхлип морской, ах его чары
Горизонтов, делящих сердце на два,
На юг и север, на Мэйсон-Диксон,
Масон, Диксон. Дела, слова.
И допотопные подковы-крабы
Совокупляются в отмелях.
Каюта лодки – вся загнила.
Маяк маячит, мигает мне
Он ванька-встанька на волнах.

Здесь горе в бухте отдыхает,
Ветрами слёзы разгоняет.
И стаями стоит камыш
Кошачьими хвостами ввысь.
А по болотам ходят цапли
Глотая крабов на ходу.
Оленей больше, чем людей.
(Я тебя как звук воды
В каналах Северной Пальмиры).

Транзитный пункт для стай
Пернатых, туда-сюда,
На север-юг. Одни стервятники
Зимуют тут. В глуши бамбука
Летучие мыши – чело
битно, ищут Хичкока.
Птицы. Реввэка. Дом Гугенотов
Дотла сожжённый одним оком
Тринадцатилетней страсти моей.

Он ждал меня так терпеливо,
Пока не привели меня.
По-протестантски рассчитался
Десятиной со мной одной.
Все привидения расступились
А я всё билась под луной.
(О нет, не саламандра я!)
Дождался он, и восседая
Весь в пламени торжествовал.
Он ликовал, он ликовал.
Никто не понял ничего.

А я с тех пор как окаянная
Бегу всё дальше от него.
Клеймо оковами ношу.
Во сне по пеплу я хожу.
Соль разливаю по столу.
Плюю, плюю, плюю, плюю.
(Тебе не надо объяснять
об очередном клейме моём).

III. ЗВЕЗДОТЕЧЕНИЕ

Под боком аки под титлами
Нба, царят алкионовые дни.
Срдц мя затаилося в пучинах
Путей морских из Ниневии,
Эхом корабельщика младого.

О Иона! Мой верный странник,
Узри мя этакую тварь
Божiю, познавшею в устье
Каялы рки и альфу и виту.
Прийми сию талую воду

Из под глыб моих алых губ,
Глаголит. Прообраз
Разумей на двоих. Ибо
Тень пророчеств зависла
Над нами легионом крамолы.

Кому дань даёшь? Столпу
Взвившемуся до небес и
Раскалившему багдадскую печь?
Бес, не бес. Не носилась же я с жё
Нами мироносицами зря.

Утихомиримся. Столп
Не столп, всё равно про-
Кровоточит покров
Вселенной звездотечением,
Рече некий калугер, помазанник Бжiй.

Мор, град, саранча, трёх-
Суточная тьма. Солнце
Поглощаемое треугольником.
По бокам – столпы огненные.
Тут закон, там благодать.

Завет упраздненный чурается мя.
То не ветер ветку клонит…
Господи! Прикажи мя смоковнице
Засохнуть, ежели не успею
Сгореть терновым кустом я.

В белогрудой меже
Лучезарит восьмигранный
Крест раскольницы. Как роса
Под песнью жаворонка
Переливается. Пятью хлебами,

Двумя рыбами объевшись,
Премудрость создала себе храм.
А я как древняя самаритянка
Колодцем заманила вновь.
Рече странница с непарным на плече.

Киев, декабрь, 2000 г.

Цикл «Посвящения»⁴

Талисманам

В нашем постмодерном пантеоне
Я высвечиваюсь, как скифская баба
Из стеклянного зверинца.
Когда мы на ночь запираемся,
Вы парите надо мною, вспоминая
Свои прежние маршруты.

Тенета снов племени Хопи,
Ты здесь оказалась в своей тарелке,
В Бахчисарай рукой подать.
Племя рожденное с тем же
Родимым пятном монгольским.
Жертвы континентального раскола.

Три статуэтки Меркурия
Из Софии. Вы меня влечёте
В вечные мистерии Трисмегиста,
Проводника душ, покровителя
Воров, коммерсантов, моряков,
Музыкантов и толмачей.

Глиняная свистулька костромская
На трёх ногах, ты ближе
К моему скифскому прошлому.
С шарманкой в косолапах
Ты топаешь в поиске мёда
Гиперборейских трав.

Турецкое серебро, тебе
Уже полвека. Тусклое
Как отражение в зимних
Константинопольских лужах,
Ты соблазняешь своей чеканкой
Ровной и тонкой как месяц.

Тульский самовар года
Рождения деда моего,
Тебе бы попыхтеть
Уютно в патриархальной
Обстановке в сосновой роще
Натюрморта дачного.

Слоны из слоновой кости,
Вашей преданности нет предела.
Коты попроще, хозяева
Прошлого года, задрав хвосты
Создали такую катавасию,
Что даже Дракуле не снилась.

Три новых спутника моих,
Драконы питерских, столичных,
И киевских гончаров.
Смирению научу я вас,
А если нет, то вот Георгий
Победоносец в орденах…

Ах ты бесконечный инвентарь
Утвари прошедшего века,
Как вам не стыдно
Отпускать своих властелинов?
Какое издевательство предстоит
И мне, нынешнему владельцу вашему?

Не зря вас так мучает домовой,
Грозится разбить вдребезги,
Извлечь из рам, поколотить,
Скормить котам, или
Обменять на спички
У крысолова соседнего.

Как же мне с вами быть?
Куда вас денут, сирот
Моих безгрешных?
Кто будет вашим
Следующим
Хранителем древностей?

Крестной матери

Татьяне Николаевне Камендровской (в девичестве Анциферовой) на Татьянин день, 2000 г.

Ты не моя
Крестная мать, а мать
Крестная брата моего,
Но я тебя
Позаимствовала.

Царскосельская
Царевна в изгнании-
Послании, из плеяды
Вещих блокадниц,
Ты – «душа Петербурга»,

Скованная из противоречий
Мардука и Тиамата,
Ты их покорила
Словом Божьим,
Между двумя Римами,

Выбрав Богородицу
Скорбящей Радости.
И тем не менее схватки
Между светом и миром
Продолжаются.

В этом городе призраков,
Где ты в девичестве своём
Развалин говор толковала,
Нынче подколодные свисто
Пляски низменных вод волнуют

Неудержимыми котлованами.
Сваи на костях токсически
Спаяны, как Содом и Гоморра.
Смещение литосферы грозит
Повторным ледяным веком.

Воплощение горя с моря,
Беды от воды нам не осилить.
Впереди – два ледохода весенних,
Позади – век окаянный.
С нами одна молитва.

Прилив, отлив под ледяной
Корой страдает. На фоне фонарей
Забытых закоулков Мойки,
Одна Арка Новой Голландии
Дополняет зимние сумерки.

Но Бог с ними! В эту
Ненастную ночь, я вспоминаю
Всех наших Татьян, порхающих когда-то
С трепетом по Питерским дворам,
Тебя, мою мать, и бабушку свою.

Домовому

Ты ревнив, но красив
Был как чёрт. За что
Тебе прощаю избиение
Котов, вторжение снов.

Я тебя редко развлекаю
Обильным многолюбием,
Но зато угнетаю
Невостребованностью своею.

Ты даже спрятал всё огне
Стрельное оружие, купо
Росное масло. Съел мышьяк,
Допил весь спирт.

Тебя шатает
От моих изъянов.
О мой пан усатый,
Как ты меня ждёшь!

Сквозняком сдувая
Снежинки с ресниц моих,
Ты обволакиваешь меня
Дурманом былых времен.

По ночам ты изучаешь
Белизну наготы моей,
Извлекая крамолу сно
Видений. Дразнишь талисманы.

О мой неугомонный пан, признайся!
Это ты его угнал? Он тебя из
Немогал, что ли, стремлением губ
К соскам и прочим вожделением?

Ах ты пан мой, хан, тиран,
Ухмыляешься? Может ты – это
Он сам? Нет? Ну хватит там
Шуршать в кладовке, я же знаю,

Куда ты увел всех крыс, и кто
Поджёг дом во дворе в момент
Их взаимного забвения…
Ты бы поел кутьи за упокой

Души своей. Сядем, выпьем за стремя.
Смотри, как луна висит на звезде.
Ах ты пан, куда же ты денешься,
Когда настанет мой черед?

Атлантиде⁵

Раскол материка
Во мне бушует
Допотопной памятью,

Пифическим экстазом
Оракула Дельфийского.
Извергаясь от гнева

Бога ветхозаветного,
Ты, umbilicus orbis terrarum,
Воспроизвела расщепление

Ядра спазмом вулканическим,
Словно континентально вкусила
Летальную дозу гептила.

С тех пор, с времён первых жриц
Геры Агросской, я гекзаметром
Суждена провозглашать содержание

Теогоний, каталогов богинь,
Кораблей, инвентарей
Антебеллума Посейдонова.

И через Геракловы столпы
Вспоминать скольжение
Скифских и финикийских судов,

Плавно протекавших из Тавриды
До Перу и курганов долин
Миссисипи, и обратно вдоль Иберии.

Кипарисовое дерево, смола.
На борту ковчега в курильницах
Мирт, тростник, и кедр.

Полубоги, в своё время
Имевшие общие трапезы и ложа
С богами, осквернив demos,

Погрузили тебя в пучину.
Из недр земли градом грязь
Прошлась по небесам, свергнув

Всеми четырьмя стихиями
Десять царств Атлантических,
Семирамидовы сады, яблони Гесперид…

Все семь рек вышли из русл своих,
Mare tenebrosum проглотило сушу,
Запечатлев себя в осколках орихалка.

Патросский мрамор, эдды,
Клинописные записи халдеев,
Ацтекский кодекс Чималпопока

Свидетельствуют о грохоте
Твоего расколотого позвоночника
От утёсов вдоль моря до хребта

Аппалачских гор. В мистериях
Поражение золотого века
Вспыхивает девичьими румянцами

 Самиянок пожертвовавших
 Свои волосы святилищу Геры,
 Во сне мечтавших о Кроносе.

 Мне давно приписывают
 Гиперборейское происхождение.
 Мои предсказания испокон

 Веков возводили в строфы
 Пять писцов, прямых потомков
 Девкалиона. Искупавшись

 В кастальских водах, с лавровым
 Листом во рту, я предсказываю
 Будущее прошлому, прошлое

 Будущему над дымящими
 Останками Пифона, возникшего
 Из твоей слизи потопной.

 Пока наконец сама не скончаюсь
 Я в собственном прогнозе
 Извержения Везувия в 1737 году.

Илье муромцу

Моя мечта прильнуть
К твоим мощам
И диву даться
Чудом через патину
Пещерную в дали, близи.

Я же Феврония без
Петра, он не успел
Родиться, ибо
Родня его расстреляна
Была указом Ленина.

И нету, нету женихов
Таким, как я, прокаженным.
Узри мя из кельи гробовой!
Я тоже муромской была
Однажды суженой.

В наречии нынешнем нет слов
Крылатых обращения
К таким богатырям как ты,
О вещий Муромец Илья,
Встань предо мной…

Нет, нет прости мя
Рбу Бжiю. Не та редакция
Жития, иль память
Изменяет. И всё же забреду
Сквозь тьму веков к тебе я.

Каким путём? Чрез сушу
или море, не важно как идти.
Покров полей присмотрит.
Подскажет окрыленный
Экспедитор снов.

Прискакать ли мне на аргамаке?
Нет, отпустите мя в ладье
По текущей воде со своим
Раскольничьим инвентарём:
Книги без корешков, иконы.

Пока не уткнусь носом в правый
Берег Днепра, где купола бес-
Конечно сражаются с родиной
Мать, переливавшись скифским
Золотом и перезвоном древним.

И вот вдоль каменной стены бреду,
Я, грешница, (имярек),
Помазанница Бжiя,
Овечка безнадёжная.
До трёх колодцев доползти бы…

Никто себе не представляет,
Как трудно призракам брести.
Никто не понимает, что плоть
Ограждает. Свеча одна пылает,
По всем углам гуляют.

Спускаюсь я к тебе, одна
С иноком. Вот летописец
Нестор. Тут рядом молодая
Игуменья Ефросиния, тёзка
В святости. Ах Муромец, где ты?

Вблизи дали меня шатает
И сквозит, слезою я догораю
Восковой, нетленность
Мощей листая призрачностью.
Двенадцать братьев греков,

Сильвестр, Макарий, Онуфрий
Молчаливый, святомученик
Иоанн, сын варяга Феодора,
Преподобный Илья из города
Мурома. Блажен муж!

Мой шаг невесомо бесстрашен,
Мне нет кому оглянуться.
У двери Крестовоздвиженской
Пьют воду из медного креста
Марка гробокопателя.

Да закупорьте меня
Фарисеи муромские, нарекшие
Мя Сивиллой Кумайской.
И пускай отправят эту бутыль
К тебе, Илье, за пазуху.
На веки веков…

Kotam

Я верчусь по квартире своей,
Как Фрея в колеснице, запряженная
Двумя котами полукровками.
Они мой полёт уравновешивают,
И с талисманами составляют
Отменную команду охранников
Моей персоны. В извечном конфликте
С домовым, они устраивают
Партизанские засады, хлеб и
Зрелище, каждую ночь
Превращают в вальпургиеву,
По коридору бегают антилопы,
Оборотни гоняют тени до утра.

Все пращуры всех чёрных котов гладко-
Шерстных – потомки пиратских
Проводников в море. Ими
Благословляли новые корабли
В день первого плавания.
В сражениях устричных войн
Коты успевали своими хвостами
Махнуть в камыши, питаться скумбрией,
Встречаться с полукровками, размножаться…

Патрикеевич, я так старалась
Назвать тебя Васькой, но твой
Заступник ирландский опознал
В тебе родного кельта, заброшенного
Произволом судьбы на те же берега
Пиратские материка Колумба.
Ты пахнешь тиной, водорослями,
Тряпками прошлого века из ларца
Со дна пролива мыса Чарльза.
Ты чураешься всех водных
Перекрёстков. Земных и
Воздушных тоже. Тебя леший
Водил по новым землям
Во всех предыдущих инкарнациях.
И вот ты оказался в Евразии.

Где, тихо, фу, нельзя, хороший —
Наш изысканный лексикон, на что
Ты мне мерф, мура, мррр, макао, но
Никаких мяу. А я тебе, где Киска?
От умиления, ты садишься на задние
Лапки и молишься во все стороны.
Никто глазам не верит. Твои восемь
Кельтских кг лоснятся чёрной шубой.
По утрам ты меня то выгоняешь,
То провожаешь. Уставшего после
Моих выходных, тебя раздражает
Непредсказуемость моего сна.
То бесконечные сборы с гонкой,
То не вылезаю из постели.
То гостей сама провожаю.

Всю неделю ты меня опережаешь
В сложной шахматной волоките
Ходов по жилплощадной доске.
От постели до ванной до кухни
До холодильника, вокруг стола,
Под столом, в углу, к балкону,
К аквариумам номер один и два.
Нахально, патриархально ты считаешь,
Что я всегда должна быть везде
Одновременно. Безумный макао!
Исходит из алого рта, обрамленного
Усатой чернотой меха твоего.
И вот собравшись наконец
Под твоим напутствующим взором
Я с тобой каждый будний день прощаюсь
На одну твою неделю. В выходные
Твои попытки продлить рутину
Заканчиваются тапкою по башке.
Убедившись, что провожать нет
Смысла, ты смиряешься, расстилаешься
В длину вдоль изголовья нашего.
Весь день тебе снятся рыбы,
Сонные, толстые сомы в проруби.

Вторая полукровка, серая, без
Ымянная киска, твоя племянница.
Ты помогал принимать
Роды у Дуньки. Их было
Трое, серая, первая, от потомка
Чеширского кота. Второй, твой
Чёрный плод катавасии ночной.
Третья трёхцветная ничья.
Мы их не называли, а отдавали.
Серую я прятала в ведре. Кис-
Кис с приплюснутым носиком,
Розовыми пятками, вся в дымке.

Ты с ними ложился к Дуньке,
Припадал к соскам. По тебе
Они бегали, как по Арарату древнему.
Лениво присматриваясь за ними,
Ты облизывался и засыпал носом
Уткнувшись в Дуню. Она смирялась
Пока лапу не раздавила машина,
Во время её редких вылазок
На свободу. После реабилитации
Дунька сбежала навсегда. С тех пор
Я вас научила друг друга
Искать, находить, приводить.
Серая претендует на происхождение
От кошек Марии Антуанэтты, кот. их отправила
На корабле в новый свет, в предвкушении
Революции. Их привезли, свели
С туземцами дикими, и voila,
Полукровка моя с аристократическими
Замашками. Инстинкт всё просится
Наружу, половить пузырьки в луже,
Белку за хвост притащить, чайку
Подразнить рыбой свежей.

Но осанка, о осанка, как будто
Не в бело-мусорских дворах
Была зачата, а в персидских,
Ради развлечения султана.
Тебе особенно не нравится
Слово нельзя, понимаешь его
Как некий ахтунг германский.
И всякий раз отворачиваешься
С презрением, брезгливо усами
Задев руку, кормящую тебя.

Треугольником мы парим из
Скандинавских былин в
Египетские, приземлившись
Мы откапываем в песках
Мираж храма Баст, богини
Котов. В нашей общей типо
Графии пространство замыкается
Воображением кошачьего хвоста.

   Египетскую марку поменяв на
   Питерскую, мы как вкопанные
   Срастаемся с булыжником,
   Два сфинкса с лицом Аменхотепа II,
   А между ними каменная скифская баба.

Ангелу-хранителю

Ты в горнице бывало осенял
Меня крестным знамением.
Излучение света исходило
Спиралью, розой ветров,
Изгоняя сквозняк этот
Вечный сквозняк агностиков.

Престоположение
Над замкнутым пространством
Твоим ореолом души моей
Проступало
Пневматическим знаком.

Ты сошедший
С византийских антиминсов
Был свидетелем
Изменения течений рек,
Обхождения алтаря во храме,
Сугубого величания
На трегубое
Окончательное молчание.

Святу месту пусто…
Пустозерск, Соловки, осквернённые
Воробьями птахами фарисейскими,
Животворящее, нерукотворное
Отменив не собором, а Стоглавом,
Вопреки апостольским канонам.

Иногда тебе приходится покидать
Нас смертных ради Христа
Ради мытарства неизбежного.
Хворь свою донимать
Хлыстовством.

Ты меня не предохранил однажды
Ибо молитва ещё не воплотилась
Во слово и не взошла
С моих младенческих уст…
И проклятье троекратного рода
С моим именем повторилось.

Пришлось туркам анатольским
Мои щёки общипать до синяков
Против сглаза и порчи.
Скарабеями меня нарядили.
Вокруг шеи трёхлетней
Навесили синий глаз.
Отвезли меня в Помпеи, Лурд,
И наконец в Эфес, где
Платочек возле колодца
Девы Марии освятили
И приложили к устам
Безмолвным в раскаянии.

А сейчас ты усердно следишь
За моим дыханием во время сна.
Пневма моя всех волнует:
Котов, домового, тебя.
По очереди все пытаются
Разбудить меня.

Коты кричат, и мне снится,
Что они подбросили котёнка.
Сама-то я затаила дыхание где-то
Далеко от себя, парящая.
Грудь вся трещит как ледяная

Кора. Домовой не находит
Себе места, меня пытается
Насильно вывести из поту-
Сторонних хождений. И
Только ты находишь ту словесную
Отдушину, путём которой
Возвращаешь меня в кунсткамеру
Через сон мой причитая: поп,
Попадья, по-подъём, поп
Попадья, по-подъём, по
Подъём, по-подъём. В попад.

Киев, 13 января – 13 февраля, 2000

Белый шум

С утробой медною
Верблюд,
Тебя ваял потомок Чингис-Хана.

Велимир Хлебников, «Испаганский Верблюд»

Цикл «Море уронов»⁶

Урон неморских путей

Миновав, олименела.
Маргинальность заставы
О-чур-евшей мя

Заставила гекзаметром
Овладеть на перекладных.
Sic transit mundi.

Необъятная целина распоролась
Под грузом легионов с гонцами.
Стремглав раскидали они

Вехами ландшафты, про
Питанные вражеской кровью.
Плоды перепутьев аж

Извергами извиваются.
Аксиома язычества
Сбившихся с путей.

Урон метафизический

Physica, metaphysica,
В начале же бэаше Слово!
Урон на моём глазу
Поглощает пепел, мощи
Страстотерпцев немощных,
Неутолима моя печаль.

Урон прародины

L'ivresse de la livrette
Отождествляется однако.
Перлами до рыл,

Сагапо эллинской стопой…
След простыл лжеспаса,
Грят прикол такой-сякой.

Ну а я и так всё знаю.
Итак, итак, итак.
Речитативом недочитавших.

Итака! Представляешь? Прицел.
От священной лани к Ифегении —
Шаг до жертвоприношения.

Бо, бельмо ты моё одноокое.
Раб Бжiй бузину бухающий
Взгляд жрёт автоматом, матом

Выпь изящную, пусть.
Стрелки мотострелковой
Спятили по циферблату мостовой.

Алчность алого покрова
Беспредельна. Степь аж
Вспыхивает огнями макавейскими.

Utilitas без venustas, стазис
Обречения. Люмпен раком
Перед картофелем преклоняется.

Пистис, фидес, агапэ, каритас
На фоне Афона (парентетично)
Сгустилось черное монашество.

Хронометром не пересчитаешь
С Юлия на Григорий. Хо! Мы
Вне времени! Одно про-

Странство. Из зоны никак
Не выкарабкаться ежели
Мумию непогребенную

Не передать земле с пухом
Берендеевыми посланниками
Старый стиль на новый переводя.

Урон исхода

Затянулась грамматика места,
Спряжением застегнув память.
Откроешь? Включу. Сгорела. Доста-

Ну сбежавшую по рту ртуть
Ретроградно разместившись поне
Воле, nolens, volens. Sui generis суть

Парадигмы сдвигнулась огне-
Устойчивостью своею, опередив себя.
Не мне клятвами спрягаться. Не мне.

Онемевшей до потери сознания Психее,
Утратившей опору за счет проблеска,
Снится постамент рукотворной ахинеи.

Что за? Ахинея? Катастерион отпрыска
Будущего урона. От троянской войны —
Дни считанные. Из меламподии страница

Вырвалась развернувшись одни-
Ми местоимениями. Он её, она евоного.
Terza rima урона исхода родни.

Урон Ли Бо

О бездонность орбиты
Энтропично посягающая на
Лоно ока моего из-под ила.

Урон знамён

Изуродованной юродивой
Склоняюсь я по небосклону
На рубеже двух столетий,

Через раз задыхаясь.
Это не сон и не мечта
А дикое Триполье степное,

Лесное, меж полынью
И ковылем. Паде ниц
Среди августовских подсолнухов,

Я шатаюсь по грядкам,
Окутанными тлёй.
Урбанизм Нового Света

За моей спиной. Нет ничего
Предсказуемее туземских
Предпосылок по поводу

Маргинальности моей.
И право, зачем я так пру
Против течения

Со своим раскольничьим
Инвентарём к изуверам,
Обрядом ковыляя в пустыне.

As quixotic as the Don.
Падишаха парадигма
Тического сдвига моего

И мне не уразуметь. Смеркается.
По земле ползут знаки и знамёна.
Три затмения за один месяц.

Воркует рать за ратью
Своими боевыми замыслами
В исполнении уронов младых.

Урон эсхатологического подъема

Мои речения устья рвут,
Твои – плывут.
Слева направо,

На переправу
Рвёмся речами,
Да невдомёк.

То не звезда с звездою,
Говорят. А лаконичность
Экстаза что ли,

Эпистатичность
Гена к гену
Древа жизни.

Словом Единородным мы
В прообразы вникаем,
А в венах наши словеса

Рыдают от переграды:
Плоть, вплоть до конца
Страстной недели.

По Пилатову писанию
Исписано неким Горацием,
Coelum non animum mutant

Qui trans mare currunt…
Мои шкуры сохнут на дворе.
О Господи! Окропи мя иссопом!

Киев, август-сентябрь 2000 г.

Манифестация

I

В этом психически
Увечном растворе,
Вялотекущая благодать
Изволила
Самозабвенно разобрать
Рифму, метафору,
Фуражку метонимии,

Глаголя: я – амфора
Херсонесская на исходе
Времён из варяг в греки.
Предо мною скрижали
Ветхозаветные маются
За [sic] караимские скалы.
По-ахматовски вздыхая о парусе,

По брегу бродит Ифeгения, тавридская.
А Кимерии снится примыкание
К материку гиперборейскому
Перешейком. Elsewhere,
На развалинах дома Атрея,
Тантализатора Лидийского,
Проводятся бесконечные поминки.

Одни брат и сестра,
Обреченные хубрисом и
Неузнаваемостью взаимною,
Под пурпуровым килимом
Клитеменестры,
В следах улиток
Кровавых, совокупляются.

II

В разгаре прометейского пожара,
Слепой поэт пере
Кладывает гексаметром
Формулировку войны.
К нему прислушиваются.
Он вспоминает, что некий
Будущий баян

Иного царства
Апрель жестоким
Назовёт. И тот народ,
Свою звезду
Не в счёт, сочтёт
Необходимым
Свое вторжение

Очередное проводить
Морским путём.
Britannia rules the waves!
То было в будущем
Из прошлых снов эллинских,
Невзирая на quattrocento,
Крестоносцев и прочее

Осуществление
Пассионарности тупой,
Биологически обусловленной.
Евразия одна, огородившись
Маразмом Марра,
To err is human, but to mar?
Волчье логово над Триполием

Всё проклиная. Перебили мол
Наше параноидальное стремление к
Выходу к морю. Поделим.
Вы нам всех братских народов,
И финно-угров тоже (но потом).
И белых, белых, всех повстанцев
Потомков бредовских походов.

За то, что их сестры, Антигоны,
Пеплом в амфоры заколотили:
Килем по дну морскому…

III

Византия на время перехватила
Власть. Вторым Римом
Нареклась. И кому
Это нужно было?
В каком сне, грека ли,
Римлянина, появился
Предвестник лиходейства

Этакого? Даже Гомеру
Не спится, он по гуслям
Гуляет, во сны гусляров
Проводников отправляет.
А я бы родину Понтия
Пилата переиначила.
Ну хотя бы в церковном контексте.

А то вот вам и Pontifex Maximus,
Строитель мостов.

IV

Еврипид в Македонии
В изгнании, послании,
Чуял, что ли,
Перипетию гелласа?

В прародине александрийской
Зарылся с головой.
И во всём разменность таланта

Обвинил. От Спарты до
Афин, как в Питер
Из третьего Рима.
Везде эти строители мостов,
Одни масоны да тамплиеры.
Ох да и закабалили мы ся!
Драхму задарма ожидая.

V

Велели раскланяться всем
Славянам с убожеством,
Наверстать упущенное.
Девиц отправить на танцы
Живота за бугра.
А самим развестись, и без
Оглядки перекатить поля.

Велели чашу терпенья
Исчерпать навсегда.
Лазерным всех Лазарей
Лучом заставить встать.
Доминанту свою
За гроши продать.
Всё на ходу сметать.

Велели память затрамбовать.
Никому дверь не отпирать.
Фарисеев завербовать,
Страждущих не узнавать.
Весь обесцененный хрусталь
Поразбивать. Книги
Отдать, ну не сдавать же на му…

Велели в церковь сходить
За свечой одной, или за упокой,
Но так, чтобы помолиться тоже?
Нет сил стоять. Зачем?
Жлобам и так должно хватать

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

1

Оригинал «После потопа», «After the Flood», опубликован (на английском) в журнале «Modern Poetry in Translation, No. 20, Special issue on Russian Women Poets», 2002, Kings College, UK.

Вернуться

2

Стихотворение «Ода лире вышедшей из строя», в оригинале: «Ode to an Untuned Lyre», опубликовано в сборнике: «Troubadour: Best of Rhyme—2001», Towers and Rushing LTD, 2001.

Вернуться

3

Стихотворение «Летний Сплин», в оригинале: «Summer Spleen», опубликовано в антологии «Where We Are – Montana Poets Anthology», pub. Cutbank, Missoula, MT, 1978.

Вернуться

4

Стихотворения из серии «Посвящения» опубликованы на английском и русском языках в журнале The Macguffin, Volume X, Numbers 1 & 2, 2003, Livonia, MI, в специальном номере, посвященном творческому переводу.

Вернуться

5

Перевод стихотворения «Атлантиде», опубликовано как «Elegy to Atlantis», в Антологии современной русской женской поэзии (2005 г. в США), под редакцией Валентины Полухиной и Д.Вайсбортом, «An Anthology of Contemporary Russian Women Poets», by Valentina Polukhina, ed., Daniel Weissbort, ed., University of Iowa Press, 2005.

Вернуться

6

Море уронов: игра слов по поводу легенды о древнем китайском поэте Ли-Хэ (Ли Чан-цзи), который записывал свои короткие стихи, kuei-ts'ai, на маленьких клочках бумаги, будучи верхом на своей лошади. Каждый клочок бумаги он бросал (ронял) в черный мешочек с вышивкой, из этих клочков он каждый вечер составлял стихи.

Вернуться