Борис Конофальский
Буратино. Правда и вымысел. Как закалялся дуб

Глава 1

Процесс

Это вам только кажется, что найти мальчишку в небольшом городе легко, тем более что его ищет другой мальчишка. Всё не так просто. И Буратино пришлось немало побегать, прежде чем он нашёл своего друга.

Рокко с другими пацанами в это время играл у старых пирсов в судебный процесс. Впрочем, это только для нас с вами судебный процесс был игрой, а вот драному, сиамскому коту вовсе так не казалось. Так как обвинения, предъявляемые ему, были очень серьезные и грозили животному смертной казнью через повешение. А пока кот сидел в пятилитровой стеклянной банке и жалобно орал, судья, по имени Франко, курил папироску, матово поблёскивал фингалом, полученным в драке два дня назад, и слушал прокурора. А прокурором в этот раз был не кто иной, как Рокко Чеснок. И всем пацанам в порту было известно, что раз за дело взялся Рокко Чеснок, коту – висеть, потому что Рокко за провальные дела не брался.

– Ваша честь, перед вами подсудимый, – говорил Рокко, – этот драный, сиамский кот тётки Фелиции, что торгует зеленью на рынке, а тётка Фелиция – всем известная жаба. Эта тётка Фелиция в прошлом году обварила маленького Конту кипятком, когда он пытался своровать у неё полведра клубники.

– Я протестую, – вскочил адвокат по кличке Жмых, – я считаю, что бедный котик не виноват, что тётка Фелиция такая сволочь. При чём здесь она со своим кипятком, кипяток к делу не относится. И вообще, какого чёрта маленький Конто полез воровать клубнику пьяный. Отчего и упал с забора прямо под кипяток. Там и забор-то смешной. Был бы трезвый, он его бы перешагнул.

– Протест принимается, – пустив дым, заявил судья, – кот не несёт ответственности за свою сволочную хозяйку.

– Ваша честь, я и не собирался ставить в вину этому сучьему отродью сползающую лохмотьями обваренную шкуру идиота Конто. Просто я хочу напомнить всем известную поговорку, можно даже сказать, народную мудрость: «Скажи мне, кто твой друг или хозяин, и я скажу, кто ты».

Буратино сначала ничего не понимал, он просто хотел отозвать Рокко в сторону и поговорить с ним, но процесс его заинтересовал. Здесь было много поучительного. Поэтому наш герой присоединился к десятку зрителей и стал наблюдать за действием.

– Синьор прокурор Рокко Чеснок, – снова взял слово судья, – что же вы трёкаете языком, как на посиделках с девками. Давайте ближе к теме, а то развозите про клубнику да поговорки всякие, а время идёт.

– Хорошо, ваша честь, – согласился Рокко и достал из-за пазухи растерзанную в клочья тушку птицы, – вот ваша честь, это – жертва. Это беззащитный голубь сидел себе на ветке и никого не трогал, а этот гад на него накинулся и пожрал ему всё, что мог. Вот поглядите: ни головы, ни живота, ни других нужных птичке вещей.

– Голубь, – определил судья, туша окурок об ботинок, – голубь жратый, а красивый был.

– А как летал, как летал! – сокрушался Рокко.

– Да, – продолжал судья, он в голубях разбирался, – это не дикий голубь. Не могу определить, что за порода, сильно уж пожран. Но по лохматости ног вижу, что пижон был из благородных.

– Вот и я о чём. А как пел!… – продолжал Рокко.

– Слушай, Чеснок, ну что ты мелешь, – возмутился адвокат, – ты его дохлым первый раз увидел. Откуда ты знаешь, как он пел?

– Тебе же, болвану, сказали, – огрызнулся Чеснок, – что птица была из благородных, по лохматости ног видно. А раз из благородных, значит, и пел хорошо.

– А ты «болваном» полегче швыряйся, а то, ишь, моду взял «болванами» людей метить, – обиделся адвокат.

– А как тебя не метить, если ты и вправду болван, – не уступал Рокко.

– Сам ты – осёл безрогий, видал я таких, орнитолог хренов.

– Ну, гад, – разозлился Рокко, – я тебя всякими орнил… ортог… Такими словечками не обзывал. Сейчас ты у меня…

– Синьоры, синьоры, ну, что вы, в самом деле, как дети, честное слово, – вмешался судья, – прекратите скандалить, как бабы. Вот закончим дело, а потом врежете друг другу по паре разков.

– Хорошо, – угрожающе согласился Рокко.

– Хорошо, – не менее угрожающе ответил Жмых.

– Так вот, – продолжал прокурор, – эта скотина облезлой масти сожрала бедное животное. Причём не какое-нибудь, а лохмоногоэлитное. Кстати, ни в чём неповинное.

– Не факт, – заявил адвокат, – может, это вовсе не кот сожрал её. Её, может быть, телегой переехало. А может, и пацан какой-нибудь сожрал.

– Где же это ты видел, уважаемый адвокат, чтобы пацаны жрали голубей неощипанными и нежареными? – язвительно заметил Рокко. – Или ты думаешь, мы звери какие-нибудь дикие? Или, может быть, ты сам их жрёшь сырьём и с головой?

По рядам зрителей прокатился смешок.

– Ну, может, не пацаны, может быть, другие какие кошки, – не смутился адвокат.

– Согласен, – заявил судья, – может, и вправду этого голубя другой кот сожрал.

– Он, не он, какая разница. Давайте этого кота повесим, – донеслось из «зала». Публика явно желала крови.

– Ну-ка, вы там потише, а то по шеям накостыляю, – пригрозил судья, – и что это за беззаконные предложения? Синьоры – мы люди цивилизованные. И пока я здесь судья, кота линчевать никому не позволю. Итак, синьор прокурор, есть ли у вас доказательства вины этой облезлой животнины?

– Конечно, ваша честь. У меня есть свидетель этой ужасной драмы. Этой кровавой бойни, которую устроил этот кот. И прошу ввести в зал свидетеля, синьора Руджеро Соплю, что из слободы.

– Я протестую, – завопил адвокат, – всем известно, что слободские пацаны – наши заклятые враги. И нам бы этого Соплю самого повесить нужно, а то на прошлой неделе слободские Карло-молочнику нос сломали, смотреть страшно. Он сейчас, этот Сопля, врать будет, лишь бы нашего портового кота повесить.

– Протест принимается, гоните Соплю в шею и пинков ему дайте, – заявил судья.

– Ваша честь, – возмутился прокурор, – это что за дела? Я обещал свидетелю неприкосновенность на нашей территории, чего же вы меня фуфлагоном выставляете?

– Ладно, – согласился судья, – гоните без пинков.

– А почему нельзя привлечь его как свидетеля? – упорствовал Рокко.

– Потому, что слободские шибко брехливые. Мы, вон, с ними договаривались, что они у нас лодку на мысе воровать не будут и в наши сети лазить не будут. Думаете, не спёрли? Спёрли, сволочи. Как им после этого верить? Гоните Соплю, – вынес вердикт судья.

Руджеро Сопле все эти оскорбления шибко не понравились. Обидно ему было за свой слободской флаг. Но так как перевес был не на его стороне, он спокойненько отошёл подальше и швырнул в судью камень. Не попал и крикнул:

– Сам ты, судья, сволочь брехливая. Вот мы уж тебя словим, одним фингалом не отделаешься, козёл!

Парочка зрителей кинулась за ним, но он быстро слинял. А судья только развёл руками, как бы говоря: «Ну, что, убедились? Слободские – сволота законченная, не зря я его выгнал».

Рокко стало немножко неловко за такого свидетеля. И виляя, как противно скалится адвокат, он заявил:

– Тогда обвинение приглашает другого свидетеля. Коломбо Пробка, войди и предстань перед судьёй.

Коломбо Пробка был невысоким, щуплым пареньком и лучшим игроком в пробки в округе. Он вышел немного вперёд, и судья обратился к нему:

– Итак, синьор Пробка, имеете ли вы что-нибудь сказать по этому делу?

– А тож, имею, конечно, – нехотя сказал парень.

– А что же имеете сказать?

– А что надо, то и скажу.

– Вот я тебе по уху сейчас волью разок, – пообещал судья, – ты чего тут надсмехаться вздумал? Надо говорить, что было, а не то, что надо, балда.

– Синьор судья, – начал адвокат, ехидно улыбаясь, – о чём вы вообще говорите с этим идиотом? Ведь у него на морде написано, что он скажет всё, что надо прокурору. Ему Рокко скажет сознаться в убийстве матери, он и сознается.

– Это ты загнул, – покачал головой Пробка, – нипочём не сознаюсь.

– А за что, любезный мой друг, – не отставал адвокат, – перед заседанием суда тебя прокурор за нос таскал? Поведай судье и публике.

– Да не таскал он, – насупился свидетель, – так, пару раз дёрнул чуть-чуть.

– А за что? – адвокат продолжал ехидно улыбаться, а Рокко раздражённо пыхтел, поглядывая на него.

– Да так, он меня кое о чём попросил, а я не хотел. Вот он и вцепился, как клещами.

– А о чём он тебя попросил? – продолжал цепляться Жмых.

– Я протестую, – возмутился Рокко Чеснок, – может, у нас с ним личные дела. Может, он мне четыре пробки лимонадные должен.

– Чушь, – перебил его адвокат, – не может быть такого, чтобы синьор Пробка задолжал кому-нибудь пробки. Он – лучший игрок в порту.

– Согласен, – согласился судья, – а ну-ка, Коломбо, говори, за что тебя Рокко за нос таскал?

– Да он говорит: «Будь свидетелем», а я говорю: «Не хочу, я лучше палачом». А он: «На палача за месяц вперёд люди записываются». А я ему: «Ну, тогда хоть подручным палача», а он меня за нос схватил и шипит: «Будь свидетелем, да будь свидетелем», вот я и согласился.

– Что и требовалось доказать, – победно сказал Жмых, – прошу, ваша честь, отвода свидетеля.

Рокко молча глядел на адвоката, то сжимая, то разжимая кулаки. Он даже не знал, кому он больше хотел врезать, то ли этому проныре-адвокату, то ли ослу-свидетелю. А публика приуныла – дело шло к оправдательному приговору. Только облезлый кот в банке продолжал орать с прежним упорством.

– Ладно, – принял трудное решение судья, – отвожу этого свидетеля. У обвинения есть еще свидетели?

– Нету, – буркнул Чеснок, – что же я их леплю что ли?

– Ну, тогда, – нехотя произнёс судья, – вина этой облезлой кошки не доказана, и я отпускаю обвиняемого.

Мальчишки недовольно загалдели, выражая негодование.

– Тихо вы, – рявкнул на них судья, – сами меня сегодня выбрали. Просили судить по-честному, что же теперь ревёте, как ослы какие-то.

– Это Рокко виноват, – заявил кто-то из пацанов.

– При чём здесь Рокко, – вступился другой, – у этого гада адвокат просто зверь. С таким адвокатом этот кот всех голубей в городе пожрать может безнаказанно.

– Да не адвокат это, – вставил третий, – это Пробка, дурень законченный. Зачем всё рассказал про нос свой бараний?

В эту решающую минуту, когда пара самых сердобольных пацанов готовы были выпустить кота из банки, встал прилично одетый мальчик в очках и произнёс:

– Прошу слова у суда.

– Что тебе, Сальваторе Швейман, надо? – спросил судья.

– Я хочу высказаться по существу дела.

– Ты что, Швейман, видел, как кот жрал птицу?

– Нет, этого я не видел, но моральный облик этого кота мне неприятен.

– Это ещё не повод, чтобы его прикончить, – сказал Жмых.

– Естественно, не повод, я вообще противник смертной казни. Но я хочу рассказать о том, что видел.

– Ладно, – согласился судья, – говори.

– В общем, этот кот – маньяк.

– Иди ты? – не поверили мальчишки. – Неужели?

– Да, маньяк. И садист, – настаивал Сальваторе. – Я сам видел, как он над кошками издевается.

– Это как же он над ними измывается? – не без ехидства полюбопытствовал Жмых.

– Да так. Однажды ночью кошки орали, а я заснуть не мог…

– Веская причина, Швейман, чтобы перевешать всех кошек, – съязвил Жмых.

– Так вот, они орали, а я пошел посмотреть, чего это они так орут. Выхожу на улицу и вижу…

– А ты очки-то нацепил? – не отставал от него адвокат. – А что ты без них увидеть мог?

Все засмеялись, а судья сказал:

– Ты, Жмых, поменьше языком трёкай, пусть человек расскажет, что видел.

– И вижу, – упрямо продолжал Сальваторе, не обращая внимания на адвоката, – как этот кот поймал молодую кошку, прыгнул на неё сзади и вцепился ей в спину когтями. Та, бедная, орёт, что есть силы, а этот гад не отпускает. Закогтился так, что за задние лапы не оттащить.

– Вот гад, – сказал кто-то из публики.

– Повесить его, – добавил другой.

– Как же мы его повесим, – раздражённо произнёс судья, если ни потерпевшей нету, ни даже её трупа.

– К чёрту эту юриспруденцию, – заявил Рокко, – есть же и гражданская позиция, в конце концов. Как мы будем жить в одном порту с такой заразой! – при этом он указал пальцем на кота.

– Точно! – заорали пацаны. – Мочить его, козла!

– Ну, раз так, – заявил судья, – то я снимаю с себя полномочия судьи и предлагаю решить судьбу этого облезлого садиста простым, гражданским голосованием.

– Ура! – заорали пацаны. – Да здравствует судья и голосование!

– Итак, господа, – взял слово Чеснок, – кто за то, чтобы повесить этого ублюдка?

– Почему вешать? – возмутились некоторые кровожадные. – Отрубить ему башку при помощи маневрового паровоза.

– Или утопить, – предложили другие.

– Синьоры, синьоры, – урезонивал их Чеснок, – что за варварство, что за дикость? Мы же цивилизованные люди, а вы собираетесь кота на рельсы бросать. А вдруг маневровый паровоз уже в депо ушёл, а обратно пойдёт только к вечеру. Это что же, мы его до ночи казнить будем? Что у нас других дел что ли нету?

– Ну, утопим тогда.

– Неинтересно.

– А может, спалим его на костре? – предложил веснушчатый малый.

– Рыжий, – серьёзно сказал Рокко, – ты знаешь что? Ты болтай-болтай, да знай меру. Ты уж что-то больно жестокий какой-то – это, во-первых, а во-вторых, сжигание – это прерогатива инквизиции. Вот если б мы его уличили в ереси, дело другое. А так повешение или что-нибудь такое же милосердное.

– Ну, давай голосовать, Чеснок, долго ты болтать будешь? – зашумели пацаны.

– Давайте, – согласился Рокко, кто за то, чтобы этого сиамского подонка казнить гражданским судом через повешение?

Все подняли руки, кроме Буратино и Сальваторе Швеймана. Бывший адвокат Жмых, видя такое дело, полюбопытствовал:

– А ты что, очкарик, не голосуешь?

– Я категорически против смертной казни.

– Вечно найдётся какой-нибудь ренегат, – сказал Жмых.

– Я – не ренегат и к этому коту испытываю чувство острой неприязни, – сказал Сальваторе, – но убийство я не приемлю даже в форме правосудия.

– Эй, ты, полегче. Ты тут незыблемость устоев общества не колебай, – сказал ему Рокко, – а то вот с этого и начинается. Сначала критикуют, а потом бомбу кидают, а потом рыдают, что их в кандалах пожизненно держат.

– И вообще, ты давай тут не пропагандируй, – произнёс бывший судья, – самому, может быть, голова не дорога – это твоё дело, а нам попадать в политические списки резону нету.

– Да я же не в том смысле, – перепугался Сальваторе, – я не пропагандирую. Просто как интеллигентному человеку мне неприятна эта грустная действительность и насилие вообще. Поэтому я воздерживаюсь.

– Вот и славно, – поторопился закончить неприятный разговор Рокко, – победило большинство при одном воздержавшемся. Кто сегодня палач?

– Я, – вышел вперёд один из пацанов.

– А я – помощник, – вызвался другой.

– Ну, вот и приведите приговор в исполнение, – сказал Рокко и отошёл в сторону.

Два пацана быстренько вытряхнули кота из банки и когда хотели скрутить ему бечёвкой лапы, животное ловко вывернулось и оцарапав главному палачу лица, упало на землю и кинулось прочь.

На этом судебный процесс был закончен. Но мальчишки не торопились расходиться, ведь не все зрелища на сегодня закончились, так как в отношении Жмыха и Чеснока осталась кое-какая недосказанность.

– Ну, что, Жмых, погутарим за жизнь? – с улыбкой боевой бравады начал Чеснок.

– А тож, чего же не погутарить, – не менее браво отвечал оппонент.

– Ну, давай начнём, – Рокко скинул куртку.

– Давай, – Жмых засучил рукава, а публика заняла места в ожидании хорошей драки.

И драка бы получилась, если бы не Буратино. Он спокойно вышел к бойцам и, остановившись напротив Жмыха, негромко произнёс:

– А известно ли вам, синьор Жмых, что Рокко Чеснок – мой друг?

– Известно, – ответил Жмых, и ему стало немного не по себе.

– Так вот, Рокко Чеснок – мой друг. И на правах его друга я приношу вам свои извинения за него. Надеюсь, вы их примете.

– Чего же не принять.

– Я не знаю, что стало причиной вашей размолвки, но, полагаю, что мои извинения станут причиной вашего примирения.

– Эй, а чего ты за меня распоряжаешься, – вмешался Рокко, – что я сам за себя не могу сказать?

Зрители просто впились в Буратино глазами и затаили дыхание, внимательно слушая, что он скажет. И он сказал:

– Синьоры, ни я, ни Рокко Чеснок драться ни с кем не будем. Это нам ни к чему. Мы не шпана какая-нибудь, мы – люди серьёзные. Отныне любой человек, который захочет подраться с Рокко, будет моим врагом, и я найду способ, как укоротить руки драчливому хулигану. А у меня есть способы. Надеюсь, вам это известно?

– Известно, синьор Буратино, – загалдели пацаны, чувствуя, что драки не будет.

– Ну, так что, синьор Жмых, вы принимаете мои извинения?

– Нет проблем, – ответил тот.

На этом всё и закончилось. А два дружка пошли по своим делам. Дел-то, конечно, у них не было, просто пошли в сторону города.

– Слушай, Буратино, – спросил Чеснок, – что это ты так себя повёл, подраться мне не дал?

– Драться – дело ослов и баранов, нам с тобой заниматься такой ерундой нужды нет. Мы люди серьёзные и должны думать о своём авторитете.

– Мы? – переспросил Рокко.

– Мы, – твёрдо сказал Буратино.

– Так что, мы теперь банда? – огонёк восхищения блеснул в глазах Чеснока.

– Банда, – подтвердил Пиноккио, – и мой враг – твой враг, а твой – мой.

– Спасибо, – сказал Рокко. Он был явно доволен.

– За что спасибо? – удивился Буратино.

– За то, что в банду взял. У тебя банда крутая. Весь город о ней говорит. Когда со слободскими драться пойдём, им не поздоровится.

– Мы не будем драться со слободскими, – сказал Пиноккио, – это всё ребяческие игры. Мы будем заниматься делом.

– Не будем драться? – разочарованно сказал Чеснок. – А если нас кто тронет первый из слободских?

– Если и тронет, то мы не будем предавать всю слободу мечу. Выловим тех, кто тронул, и покалечим, чтобы в следующий раз все остальные крепко подумали, трогать нас или нет.

– Понятно, – сказал Рокко.

– Хоть слободских покалечим, хоть городских, хоть портовых, нам без разницы.

– А портовых-то зачем, они пацаны свои.

– Если никто не тронет, то и мы не будем. Нам, я повторяю, и без этих детских забав дел хватит.

– А какие же у нас будут дела, – оживился Рокко, – серьёзные?

– Дело у нас одно – красиво жить. Как ты думаешь, это дело серьёзное или нет?

– Это уж да, – сладко поморщился Чеснок, – я знаешь как люблю красиво пожить! Колбасы пожрать до отвала или у фермера гуся спереть, запечь его в глине.

– Воровать гусей, – задумчиво произнёс Пиноккио, – дело, конечно, романтическое, но с гусями мы пока повременим. И с налётами на сады тоже. Нам деньги нужны.

– Деньги? – искренне удивился Чеснок. – Эк куда хватил. Где же их взять, деньги-то? Да и зачем они нам?

– Рокко, а ты на себя в зеркало часто глядишь? – вдруг спросил Пиноккио.

– Не часто, – признался парень, – вообще не гляжу. А чего мне туда глядеть? Чего мне там рассматривать, что я баба что ли?

– Вот именно, – критически произнёс Буратино, – смотреть-то особо не на что. Грязь одна да дыры. В общем, босяк.

– На себя-то посмотри, штаны-то с утонувшего матроса снял, – обиделся Рокко.

– Вот я тебе о чём и говорю, что я босяк, что ты. А нам пора уже синьорами становиться, в штиблетах ходить, в костюмах и шляпах соломенных.

– Эк тебя заносит, – засмеялся Рокко, – мечтатель. А ты хоть знаешь, сколько это стоит?

– Знаю, – сказал Пиноккио, – прилично одеться стоит цехин.

– Цехин?! Ну, знаешь, у тебя замашечки, как у графа. Я-то думал, сольдо пять.

– В том-то и дело, что денег нужно много, а ты мне предлагаешь со слободскими драться и гусей воровать.

И тут Буратино вспомнил:

– Кстати, это тебе, – он достал из кармана пятисольдовую монету и протянул её Чесноку.

– Мне? – удивился тот и боязливо убрал руки за спину, как будто монета могла его укусить.

– Тебе.

– А за что?

– Ты же мне помогал.

– Так мы же банда, – нахмурился Рокко, – где же ты видел, чтобы один бандит другому за помощь платил?

– И вправду не видел, – согласился Пиноккио, – но всё равно возьми, мне будет приятно, что тебя отблагодарил.

– Не возьму, – заупрямился Чеснок.

– Бери, я же тебе не последние отдаю.

– Не-а, – Рокко помотал головой, и тут его глаза увлажнились и он сглотнул слюну, – слушай, Буратино, раз они тебе не нужны, айда в кондитерскую. Там есть такие вещи, что аж голова кругом.

– Правда? – оживился Буратино. – Но я хотел тебя отблагодарить.

– Вот и отблагодаришь, – сказал Чеснок. – Погнали?

– Погнали, – согласился Буратино, и мальчишки побежали в кондитерскую.

– Я туда часто хожу, – не без гордости, на бегу, заявил Рокко, – меня оттуда не выгоняют.

– Ну и как, вкусно? – поинтересовался Пиноккио.

– Не знаю, ни разу не пробовал ничего, – сознался Чеснок.

– А чего ходишь?

– Глядеть. Иной раз просто взглянешь на всё это – и сыт.

– Иди ты…

– Чтобы мне сдохнуть. А пахнет как там! Даже колбаска с чесноком не так пахнет, как там.

– Не врёшь?

– Честное слово, зуб даю.

Наконец мальчишки добежали до кондитерской мсье Руа и остановились около витрин. И Буратино увидел всё то великолепие, о котором ему рассказывал Чеснок, и у него даже дух перехватило от такой красоты.

– Да! – восхищённо произнёс он.

– А я тебе говорил? – сказал Рокко таким тоном, как будто сам был владельцем лавки.

А за стеклянными витринами сидели люди. Синьоры, одно слово. Мальчики в костюмчиках, девочки в белых платьях, дамы в роскошных шляпах. Все они пили кофе, лимонады и жрали разные вкусности.

– Ну, что, пойдём вдвоём, – сказал Пиноккио.

– Может, не надо, – вдруг спасовал Рокко, – может, в другой раз, а сейчас колбаски купим, хлебушка.

– Ты это чего? – серьёзно спросил Буратино.

– Боюсь, – признался Чеснок, – вдруг в шею выпрут, а эти, – он кивнул на клиентов кондитерской, – гыгыкать будут, а дамочки будут носы морщить и «фи» говорить. А я всё это страшно как не люблю.

– Пусть только попробуют выпереть, – с угрозой пообещал Пиноккио, – мы им, заразам, витрины побьём. И вообще, Рокко, запомни, этот мир наш. Запомнил?

– Запомнил, – отвечал Чеснок без особого энтузиазма.

– Это всё для нас, – повторил Буратино и постучал костяшками пальцев по витрине, – а знаешь, почему?

– Почему?

– Потому что мы банда, вот почему. Сейчас мы войдём в заведение, и пусть хоть кто-нибудь, хоть что-нибудь нам скажет. Тогда они узнают, что такое банда.

– Пошли, – твёрдо сказал Чеснок, – только ты первый.

– Не бойся, – сказал Буратино и открыл дверь в кондитерскую.

Внутри действительно пахло чудесно, но пацаны этого не замечали. Они шли через зал под ураганным огнём насмешливых и удивлённо-презрительных взглядов, как солдаты идут в последнюю, красивую, но абсолютно бессмысленную атаку.

Наконец они добрались до прилавка, над которым возвышался лысоватый, краснощекий человек в белом фартуке. Он внимательно, без особого восторга, но и без презрения, смотрел на мальчишек и, когда те приблизились, спросил у них с забавным акцентом:

– Что пожелают синьоры?

– Пирожных, – грубовато, хотя и не желая этого, буркнул Пиноккио.

– Пирожных? – повторил кто-то сзади и прыснул со смеху. – Штаны себе лучше купил бы новые.

Буратино повернулся и увидел прилично одетого мальчишку с девчонкой и с двумя расфуфыренными дамами. Он ничего ему не сказал, а только так на него зыркнул, что мальчишка осёкся и усиленно стал пить кофе.

– А синьоры знают цены?

– Нам наплевать на цены, – не без гордости заявил Буратино и кинул на прилавок пятак.

– Одно пирожное стоит полсольдо, у вас хватит на десять.

– Десять и давайте.

– Я положу вам разных.

– Давайте разных, – согласился Пиноккио.

– И ещё я дам вам бутылку лимонада бесплатно, – вдруг заявил кондитер, – только уж вы, ребятки, скушайте это всё на улице, а то, мне кажется, что моей публике вы не очень-то нравитесь. Хорошо?

– По рукам, – сурово согласился Буратино, ему и самому не улыбалось есть пирожные под осуждающими взглядами здешней публики.

Когда пирожные были уложены в красивую картонную коробку, а Рокко уже держал бутылку с лимонадом, месье Руа вдруг наклонился к мальчишкам и тихо произнёс:

– Не обращайте на этих господ внимания, синьоры. Когда я был такой маленький, как вы, такие же господа смотрели на меня так же. А теперь эти дамы приглашают меня в гости и просят у меня денег взаймы.

– А как же вы так смогли? – шёпотом спросил Чеснок.

– Рецепт очень прост. Я ложился спать в одиннадцать, а вставал в четыре.

– А что же вы делали, когда не спали, синьор кондитер?

– Я работал, – засмеялся француз, – я много работал. И так привык, что встаю и сейчас в четыре, хотя теперь могу спать до десяти.

Когда мальчишки вышли из кондитерской, Чеснок сказал:

– А этот кондитер – ничего. Хороший человек. Может, мне к нему в ученики пойти? Научусь пирожные делать, скоплю деньжат и сам кондитерскую открою.

– Ну, да, и будешь всю жизнь ишачить в этой кондитерской, – съязвил Буратино.

– Я бы поишачил.

– А вставать в четыре?

– Ничего, привык бы.

Буратино остановился и внимательно посмотрел на друга:

– Ты же говорил, что мы банда?

– Да ладно тебе, уж и помечтать нельзя немножко, – засмеялся Чеснок, – это я так, просто. Да и не возьмёт меня француз, такого оборванца, и учусь я плохо. Вот тебя, наверное, взял бы, ты умный.

– Да видал я его кондитерскую в гробу. Пусть дураки работают. Работа дураков любит, а мне жизнь красивая нужна, чтобы не работать в кондитерской, а сидеть в ней кофе пить. И чтобы всякие хлюсты про штаны не напоминали. И чтобы девки не морщились при моём появлении. Вот такая должна быть жизнь.

– От такой жизни и я бы не отказался, – заявил Рокко.

За этими разговорами мальчишки добрались до моря и сели пировать. А пирожные и лимонад действительно были великолепны. Они съели всё и объелись. Потом купались в море и валялись на песке под заходящим солнцем.

– Ты не просто отдыхай, – говорил другу Буратино, – ты давай думай, как денег заработать.

– Я думаю, – заверил Рокко.

– Ну и что надумал?

– Ничего особенного. Правда, есть у меня один пацан знакомый, раньше по напёрсткам работал. Потом разбежался со своей бригадой, теперь не работает.

– Ну, и?…

– Давай с ним поговорим, да начнём шарик гонять. У лохов завсегда деньги есть, они их под шарик и выкладывают.

– А чего же мы здесь лежим? Погнали к этому самому пацану, звать-то его как?

– Лука, Лука Крючок.

Мальчишки быстренько оделись и побежали искать Луку. Рокко знал, где его найти. Последнее время Крючок ошивался на базаре, где занимался базарным промыслом. Он и ещё пара пацанов, спрятавшись за горой мусора, наблюдали, как гости с юга разгружают дыни.

– Здорово, Лука, – ещё издали начал Чеснок.

Лука поморщился, как от зубной боли, и зашипел:

– Чеснок, у тебя ум есть? Ты чего орёшь, всё дело завалишь.

– Ой, – зашептал Рокко, – мы не знали, что вы на деле.

– Смотреть надо, – буркнул Лука, – тебе чего нужно?

– Вот мой друг Буратино, у него к тебе дело есть.

Буратино протянул Крючку руку, и тот пожал её со словами:

– Слыхал о тебе, говорят, ты парень серьёзный. Сколько у тебя приводов?

– Два, – не соврал Пиноккио. – И я о тебе слышал.

– А чего вы меня ищете? – спросил Лука.

– Хотим работать вместе.

– По дыням?

– Нет, по напёрсткам. У нас нижнего нету.

– Ну, – сразу сник Крючок, – наверное, ничего не получится.

– Почему? – спросил Буратино.

– Да я уже навык потерял, да и бригада нужна натасканная, чтобы играть могла и озверевшего лоха осадить. И деньги на затравку нужны, а то лох такой нынче жлобный пошёл, что его без лавэ ни в какую не развезти. Да и играть у нас в городе негде.

– Как это негде? – удивился Чеснок. – А в порту у нас никто не играет.

– В порту мне тереться резону нет, – сказал Лука, – а то меня с пирса башкой об сваю кинут ваши портовые.

– А на рынке? – спросил Буратино.

– Про рынок даже и не мечтай, там полицейские дюже лютые, гонять будут. А это уже не игра, а салочки какие-то.

– А ярмарки скоро пойдут, – вспомнил Рокко и запрыгал от радости.

– Про ярмарки забудь, – кисло сплюнул Крючок.

– Почему забыть? Народ там пьяный и с деньгами. Там только и играть, – не сдавался Чеснок.

– Лох там сильно поддатой, это верно. И на лавэ, это тоже верно. Только ты не один, Чеснок, такой умный в городе.

– А чего?

– Да того, там и Фиксатый, и Туз, и третью бригаду они там с собой не посадят. Кого с доской и напёрстком увидят, тот жало в бок сразу схлопочет.

– Да, – приуныл Чеснок, – в ярмарку лучше не соваться.

– А кто такие, эти Туз и Фиксатый? – спросил Буратино.

– Ты чего? – удивились сразу все присутствующие.

– Ты и вправду про Туза и Фиксатого не слыхал? – спросил Крючок.

– Правда, не слыхал.

– Это же самые крутые пацаны из слободы. Они всегда на ярмарках играют, и авторитет у них большой, – и тут Лука перешёл на шёпот, – а ещё поговаривают, что они конокрады.

Добавить к сказанному было нечего. Конокрад – есть конокрад, значит, человек абсолютно отчаянный, жизнью своей не дорожащий. Всем известно, если конокрада ловят, бьют долго и почти всегда до смерти. И никогда полиция это дело раскапывать не будет. Полиция тоже не любит конокрадов.

– Так что, пацаны, давайте лучше на дынях работать. В хороший день мы по сольдо на брата зарабатываем,– предложил Лука.

– Сольдо в день, деньги, конечно, немалые, – согласился Буратино, – а сколько за день на напёрстках в порту поднять можно?

– День на день не приходится, но десять сольдо на бригаду без напряга делать можно.

– А на рынке?

– В выходной, когда фермеры и хуторяне приезжают, – все двадцать.

– А на ярмарке?

– Да забудь ты про ярмарку.

– И всё-таки? – не отставал Буратино.

– Там лохов без меры. Там и полцехины не удивят.

– Полцехина, – Чеснок даже присвистнул, – понятно почему Туз с Фиксатым больше никого на ярмарку не пускают. И то, не дураки же они, чтобы такие бабки делить ещё с кем-нибудь.

Все замолчали. Рокко выглядел разочарованным. Лука – грустным, только Буратино сидел себе и загадочно улыбался.

– Значит, говоришь, объективные причины не дают нам начать дело? – наконец спросил он.

– Не дают, – ответил Лука.

– Значит, обстоятельства сильнее нас? – продолжал спрашивать Пиноккио.

– Значит, сильнее, – продолжал отвечать Лука.

– Чушь собачья! – вдруг заявил Буратино. – И мы будем играть и в порту, и на базаре.

– А как? – спросил Чеснок. – Наши пацаны в порту Крючка прибьют, а на базаре полицейские не дадут.

– Пацаны не тронут, об этом мы с тобой, Рокко, позаботимся. А с полицейскими я сам договорюсь. Так что, Лука, готовься к работе. По рукам?

– По рукам, если с пацанами договоритесь, – сказал Крючок, – и если полицейских не боитесь.

– Ура! – заорал Рокко, так, что гости с юга, разгружавшие дыни, остановили работу и стали пристально смотреть в сторону пацанов. – Мы никого не боимся.

С этими словами Чеснок схватил из кучи наполовину обгрызенное яблоко и запустил им в сторону гостей с юга. Те молча продолжали работу, причём увеличили темп, всё время поглядывая в сторону пацанов.

– Если ты и вправду такой крутой, как о тебе говорят, – начал Крючок, – то я с тобой работать буду. Только ты мне гарантируй, что меня в порту не утопят.

– Гарантирую, – смело сказал Буратино, – а если утопят, то я утоплю тех, кто утопил тебя. Так что, ты давай, бросай свои дыни и иди-ка лучше тренируйся. А завтра здесь, на рынке, после обеда встретимся. Я тебя с бригадой буду знакомить, а ты нас со своими игровыми приёмами. И не бойся – кареглазка будет нашей.

– Кто будет нашей? – переспросил Крючок.

– Завтра после обеда, – сказал Буратино, и они с Чесноком пошли домой.

По дороге домой Рокко спросил:

– А ты и вправду решишь вопрос с полицией?

– Завтра видно будет, попробуем, – уклончиво ответил Пиноккио, – а если сидеть сложа руки и ждать, вряд ли полицейские сами к тебе придут и предложат: «Играйте, мальчики, на рынке, а мы вас не тронем».

– Нипочём сами не придут, – согласился Чеснок.

– Ты мне, Рокко, лучше вот что скажи, не будет ли у нас с портовыми пацанами больших проблем из-за Крючка?

– Не знаю, – честно признался Рокко, – Крючка в порту шибко не любят, говорят, косяк за ним есть, да и слободской он. Но если ты за него скажешь, вряд ли кто этот вопрос поднимет, ты ведь у нас в авторитете, с тобой считаются.

Это польстило Пиноккио, и он даже едва заметно улыбнулся. А потом пацаны попрощались и разбежались по домам. Так и день кончился.

Глава 2

Игра, или как бомбить лохов

После школы мальчишки собрались на рынке, а Буратино ещё успел позвать братьев Серджо с Фернандо и Джузеппе Фальконе. Банда собралась за павильоном для продажи муки, где они и дожидались Луку.

– Хорошая бригада, – восхитился тот, рассматривая здоровяков-братьев, – только вот этих двоих надо держать на подстраховке, а то, если они будут играть, к нам ни один лох не подойдёт.

– Как скажешь, – согласился Пиноккио, – будут на подстраховке, но сначала ты всем должен тщательно объяснить их обязанности: что, когда, как и кто должен делать. И чего не должен. Вот с братьев и начни.

– Запомните, пацаны, – начал Лука, – лох пошёл нынче нервный, как только бабки засадит, сразу начинает расстраиваться, плакать, нервничать, а иногда и драться. Вот тут вы и должны его утихомирить.

– Непонятно, – ответил Фернандо, – а как мы распознаем этого самого лоха, который засадил бабки?

– Я тебе всё объясню, – пообещал Буратино.

– Уж, объясните, а то мы утихомирим кого-нибудь не того, кого надо.

– Игра заключается в следующем, – продолжал Крючок, садясь на корточки, кладя перед собой дощечку и выставляя на неё три напёрстка, – это называется станок. А вот это шарик. Я его гоню по доске и накрываю напёрстком, а лох должен угадать, где он есть, – Лука сделал несколько быстрых движений, – ну, где шарик?

– Можно, я скажу, – полез к напёрстку Серджо.

– Куда лапы тянешь, – треснул его по руке Крючок, – руками не тронь, напёрсток – огонь, глазами смотри – языком говори.

– Вот под этим напёрстком, – заявил Серджо, на этот раз ограничившись указательным пальцем.

– А вот и нет, – засмеялся Лука и повалил напёрсток на бок, там действительно не было шарика.

– Вот ты дурень-то, – обругал Фернандо брата, – ума нет – так и пальцами не тыкай, шарик-то вон там, – он, в свою очередь, указал на другой напёрсток.

– Опять не угадали, – снова засмеялся Лука и опрокинул второй напёрсток, там тоже не было шарика,– ну, и где по-вашему, шарик?

– Конечно, в этом, – сказал Рокко и указал на третий напёрсток.

– А если подумать? – усмехнулся Лука.

– Чего там думать, – произнёс Рокко и поднял последний напёрсток, но шарика не было и там.

– Чудо! – выдохнул Фернандо.

– Какое там чудо? Надувательство, – обиделся Рокко.

– Это не надувательство, – важно сказал Крючок, а гарантия, что лох никогда не выиграет, – положил шарик, который сжимал в ладони, снова на доску.

– Жулик, – сказал Фернандо, – вот как сейчас дам тебе по башке.

– Спокойно, Фернандо, – урезонил его Буратино, – мы все – одна команда. И то, что Лука немного жульничает, принесёт нам много денег.

– Чего-то я не пойму, – недоумевал Джузеппе, – а как же ты его мог взять в руку, мы же на тебя глядели? Мы же думали, что он под напёрстком.

– В том-то и весь фокус, лох думает точно так же.

После этого все сели в кружок, и Крючок стал объяснять все тонкости этого дела. А тонкостей было немало. Самое главное в этом процессе, как ни странно, было внимание. Все стоящие должны были смотреть и главное слушать, что говорит нижний. А тот, в свою очередь, разными поговорками даёт понять, где шарик, а еще нужно ли у него выигрывать или денег у него уже нет, и нужно чтобы кто-нибудь ему срочно проиграл. А у стоящего, грамотного, конечно, тоже есть своя основная задача. Ему желательно иметь хоть какой-то актёрский дар, ведь стоящему необходимо убедить лоха, что этот «пень», сидящий внизу с напёрстками, – полный болван, у которого можно выиграть пару монет и который играть-то не умеет, а только проигрывает деньги. А для этого стоящему нужно уметь радоваться при «выигрыше» и уметь соблазнить сомневающегося лоха начать игру. А если клиент тугой и всё равно боится, нужно втянуть его в долевое участие в игре предложением типа: «Братан, я только что видел, как этого дурня с напёрстками обыграл какой-то фраер, я бы сам его обыграл, да у меня денег только на полставки. Давай скинемся».

В общем, обдуривание людей – дело не такое уж простое, как может показаться на первый взгляд. Тут нужна сноровка, артистизм, доля наглости и, конечно, опыт. Но коллектив, изголодавшийся по деньгам, внимал всю информацию моментально, да и учитель был, безусловно, грамотный. Уже через полчаса было ясно, что братьев лучше в дело не тянуть, а держать рядом на случай кикоза или шухера. А вот Джузеппе Фальконе оказался прирождённым игроком, он даже был отмечен мастером:

– Молодец, – сказал ему Крючок, – на лету схватываешь.

А Буратино мастером отмечен не был, но и в хвосте не плёлся, зато с Рокко пришлось Крючку поработать. Он долго разглядывал его, а потом сказал:

– Ох, и рожа у тебя, Чеснок.

– А ты свою-то видел, – парировал Рокко.

– Моя нормальная.

– И моя нормальная, – заявил Чеснок.

– Больно она у тебя чумазая, а лох нынче пошёл нынче нежный. И твоя чумазая морда будет вызывать подозрение.

– Ну, может, и чумазая мальца, – нехотя согласился Чеснок, – сегодня-то четверг, а я в баню по субботам хожу. Да и что я барышня какая-то чтобы мыло тратить каждый день?

– Синьоры, – произнёс Пиноккио, – работать нам придётся с людьми, и поэтому наша внешность для нас становится важной. От этого зависит наш бизнес. А тебе, Фальконе, и побриться было бы неплохо.

– Не извольте беспокоиться, синьор Буратино, побреюсь. И для такого дела даже рубаху новую сопру, присмотрел уже, – обещал Джузеппе.

– А мне, чтобы не выглядеть жуликом, может повязку на глаз повязать? – предложил Рокко, который не на шутку переживал плутоватость своей физиономии и боялся не попасть в коллектив.

– Ага, – съязвил Крючок, – а ещё пару пистолетов за пояс и саблю абордажную. Тогда от нас не только лохи, но и полицейские шарахаться будут.

– А что же делать? – не успокаивался Чеснок.

– Для начала умойся.

– А нам что делать? – спросил Фернандо. – Тоже умываться?

– Вам-то уж особо не надо, – задумчиво произнёс Лука.

– Ну и слава Богу, – обрадовался Серджо.

– Впрочем, умойтесь тоже, – продолжал Крючок, – а то мы будем похожи на людей, а вы нет.

– А им это не сильно поможет, хоть в море их полоскай, – хихикнул Джузеппе.

– Вот сейчас как дам по башке, – не очень зло пообещал Серджо, оценив шутку по достоинству.

Так за занятиями и шутками коллектив провёл остаток дня, в конце которого мастер Крючок блеснул ещё одним своим талантом. Прямо из-под носов гостей с юга Лука спёр четыре дыни. Поужинав таким нечестным путём, приятели разошлись и решили встретиться завтра после уроков в порту.

Так началась новая работа Буратино. И началась она с двух подпитых морячков, которые неспешно прогуливались по пирсу, когда увидели кучку народа, собравшуюся недалеко от таверны. Это были наши ребятки и ещё пара болванов-зевак, которые всегда найдутся. Болваны с интересом наблюдали за Крючком, который услаждал их слух разными прибаутками.

– Синьоры и синьорины, обратите внимание: бразильское лото – поставишь шляпу, выиграешь пальто. Моя ловкость рук против вашей       зоркости глаз. Отгадавший, где шарик, получает гонорарик. Ну, синьор, сыграем? – Лука ткнул пальцем в одного из зевак без особой надежды на успех.

– Нету денег, – сокрушённо произнёс тот.

– Нету денег – привяжите к попе веник, – пошутил Крючок, и все засмеялись.

– А вы, синьор моряк, или вас в море укачало и солнышком напекло?

– Вон там, – сказал моряк, – в правом.

– Покажите пальчиком, – попросил Лука.

Моряк не поленился, нагнулся и тугим мозолистым пальцем перевернул напёрсток.

– Правильно, – заорал Лука, как будто это он выиграл, – морской глаз не обманешь – он зоркий.

С этими словами он протянул моряку пятисольдовую монету. Тот хотел было её взять, но пацан отдёрнул руку со словами:

– Я-то денежки ставил, а ты на них варежку раззявил. А тогда руку протянешь, когда денежки поставишь.

– И поставлю, – разгорячился моряк.

– Вот и поставь, – настаивал Лука.

– Да ну его, пойдём лучше что-нибудь поесть купим, – пытался оттащить своего друга второй моряк.

И тот было уже согласился, но в это мгновение появился Джузеппе, он был великолепно выбрит и в белой, как вершина гор, рубахе.

– Мальчик, это вы здесь на деньги играете, – вежливо осведомился Фальконе.

– А вы что, тоже хотите сыграть, синьор интеллигент?

– А почему бы и нет, – заявил Фальконе, – какие у вас ставки?

– Пять сольдо, – гордо произнёс Крючок, – и не полсольдо меньше.

– Пять сольдо? – на лице Джузеппе появилась насмешливая улыбка. – А они у вас есть?

– У меня-то есть, – Лука показал монету, – а у вас, синьор интеллигент?

– Вот, – Фальконе достал пятак.

– Тогда играем, – Крючок взял монету у Фальконе, положил её на доску рядом с напёрстками и начал гонять шарик, приговаривая, – вот он шарик есть, а вот его нет. Кручу, верчу, обмануть хочу. Кто не обманется, тому денег достанется. Ну, что, синьор, где шарик?

Фальконе, не торопясь, нагнулся с улыбкой победителя поднял напёрсток и не угадал.

– Не угадал, – охнули зеваки, – плакали его пять сольдо.

– Что, синьор интеллигент, ошибочка вышла? – злорадствовал Лука.

– Вот и мы бы так, – снова потянул за рукав один матрос другого, – пойдём отсюда.

– Чепуха, – браво заявил Фальконе, доставая из кармана монету номиналом в десять сольдо, – вот мои десять сольдо против твоих десяти, но я угадываю из двух напёрстков.

– А вы азартный, синьор интеллигент, – произнёс Лука, даже прищуриваясь от уважения к оппоненту, – угадывайте.

И тут Джузеппе поднимает напёрсток, и все присутствующие видят шарик.

– Молодец, – восхитился Буратино, – какой отчаянный синьор, смелым всегда везёт.

Победно забирая двадцать сольдо у раздосадованного Луки, Джузеппе улыбается и смотрит на всех снисходительно, особенно он смотрит на моряков и произносит при этом:

– Смелость здесь не при чём, везёт умным, а если дурак, то нечего и браться. Впрочем, пойду, выпью.

С этими словами он подкидывает пятак на ладони и, насвистывая весёлую мелодию, медленно удаляется.

– Я тоже сыграю, – заявляет моряк, он явно не хочет быть хуже этого пижона в белой рубахе, да и денег ему охота халявных, – давай крути, парень, вот мои пять сольдо.

– Хорошо, – не очень весело говорит Лука, забирая у моряка монетки, – играем. Кручу, верчу, выиграть у моряка хочу, а моряк – не очкарик, он видит, где шарик. Ну, синьор моряк, где же шарик?

Поддатой матрос натруженным пальцем опрокидывает напёрсток и слышит слова своего товарища:

– Ну, что, доигрался, дуралей. Пойдём, пока всё не проиграли.

– Ну, уж нет, – злится матрос, особенно его злит то, что над ним потешаются зеваки, – я ещё сыграю.

– Ваши деньги – ваше право, – соглашается Лука, снова берясь за напёрстки. – Любимая игра Раисы Горбачевой и Аллы Пугачевой. Угадывайте.

– Не торопись, я тебя умоляю, последние деньги проиграешь, – гундосит второй матрос.

– Ой, да не скули ты под руку, что за человек. Вот возьму правый.

– Ты что совсем ополоумел, шарик в левом, – продолжает лезть второй матрос.

– Как же в левом? Это не я ополоумел, это ты ослеп.

– А по-моему он в среднем, – заявляет Чеснок.

– Уйди, шкет, а то башку оторву, – пообещал матрос и поднял левый напёрсток, там ничего не было.

Лицо матроса медленно багровеет, а глаза начинают буравить приятеля немым укором.

– А шарик-то был в правом, – добавляет масла в огонь Лука и демонстрирует всем шарик.

– Зачем ты мне сказал, что шарик в левом? – сурово спрашивает друга матрос.

– Да кто же знал, – оправдывается тот.

– А раз не знал, зачем же лез под руку.

– В глаз ему, дяденька, дайте, – рекомендует Чеснок.

– А у тебя, что своей башки нет?– отвечает второй.

– А ведь я тебя просил не гундосить под руку.

– А у тебя, что своей башки нет? – продолжает настаивать второй матрос.

– А ты гундосил. А зачем? Чтобы деньги проиграть?

– А зачем ты играл?

– Да в глаз ему, дядь, – не отставал Рокко, – а то, ишь, лезет под руку.

Но моряки, видимо, были друзьями, и вместо того, чтобы драться друг с другом, игравший повернулся к Луке и произнёс:

– Знаешь, парень, отдай нам пять сольдо, а остальные оставь себе.

– Нашёл дурака, – хмыкнул Крючок и уже зная, чем всё это закончится, отложил дощечку в сторону, а напёрстки с шариком спрятал в карман.

– По-хорошему прошу, – продолжал моряк, – а то всё отниму и ещё уши оторву.

– Нечестно это, дядя, – вмешался Пиноккио, – он с вами честно играл, вот вы разве отдали бы деньги, если бы он вам проиграл? Думаю, что нет.

– А ты молчи, а то нос сломаю, – пообещал моряк.

– Это вы что же, – начал Буратино, прищуриваясь, и в его прищуре таилась явная угроза, – сами денежки засадили, а теперь мне грозитесь нос сломать. Я что ли вас на игру подбивал? Совесть поимейте.

– Уйди, я сказал, – произнес моряк и поднёс здоровенный кулак к носу мальчишки, – вот, видел. Одним ударом убью.

– Видел, – зло сказал Пиноккио, и в его глазах, мелькнула искра, он обеими руками схватил руку моряка и, прежде чем впиться в неё зубами, крикнул: – Наших бьют!

Тут всё и началось. Серджо и Фернандо кинулись на обидчика Пиноккио. Чеснок вытащил из кармана свинчатку и тоже кинулся на него. Крючок схватился со вторым, с тем, что помельче, и ему на помощь, правда, не очень торопясь, поспешил Фальконе. Неожиданная помощь пришла со стороны зевак, которые встали на сторону банды, а не на сторону обыгранных моряков.

– Нос, говоришь, оторвёшь? – шипел сквозь зубы Буратино, нанося удары руками и ногами.

А впрочем, драка была так себе, не очень кровавая. Из-за сумбура и неслаженности превосходящие силы вели себя достаточно бестолково. Чеснок дал хорошего пинка в скулу братцу Фернандо, когда тот, повалив моряка, упал на него сверху. А Фальконе так и не смог лягнуть второго моряка, несмотря на неоднократные попытки. И Крючку пришлось бы несладко, не приди к нему на помощь Серджо. В общем, моряки отделались достаточно легко: парой синяков да порванной одеждой. И в итоге драки их общими усилиями дотащили до края пирса и сбросили в грязную воду. В пылу борьбы туда же, по ошибке, был сброшен один из зевак, принимавший участие в сражении, где он плавал среди мусора и злых моряков, пока не получил в морду. Моряки и дальше его бы били, не пригрози им Рокко, что будет кидать в них камнями. Только после этого мореплаватели оставили в покое разбитую морду зеваки и уплыли на зюйд от пирсов.

А пострадавший зевака был благополучно вытащен на сушу, после чего Буратино посоветовал ему идти домой, так как пребывание в такой водичке не улучшает здоровья. Так всё и закончилось, но это были только первые деньги коллектива, а не последние. И, по сложившейся многовековой традиции, все рассказали историю сражения со своей точки зрения. Как оно им виделось с их стороны, но забыв при этом упомянуть свои подвиги и придать им нужную окраску. А после этих самовосхвалений Буратино сказал:

– Ладно, ребята, надо дело делать.

И они стали делать дело. Вскоре появился какой-то тип, который проиграл им еще два сольдо. А затем появились и портовые пацаны. Буратино сразу заметил, как засуетился Лука. Одного из этих портовых мы уже знаем, именно он был судьёй на кошачьем процессе.

– Здорово, пацаны, – сказал Буратино, подходя к ребятам и протягивая руку судье.

– Здорово, – поздоровались те.

– Денёк сегодня жаркий, – продолжал Пиноккио.

– В сентябре всегда так, – ответил один из незнакомых.

– А вот к октябрю дожди зарядят и шторма, – сказал другой.

– Это точно, – согласился судья и, посчитав, что церемониал завершён, перешёл к делу, – Буратино, а этот гад Лука с тобой или как?

– Да, – ответил Пиноккио нейтрально, – играем вместе, а что?

– Да так, косяк есть за ним один.

– Иди ты? – искренне удивился Пиноккио. – А с виду не подумаешь, нормальный, вроде, пацан.

– Это с виду, – вставил один из незнакомых, – а на самом деле крыса.

– А ты, братан, поаккуратней с такими обвинениями, – предостерёг его Буратино, – может, промеж вас просто непонятка вышла. А ты сразу его крысой метишь.

– Крыса, – произнёс судья, – какие там непонятки. Натуральная крыса. Мы его как человека к себе в землянку привели, он ел с нами, курил, вино пил. А через два дня пришёл, когда никого не было, и спёр пять метров лески, два крючка, полную бутылку керосина и шесть копчённых сардин.

– А точно, что он? – не сдавался Буратино.

– Он, собака. Его Рональдо Бычок видел. С тех пор, гад, в порту не появляется.

– Да, – задумчиво произнес Пиноккио, – и что же нам теперь делать?

– Если он в твоей бригаде работает, то мы, конечно, не можем ему ничего сделать. Может, ты ни о чем об этом и не знал. Но теперь мы тебя в известность поставили. И тебе решать, отмазывать эту крысу или нам отдать?

Дело было сложное, и Буратино понимал это. Отдавать Луку на растерзание не хотелось, но и идти на прямой конфликт с портовой шпаной тоже. И если бы просто конфликт – это понятно, а тут вещь серьезная. Отмазывать крысу – потерять свой авторитет. И Пиноккио решил.

– Пацаны, – начал он, – дело паршивое. Но раз вопрос поднят – надо его решать. Может, Лука и крыса, но давайте вспомним, что сказала Иисус по этому поводу – Интересно, – заинтересовались пацаны, – а что же такого сказал Иисус по поводу крыс?

– Иисус сказал: «Кто сам без греха, тот пусть первый бросит в меня камень». Или, может, среди вас, пацаны, есть какой безгрешный? Или святой? Или великомученик, на худой конец?

– Может, и нету среди нас святых, – насупился судья,– но крыс тоже нет.

– Согласен, – сказал Буратино,– но как говорится, от сумы да от тюрьмы не зарекайся. Сегодня ты, к примеру, судья и судишь Луку, а завтра, может быть, всё будет наоборот.

– Ну, может.

– Так не суди и не судим будешь. А человек, может быть, ошибся и теперь сам раскаивается, а вы ему сразу за это почки опускать.

– Так он же крыса, – вставил один из незнакомых, – а мы через него пострадали.

– Вот! -Буратино поднял указательный палец. – Теперь мы перешли к главному вопросу. Он виноват, а вы пострадали. Это и есть суть проблемы. А я, как человек, ратующий за справедливость, не хочу, чтобы по вине парня, работающего со мной, кто-то страдал, тем более такие честные и порядочные ребята. Поэтому,– Буратино достал две монеты по одному сольдо, – я предлагаю вас сатисфакцию.

Пацаны как-то нерешительно посмотрели на деньги. Конечно, им хотелось их взять, но они размышляли над тем, как это будет выглядеть в глазах других пацанов. А выглядеть это могло по-разному, смотря как повернуть. Ведь всегда мог найтись такой, который потом сказал бы: «Да они подняли весь вопрос из-за денег, они же шкуры»

– Парни, не надо думать, что я от вас откупаюсь, – продолжал Пиноккио, держа деньги на ладони, – но мне было бы неприятно работать с человеком, который закосарезил и косяк которого мне не удалось бы исправить.

– Всё равно мы деньги не возьмём, – неуверенно произнёс судья. – Что же мы, барыги какие-нибудь, со своих пацанов деньги брать?

– Так не берите, – радостно согласился Пиноккио, – я вам денег и не предлагаю, а это, – он подкинул на ладони монеты, – это маленький корефанский подгон от нашей бригады вашему портовому коллективу, чтобы впредь между нами не было косых взглядов. Идёт?

– Ну, если это корефанский подгон, – нехотя согласились пацаны, – тогда ладно.

– Конечно, пусть пацаны, потерявшие своё имущество, побухают и отдохнут как следуют, – продолжал Буратино, – а в следующий раз вы нас чем-нибудь подогреете.

– Ладно, – согласились портовые пацаны, – без базара. Вот у рыбаков понаворуем рыбы из сетей, вас позовём жарить.

– Мы придём, – пообещал Пиноккио, – только у нас в бригаде два паренька, так они вдвоём целую корзину рыбы съедят.

– Этого добра у нас хватает, – заверил судья, – пусть хоть каждый по корзине ест.

– А мы хлеба купим, винца, папирос, – улыбался Буратино, чувствуя, что вопрос решён, – только вы уж, парни, не обижайтесь на Луку. Не со зла он, а по дурости.

– Да чёрт с ним, – не обиделись парни и ушли.

А Крючок, не находивший себе места во время всего разговора, с надеждой в голосе спросил:

– Ну, что они сказали?

– Сказали, что, если будешь плохо шарик катать, они тебе ноги поломают, – смеялся Буратино.

– Да ну тебя, я же серьёзно.

– Всё нормально, не бойся. Они пригласили нас на ужин. Я пообещал, что придём.

– Я не пойду, – сказал Лука, – неудобно как-то.

– И слава Богу, – вставил Чеснок.

– Давайте лучше играйте, пацаны, а об остальном я позабочусь, – сказал Буратино.

В этот день они выиграли ещё четыре сольдо у одной страшно жадной, известной всему городу торговки. На этом им пришлось закончить, так как женщина, огорчённая проигрышем, развизжалась на весь порт:

– Ой, люди добрые! Что же это творится? Что же это происходит? Посреди белого дня жулик обыграл бедную вдову. Да ещё деньги обратно не отдаёт. Где полиция, где власти?

– Молчи ты, дура, – пытался урезонить её Чеснок, – как сама тухлой рыбой торговать, так тебе ни власть, ни полиция не нужна, а тут распричиталась.

– Ой, уйди, – сухо произнесла торговка и, переведя дух, заголосила с новой силой, – и нет закона в этом государстве, и каждый бедную вдову хочет разуть, раздеть.

– Нужна ты была, тебя раздевать, – прокомментировал Фальконе, – у тебя под одеждой жалость одна, да рыба тухлая.

– Это морда у тебя тухлая, – парировала обиженная вдова, – а меня даже полицейские щипают. Я ужас какая горячая.

– Послушайте, горячая синьора, идите отсюда подобру-поздорову, – посоветовал ей Пиноккио, – а то как бы чего не вышло.

– А то и вправду разденем, – пригрозил Чеснок.

– Ой, да я и сама разденусь, только деньги отдайте. Что же я без них делать буду, чем питаться?

Тем временем крики вдовы стали собирать любопытных, а сама торговка рвала на себе одежду, рыдала и требовала у Крючка денег.

– Ладно, пацаны, – тихо произнёс Буратино, – рассыпались, встречаемся на рынке.

Крючку дважды повторять было не надо. И видя, что общественное мнение не на его стороне, а на стороне ограбленной им вдовы, он дал стрекача. Один из зевак попытался было его догнать, но случайно споткнулся об ногу Рокко Чеснока, а в создавшейся суматохе Фернандо наступил на него. На этом погоня и прервалась. Остальные члены бригады, не торопясь, последовали за Крючком.

– Ой, глядите, да их тут целая банда, ограбили вдову и уходят! А ещё грозились раздеть меня и снасиловать. Держите их, люди добрые, полицию зовите!

Но видя, как тяжело поднимается с земли тот человек, который пытался догнать Крючка, никто вслед пацанам не побежал, а только смотрели осуждающе.

– Ну, что ж, – подсчитав деньги в конце дня, произнёс Буратино, он был удовлетворён сегодняшней работой, – немного, конечно, но лиха беда начало.

– А сколько? – поинтересовался Серджо.

– А как делить будем? – поинтересовался Фальконе.

– Денег мы выиграли шестнадцать сольдо, но два сольдо мы отдали портовым пацанам.

– Лучше мы бы им морду разбили, чем деньги отдавать, – заявил Фернандо.

– Когда я решу, – твёрдо заявил Пиноккио, – тогда и будем морды бить.

– Хорошо, синьор Буратино, – согласился Фернандо.

– Так вот, денег осталось четырнадцать сольдо. А делить мы их будем так. Каждый получит по полтора сольдо. Итого девять сольдо. Пять остаются.

– А эти пять сольдо вам, синьор Буратино? – поинтересовался Джузеппе.

– Нет. Они пойдут в общак.

– Какой ещё общак? – Джузеппе явно не был доволен каким-то там общаком.

– Это будут наши общие деньги, которые мы будем использовать на нужные для нас акции. Например, на подкуп полицейских.

– А, понятно, – невесело произнёс Фальконе, – а можно будет брать эти общие деньги на личные нужды?

– Нет, – твёрдо сказал Буратино, – для этого ты получаешь долю. Возьмёшь свои полтора сольдо – и делай с ними что хочешь, только не пропей, а то…

– Да, понятно, понятно, – вздохнул Фальконе, – это мне на новый костюм придётся долго копить.

– Копи, не торопись.

– А кто же будет хранить общак? – спросил Лука.

– Вопрос по существу, – сказал Буратино, – предлагаю хранителем общака назначить Чеснока. Надеюсь, возражений против этой кандидатуры не будет?

– Конечно, не будет, – заявил Фальконе, – но почему не я?

– Потому что, в отличие от тебя, Рокко не пропьёт общак, – отрезал Пиноккио, – итак, давайте голосовать: кто за кандидатуру Рокко, поднимите руки.

– Я, конечно, «за», – сказал Фальконе, поднимая руку, – только больно он молодой, чтобы ему такие деньги доверять.

Но на него никто не обратил внимания, и Рокко был утвержден единогласно, если, конечно, не считать его самого, так как он сам воздержался из скромности. Безусловно, парню было приятно, так как он был избран вторым человеком в банде.

– Вот тебе, общаковые пять сольдо, – сказал ему Буратино, вручая деньги, – а остальные дели по равным долям. Теперь мы все деньги будем отдавать Рокко. Вопросы есть?

– Есть, – вопрос был у Фальконе, – мы вообще все деньги будем отдавать ему?

– Нет, только те, что заработали вместе, а те, что ты заработаешь сам, твои. Понятно?

– Теперь понятно, – облегченно вздохнул Фальконе.

После этого состоялась первая выдача зарплаты, причём Чесноку пришлось даже сбегать в лавку для размена монет. Получив деньги, бандиты разошлись по домам, довольные, предварительно договорившись встретиться на следующий день после школы. А Чеснок домой не пошёл, он догнал Крючка, который пошёл воровать арбузы, и заговорил с ним:

– Ты знаешь, Лука, хороший ты, конечно, парень, но есть в тебе какая-то невнимательность.

– Это ты о чём? – насторожился Лука.

– Это я о том, как ты разговариваешь с Буратино.

– А как я с ним разговариваю?

– Невежливо. Ты слышал, что к нему все обращаются не иначе как «синьор Буратино»?

– Слышал, – сказал Крючок, – только не все, да не все. Ты-то его просто зовёшь по имени.

– Так я его друг. Вот когда он назовёт тебя своим другом, тогда и ты его по имени звать будешь. Понятно?

– Понятно, – нехотя согласился Лука.

На том они и расстались.

Следующий день, хотя и обошёлся без потасовки, но таким удачным, как предыдущий, уже не был. Бригада, конечно, выиграла, выражаясь языком специалистов, – подняла всего семь сольдо.

– Итого: всем по одному сольдо, – подсчитал Чеснок, – и один сольдо в общак.

– Разве ж это деньги, – расстроился Фальконе, – стараешься, стараешься, из сил, можно сказать, выбиваешься, а всего один сольдо.

– Да, – согласился с ним Лука, и задумался, – порт – не лучшее место. Вот если б выходные на рынке поиграть?

Буратино промолчал, он видел, как все выжидательно глядят на него и ждут его слова. Ему было приятно ощущать ту уверенность, которая была в глазах его дружков. «Наш синьор Буратино решит этот вопрос, ему это раз плюнуть», – читал он в их взглядах. Но если быть честным до конца, он сам этой уверенности не испытывал.

– Ладно, – после долгого раздумья произнёс он, – под лежачий камень – вода не течёт. Завтра – суббота, завтра и попробуем.

Если рассматривать Пиноккио объективно, надо признаться, что парень был, безусловно, талантлив, он сочетал в себе желание работать и желание учиться. Также ему были присущи такие качества, как целеустремленность, смелость и гибкость ума. Он не пасовал перед трудностями, а всегда пытался их преодолеть. Работать и учиться было непросто, ведь он возвращался домой, когда темнело. Тем не менее, уроки он делал весьма прилежно и подходил к этому вопросу ответственно.

Мне, как исследователю, непонятно, почему оба автора не акцентировали внимание читателя на этих качествах его характера. Мало того, Буратино выглядит в их работах недалёким шалопаем, который продаёт свою азбуку, чтобы купить билет в театр. Я заявляю: никогда! Никогда бы он так не поступил. Это становится ясным, как только вы возьмёте в руки архивные документы из гимназии. Вот, к примеру, журнал успеваемости. И что же мы видим напротив графы Джеппетто? Одни пятёрки. Есть, конечно, четвёрки, но их мало, и за весь журнал всего одна тройка. Тройка по греческому языку, смысл преподавания которого мне не очень-то понятен. Если латынь ещё и встречается где-то, то древнегреческий – давно уже мёртвый язык. И непонятно, зачем учить детей языку, на котором уже тысячи лет никто не разговаривает.

Впрочем, это неважно. А заинтересовала меня больше всего докладная записка классного руководителя на имя директора гимназии. Не любил нашего героя классный руководитель. Вот не любил и всё. И записочки мерзкие строчил, сигнализировал, так сказать, чтобы потом не в чем было его упрекнуть. Подстраховывался «педагог»: случись что, а у него записочка докладная за номером таким-то, и фразочка приготовлена: «А я же вам говорил, что этот Пиноккио Джеппетто – законченный мерзавец! Я вам сигнализировал, что же вы меня не слушали, синьор директор? А смысл записочки стандартный, ничего нового:

«Довожу до вашего сведения, что обучающийся в моём классе Пиноккио Джеппетто отличается примерной успеваемостью. Пользуется безграничным уважением среди подростков и обладает среди них непререкаемым авторитетом. Но авторитет и уважение он поддерживает при помощи запугиваний и грубой силы. Чем принуждает учеников к низкопоклонству. Считаю, что сей ученик является типом социально опасным. К тому же на уроке древнегреческого языка, не согласившись с выставленной ему оценкой, он подстрекал учащихся класса к бунту, чем вызвал срыв урока, после чего учителя этого языка, синьора Базамболи, ученики постоянно преследуют, кидая ему в спину комья земли и делая в его кабинете надписи непристойного содержания типа: «древнегреческий баран», «античная сволочь» и так далее.

Также довожу до вашего сведения, что благодаря виртуозной игре в карты, пристенок и чу Пиноккио Джеппетто постоянно имеет наличные деньги в недопустимых для его возраста количествах. И ещё он постоянно носит с собой самодельный нож и каретные рессоры.

Сегодня в приватной беседе в туалете гимназии Пиноккио Джеппетто заявил сверстникам, что работают одни дураки, а нормальные люди красиво живут. Считаю, что подобные речи развращают неокрепшие умы учеников, сея в них социалистические идеи и нежелание становиться полезными членами общества. Полагаю, что подобные речи противоречат нормам человеческой и церковной морали и являются антигосударственными.

Прошу сделать выводы из всего вышесказанного, во избежание потери контроля над ситуацией.

                                                 Колибри».

Вот такой учитель был у нашего героя. Впрочем, учителей, как и родителей, не выбирают. К счастью, на эту докладную записку директор наложил резолюцию: «Принято к сведению». И на этом её хождение прекратилось, а Буратино не попал на карандаш и тайную полицию. Пока что. Впоследствии он не только будет считаться «политическим», он станет одним из самых разыскиваемых людей королевства.

Но об этом, даст Бог, я расскажу в следующих книгах, а в этой мы продолжим свой рассказ о детстве и отрочестве нашего героя.

***

– Калабриа, – начал учитель, – ты хочешь получить хоть одну оценку больше единицы?

– Это в каком смысле? – насторожился Рокко, чуя, что дело пахнет неприятностями.

– Хотите ответить урок?

– У меня живот вчера болел. А какой вопрос? – спросил парень, надеясь, что знает тему.

– Ты когда-нибудь слышал о Гётезберге? – без особой надежды спросил учитель.

– Как же, слыхал, то скупщик старья из Слободы, известный мошенник, – сказал Рокко.

– Болван,– кричит ему кто-то из ребят, – того разбойника зовут Гинзбург.

– Всё ясно, – констатировал преподаватель, – опять кол.

– За что? – возмутился Чеснок. – Спросите что-нибудь ещё. Откуда же мне знать, кто такой был Гётезберг.

– Хорошо, подготовьтесь к вопросу: предпосылки гражданской войны Севера и Юга, а про Гётезберг нам ответит ваш друг Пиноккио Джеппетто. Надеюсь, что вы-то готовы?

– Я готов, – встал Буратино и вышел к доске.

– Ну, так расскажите нам, что случилось при Гётезберге.

– Там случилось крупное сражение, происходившее на территории Соединенных штатов. После ряда побед южан под руководством легендарного генерала Ли конфедераты вышвырнули захватчиков-северян с юга и перенесли военные действия на территорию противника. Прямо, можно сказать, к столице севера, к Вашингтону. Генерал Ли настолько уверовал в свою звезду и непобедимость, что искал встречи с главными силами севера.

– И что же?

– И нашёл их у городка Гётезберга, где и развернулось трехдневное сражение. Несмотря на крайне невыгодную позицию, Ли решил атаковать превосходящие силы противника. И проиграл.

– А почему он решил атаковать? – спросил синьор Колибри.

– Не знаю наверняка, но могу предположить.

– Попробуйте.

– Думаю, что секрет прост. В городе Гётезберге был огромный склад обуви.

– Обувь, – сказал учитель, – это, конечно, исторический факт, но при чём здесь ботинки и атака генерала Ли?

– Как это при чём. А кому, по-вашему, неохота получить ботинок на халяву? А генералу, надо думать, не одна пара досталась бы. И не две, – рассуждал Пиноккио.

– Интересно у вас получается, Джеппетто, – произнёс учитель, – вы хотите сказать, что величайшее американское сражение произошло из-за ботинок, что ли?

– Из-за большого количества ботинок, – уточнил Пиноккио.

– Любопытная теория, но достаточно спорная. Впрочем, если вы назовёте мне дату сражения, я поставлю вам пятёрку.

Буратино без запинки назвал дату.

– Пять, – сухо сказал педагог и, занеся оценку в журнал, посмотрел на Рокко, – ну те-с, сударь, вы знаете тему?

– А когда это я не знал, – нагло заявил Рокко.

В классе все засмеялись. Учитель стукнул по столу указкой, призывая учеников к тишине, и сказал:

– Спокойно, синьоры. Я понимаю, конечно, что подобное заявление синьора Калабрио приводит вас в состояние бурного веселья. Но всё-таки давайте его выслушаем. Прошу вас к доске, синьор Калабрио.

Рокко вышел к доске, где обычно чувствовал себя неуверенно, но на сей раз он был настроен на решительную борьбу за высокую оценку.

– Значит так, – начал парень, откашлявшись, – бедные и несчастные, замученные непосильной рабской работой на плантациях хлопка негры изнывали от непосильной работы на хлопковой плантации.

– Очень трогательно, – произнёс учитель, – мы все тронуты до глубины души и прониклись состраданием к бедным неграм. Поэтому больше можете не упоминать о хлопковых плантациях и непосильной работе. Только уточните, где изнывали эти бедные негры?

– Известно где, в Америке.

– Уточните, в какой Америке, Америк, знаете ли, много.

Это заявление учителя поставило ученика в тупик. Для Чеснока и одной Америки было много. А оказалось, что их несколько.

– В Северной, – шепнул мальчишка с первой парты.

Учитель заметил это и пообещал ему:

– Оторву уши.

– В Северной, – нашёлся Рокко.

– Хорошо, продолжайте.

– В общем, изнывали они, изнывали на хлопковых плантациях, изнывали, изнывали…

– И что? Изныли? – спросил учитель.

– А эти на них деньги зарабатывали.

– Кто эти? – уточнил учитель.

– Рабовладельцы деньги зарабатывали, а негры изнывали.

– Понятно, негры изнывали. И так всё время? – спросил синьор Колибри.

– Ну, не всё время. Когда у них были выходные, они в Новом Орлеане блюз придумывали или степ какой-нибудь.

– Какие талантливые. И что же произошло дальше?

– А на Севере жили всякие люди-северяне, янки называются. И больно этих янков коробило, что плантаторы на неграх столько денег зарабатывают, а они нет, поскольку эти самые негры на их фабриках не работали. И было от этого янкам очень обидно. А ещё эти янки очень злились, что эти южане-плантаторы больно уж культурные были. Только их частенько ветром уносило.

– Каким ещё ветром? – не понял учитель.

– А я почём знаю, каким, может, северным, а может, восточным? В учебнике про то не сказано. В учебнике сказано про культуру Юга и про унесённых ветром. А кого, куда, каким ветром уносило, ни слова не написано.

– Продолжайте. А то ещё выяснится, что уносило их в терновник, где они благополучно пели, – сказал учитель.

– Песни или псалмы? – уточнил Рокко.

– Продолжайте, – настоял педагог.

– Вот значит, и началась у них война. И янки пожгли культурным южанам всякие города. И бились они неизвестно сколько.

– Почему же это неизвестно? – не поверил учитель. – И некоторым очень, даже очень хорошо известно, сколько лет они бились.

– Ну, может, кому и известно, – согласился Чеснок. – Бог им судья. В общем, бились они, бились и победили в конце северяне. И присоединили к себе Юг – не дураки авось. А негров освободили.

– Какая романтическая история. И что же стало с бедными неграми?

– Известно что, негры с Нового Орлеана в Нью-Йорк переехали.

– Зачем?

– Как зачем, чтобы на фабриках работать. И чтобы северяне-фабриканты начали на них денежки зарабатывать.

– Ну и как? Получилось?

– Куда там, – усмехнулся Чеснок, – негры, они, конечно же, негры, но не совсем уж и дураки. Они все стали безработными, кому охота на фабрике горбатить. Стали получать пособие. Наркотиками приторговывать. Забросили свои дурацкие блюзы со степами и изобрели себе брэк-данс, хип-хоп и рэп. В общем, стали счастливы.

– Какая удивительная трактовка учебника, – сказал учитель и потёр очки, – вот хоть месяц я буду учебник читать, никогда к таким выводам не пришёл бы.

– А что же здесь такого удивительного? – насторожился Чеснок.

– Да нет там, в учебнике, ни про наркотики, ни про рэп, ни про блюз. Где вы всё это вычитали, любопытно узнать?

– В газетах, – ответил Рокко.

– А где вы такие газеты берёте?

– Да в порту. Там разные баре перед посадкой на пароход старые газеты выкидывают, а новые покупают. Вот я старые газеты беру и читаю.

– Ну, что ж, – подвёл итог учитель, – сегодня у нас был урок исторического мышления. И если я вашему дружку поставил пять, то вам мне совесть не позволяет поставить оценку ниже тройки.

– Тройки? – возмутился Рокко. – Что такое, какой ещё тройки?

В классе прошелестел ропот недовольства.

– Ладно-ладно, – улыбнулся учитель, – под давлением общественности и учитывая вашу сострадательность к несчастным неграм, поставлю вам четыре.

– Другое дело, – удовлетворённо улыбнулся Чеснок и сел на своё место.

После уроков вся банда собралась на рынке. У всех аж дух перехватило от скопления шумного, подпитого и денежного лоха.

– Ох-ох, сколько денег пьяных ходит кругом, – сказал Чеснок, – Буратино, если мы здесь не сядем играть, то всю жизнь потом будем жалеть.

– Знаю, – коротко бросил Пиноккио и пошёл среди толпы, выискивая полицейских.

Он нашёл двух сотрудников правоохранительных органов у лотков с мясом. Буратино знал одного из них. Это был тот самый толстый полицейский, который за один сольдо освободил Пиноккио от преследований Паджеро и его дружков. На сей раз полицейский не ел слив, так как потреблял груши. Груши были большие, сочные. И чтобы не капать на мундир, толстяк стоял в полупоклоне, но всё равно грушевый сок попадал на форму, что очень сильно расстраивало полицейского. Он на время останавливался, вытирал пятна на мундире рукавом и приступал к поеданию плодов снова. Второй полицейский не ел груш, он сидел на прилавке, слегка покачивая ногами, и пытался убить хоть одну муху дубинкой. Но делал он это довольно лениво, и по сему мухи кружили вокруг мяса весьма даже невредимые.

Некоторое время Буратино стоял невдалеке, наблюдая за полицейскими, собирался с духом. И после третьей груши, съеденной на его глазах, решился:

– Здравствуйте, синьоры полицейские, – вежливо поздоровался он, подходя к ним.

Оба полицейских оторвались от своих дел и неодобрительно посмотрели на мальчика. Посмотрели, но ничего не произнесли в ответ.

– Здравствуйте, синьоры полицейские, – уже громче сказал Пиноккио, подумав, что эти двое его не расслышали.

– Чего тебе? – спросил толстяк.

– Дубинкой по башке хочет, – ответил за Буратино неудачливый мухобой.

– Нет, синьоры, дубинкой я не хочу.

– Тогда что тебе нужно?

– Да так, ничего особенного, просто пришёл поздороваться.

– Поздороваться? – переспросил толстый полицейский. – А чего тебе с нами здороваться, мы что, знакомы что ли?

– Мы, наверное, даже друзья? – засмеялся мухоненавистник, – просто мы с тобой Пьетро, забыли, что у нас есть такой носатый дружок.

– А вот вы меня как-то из беды выручали, – обратился Буратино к пожирателю груш, – не помните?

– Выручать людей из беды – это наша святая обязанность, – важно сказал толстый, – для этого мы тут и поставлены.

«А я-то думал, вас тут поставили груши жрать да мух давить» – про себя усмехнулся Буратино, но сказал совсем другое:

– А знаете, синьоры полицейские, мы с ребятами в порту в напёрстки играли и случайно нашли два сольдо.

– Так, – сказал толстый, отбросив огрызок груши и вытирая руки об мундир, – где нашли?

Мухобой тоже насторожился.

– Вот и я думаю, – продолжал Пиноккио, – а не вы ли, синьоры полицейские, потеряли эти два сольдо? Дай, думаю, пойду, спрошу.

– Точно, – сказал мухоненавистник, – а я всё утро маюсь, куда я подевал один сольдо?

– И у меня один пропал, – сказал толстяк, – где наши денежки?

– Вот они, – Буратино протянул им две монеты.

Толстый липкими пальцами воровато взял деньги и спрятал их в карман.

– Синьоры, – продолжал Буратино, – мне почему-то кажется, что вы потеряли не два сольдо.

– Какой умный мальчик, – сказал толстяк, – а сколько же мы потеряли?

– Как минимум четыре. Причём остальные два сольдо вы потеряли именно здесь, на рынке. Может, мы поищем с ребятами, если найдём, клянусь честью, принесём их вам.

– Что ж, – сказал мухобой, – ищите, это законом не возбраняется, только в процессе поиска не заденьте кого-нибудь, чтобы жалоб на вас не было.

– А как же не задеть? – удивился Пиноккио. – Тут, в такой толчее, и не захочешь – всё равно кого-нибудь заденешь. А люди последнее время злобные пошли. Тут же жаловаться побегут.

– Это верно, – согласился толстый, – народ пошёл дрянь, но вы поаккуратней ищите, а мы на обед сходим, уж вы за час расстарайтесь-найдите.

– Постараемся, – оживился Буратино, – уже не сомневайтесь.

– Вот и договорились, – сказал мухобой, и они с напарником стали медленно удаляться с рынка, по дороге треская какого-нибудь бомжа или пьяного дубинками.

А Буратино побежал к своим товарищам и сказал им:

– Садимся, пацаны, быстро, времени у нас в обрез.

И игра началась. Народу вокруг игроков собралась куча, всем было любопытно узнать, что же там происходит.

– Цэ шо забава такая?

– Что это там тот малец колдует?

– Ох, и ловко играют!

– Да не пихайтесь вы меня в бок. Он же вам не чугунный.

– А что же вы столбом стоите, как осёл, мне же тоже посмотреть охота.

В общем, люди лезли смотреть, потом отваживались играть по мелочи, а потом и по-крупному. Банду охватило возбуждение от лёгких денег. И бабки поплыли к ним рекой. Не прошло и полчаса, как у Рокко в кармане позвякивали восемнадцать сольдо. И тут произошёл казус. Лука сплошал. Не успел он взять в руку шарик, когда краснолицый фермер умудрился всё-таки поднять победный напёрсток.

– Я выиграл, – заявил он, – гоните денежки, синьор игрок.

Фермер ставил на кон пять сольдо и теперь рассчитывал получить законные десять. Но очень пацанам не хотелось отдавать деньги лоху, и Чеснок заявил:

– Дядя, игра Московская была.

– Какая ещё Московская? Что это значит? – возмутился фермер.

– Московская игра значит: кто угадал, тот проиграл.

– Да вы тут жулики, – заорал селянин и тут же получил хороший удар по голове от Фернандо.

И такой хороший, что шапка налезла ему на глаза, а в этих самых глазах поплыли пятна. А пока у фермера в глазах плыли пятна, Серджо вытащил его из толпы за кушак и усадил ошарашенного на ящик. Параллельно с этим Фальконе сделал ставку и выиграл. И зеваки тут же забыли об облапошенном фермере.

«Коллектив, кажется, сработался», – удовлетворённо отметил слаженность работы бригады Буратино, а сам подошёл к фермеру, хнычущему на ящике, и предложил ему воды из консервной банки.

– Я же выиграл, – стонал тот, попивая дармовую воду, – вот скажи, пацан, я выиграл или нет?

– Не знаю, синьор, – дипломатично уклонился Пиноккио, – вон синьор в рваной шляпе выиграл, денежки ему отдали.

– А я чем хуже? Деньги не отдали, да ещё по башке двинули, аж земля шатается. Что за жизнь такая, деньги не отдали и жена у меня дура и ещё страшная, как чёрт.

– Выпить вам надо, – посоветовал Буратино.

– Только что и осталось, – сокрушённо сказал облапошенный мужик и пошёл, пошатываясь, в трактир.

И игра тем временем продолжалась. И денежки текли в бригадную кассу. Всё складывалось неплохо, пока мимо Буратино бодрым шагом не прошёл взволнованный господинчик, прилично одетый и с разбитым носом.

– Негодяи, – ругался он, придерживая нос окровавленным платком, – я вам покажу, вы ещё узнаете, с кем связались.

Что он покажет и с кем они связались, Буратино не расслышал, так как его внимание привлёк крик: на этот раз орал Лука, орал как резанный. Пиноккио растолкал толпу и увидел, как сурова жизнь бродяжья. Фермерша, весом пудов семь-восемь, схватила Крючка за волосы и трясла его, словно тряпку, приговаривая:

– Ты что же, поскудник, деток моих без хлеба хочешь оставить?

В толпе хихикали, но Крючку было не до смеха.

А зачем же ты, дура, играла, – шипел он, пытаясь вырваться.

– Так выиграть хотела, – объясняла фермерша, продолжая драть ему волосы, да так, что у пацана ноги от земли отрывались.

К Крючку на помощь поспешили братцы, но даже этим сильным ребятам не сразу удалось освободить компаньона. Да и освободили они его без клока волос, который так и остался в руке фермерши.

– У-я! – заорал Лука, хватаясь за голову.

Чеснок, видя такое дело, очень разозлился и что было сил дал пинка этой здоровенной бабе, приговаривая:

– Что же ты, скотина фермерская, с малолетства парня причёски лишаешь?!

Но этот пинок фермерши был не более вреден, чем комариный укус, зря только Рокко ногу отбил и ботинок попортил, подошва до самого каблука отлетела. Тётка побагровела от злости, безмолвно грозила Крючку его прядью волос, которую сжимала в кулаке. Она была готова снова броситься в бой.

Зеваки потешались от души. Ой, как им было весело, разве такое бесплатно часто увидишь? И тут Буратино заметил полицейских, а они не спеша приближались к куче людей, а вокруг них, приплясывая и повизгивая от злости, крутился тот самый прилично одетый синьор с разбитым носом.

– Линяем, – сказал Пиноккио Чесноку тихо, а тот так же передал команду всем остальным.

Крючок буквально испарился, за ним медленно удалились братцы, Джузеппе и Рокко. Когда полицейские подошли к месту игры, там оставалась одна раскрасневшаяся фермерша, как флаг врага сжимавшая клок волос ретировавшегося Луки.

– Вот, – суетился синьор с разбитой мордой, – вот здесь они играли.

– Где? – спросил толстый полицейский.

– Вот здесь! Вот здесь, – приличный синьор даже подпрыгивал от злости, – какая наглость, это возмутительно, я ставлю деньги, а этот подлец их у меня выигрывает. Вы понимаете, какой негодяй? Это хамство чистой воды. Сопляк, а туда же, у меня деньги выигрывать! Мерзавец! Скотина!

– Ну, и где же он, этот скотина? – спросил мухобой.

– Не знаю, не знаю. Я что ли должен их ловить? Это ваша работа ловить негодяев, вот и ловите. А я – гражданин… Я не позволю…

– Может, вам эту бабу поймать? – спросил толстый, указывая дубинкой на фермершу, – Подозрительная она какая-то.

– Зачем мне эта дура-баба? – завизжал синьорчик. – Стоит какая-то корова коровой, мне абсолютно ненужная. Вы жуликов ловите. Мальчик, эй ты, с носом, – синьор обратился к Буратино, который наблюдал эту сцену, – ты не видел, куда делся жулик?

– Какой жулик? – искренне удивился Пиноккио.

– Как какой, что значит какой? Вот тут сидел, – синьор подбежал к месту, где сидел Лука, и стал там приплясывать, – вот! Вот здесь он сидел, ты что не видел что ли? Как ты мог не видеть? Он сидел и крутил, как дурак, свои напёрстки. Вот так вот сидел и крутил, – синьор, обладавший, безусловно, артистическим даром, очень натурально показал, как всё было, – я потом за полицией побежал, а он куда-то делся.

– Не видел, – сказал Буратино.

– А что вы от нас хотите? – спросил мухоненавистник.

– А вы что, не знаете? – возмутился синьор. – Хочу, чтобы вы жулика поймали, деньги у него отобрали мои и в тюрьму посадили. А ещё я хочу, чтобы вы ему сломали какую-нибудь кость.

– И всего-то, – усмехнулся мухобой.

– Знаете что, милостивый государь, – начал толстый, – если вы уж настаиваете, мы эту бабу можем забрать для допроса, а больше здесь забирать некого.

– Это свинство, – заверещал синьор, – не нужна мне эта баба. Почему вы такие тупые? При чём здесь баба, у меня жена есть, на арфе играет. Я от неё не знаю куда деться, а вы ко мне со своей глупой бабой лезете. У неё морда страшная, как у каменщика. Вы мне лучше жулика поймайте, идиоты.

Но вместо того, чтобы ловить жулика, полицейский-мухобой обратился к Пиноккио:

– Эй, малец, а ты случайно не слышал, как этот нервический синьор оскорбил представителя закона при исполнении служебных обязанностей?

– Как же не слышать, он орёт на весь рынок. Конечно, слышал. Он называл вас свинством и идиотами. А ещё козлами, скотами и дубинами.

– Как ты смеешь? – аж завизжал от злости синьор. – Маленькое носатое ничтожество. Как ты только осмелился?

– В случае чего могу быть свидетелем, – спокойно заявил Пиноккио.

– Какое нахальство, – приличный синьор даже затрясся, – я не называл козлами и скотинами. Это какая-то комедия. Я – писатель. Как вы смеете? Вы жуликов должны ловить, а не над интеллигенцией издеваться.

– Вот мы и ловим, – сказал толстый, беря писателя за шиворот, – тебя, подлеца, уже поймали. Наш околоточный тебе покажет, поддонку, как обзывать скотинами блюстителей закона. Это тебе, брат, не шутки.

– Но я не обзывал, – чувствуя на своём воротнике длань закона, захныкал синьор, от его боевитости не осталось и следа.

– А вот там и разберёмся, – пообещал толстый, тыча литератора в живот дубинкой, – обзывал или не обзывал. Как заплатишь штраф двадцать сольдо да ещё десять суток на нарах клопов кормить будешь.

– Я не хотел, – захныкал синьор, – это я в состоянии аффекта, я – писатель. Тем более, что скотами и дубинами я вас не обзывал.

– А свинством? А идиотами? – вставил Буратино.

– Я нечаянно.

– А если я тебя нечаянно гвоздону дубинкой по боку, тебе понравится? – спросил мухобой.

– Простите, – зарыдал синьор, – я больше не буду. Отпустите меня, пожалуйста.

– Идите, – отпустил его толстый полицейский и даже костюмчик на нём поправил, – но если ещё раз попадётесь – не обижайтесь.

– Спасибо, синьоры, я никогда… Никогда… Да уж поверьте…– всхлипывал литератор, уходя.

– И не играйте больше в азартные игры, а то видите, как всё это для вас кончается, – крикнул ему в след Буратино.

– Никогда… Никогда, сволочи поганые… Ещё угрожают, подлецы… – литератор скрылся в толпе, а Пиноккио подошёл к полицейским.

– Ну, что? – спросил его толстый. – Нашли что-нибудь?

– А как же, – ответил Буратино и протянул ему два сольдо, – может, мы и завтра поищем.

– Завтра день воскресный, – сказал мухобой, – завтра столько народу не будет.

– А мы всё-таки не поленимся, – настоял Пиноккио.

– Дело ваше, у нас обед с часу до двух, – заявил толстяк, – ищите, если хотите.

На том они и распрощались. И Буратино побежал к пацанам. А пацаны сияли, как солнышки, даже пострадавший Лука улыбался.

– А знаешь сколько денег подняли? – радостно спросил дружка Чеснок?

– Не знаю. Сколько?

– Двадцать семь сольдо.

– Двадцать семь? – обрадовался Буратино.

– Двадцать семь, – подтвердил Рокко.

– Минус четыре сольдо полицейским, – произнёс Пиноккио.

– Четыре сольдо этим сволочам, возмутился Фальконе, – чтоб они подавились нашими деньгами.

– Сможешь договориться дешевле? – спросил Пиноккио.

– Нет, – буркнул Джузеппе, – но всё равно. Четыре сольдо дюже жирно.

– Итого двадцать три сольдо чистой прибыли, – подсчитал Рокко, – по три сольдо на брата, а остальное в общак.

– Предлагаю добавить один сольдо Луке, – предложил Пиноккио, – он пострадал, у него волосы выдрали.

– Ерунда какая, – не согласился Фальконе, – хотел бы я, чтобы мне за пару выдранных волос по сольдо платили.

– Я вот сейчас скажу Серджо и Фернандо, так они тебе бесплатно все волосы подёргают, – пригрозил Буратино.

– Поотрываем, – подтвердили братцы.

– Да ладно вам, что вы в самом деле, – тут же спасовал Джузеппе.

– Тогда помалкивай, – сказал ему Рокко и подвёл последний итог, – всем по три сольдо, Луке – четыре, в общак – четыре. Итого у нас в общаке девять сольдо. Давайте, может, попируем?

– На общаковые? – с надеждой спросил Джузеппе.

– Нет, по сольдо скинемся, купим еды и пойдём к морю.

– Я не могу скидываться, – заявил Джузеппе, – я на костюм коплю, я с вами так пойду.

– Тогда жрать не будешь, – предупредил его Рокко.

– Ладно, – горестно вздохнул тот.

На том и пореили, а вечером весёлый и довольный Пиноккио пришёл домой.

– Ну, как ваши дела? – спросил его Говорящий Сверчок. – Надеюсь, лучше, судя по твоему сияющему виду.

– Лучше? Лучше – это не то слово, – похвалился мальчишка, – наши дела идут блестяще.

– Много выиграли?

– Много, но это не главное. Главное заключается в том, что мы установили контакт с полицией. Хороший рабочий контакт.

– Это действительно неплохо, – согласился Говорящий Сверчок, – а ещё меня радует то, что ты научился выделять главное. Вот взять какого-нибудь болвана и поставить его на твоё место. Что бы он мне сказал? А сказал бы он мне следующее: «Всё отлично, мы выиграли много денег». А ты нет, ты не такой. Ты уже понимаешь, что деньги выиграть или заработать можно всегда, а наладить контакт с правоохранительными органами – отнюдь!

– Я молодец? – обрадовался Пиноккио.

– Ты давай не очень-то расслабляйся. Умные люди уже давно написали статейку, которая называется «Головокружение от успехов». Там про таких расслабленных пишут. Они, как правило, плохо кончали. Так что давай, думай о будущем.

– А я думаю.

– И что же придумал?

– Считаю, что нам надо пробиваться на ярмарку, там деньги бешеные.

– Да уж, – разочарованно произнёс Говорящий Сверчок, – и этот идиот спрашивает, молодец ли он.

– А что такое? – искренне удивился Пиноккио. – Неужели так плохо играть на ярмарке.

– Для уличной шпаны это отлично, это можно сказать, венец карьеры. Но шпана, они же пацаны, они же бродяги по жизни, люди не очень-то дальновидные. Их дом – тюрьма. Не для всех, конечно. Некоторые с годами умнеют, и начинают понимать, что жульничество, даже такое грамотное, как игра в напёрстки, не имеет перспектив. В конце концов, вы нагреете всех лохов в городе и округе, а дальше что?

– Поедем в другой, – неуверенно произнёс Буратино.

– А в сорок лет ты так и будешь разъезжать по городам?

– Не знаю. А что же делать? Бросить напёрстки? – слегка пригорюнился Пиноккио.

– Ты законченный осёл, хоть и мнишь себя умником. Ну, разве я мог иметь в виду такую глупость. Разве я посоветую тебе бросить бизнес, который приносит доход? Но, видя всю бесперспективность этого направления в будущем, я настоятельно тебе рекомендую подумать о серьёзном деле.

– А о каком? – спросил Пиноккио.

– Неужели у тебя на примете нет ни одного хорошего дела, в котором бы ты смог себя проявить?

– Не знаю, кажется, нету.

– Лопух, – резюмировал Говорящий Сверчок, – а я так в тебя верил.

– Не злитесь, синьор Говорящий Сверчок, но я действительно ещё не знаю серьёзного бизнеса, где я мог бы себя проявить, – грустно произнёс Буратино, – я, наверное, ещё маленький.

– Маленький? – переспросил Говорящий Сверчок. – Ты не маленький, ты просто инфантильный балбес, который, дай ему волю, всю жизнь будет гонять шарик между напёрстков.

– Синьор Говорящий Сверчок, – жалобно взмолился Пиноккио, – расскажите мне про серьёзный бизнес.

– Эх, злишь ты меня, старика, конечно, но почему-то я не могу тебе отказать. Запоминай: весь бизнес в мире делится на три главные части, есть, конечно, и ещё виды человеческой деятельности, но сегодня мы поговорим о главном. Первый вид – это торговля, главный закон торговли гласит: дешевле купить, дороже продать. Самым доходным видом торговли является торговля товарами первой необходимости. Кстати, какие ты знаешь продукты первой необходимости?

– Картошка, хлеб, молоко, – сразу догадался Пиноккио.

– Болван, запомни, товарами первой необходимости являются: выпивка, табак, наркотики, девки, правда, последние попадают у нас в разряд сферы услуг и о них мы поговорим в конце.

– Неужели люди не могут без выпивки? – усомнился Пиноккио.

– А это ты у своего папаши спроси. Даже можешь провести опыт: поставь на стол бутылку молока с картошкой и хлебом, а рядом поставь бутылку самогона. И пронаблюдай, что схватит первым. Полагаю, что самогон.

– Это точно, – грустно согласился Буратино.

– Тогда продолжим: с выпивкой мы решили, с табаком тоже всё ясно, заядлого курильщика легче убить, чем отучить от табака. А с наркотиками… Ну, про них и говорить нечего. Поклонники и ценители этого товара за одну порцию убить смогут родную мамашу.

– Неужели?

– А ты думал? Знал я одного поэта-кокаиниста, так он стишки писал. Аж плакали все от жалости, читая его стишки про безутешную старушку-мать, которая ходила в старомодном ветхом шушуне на дорогу и ела неизвестно что. А поэт этот, бывало, получит гонорар и сидит в меланхолии, решает: денег мамаше послать или купить кокаина и с шалавами в кабак завалиться? Сидит, значит, мучается, а потом хлопнет, значит рукой по столу: «Что за глупость, – говорит, – на дворе весна, тепло уже, да и щавель поспел, а через неделю редиска пойдёт. Авось мамаша копыта с голоду не откинет, она у меня привычная, женщина сельская». Скажет так и, купив себе кокаина, уедет себе к шалавам с иностранными именами. Вот такая вот грустная история.

– А стишки хоть хорошие пишет? – спросил Буратино.

– Не пишет он больше стихов, почил во бозе.

– Это как?

– Да так, холеричный был человек. Поссорился с очередной своей девкой, напился вина, нанюхался кокаина, взял подтяжки и… В общем, не пишет больше стихов поэт. Зато как теперь вся интеллигенция убивается. «Не усмотрели, – кричат, – не уберегли. А какие стихи писал лирические, как маму любил и яблонь белый дым. Осиротели мы, осиротели».

– Жалко поэта.

– Да уж, талантливый был парень. А всё водка с кокаином, да бабы. Это и тебе наука, парень. Не делай, как он.

– То есть не писать стихов? – уточнил Пиноккио.

– Свят-свят! О чём ты вообще говоришь? Если человек начал писать стихи – пиши пропало, ничего путного из него не выйдет.

– А что же с ним может приключиться?

– Он может стать поэтом и покатиться по наклонной. Конец известен – или умер, иди драматург!

– Неужто поэты и драматурги такие пропащие?

– Эх, ты, – пожалел Пиноккио Говорящий Сверчок, – совсем ты ещё маленький, ничего ты не понимаешь. Так вот знай, что в лучшем случае, поэты всякие и драматурги ещё в молодости на себя руки накладывают.

– Ох, – охнул Буратино, – а что же бывает в худшем случае?

– В худшем – психушка, если их успеют изловить психиатры, если врачам после этого удаётся их подлечить, то они становятся интеллигентами.

– А если не удаётся?

– То диссидентами.

– Ой, – Буратино даже от ужаса рот ладонью прикрыл, – какое слово страшное.

– И ругательное к тому же.

– А что же эти интеллигенты-диссиденты делают потом?

– Да ничего не делают, они становятся совестью нации. Если быть до конца честным, то отмечу, что вреда от них, в общем-то, никакого, хотя и пользы тоже. Пишут они себе всякие обличительные статейки и друг другу читают их, а потом ходят туда, сюда и возмущаются над несправедливостью жизни. Иногда они свои статейки печатают в газетах.

– И кто же их читает?

– А кто их галиматью читать будет, кроме них самих, рабочие что ли или крестьяне? Так им их статейки и даром не нужны. Крестьяне всё больше про курс доллара читают и прогноз погоды. А рабочие только про футбол, да кто кому в Думе морду набил. Единственно, кто читает их белиберду, – это тайная полиция, да и то из чувства долга. Читают и зевают от скуки.

– А почему же так плохо быть интеллигентом, раз они такие безобидные?

– Да не любит их никто, не знаю почему. Просто не любят, как, к примеру, тараканов, хотя они тоже безобидные.

– Я не люблю тараканов. Потому что они шуршат по ночам, а мне страшно, – заявил Буратино.

– Хе-хе, – засмеялся Говорящий Сверчок, – наверное, интеллигентов не любят потому, что они тоже шуршат и от их шуршания людям тоже страшно. Это, конечно, шутка. А вот власти не любят интеллигентов потому, что интеллигенты думают о себе, что они умные. Так что все вместе, народ и власть, их не любят. Я не знаю ни одного полицейского, который упустит возможность врезать интеллигенту-очкарику, если ему за это ничего не будет. А рабочий всегда толкнёт этого умника в сторону лужи или конской кучи. В общем, народ и власть в этом вопросе всегда солидарны. Редкое единодушие, так сказать.

– Грустная у них жизнь, – подвёл итог Пиноккио.

– И поделом, чтобы не корчили из себя совесть нации. И скажу я тебе по секрету, парень, что в интеллигенты идут одни неудачники. Если человек не может ничего добиться в жизни, он начинает эту жизнь критиковать. Знавал я одного писателя, отчаянный был диссидент, такой отчаянный, что режим вышвырнул его из страны. А когда сам режим накрылся медным тазом, этот литератор туда вернулся и стал кричать, какой режим был хороший, и даже партию основал в поддержку прошлого режима. А книжечки писал дрянь, хотя и очки носил.

– А раз в очках – значит интеллигент?

– Запомни, парень, даже многолетнее учение в разных учебных заведениях, наличие очков, знание нескольких языков и умение извлекать корни не сделает из стоящего человека интеллигента.

– Синьор Говорящий Сверчок, а что же в них такого плохого, в интеллигентах?

– Да ничего в них особо плохого нет, ну, трусливы они, ну, болтливы, а кто без греха? Лицемерны они, конечно, это факт. Но ведь и стоящие люди лицемерны. Вот ханжество в них развито непомерно, да не способны они ни на что. Но самый главный их недостаток – это слезливость и сердобольность, проистекающие из трусости. Из этой самой слезливости они сделали культ, а посему, из скромности, величают себя совестью нации. Ни больше, ни меньше, хотя нация их почему-то своей совестью не считает, а считает соплями.

– Наглые какие они, интеллигенты, прямо уж так и совесть нации, – возмутился Буратино.

– Да не наглые они, просто глупые. Самомнение у них, бедолаг, гипертрофированное, а с мозгами плохо. Образованность у них одна гуманитарная, а не мозги. Кстати, а чего мы о них разговорились? С чего начали?

– С поэта-кокаиниста, – напомнил Пиноккио.

– Точно, вот чёрт, вечно меня куда-то заносит. Вернёмся к нашей главной теме, к бизнесу. Итак, основным видом зарабатывания серьёзных денег является торговля. Так повелось за тысячелетия до Рождества Христова. Торговлей занимались греки, финикийцы, египтяне, и даже воинственные шумеры не гнушались небольшой торговлей в свободное от нескончаемых войн время. А войны, скажу я тебе, для них являлись национальным видом спорта. А до совершенства довели торговлю эллины. На месте передовых торговых постов по всему бассейну Средиземного моря они строили города, которые, благодаря торговле, и процветали. Впрочем, всё это уже история, так что перейдём к делу. На сегодняшний день в условиях нашего портового города наилучшим способом торговли является контрабанда.

– Неужели вы контрабандистов приравниваете к торговцам? – удивился Буратино. – Наверное, им это не понравилось бы? Они считают себя крутыми.

– Спеси, у них, конечно, много, но сути дела это не меняет – они коммерсанты, нравится им это или нет. Они привозят сюда товар из-за границы и продают его. Там купили, здесь продали. Кто они после этого?

– Коммерсанты, – засмеялся Буратино, – а мнят себя блатными.

– И не зря. Несмотря на то, что они торговцы, люди они, безусловно, авторитетные, так как из-за бешеной конкуренции в этом бизнесе выживают либо самые хитрые, либо самые отмороженные. Да и деньги в этом бизнесе обращаются немалые, и власти в нём участвуют. Так что этот бизнес не для тебя пока.

– Почему?

– Потому что шею тебе там сломают очень скоро. Хоть ты и смеёшься над контрабандистами, они люди очень серьёзные, кстати, не советую тебе смеяться над ними в открытую. Другой       вид очень прибыльной торговли – это скупка краденого, но дело это неуважаемое, так как барыг никто не уважает.

– Почему? Они же ворам помогают? – спросил Пиноккио.

– Ворам всегда кажется, что барыги на них сильно зарабатывают, ничем не рискуя. А барыги всегда считают, что они слишком мало зарабатывают, занимаясь столь рискованным делом. Отсюда весь конфликт. А так как воры люди лихие, иногда они грабят барыг. А барыги, в свою очередь, при первом шухере палят воров.

– В каком смысле, неужто сжигают? – удивился Буратино.

– Балбес, не сжигают, а сдают властям. Но друг без друга они всё равно существовать не могут и живут, как в поговорке: «Милые бранятся – только тешатся». Третий вид очень прибыльной торговли – это наркотики.

– Неужто это так прибыльно?

– Конечно. В южных странах мак считается сорняком, а из него, кстати, героин производят. Вот прикинь, за сколько его можно купить там и за сколько продать здесь? Хотя, конечно, от мака до героина далеко, эту штуку производить надо. Впрочем, стоимость производства в двадцать раз ниже стоимости конечного продукта.

– В двадцать?! – ахнул Пиноккио.

– В двадцать, так что прибыли бешеные.

– И что же, синьор Говорящий Сверчок, вы советуете мне заняться наркотиками? – спросил Буратино.

– Нет, не советую, – отвечал Говорящий Сверчок, – дело в том, что уважаемые люди очень консервативны на этот счёт. И всех торговцев наркотиками считают бешеными собаками, не знаю почему. Наверное, потому, что завидуют их прибыли. Поэтому авторитетные предпочитают заниматься рэкетом и прочими благородными делами.

– А кто же тогда занимается наркотиками и скупкой краденого?

– Выражаясь языком криминалитета, черти. Черти проистекают из нацменьшинств и беспринципных местных, которым деньги важнее всяких дурацких условностей.

– А кто такие нацменьшинства?

– Цыгане.

– Цыгане? – удивился парень. – Вот уж никогда не подумал бы, я всегда считал, что цыгане – это такие весёлые люди, которые ходят с медведями и песни поют про степь и про свободу. И ещё таборами по Бессарабии кочуют. И будущее предсказывают.

– Так ведут себя только ортодоксальные цыгане. Кочуют по Бессарабии, песни поют и будущее предсказывают только последние романтики. А современные, деловые цыгане давно построили себе на героиновые деньги дворцов, завели по десятку элитных лошадей и живут в своё удовольствие. В общем, ассимилировались и всяких кочующих по Бессарабии родственников считают дураками. И обзывают их при этом босяками и голодранцами. Я не удивлюсь, если скоро дети оседлых начнут учиться в школах и других учебных заведениях.

– Ты глянь, какие цивилизованные стали, – восхитился Пиноккио.

– Вот, в общем, и всё, что я хотел сказать о торговле, – закончил Говорящий Сверчок.

– Жаль, – сказал Буратино, – что-то я не вижу пока для себя места в мире торговли.

– Не отчаивайся. Есть другие виды человеческой деятельности, если и менее доходные, то уж не менее важные. Одна из этих сфер – это сфера услуг.

– А какие это услуги? – подозрительно спросил Буратино, – Наверное, сомнительные какие-нибудь?

– Что за вздор ты мелешь? Неужели ты думаешь, что я посоветую тебе открыть массажный салон, хотя это очень неплохая мысль, – Говорящий Сверчок даже хмыкнул, – я бы там себе комнатку оборудовал…

– Это зачем? – спросил Пиноккио.

– Неважно. В общем, сфера услуг включает в себя две важные составные: первая составная – оказание самих услуг. Вторая – обеспечение безопасности, в простонародии именуемое рэкетом. Хотя рэкет тоже можно рассматривать как услугу.

– Ой, как хорошо бы заняться рэкетом. Рэкет – это по мне, – обрадовался Пиноккио.

– Зато ты пока не по рэкету, – отрезвило его насекомое.

– Почему это? – обиделся Буратино.

– Потому что бизнес этот очень и очень жёсткий. Он требует хладнокровия, выдержки, знания, человеческой психики, зачастую и анатомии.

– А я почему-то думал, что этот бизнес требует физической силы.

– Болван ты, раз так думаешь. Силы требует погрузочно-разгрузочный бизнес, а те болваны, которые думали, как ты, давно сидят за решёткой. Рэкет – это ежедневная и кропотливая работа с клиентом, требующая от рэкетира серьёзной внутренней организации, а также знание темы и направления, в котором работает клиент. А какой нынче пошёл клиент?

– Какой же?

– Дрянь, а не клиент. Меркантильный, мелочный, жадный и нервный. В общем, паскудство, а не клиент. Только понимание между рэкетирами и правоохранительными органами не даёт этому бизнесу засохнуть окончательно.

– Ну, дело-то хоть прибыльное? – спросил Пиноккио.

– Если организовано правильно, то, безусловно, прибыльное. Но это не должно тебя волновать, пока это не твой бизнес.

– А какой же мой? – грустно спросил Буратино, ощущая полную свою никчёмность в этом мире взрослых людей, в котором ему ещё нет места.

– А твой бизнес – это производство, – заявило насекомое, – и не надо смотреть на меня такими дикими глазами. Я повторяю, твой бизнес – это производство.

– Мамочки, а что же я буду производить, я же ничего не умею, – произнёс Буратино, уже пугаясь поставленной перед ним задачи.

– Деревянная твоя башка, да что ты переполошился раньше времени. Я прекрасно знаю, что ты ничего не умеешь. Разве бы ты играл в напёрстки, если бы умел строить корабли?

– Не играл бы, – произнёс Пиноккио и на секунду представил себя инженером-кораблесттроителем. От мысли о больших и красивых лайнерах, пахнущих свежей краской и морским ветром, у него аж дух перехватило, – ой, как мне хочется строить корабли.

– Чтобы строить корабли, нужно выучить термех, сопромат, динамику машин, высшую математику, гидродинамику и ещё кучу всяких занудностей. А в данный момент ты даже алгебру толком не знаешь. Поэтому спустись-ка, брат, на землю и забудь про корабли, мосты, паровозы и авто хотя бы на время. Ты будешь производить нечто иное.

– И что же тогда я буду производить? – спросил Пиноккио. – Табуретки что ли?

– Ну, насчёт табуреток, мы вряд ли сможем составить конкуренцию нашему соседу мастеру Антонио. Ни в качестве не сможем с ним конкурировать, ни в скорости изготовления, ни в цене. Да и имя он уже себе сделал на стульях, столах и табуретках. Мы найдём другой продукт производства.

– Какой же?

– Спиртное, – сказал Говорящий Сверчок, – спиртное – это, тебе, брат, не табуретки. Это горючее для вечных двигателей душ мятежных.

– Спиртное? – кисло переспросил Буратино. – Я-то думал, что-нибудь интересное.

– Ну, знаешь ли, дорогой мой, повторяю, будь поскромнее, а то у тебя амбиции, как у того Каталины, о котором писал Тит Ливий. А амбиций у него было много, зато ума и силёнок мало. И знаешь, как в итоге он закончил?

– Не знаю, – признался Буратино.

– И не знай, я тебе говорю – твой путь к процветанию и большой карьере начнётся с самогона.

– Как-то уж очень прозаично, – произнёс Буратино.

– Прозаично? Может быть, но ведь и Наполеон начинал не с Аустерлица, а с прозаичного расстрела парижан из пушек. Согласен, конечно, в самогоне нет благоухания роз, а даже напротив, он – штука вонючая. Но ты знаешь, что сказал император Веспассиан своему сыну по поводу платных туалетов?

– Не знаю.

– Он сказал своему дураку-сыну, что деньги не пахнут. Запомни эту мудрость, которой почти две тысячи лет. Может, в последствии ты станешь великим инженером или даже учёным, это покажет время. Но иметь приличный доход уже сегодня, а не каком-то там последствии, тебе точно не помешает. А что может принести доход больше, чем нелицензированное безакцизное производство спиртного?

– Что?

– Ничего, если не считать наркотики и оружие. Себестоимость продукта – гроши, а стоимость весьма достойная. Так что перестань упираться и берись за дело.

– Ладно, – вздохнул Буратино, – согласен. Только кое-что меня всё-таки беспокоит в этом деле.

– Что именно? – спросило насекомое.

– У нас в городе уже существует предприятие подобного типа.

– Кто же это? – удивился Говорящий Сверчок.

– Это тётка Джульетта.

– Подумаешь, тётка Джульетта, – хмыкнуло насекомое, – мы её раздавим в два счёта. Она работает по старинке, а мы, вооружившись новыми технологиями и искусством маркетинга, порвём её в клочья. Она нам не конкурентка.

– А ведь я не умею делать самогон, – напомнил Буратино.

– В общем, я тоже, – признался Говорящий Сверчок, – я знаю процесс только теоретически. Слушай, – вдруг оживился он, – а что если обратить конкурента в союзника?

– А это как? – спросил Пиноккио.

– Не знаю, я, вообще, у тебя только советник. Я определяю только стратегические направления, а тактические вопросы ты уж сам решай.

– Легко вам, синьор Говорящий Сверчок, определять стратегические направления, сидючи под комодом, а мне потом корячься.

– А разве тебе было бы легче корячиться без стратегических направлений?

– Нет, конечно, – согласился Буратино, – но всё равно, мне трудно.

– Согласен, трудновато. Но ты уже с детства приобретаешь опыт, а это важно. Когда ты вырастешь, подобные вопросы будут для тебя не вопросы вообще.

– Хорошо бы, – тяжело вздохнул Пиноккио.

– Ладно, поздно уже, – зевнул Говорящий Сверчок, – ложись спать, а я к утру набросаю план действий.

День субботний клонился к своему логическому завершению, и поэтому Пиноккио лёг спать с приятным предвкушением длинной ночи и благостного воскресного сна. Он быстро уснул, в этом возрасте всегда засыпают быстро. Но сон его был недолог, сильная отцовская рука подняла мальчишку за правую ногу с половичка, на котором он спал. И ещё не пробудившись окончательно, парень услышал весьма лаконичный, но полный угрозы вопрос:

– Ну?

– Здравствуйте, папа, – ответил вежливо мальчик, вися вниз головой.

– Ты мне зубы своим «здравствуйте» не заговаривай, – прозвучал ответ, и сильный дух сивушных масел ударил мальчику в нос.

– А что вы от меня хотите, папа? – спросил Пиноккио, которому очень не нравилось висеть вниз головой, но, к сожалению, выбирать ему не приходилось.

– Умничаешь, – констатировал отец, – ну, да ладно, ты у меня доумничаешься.

– В самом деле, папа я ничего не понимаю, что я такого сделал?

Карло, продолжая сжимать ногу сына в одной руке, другой рукой умудрился зажечь свечу. Сел на кровать и, вытянув деревяшку-ногу, казалось, расслабился. Пиноккио понял, что разговор только начинается.

– Что, говоришь, ты сделал? – начал отец, приподнимая сына, чтобы их родственные глаза были на одном уровне. – Ты лучше скажи, чего ты не сделал?

– А чего я не сделал? – спросил Буратино, чувствуя, что дело плохо.

– Убью, сволочь, – пообещал папаша ласково, – ты, гадский ублюдок, сын осла и обезьяны, оказывается, на рынке напёрстки крутишь, в карты играешь. В общем, в деньгах купаешься. Вон даже свечки покупаешь, барин хренов. А родной папочка, инвалид несчастный, почти с голоду помирает.

– Папа, я не знал, что вы умираете с голоду. А свечки мне нужны для того, чтобы учиться. И если вы хотите есть, вон там на столе лежит колбаса, кусок хлеба и помидор. Да и инвалидом, папа, я вас не считаю, вы у меня такой бодрый, такой задорный, – рассуждал Пиноккио, вися вниз головой.

– А я говорю, инвалид, – зло сказал отец и дал сыну в глаз кулаком, – инвалид, – и ещё раз дал, – и не смей перечить своему немощному отцу. Это кто тебя так научил? И объедки мне свои не подсовывай. Колбаса, видите ли, у него есть. Тоже мне граф, колбасу жрёт. А у отца в это время даже полсольдо нету. А ну давай сюда денежки, сволочь, а то убью.

– Папа, зачем же драться, зачем делать из меня боксёрскую грушу, – всхлипывал Пиноккио, – я бы и так вам денежек дал.

– Давай деньги, – прорычал Карло, – нечего здесь хныкать.

– А сколько вам нужно? – спросил Буратино и тут же понял, что вопрос был сформулирован неверно, можно сказать, вопрос был вовсе неуместен.

– Что? – взревел Карло. – Ах, ты, подонок! От родного папы хочешь отделаться жалкой подачкой. Всё давай, подлец! Всё!

С этими словами отец встал во весь рост, взял Пиноккио за обе ноги и начал его трясти, вытрясая всё, что было у мальчишки в карманах вместе с деньгами.

Открытый рот и выпученные глаза были спутниками того удивления, которое поразило старого шарманщика при виде такого количества медных монет, тускло поблёскивающих на полу в свете пляшущего пламени свечи. Карло некоторое время созерцал эти копи царя Соломона, даже отказываясь верить своим глазам. Потом он всё-таки взял себя в руки и произнёс восхищенно:

– Убью, сволочь, сколько денег!

Буратино нечего было ответить, он продолжал висеть вниз головой, проклиная себя за то, что поленился отнести деньги на чердак. Наконец шарманщик, небрежно отбросив сына, взял свечу и стал ползать по полу, собирая медяки и считая их одновременно:

– Один сольдо, полтора сольдо, два сольдо. Надо же вырастить такую гниду на старости лет. Три сольдо. О! Пять сольдо! И три, уже восемь. Надо же – денег словно в банке, а папке родному – хрен. Ни выпить папке, ни закусить, ни с девушкой познакомиться. Одиннадцать сольдо.

Буратино сухими, без единой слезинки, глазами смотрел на широкую, как стол, спину отца. И любой человек, увидевший его в эту минуту, никогда бы не подумал, что это добрый мальчик.

– А я его выпиливал, старался, – продолжал Карло, – одиннадцать сольдо! Думал, родная кровинушка вырастет на старости, скотина, помощником будет. Опора отца, тринадцать сольдо. А он! Негодяй неблагодарный, убить тебя бы, сволочь. А я так сделаю когда-нибудь, четырнадцать сольдо.

«Мои денежки, – про себя шептал Буратино, – мои денежки, давшиеся мне страхами, болью, тюрьмами и драками. Разольются в грязных лапах папаши дешёвым ромом и скользкими ласками жирных кабацких девок. Жалко! Ой, как мне жалко! Ну, да чёрт с ними, с деньгами, а вот ты, одноногий сатир, родитель ласковый, за всё ответишь».

– Вот сварю на тебе суп, – продолжал Карло и от этой радостной мысли повеселел. Он на секунду даже оторвался от собирания монет, чтобы посмотреть на сына, – слышишь, гад? Суп на тебе сварю завтра.

Папаша весело загыгыкал своей шутке, но холодный и пристальный взгляд сына глаза в глаза веселья ему поубавил.

– Ты, сволочонок, волком на меня не смотри, – пригрозил отец, – а то рыло тебе раскурочу. Ты меня своими волчьими взглядами не испугаешь. Я уже пуганый.

Сказав это, он собрал все денежки с пола, встал и подошёл к мальчишке.

– Что, мразёныш, денежки жалко? – ухмылялся папаша.

Буратино не ответил, он молча продолжал смотреть на отца.

– Молчишь? – Карло грязным ботинком несильно пнул сына в лицо. – Силу духа, гадёныш, демонстрируешь? Демонстрируй, только знай, я тебя, ублюдка, всегда бил и всегда бить буду. Ты у меня вот здесь, – отец сжал кулак и поднёс его к носу сына, – захочу – убью, захочу – помилую, так и знай.

С этими словами он ещё разок пнул Пиноккио в лицо и, стуча деревяшкой, вышел из дома. Вышел и скрылся в ночи, позванивая деньгами сына. А бедный Буратино остался сидеть дома у стола, глядя на догорающий огарок свечи. Потом он встал, поднял с пола уцелевшие сокровища и спрятал их в карман. Только заточку мальчик не стал прятать в карман, он сжал её в руке, да так, что ногти побелели. Затем подошёл к стене и стал карябать на ней надпись: «Папа Карло – козёл». Но не успел дописать эту фразу, свеча догорела, и в каморке стало темно и тоскливо.

– Убью его, гада, – без тени эмоций произнёс Буратино.

– Дело, конечно, нужное, – донеслось из-под комода, – но очень серьёзное, ведь он твой отец.

– Гад он, а не отец. Бешеная крыса, – сказал Буратино.

– Родителей, браток, не выбирают, – сказал Говорящий Сверчок, на том они и успокоились.

Буратино лёг спать, но теперь уже сон не шёл. Обида и злость душили мальчишку, и в его голове возникали картины мести, одна кровавее другой. Надо признаться, ни одна из картин не носила летального характера, везде папа Карло был наказан, но не до смерти. И, насладившись виртуальной местью, мальчик всё-таки заснул.

Глава 3

Бизнес и новые технологии

Утром следующего дня, едва позавтракав, Буратино помчался к тётке Джульетте, так как Говорящий Сверчок поставил перед ним задачу: выяснить конструкцию устройства, производящего самогон, а также выяснить сочетание ингредиентов, входящих в напиток.

«Просто какой-то промышленный шпионаж», – говорил себе Буратино. И, чувствуя себя шпионом, улыбался. Честно говоря, он рассчитывал на поддержку своей «агентуры» в лице Серджо и Фернандо. Буратино считал эту задачу выполнимой, во всяком случае реальной, но он вспоминал слова Говорящего Сверчка насчёт самой тётки Джульетты.

– Ничего этого будет не нужно, если нам удастся заполучить саму тётку Джульетту, – напутствовало насекомое, – запомни, парень, уговорив Джульетту, ты убьёшь сразу двух зайцев. Во-первых: безболезненно уберёшь конкурента, а во-вторых: получишь доступ к технологиям. Так что, как говорили древние, вложи в сердце яд, а в уста мёд.

– Это в каком смысле яд? – не понял Буратино.

– Болван, неужели не ясно? Сам языком трещи без умолку о том, какая тётка Джульетта хорошая, и, прости Господи, симпатичная женщина, а глазами зыркай, как устроен аппарат и как организовано производство, и какие в дело идут продукты. Понял?

– Понял, – сказал Буратино и на всякий случай взял с собой листок бумаги и карандаш, чтобы по шпионскому правилу сделать чертёж.

– И ещё, ты не сильно-то расстраивайся по поводу вчерашнего случая с отцом, это всё только закаляет характер. А вот что с ним делать, с животным этим, мы уж придумаем. А деньги теперь ты умеешь зарабатывать.

– Деньги, конечно, жалко, – сказал Буратино, – не на халяву же достались, но дело не в них. Вы уж подумайте, синьор Говорящий Сверчок, как мне этого жлоба урезонить? Хотя деньги всё-таки жалко.

– Запомни одну фразу, её повторял Потёмкин-Таврический: «Деньги – вздор, люди – всё. Деньги наживёшь, были бы только идеи, силы и коллектив». А сейчас беги и уболтай тётку Джульетту.

И вот Буратино бежал, бежал парень и несли его крылья силы и желание горы своротить. Ещё не добежав до дома синьоры Джульетты, Буратино увидел кучкующихся спозаранку страждущих. Сегодня их было немало. Да и понятно, утро было воскресное. От субботних возлияний у бедолаг остался только злой дух от всего тела, головная боль, да дыры в карманах и прочих частях туалета. Страждущие лениво суетились и, подобно волкам, сбивались в стайки по трое. А наиболее неимущие организовывали стаи и побольше.

Тётка Джульетта руководила всем этим броуновским движением из-за забора:

– А ну отойди от забора, скотина безрогая. Как забор починить вас нету, а как виснуть – вы тута. Денег должен мне уже две недели, а ещё на заборе виснешь. А мне его потом чини, заборов на вас, забулдыг, не напасёшься.

– Джульетта, да не лайся ты так, – ласково заискивала перед самогонщицей «безрогая скотина», – налей грамм сто, я и уйду. Неужто мне по заборам висеть удовольствие? А насчёт долга не беспокойся – отдам, я ведь всегда отдавал, ты же знаешь.

– Сначала старые долги отдай, а потом о ста граммах поговорим, – закончила разговор Джульетта.

Тут к ней подобрался другой страждущий. Он нёс в руках пиджак:

– Вот, Джульетта, возьми пиджак в залог.

– А у меня пугала в огороде нету, куда я твой пиджак приспособлю?

– Какое ещё пугало, – обижался страдалец, – пиджак ещё новый совсем, только в позапрошлом годе купленный.

– Позапрошлом годе? – недоверчиво спросила Джульетта, беря пиджак и рассматривая его. – А рукав весь в блевотине.

– В какой ещё блевотине? – возмутился хозяин пиджака. – Это я случайно локоть в подливку поставил.

– Да? – не очень-то верила Джульетта. – Что-то твоя подливка на блевотину смахивает, да и воняет так же.

– Сама ты воняешь, – окончательно обиделся страдалец и тут же, спохватившись, добавил: – Ну, так что, берёшь?

– Ладно, – согласилась торговка, – дам тебе одну бутылку.

Как только сделка была совершена, на счастливого обладателя эликсира накинулись менее счастливые, они всячески заискивали перед ним, выклянчивая хотя бы глоток.

«Да, – самому себе сказал Буратино, – дело-то и впрямь прибыльное. Вон как люди по зелью убиваются. На всё за него готовы». Размышляя таким образом, наш герой подошёл к забору и произнёс со всей вежливостью, на которую был способен:

– Здравствуйте, досточтимая синьора Джульетта, вы сегодня прекрасно выглядите.

Эта фраза привела торговку в замешательство, ещё более её смутил тон. И обычно бойкая на язык тётка невнятно пробормотала:

– Ты это… не очень-то тут… А то ишь… умный больно.

– Вижу, торговля у вас идёт, – продолжал Пиноккио, с любопытством наблюдая трагический конец бутылки в грязных лапах и липких губах бедолаг.

– Ты чего здесь рыскаешь? – пришла в себя Джульетта и почувствовала какой-то подвох. – Чего выискиваешь? Вот сынов позову, они тебе боки намнут.

– Не думаю, синьора, что вы такая дура, вы – женщина умная. Деловая, а посему дальновидная, – продолжал льстить Пиноккио, – и поэтому, прежде чем сынов звать, вы, наверное, захотите меня выслушать. Я ведь пришёл сделать вам предложение.

– Ой! Предложение? Мне? Порядочной женщине? – синьора Джульетта засмеялась. – Хлипкий ты какой-то, предложения мне делать. Мне бы кого покрепче, чтобы в плечах пошире, – она мечтательно улыбнулась, – чтобы обхватил и аж дух перехватило.

Буратино вовсе не имел ничего такого в виду, но он был мальчиком сообразительным и, чувствуя, что задел женщину за живое, продолжал с долей разочарования:

– А жаль, синьора, вы такая аппетитная женщина.

Эти слова опять польстили торговке, тем более что такого ей никто в жизни не говорил. И, расчувствовавшись, она была уже готова согласиться с предложением мальчика, но, видя это, Пиноккио её опередил:

– Нет, так нет, забудем это. Тогда я предлагаю начать со мной бизнес.

– Какой ещё бизнес? – спросила Джульетта, и всё её романтическое настроение тут же улетучилось.

– Общее дело.

– Какое ещё дело?

– Дело простое, будем вместе производить выпивку, вместе её продавать, а денежки делить поровну, – объяснил Пиноккио.

– Какие ещё денежки мы будем делить поровну? – от лирических настроений Джульетты не осталось ни следа, её лицо стало каменным и холодным, в глазах мелькнула ненависть. – А, ну, иди отсюда, хулиган.

– Синьора, Джульетта, я берусь наладить серьёзное производство выпивки и организовать сбыт. Для этого я приглашаю вас в свои компаньоны, вы известный мастер своего дела, поэтому предлагаю вам пост главного технолога. У нас будет много денег. Что вы на это скажете? – Пиноккио улыбнулся, чувствуя лёгкую победу.

– Что скажу? – задумчиво произнесла Джульетта. – А я скажу я тебе вот что: мурло ты деревянное, паразит ты последний, скотина носатая, свинья и хулиган. Вот что я тебе скажу.

– Синьора, – удивился Буратино, – я же предлагаю вам серьёзное дело и приличные деньги, вы будете получать двадцать процентов прибыли. Это же выгодная сделка.

– Выгодная? – неожиданно миролюбиво переспросила Джульетта, и тут же, перегнувшись через забор, попыталась схватить Буратино за волосы. – Убью, морда носатая! – завизжала она, когда Пиноккио умудрился отскочить.

– Да что вы, в самом деле, так волнуетесь? Да что я вам такого обидного сказал? – искренне удивился Пиноккио.

– Подлец ты, ой, подлец, у бедной вдовы и сирот последний кусок хлеба отнять хочешь, ни стыда у тебя, ни совести.

– Да наоборот же, я вам…

– Серджо, Фернандо, – заорала Джульетта, – где вы, лоботрясы, лазите, когда вашу мать лишают дела всей жизни, а вас куска хлеба?

Не дожидаясь появления братьев, Буратино ушёл. Раздосадованный, он прошёл под любопытными взглядами опохмеляющихся забулдыг. Он был в недоумении: «Почему? Почему эта тупая баба отказалась? – спрашивал он сам себя. – Неужели она не видит всех перспектив нашего сотрудничества? Ну, чёрт с ней. Не боги горшки обжигают, научимся и сами, эка невидаль. Обойдёмся и без семейных секретов тётки Джульетты. Да и не нужны нам эти реликвии, уверен, что там кустарщина сплошная, а нам нужны новые технологии».

За этими мыслями он не заметил, как добрался до рынка, где его ожидали остальные члены банды, чтобы начать игру. И они её начали. После игры, не очень-то удачной по сравнению с предыдущим днём, мальчишки разбежались по домам, где Буратино сразу начал:

– Синьор Говорящий Сверчок, у меня ничего не вышло.

– А чего ты такой радостный? – спросил Говорящий Сверчок.

– Да не радостный я никакой, просто возбуждённый, – объяснил Пиноккио, усаживаясь на кровать, – даже злой. Так бы и врезал по её бестолковой тыкве палкой, чтобы бородавки поотваливались.

– Значит, Джульетта тебе отказала? – задумчиво произнесло насекомое.

– В бизнесе отказала, дура старая, зато глазки строила.

– Наверное, обзывалась по-всякому, – предположил Говорящий Сверчок.

– Это уж как водится.

– А говорила что-нибудь о вдовстве своём печальном?

– Говорила.

– А о деле всей жизни, а о куске хлеба, а о бедных сиротах?

– Ну, да, куда же без её сирот, – усмехнулся Буратино.

– А схему аппарата ты хоть срисовал?

– Какой там, даже за забор не перелез, но я попрошу Фернандо, он посмышлёней, чем Серджо, он мне её срисует.

– Фернандо? – переспросил Говорящий Сверчок. – Ну, да, конечно. Возьмёт ватман, положит его на кульман и при помощи циркуля и транспортира начертит тебе чертёж с расчётом, с масштабами и проекциями. У него же образование инженерное, – насекомое засмеялось.

– Ну, тогда я попытаюсь пробраться в дом, – предложил Буратино.

– Знаешь, что я подумал? – вдруг оживился Говорящий Сверчок. – А что это мы огороды городим с этой дурой. Иди-ка ты лучше к синьору Фарелли.

– А кто это? – спросил Пиноккио.

– А это наш деревенский дурачок, он же наш городской учёный, никем не признанный гений. Кстати, справедливо непризнанный. Кличут его Дуремаром, хотя многим умникам есть чему у него поучиться.

– Какая забавная кличка, – усмехнулся Буратино.

– Эту забавную кличку дали ему наши городские ослы, которые сами ни в чём не смыслят и даже свою фамилию не в состоянии написать.

– Как бы там ни было, – сказал мальчик, – но мне кажется, что зря такие клички не дают, повод, очевидно, есть.

– Много ты понимаешь в кличках, – произнёс Говорящий Сверчок, – он, между прочим, очень талантливый, у него полсотни публикаций в серьёзных научных журналах. И по биологии есть публикации, и по химии, и даже по этой новомодной науке, по генетике.

– А за что его так прозвали? – не унимался Буратино.

– Всё из-за жажды познания, он весь наш городской пруд через свой сачок пропустил, лазил там с утра до вечера, весь в грязи и тине, пиявок ловил да мелких мух всяких и прочих водяных червяков. Человек пытался создать серьёзную научную концепцию о пользе водной фауны для здоровья людей. А когда его дура-служанка перебила ему каких-то мух, он её чуть не убил, сидел и плакал потом: «Дрозофилы, дрозофилы мои, дрозофилы». Из-за этих самых мух к нему даже какой-то иностранец приезжал по фамилии Вейсман. А один раз он спалил свой дом, к нему пожарные приехали, вытащили из огня и спрашивают: «Синьор учёный, что же вы делаете? У вас дом полыхнул, словно из керосина». А он им отвечает: «При чём здесь керосин, я просто вычислял молекулярную массу водорода». А пожарные ему и говорят: «Чокнутый вы какой-то, синьор учёный. Мы вам про пожар, а вы нам про какой-то водород-бутерброд». «Сами вы дурероды, – говорит им синьор Фарелли, – вы хоть знаете, что такое валентность?» «Вот и поговори с ним», – говорили пожарные, поудивлялись и уехали.

– А может, он интеллигент? – спросил Пиноккио.

– Нет, он человек очень достойный, никогда не якает и образованность свою не показывает, тихий и скромный. А главное – очень деятельный, хотя и не без завихрений. В общем, иди к нему и поговори с ним. Если будешь тонок, тактичен и дипломатичен, я уверен, что у тебя всё получился. Он сделает нам чертежи.

– А вдруг он меня прогонит?

– Попытаться надо. Главное в этом деле – преподнести ему нашу проблему как проблему научную, тогда он не устоит.

– Хорошо, – сказал Буратино и, запомнив адрес учёного, пошёл к нему.

Он нашёл уютный новенький дом с крыльцом и загадочной кнопкой у двери. Надпись под кнопкой гласила: «Кнопка электрического звонка. Не звонить – убьёт». И ниже пририсован череп с костями, очень выразительный череп, страшный. Буратино даже расхотелось знакомиться с человеком, у которого на двери висят всякие черепа, но он взял себя в руки и всё-таки решился нажать на кнопку, готовясь если не к смерти, то уж к неприятностям наверняка. Но не успел он поднести к смертельной штучке палец, как его напугал окрик:

– Ты что, негодяй, читать не умеешь? Что в школе не учишься что ли?

– В школе учусь, – заявил Буратино, ища глазами источник звука, – и читать умею.

– А что же в таком случае пальцы свои дурацкие тянешь? Или не для тебя черепа нарисованы и надписи написаны?

Буратино, наконец, увидел говорящего, тот стоял на подоконнике, высунув голову в форточку, на голове у него был ночной колпак, а на теле дорогой восточный, прожжённый в некоторых местах, халат. Под мышкой он сжимал книгу и неодобрительно смотрел на Пиноккио.

– Я свои пальцы тяну из экспериментального любопытства, – заявил наш герой, – интересно мне знать убьёт меня током или нет? А ещё мне интересно знать, как он бьёт, этот ток: больно или не больно.

– Хи, – хмыкнул тип в ночном колпаке, – а вы, я вижу, друг мой любезный, экспериментатор, – тон синьора стал заметно мягче, – а ток бьёт хорошо, вот вчера одного из ваших дружков так током дёрнуло, что волосы у него на голове встали дыбом и, кроме как слова «А-а-а», он ничего сказать не мог долгое время.

– Он был тоже экспериментатор? – поинтересовался Пиноккио.

– Нет, он был просто дурак, целыми днями звонил в звонок. То ли меня позлить хотел, то ли звук ему нравился. В общем, с тех пор, как у него поменялась причёска, я его больше не видел.

– Видимо, это самое электричество – вещь полезная, – задумчиво произнёс Буратино.

– А вы проницательный, мой друг. За электричеством будущее. И не слушайте тупиц, которые говорят, что это всего-навсего развлечение. Электричество пробьёт себе дорогу, помяните мои слова.

– Обязательно помяну, – пообещал Пиноккио.

– Ну, так вы будете нажимать кнопку? – поинтересовался синьор в колпаке.

– Да нет, знаете ли, наверное, не буду, – неуверенно сказал наш герой, – меня пока моя причёска устраивает.

– Жаль, – сухо заметил синьор в колпаке, – а то я статью пишу о вреде электрического тока для организма человека, а экспериментального материала и данных маловато. А делать выводы на одном эксперименте лженаучно. Знавал я таких мастеров, опишут один случай и уже выдвигают целую гипотезу. А я им говорю: «Нет уж, дудки! Где чистота эксперимента? Где экспериментальная база? Сколько экспериментов поставлено? Один? Один эксперимент – не эксперимент вообще!» – синьор в колпаке так разволновался, что даже высунул руку из форточки, чтобы взмахи руки подтверждали обоснованность его слов. – Серьёзные эксперименты не могут базироваться всего на одном опыте. К тому же каждый уважающий себя учёный должен ставить такие опыты и так их описывать, чтобы любой другой учёный мог воспроизвести и дать оценку трудам предшественника. Это и есть наука.

Буратино начал озираться вокруг, замечая, что он уже не единственный слушатель. Перед окном учёного стали собираться зеваки, которые с хихиканьем наблюдали за синьором в колпаке, вылезшим наполовину в форточку и читающем лекцию о правильной постановке эксперимента.

– Значит, кнопочку нажимать не желаете? – прочитав лекцию, спросил синьор из форточки.

– Ну, вам не стоит так расстраиваться, я думаю, у меня есть масса знакомых, которые могут понажимать вам её, – произнёс Буратино.

– Добровольно?

– Конечно добровольно, только вы потом уберите эту надпись с черепом, а я им сам ничего не скажу, пусть это будет для них сюрпризом.

– Хорошо бы, хорошо бы, – задумчиво пробормотал синьор из форточки, – неплохо было бы сделать несколько фотоснимков, опыты и эксперименты всегда надо фиксировать на фотоснимки. Это мой вам совет, дружище. Кстати, – оживился он, – а что вам, собственно, нужно?

– Я хотел поговорить с синьором Фарелли.

– Да? И о чём вы хотели с ним поговорить?

– О том, о чём я хотел поговорить с синьором Фарелли, я буду разговаривать только с этим достопочтимым синьором.

– Да? Любопытно, – сказал синьор в колпаке, – а если я скажу вам, что я и есть этот достопочтенный синьор.

– О! Как я мог не узнать вас, – воскликнул Буратино и для убедительности хлопнул себя по лбу ладошкой, – разрешите представиться, синьор Фарелли, меня зовут Пиноккио Джеппетто, и я прошу у вас чести поговорить с вами о серьёзной научно-технической проблеме.

– Любопытно, любопытно, а какова суть вопроса?

– Я хочу узнать о способах выделения спирта из спиртосодержащих растворов и устройствах, способных производить такие операции.

– Фу, – разочарованно сказал синьор Фарелли, – тоже мне проблема. Эту проблему может решить даже небезызвестная тётка Джульетта. Впрочем, меня радует, что в нашем городе есть ещё пытливые умы. Ах, глупая моя голова, что же я держу вас на пороге, – Дуремар закрыл форточку и вскоре открыл дверь, – входите и объясните мне свою проблему подробно, может, и помогу вам её решить.

Буратино вошёл и прямо с порога понял, что находится он в храме науки уездного масштаба. Вокруг, везде высились утёсы из книг. Колбы, реторты и пробирки составляли удивительные ансамбли. Самодельные трансформаторы и переменные резисторы в сочетании с банками для пиявок и прочими удивительными вещами создавали странную и даже таинственную атмосферу.

– Ой, какие! – только и смог произнести мальчик, рассматривая в банке крупных пиявок. – Какие крупные!

– А вы глазастый, – обрадовался Дуремар, – это редкий экземпляр, альбиум декаранотум. Водится исключительно в верховьях Нила, и я считаю, что это самый крупный из кровососущих водных червей.

– Да уж, – сказал Буратино уважительно, – здоровенная.

– Этот дилетант Шредер утверждает, что в мангровых лесах Латинской Америки водятся ещё более крупные черви. А я ему говорю: «Покажите, вы же там были». А он говорит: «Не могу, подохла, мол». А я говорю: «Покажите труп». А он не может. Да-да, не-мо-жет! А почему? Да потому, что все его латиноамериканские гиганты высосаны из пальца. И не столько из пальца, сколько из записок монаха Юлиуса, который сопровождал конкистадора Писарро. Я, знаете ли, не поленился съездить в Мадрид, чтобы прочесть описание червя, рукопись Юлиуса до сих пор хранится в королевской библиотеке. И что же я в ней читаю? А читаю я какой-то бред, этот самый Юлиус был, скорее всего, бухгалтер, он скрупулёзно подсчитывает, сколько они индейцев убили в бою, сколько повесил, а сколько обратили в христианство. Сколько собрали золота, он тоже подсчитал, а вот как начинает писать про природу, так начинается бред. Этот бухгалтер пытается описать птичку, так, чёрт его дери, он её даже классифицировать не может. Смешно читать, то синенькая птичка с жёлтым клювом, то жёлтенькая с синим, а третья, вообще, красивая и орёт, как резаная. Это, по-вашему, классификация?

– Нет, по-моему, это не классификация, – умудрился вставить Буратино.

– И я так думаю. А описание червя! Разве так описывают водных кровососущих червей! – синьор Дуремар так разнервничался, что забегал по дому, размахивая руками и задевая то и дело книжные утёсы, руша их. – Какая-то галиматья: то есть у неё глаза, то это и не глаза вовсе. Я даже не смог разобрать, кого он описывает: то ли пиявку, то ли измельчавшую анаконду. И я вам, друг мой любезный, заявляю со всей ответственностью, что так наука не делается, есть чёткие правила, придуманные не нами, и не нам их отменять. Есть серьёзная методика классификации водных червей, и никакой Шредер её отменить не в силах! Я этого не допущу. Я обязательно напишу в журналы «Водный мир», «Новости биологии» и даже в такой лженаучный журнальчик, как «Исследователь».

Учёный так распалился, что Буратино необыкновенно радовался тому, что он никакой не Шредер, а всего лишь Джеппетто. И чтобы как-то перевести разговор в другое русло, мальчик спросил:

– А вы что, записки Юлиуса на испанском читали?

– На староиспанском, – коротко бросил синьор Фарелли, – а этому негодяю Шредеру надо по его физиономии врезать его собственным описанием червя, чтобы он не пудрил порядочным людям мозги. Вот в следующем году на конгрессе обязательно врежу по его очкастой морде.

– А откуда вы этот самый староиспанский знаете? – продолжал Пиноккио свои попытки отвлечь учёного от горячей темы.

– Да он не особо от испанского и отличается. Я в молодости от скуки занимался мёртвыми языками…

– И древнегреческим? – уточнил Буратино.

– Да, и древнеарамейским, и шумерским, и древнееврейским.

– И что, всё выучили?

– Ну, не все, конечно, но на мои работы до сих пор ссылаются, сам Шлиман ко мне дважды приезжал. Об этом газета писала. Читали?

– Признаться, нет.

– Ну, как же, в прошлом году приезжал. Мы с ним обсуждали кое-что из истории и письменности древнего Средиземноморья. Умнейший, скажу вам, человек. Неужели не читали?

– Меня здесь не было в прошлом году, – объяснил Буратино.

– Но да Бог с ним, раз не было.

– А какой язык самый сложный?

– Из невосточных самые сложные венгерский и русский. Я их так и не смог постичь.

– Неужели?

– Да, не смог, чёрт бы побрал этих русских, их окончания при спряжениях не поддаются никакому человеческому осмыслению. А падежи! Разве это падежи! Одно слово, азиаты.

– А венгерский? – спросил Буратино.

– Попробуй его выучи, эти венгеры пришли с Аттилой из каспийских степей. Тоже азиаты. Кстати, присаживайтесь, мой юный друг.

Буратино огляделся, куда бы ему сесть, но сесть было явно некуда. Конечно, в доме было предостаточно стульев и кресел, и даже диван, но везде громоздились разные нужные для науки штуки. А на диване возвышалась конструкция из проводов и банок с какой-то жидкостью.

– Ах, да, вам некуда сесть, – догадался синьор учёный и одним взмахом руки сбросил все колбы и пробирки, что были на кресле, на пол, – вот, прошу вас.

Жидкость из одной колбы пролилась на паркет. Паркет в этом месте потемнел, и от него тонкими струйками потянулся дымок. Буратино со страхом посмотрел на это явление, но учёный, увидев беспокойство мальчика, успокоил его:

– Не обращайте внимания, это , растворчик дрянь слабенький, – синьор Фарелли залил дымящийся паркет водой из графина, и только после этого Буратино с опаской забрался в кресло, – мой друг, о пиявках так мало известно, они так мало изучены, что пытливый ум всегда найдёт куда приложить свои силы. А ведь ещё римляне знали о лечебных свойствах водных червей. А, при всём моём уважении к римлянам, они были великими плагиаторами, и это знание о пиявках, скорее всего они заимствовали у более древней культуры. Кстати, пиявки – это великолепное блюдо. Не хотите ли попробовать?

– Кхе-кхе, – закашлялся Буратино, – да нет, я что-то не голоден.

– А зря, очень вкусно. Франки, готы да и вандалы тоже почитали их за великий деликатес. Да и египтяне упоминают о них в гастрономическом смысле.

– А вы, я вижу, любите этих существ всей душой, – произнёс Пиноккио и покосился на банку с огромными серыми пиявками из верховьев Нила.

– Признаться, да. Понимаете ли, о птицах поёт птицелов, слышали арию птицелова Моцарта?

– Нет, не слышал.

– Ну, да ладно, а вот о рыбах поёт рыболов. Я иногда встаю рано утром, когда рыбаки уходят в море, и слушаю эти песни. В них есть что-то трогательное. А вот я пиявках могу сложить песню, ибо мне неизвестно более существа, которое при своей плотоядности не убивает, а приносит организму пользу. Вы хоть ещё одно такое существо знаете?

– Нет, не знаю, – признался Буратино.

– Вот именно! Нету больше таких. Остальные если и не убивают, то приносят вред. Ох, какой же я старый осёл! Я вам даже кофе не предложил. Радушный хозяин, называется. Ничего, сейчас я вас угощу. Моей кухарки сегодня не будет, но я и сам могу варить прекрасный       кофе с перцем и корицей. Хотите?

– Я как-то не голоден, – ответил Пиноккио, боязливо оглядываясь вокруг и везде замечая реактивы, кислоты, химикаты и прочие вредные для пищеварения штуки.

– Вы меня обидите, – пригрозил синьор учёный.

– Хорошо, выпью чашечку, только мне перца поменьше.

– Договорились, – пообещал учёный, и, скинув какую-то колбу со спиртовки, водрузил на неё кофейник, предварительно выплеснул из него прямо на пол яркую салатовую жидкость.

«Живым бы уйти», – подумал Буратино, глядя, как учёный готовит кофе, как он бросает туда разные странные ингредиенты и при этом поясняет:

– Я научился делать этот кофе в Нигерии, в племени змееедов. Представляете, этих людей не берёт никакой змеиный яд, они его даже в пищу как приправу используют. И едят скорпионов.

Буратино только сглотнул слюну. И вскоре напиток был готов. И разливая его по каким-то плошечкам из толстого фаянса, учёный спросил:

– Может, вы предпочитаете с молоком?

– Да, пожалуй, – ответил Пиноккио, так как где-то слышал, что молоко нейтрализует некоторые органические яды.

Но вместо обычного молочника в руке учёного появилась коробочка, из которой он насыпал в плошку Буратино белого порошка. И вот напиток был готов. Не спеша насладиться этим творением учёного, Буратино долго рассматривал свой кофе и не видел в нём ничего необычного. На вид это был простой кофе с молоком и запахом корицы.

– Господи, спаси и сохрани, – прошептал Буратино и нерешительно сделал первый глоток.

– Ну, как? – спросил его учёный, ожидая его реакции.

– Никогда в жизни ничего подобного не пробовал, – признался мальчик.

– В следующий раз я угощу вас настоящим монгольским чаем с прогорклым маслом, а может, даже и сладким бульоном из бананов с сушёным суматрским тараканом-прыгуном, – произнёс синьор Фарелли, которому явно польстили слова мальчишки.

– Спасибо большое, – вежливо, но сухо ответил Пиноккио.

– А какое же дело привело вас ко мне, юноша?

– Мне не даёт покоя здоровье нации, – заявил Пиноккио.

– Да-да, система здравоохранения у нас не на высоте, но, тем не менее, должен констатировать тот факт, что пятнадцать лет назад у нас вообще не было никакой системы здравоохранения, кроме земских врачей, уездных больниц да богоделен. А сейчас наши больницы оборудованы операционными не хуже, чем на Западе. И каждый человек может получить квалифицированную помощь, если у него есть деньги.

– Безусловно, – согласился Буратино, – но посмотрите, что пьют наши люди, я имею в виду простой народ.

– И что же пьют? – поинтересовался Дуремар, – Я, признаться, не знаю, что они пьют. Вижу, конечно, частенько: валяется мужик в канаве, а чем он напился для меня неизвестно.

– Пьют всякую дрянь, дешёвый ром, неочищенную водку и даже средства бытовой химии.

– Неужели? – всплеснул руками учёный.

– Да, да, не удивляйтесь, пьют и денатураты, и стеклоочиститель, и дихлофос, и даже лосьоны для бритья.

– Позвольте усомниться в ваших словах, – не поверил синьор Фарелли, – мне почему-то кажется, что человек не может выпить стеклоочиститель. Вернее, выпить-то может, а вот жить потом, увы, вряд ли. Вы проводили эксперименты? У вас есть какие-нибудь данные?

– К сожалению, я не вел записей, – сказал Буратино, – но смею вас уверить, профессор, вы недооцениваете силу духа нашего народа.

– А мне кажется, коллега, вы недооцениваете силу соединений бензолов и хлоридов в стеклоочистителях. Тем не менее, я готов признать, что люди зачастую пьют всякую гадость. Вот возьмём эликсир жизни пресловутой тётки Джульетты и несложным путём выделим из напитка гидрооксид меди, от которого подопытная крыса сдохла через минуту, а многолетнее растение кактус погибло через два часа. Это факт, чистоту эксперимента я гарантирую.

– Вот видите, и это не самый страшный продукт, который употребляют люди.

– А почему вас, мой юный друг, волнует эта проблема? В вашем возрасте вас должны волновать иные вопросы.

– Меня, конечно, интересуют другие вопросы. Например, как весной оттаивают лягушки, которые зимой похожи на куски льда?

– Любопытный вопрос, – согласился учёный и тут же вскочил со стула и забегал по комнате, – наилюбопытнейший вопрос, интереснейший.

– И можно ли так заморозить и разморозить крысу?

– А человека? – подхватил учёный. – Это же надо, что за вопрос! Это не вопрос даже, а целая проблема. А эти идиоты-биологи годами занимаются какой-то дурацкой нервной системой дождевого червя и пишут об этих червях целые библиотеки. А как размораживаются лягушки весной?! Ай да умница, молодой человек! Вы знаете, мой юный друг, а ведь умение поставить перед собой вопрос – это уже половина решения проблемы. Вы меня радуете. У вас острый ум, а острый ум – первый признак таланта.

«Какой же ты нудный, дядя, – подумал Буратино и отставил от себя подальше плошку с кофе, – чёрт меня дёрнул ляпнуть про этих лягушек».

– Вы знаете, – продолжал учёный, – любопытство и лень есть две слагаемые прогресса. Дарвин утверждает, что человек произошёл от приматов. И я, глядя на некоторых людей, вынужден с ним соглашаться… Это я к чему? Ах, да. Так вот, тот самый пресловутый Дарвин говорит, что труд сделал из обезьяны человека. А я заявляю, что если человек и произошёл от обезьяны, в чём лично я не уверен, то человеком его сделал не труд, а лень. Да-да, банальная, заурядная лень с большой долей примеси любопытства.

– Вот и мне очень любопытно, как устроен аппарат по выделению спирта? – опять умудрился вставить Буратино.

– Ну, это элементарно, – сказал учёный без энтузиазма.

Он готов был уже опять вспомнить Дарвина и обезьяну, но на сей раз Пиноккио был настроен решительно:

– А как элементарно он устроен?

– Ну, вы ведь, наверное, знаете, что испражнения бактерий, то есть спирт лёгок и летуч. А значит, при малейшем повышении температуры спиртсодержащего раствора он будет выделяться в виде спиртового пара. Дальше элементарная конденсация, и вот он, спирт, готов. Всё просто. А зачем вам это нужно?

– Видите ли, – грустно сказал Пиноккио, – у меня папа пьющий.

– Ох, простите мою нетактичность, мой юный пытливый ум. Наверное, это для вас целая трагедия.

– Да, но я уже начинаю к этому привыкать. Мой папа действительно сильно пьёт, и каждое утро он неважно себя чувствует.

– Ах, какое горе, – всплеснул руками синьор учёный, – как я вас понимаю, наш дворник тоже пьющий. Такой он, когда пьяный, дуролом, простите меня за выражение, недавно забор сломал.

– К тому же мы не очень-то богатые люди, поэтому папа пьёт всякую гадость.

– Это вы о нём говорили, имея в виду стеклоочиститель?

– О нём, – сказал Буратино и тяжело вздохнул, – о нём и о его дружках.

– О, как это прискорбно! – продолжал соболезновать Фарелли.

– К тому же он у меня ещё и инвалид. И здоровье у него очень хлипкое. Поэтому я решил сделать аппарат и производить продукт для домашнего пользования. Это даст мне возможность следить за качеством продукта и сэкономить немного денег на учёбу.

– Какой вы заботливый сын и какой вы дальновидный юноша, – восхитился Дуремар.

– Поэтому я прошу вас, профессор, если у вас, конечно, будет для этого время, начертите мне, пожалуйста, конструкцию аппарата и, по возможности, распишите технологию.

– Конечно, о чём разговор. Только, знаете, я ведь не прикладник, я теоретик.

– Простите, – не понял Буратино, – вы не кто?

– Не прикладник, то есть я не занимаюсь прикладной наукой и практическими вопросами, – пояснил учёный, – аппарат я вам нарисую уже завтра, здесь ничего сложного. А вот с технологиями придётся повозиться недельку.

– Недельку? – спросил Пиноккио, обрадованный таким коротким сроком.

– И не меньше, дружище, не меньше. Вы ведь хотите серьёзное исследование и качественный продукт, а не пойло тётки Джульетты.

– Неделя меня устроит.

– Вот и отлично, сегодня же займусь вашим вопросом.

– Кстати, профессор, если у вас возникнут какие-нибудь затраты, будьте любезны сообщить мне о них.

– Это вы о чём? – не понял Дуремар.

– Я имею ввиду затраты, – пояснил Буратино, – денежные, естественно.

– Вы хотите меня обидеть?

– Нисколько, просто я не хочу вас затруднять.

– Да нет, мой юный друг, вы хотите меня обидеть.

– Нет, не хочу.

– Да нет, хотите, или вы не знаете, что настоящего учёного интересует презренный металл только как носитель определённой молекулярной массы.

Так препираясь, они дошли до двери. И уже на пороге Буратино спросил:

– Кстати, насчёт кнопки электрического звонка, когда к вам прислать подопытных?

– Завтра, ближе к вечеру.

– Хорошо, пришлю парочку, если смогу, то больше. Только обязательно снимите надпись, а то моих друзей она будет смущать, уж больно череп там страшный.

– Обязательно сниму. Всего хорошего, мой юный друг.

– До свидания, профессор.

Так они и расстались. И Буратино побежал домой. И прибежал туда. Находясь всё ещё под впечатлением, которое произвёл на него синьор Фарелли, Пиноккио молча уселся на кровать, вспоминая нюансы разговора с учёным.

– Что? Опять не получилось? – спросил Говорящий Сверчок.

– Нет, всё получилось, – отвечал Буратино задумчиво, – всё получилось даже лучше, чем я предполагал. Через неделю он даст нам чертёж аппарата и технологический паспорт.

– Ай да молодец, – похвалил Говорящий Сверчок, – а сколько он за это с тебя просит?

– Нисколько, он оказался очень интересным, хотя и чуть-чуть нудным человеком. Напоил меня кофе, приготовленным по рецепту нигерийского племени змееедов, и сказал, что настоящего учёного деньги не интересуют.

– Вот видишь, а ты обзывал его интеллигентом, – упрекнул Буратино Говорящий Сверчок.

– Я заблуждался. Признаюсь. Синьор Фарелли обещал меня угостить бульоном из бананов и суматрского таракана-прыгуна.

– Это, наверное, вкусно, – заметил Говорящий Сверчок.

– По-моему, гадость, – поморщился Буратино.

– Ты ничего не смыслишь в деликатесах. Я бы вот никогда бы не отказался от жирного и пузатого таракана-прыгуна с Суматры, даже если б он был без бульона.

– Вы, синьор Говорящий Сверчок, – морщился Буратино, – мне такие гадости не говорите, а то мне плохо будет. А лучше скажите, что делать дальше? Ну, сделаем мы этот аппарат, ну, технология у нас будет, а дальше-то что? Куда я его поставлю? На радость папе посреди комнаты что ли?

– Это верно. Молодец, что ты об этом думаешь, – похвалило насекомое, – умный человек всегда думает на ход вперёд. Если мы его сюда поставим, то твой папаша присосётся к нему похлеще, чем пиявка Дуремара к нежной коже дачницы. И нипочём его отсюда выгнать будет нельзя. Но я был бы не я, если б не подумал обо всей последующей работе.

– Вот и хорошо, куда же поставим?

– Первым делом нам нужны, как ты правильно заметил, производственные площади. Казалось бы, вопрос пустячный, вокруг навалом всяких зданий, выбирай себе любое, плати аренду и работай. Но наш бизнес – дело тонкое, оно не терпит посторонних ушей и глаз. А главное, посторонних носов. Что из этого следует?

– Что? – спросил Буратино.

– Следует, что нам нужно помещение, можно даже сарай, в месте малолюдном, но обеспеченным дорогой и, на всякий случай, рядом с морем.

– Я знаю такой сарай, – сказал Пиноккио, – только вот с дорогами там неважно, зато море рядом. А почему нельзя в черте города?

– А полиция, – напомнил Говорящий Сверчок.

– Так с ними можно договориться.

– С ними и так придётся договариваться. Но одно дело договариваться с ними, когда ты никому не мозолишь глаза, и совсем другое дело – договариваться с ними, когда на тебя каждый день приходят доносы, что от твоего предприятия вонь на весь квартал.

– А что, неужели так сильно вонять будет? – спросил Буратино.

– Особенно сильно будут вонять люди. Дело в том, парень, что люди считают себя достаточно счастливыми, когда не видят кого-нибудь счастливее и удачливее себя. И эти люди становятся страшно несчастливы, когда рядом с ним появляется человек, у которого есть хоть что-то, чего нет у них. Это их злит и бесит.

– А почему? – искренне удивился Буратино.

– Не знаю, это мне неизвестно, но такова человеческая природа. Людям всегда плохо, когда кому-нибудь хорошо. Человеку очень обидно, если кто-нибудь преуспел больше, чем он сам. И очень приятно, когда этот кто-то падает, ломая себе шею. Увидев такого упавшего и, пнув его пару раз, человек приходит домой и говорит своей жене: «А этот-то, слыхала, навернулся так, что и встать не может. А корчил из себя птицу высокого полёта. Я его пнул пару раз». А жена ему скажет: «И поделом ему, дураку, пусть не зазнаётся, а вот ты у меня орёл: наподдал этому задаваке, так ему и надо. И жена у него стерва крашеная».