# Уолден, или Дикая жизнь в лесу

Генри Торо

Новый адаптированный перевод Алексея Козлова знаменитого натур-философского сочинения Генри Торо «Уолден, или Дикая жизнь в лесу», которое представляет собой сосредоточенное повествование о двух годах одинокой, созерцательной жизни на берегах озера. Сочинение 1854 года.

Алексей Борисович Козлов Дизайнер обложки

Алексей Борисович Козлов Переводчик

© Генри Торо, 2024

© Алексей Борисович Козлов, дизайн обложки, 2024

© Алексей Борисович Козлов, перевод, 2024

ISBN 978-5-0062-8380-0

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero


## Домострой

Когда это писалось, не всё, конечно, но большая часть написанного, я вёл дикую жизнь в лесу, и ближайшее жильё было не менее чем в одной миле от меня. Я жил в строении, которое сам возвёл на берегу озера в Конкорде, городке в штате Массачуссетс, добывая хлеб насущный исключительно трудом своих рук и быстротой собственных ног.

Так я провёл два года и столько же месяцев. Должен признаться, что сейчас я снова временный пленник и заключённый цивилизованного мира.

Я ни за что на свете не стал бы докучать моих читателей такими незначительными подробностями, когда бы не занудные приставания любопытных земляков, которые как ночные докучатели из перин, терзали меня, желая убедиться, сколь сильно я страдал, голодал и терпел разные бытовые лишения. Иные бы сочли такое извращённое внимание неуместной докукой и не стали отвечать, но для меня они не казались таковыми, и по моей наивности, неизмеримо долго производили на меня впечатление самой искренней заинтересованности и внимания. Человеку иной раз трудно разобраться в паутине своих собственных мотивов поведения, что уж тут говорить о мотивах других людей? Особенно много вопросов касалось моего питания. Все наперебой спрашивали, чем и я там питался и питался ли вообще? Думаю, что некоторые были уязвлены, что я вернулся из лесу живым, а не умер там от голода и лишений. Другие вопросы касались моего одиночества, все хотелось знать, как я его переносил, не было ли мне хотя бы порой страшно, ну и всё в таком дэвид-копперфильдовском роде. Были и совсем странные вопросы, каксающиеся человека, живущего в лесу – занимался ли я там подобающей благотворительностью, в должной ли мере, какой процент от своих доходов и сбережений я истратил на эту чёртову благотворительность, а несколько матерей одиночек хватали меня за фалды, интересуясь, скольких своих незаконный отпрысков я содержу на свой счёт. Что ж, людям собственно для того и даны языки, чтобюы задавать вопросы, а у меня благодаря их невменяемому любопытству появляется повод удовлетворить свой эгоизм и рассказать кое-что о своей персоне, одновременно ответив на несколько вопросов моих читателей и друзей. У людей, которые мало интересуются моей персоной, или она вообще им омерзительна, я хочу попрость прощения за беспокойство. Большинство авторов разных книг, пытаясь, видимо, предстать несносными скромниками и занудами, как правило избегают писанины от первого лица, мне в силу наглости это не свойственно, и я буду писать от своего имени. Большинство людей знают великую тайну мира. Она заключается в том, что скромной подобает только покойникам. Я думаю, в окружении эгоцентричных личностей и писателей, если и стоит чем-то отличаться от них, так только сверх-эгоцентричностью.

Не следует забывать, что как бы ни изголялся писатель в смысле персонажей, сюжета и стиля, он всё равно всего лишь рассказывает о себе и своей личности. Это происходит поневоле, потому что человек не может знать при всём своём желании других людей лучше, чем себя. Вот я, зная себя лучше, чем меня знают окружающие, принуждён говорить только о том, что я знаю хорошо. При этом я понимаю, что могу ошибаться и делать неверные выводы, меня может обманывать плохое воспитание и водить за нос честолюбие. А дефицит серьёзного жизненного опыта, знай, мой читатель, поневоле заставит меня толкаться на крошечном пятачке моей души и ограничить свои требования ко всей пишущей братии писать только трогательные, искренние повести из собственной жизни, а не только подслушивать и подсматривать за другими двуногими и собирать сплетни о поверхностной стороне человеческой натуры. Писатель должен писать для своего чиитателя, уважая его и считая как бы дальним родственником, которого он давно не видел, потому что тот живёт в чужих краях. Лучше, если все родственники живут страшно далеко друг от друга, только в этом случае между ними не бывает скандалов и грязи, а их сочувствие друг к другу искренне. И думая обо всём этом, я поневоле вынужден адресовать мою книгу бедным, кочующим студентам. Ну, а остальным читателям следует уподобиться питомцам шведского стола и удоволствоваться теми кусками, которые им больше всего понравятся и удовлетворят их частные пристрастия. Я не требую от своих читателей излишнегопиетета. Достаточно будет и того, что, примеривая на свой рост мой наряд, он не распорет моё излюбленное творение по швам, и оно придётся ему как раз впору.

Приятным бонусом для моих читателей может послужить приятное известие – не китайцам и не обитателям Сэндвичевых островов будет посвящена эта книга, но лишь тебе, мой дорогой, бесценный обитателшь Новой Англии. И не о жизни китайца и обитателя Сэндвичевых островов я намерен рассказать здесь, а о твоей жизни, новоангличанин, в том числе и о её внешней стороне, о том, каковы условия твоей жизни здесь, в этом городе, и в этой стране, в этом краю – хороши ли они, объективно говоря, хорошо ли тебе жить на белом свете, а если – не очень, то как изменить и улучшить условия твоей жизни.

Я прошагал весь Конкорд вдоль и поперёк и везде – в лавчонках, конторах и в полях я видел, что люди вокруг будто несут страшное покаяние.

Мне были хорошо знакомы брамины, эти люди, буквально прикованные к кострам по сторонам света и при этом не забывающие непрерывно взирать на Солнце или висеть вверх ногами над кострами, или смотрят на мир толоько через плечо, то или иное, пока по свидетельству очевидцев шеи не скривятся до такой степени, что их уже невозможно вернуть в прежнее положение, а в гортань может попадать только самая жидкая пища, не говоря уж о таких мелочах, как приковыывание себя к высокому дереву кандалами или становятся землемерами, передвигаясь, как гусеницы и измеряя протяжённость целых континетов размерами своего тела, или становятся столпниками и стоят на одной ноге на высоком столбе, но даже эти невероятные издевательства и истязания своих тел не идут ни в какое сравнение с тем, что творится с людьми здесь, в Новой Англии. Каждый день я своими глазами вижу это вокруг, и почти утратил способность удивляться таким проявлениям человеческой природы. Двенадцать подвигов Геракла или подвижнический труд Сизифа могут показаться сущей безделицей в сравнении с добровольными самоистязаниями, которые накладывают на себя мои земляки. Тот совершил всего двенадцать подвигов, и каждый из них мог хоть как-то считаться осмысленным и вёл к достижению какой-то цели, а моим землякам, которых мне приходилось в упор наблюдать, ничего никогда не давалось сделать или довести до конца, ни убить невиданное страхолюдное чудище, или явить миру хоть частичное воплощение любых планов. Слыхом ни слыхивали они о друге Иоле, которому было бы по плечу прижечь шею гидры каленым железом, и поэтому в любом деле стоит им снести одну голову, как на месте её взмывают две другие.

Я то и дело всматриваюсь в грустные лица моих земляков, которых постигла страшная беда, и они получили в наследство ферму, сарай, стадо скота или ржавую груду сельскохозяйственного инвентаря, ибо обладание всем этим богатством является здесь скорее головоломной проблемой, чем обретением. Здесь гораздо легче обзавестись всем этим, чем чудесным образом сбыть свои сокровища с рук.

Видит бог, лучше бы местом их рождения была голая земля в поле, а матерью добрая волчица, может быть такой сторонний взгяд и позволили бы им решить, какая пашня досталась им в пользование. Как, благодаря кому они превратились в рабов земли! За какие грехи их подвергли такому жестокому наказанию, и там, где человек за свою жизнь съедает одну пригоршню гряди, принудить сожрать шестьдесят акромв грязи?

Откуда в них такая страсть – едва родившись, сразу приступать к рытью могил для себя. Теперь они принуждены, как слизняк таскает на спине свой скарб и дом, влачить на себе своё имущество, при том, что едва ли где ещё есть такое неповоротливое, неподъёмное сообщество, чем здесь. Миллион раз я сталкивался с такими бессмертными душами, едва ли не до земли придавленными таким бременем, они едва шевелили членами, вползая на дорогу жизни с амбаром размером 75 футов на 40, никогда не чищенными авгиевыми конюшнями и сотней акров пахоты и лугов, сенокосов и лесных чащоб. Их более счастливые собратья, волею судеб лишённые такой наследственной обузы, едва успевают управляться с тем, что им досталось – немногим кубическим фунтам собственной плоти.

Люди часто предаются заблуждениям. Самые сливки своих душ, самые неиспорченные части их они безжалостно зарывают в землю в качестве удобрения. Судьба, понимаемая, как правило, как логичная неизбежность, толкает их на то, чтобы всю жизнь копить сокровища, не обращая внимания на то, что, как сказано в одной древней книжке, моль и ржа подъедают, а воры подкапываются и воруют. Это путь неисправимых дурней, и очень жаль, что большинство из них обнаруживает свою глупость чаще в старости или уже на смертном одре, когда испрпавить что-либо уже невозможно.

Поговаривают, что Девкалион и Пирр экспериментировали в создании людей, швыряя камешки через плечо:

А вот Рэли в своих стихах сказал по-другому:

Безусловно и слепо подчиняясь тупому оракулу, кидающему камни через плечо надо иной раз задумываться, куда они попадут.

Как ни странно, даже там, где всё по-видимости находится в порядке, даже в очень благоустроенной стране, внутренне устройство большинства людей, по глупости ли, по невоспитанности или ещё по какой причине, и большинство из них вместо того, чтобы заниматьсчя действительно нужными, важными вещами, занимается всякой досужей ерундой, всякгой мелкотравчатой самодеятельностью, тратя огромные духовные и физические силы на второстепенное, так что самые спелые, сладкие плоды жизни пролетают мимо их разинутых ртов. Они просто исходят болезненной тягой по непосильному физическому труду, и их пальцы слишком грубы для тонкой, деликатной работы. Рабочий человек слишком близок своими физическими проявлениями к животным, и как прпавило не имеет ни средств, ни времени, чтобы поддреживать в себе человеческие свойства. Его не хватает даже на то, чтобы поддерживать тесные связи с другими людьми, что рано или поздно обесценивает него на рынке труда. В конце концов у него ни на что не остаётся времени, и он поневоле превращается в живую машину. Нет у него времени осознать, что он невежда и малообразованный мужлан, а без осознания своей ущербности, человек не способен расти и совершенствоваться. У него нет времени подумать, он всё время применяет свои затверженные навыки. Но прежде чем выносить свой вердикт о том или ином человеке, следовало бы сначала хотя бы немного покормить его и дать подкрепить его отдыхом.

Самые лучшие проявления нашей души имеют столь тонкое, столь хрупкое строение, что их возможно сохранить лишь самым нежным, бережным и рачительным отношением. А мы равнодушна и безжалостны друг к другу, впрочем, точно так же, как к себе.

Немногим из вас удаётся скрыть тот факт, что вы, как и большинство людей, очень бедны, что у вас неслыханно тяжёлая жизнь (а как же иначе?), и вы так замотаны, что едва переводите дух и поднимаете глаза от земли. Вы будете почти наверняка обижены (ибо человек может простить всё, что угодно, кроме взгляда на него, как на отпетого бедняка), если я угадаю, что большинству из вас порой нечем платить за новые штаны и ремонт изношенной обуви, что многим недоступна качественная пища и даже покупая эту книгу, вы тратите краденные часы или взятое взаймы время, временно тратя на себя изъятое у ваших заимодавцев. Не приведи господи попасть в такую переделку и влачить такую жизнь, такую жалкую, ничтожную печальную жизнь. На что, на что, а на это у меня очень намётанный глаз, вы уж со мной не спорьте!

Вечто кидаемые из огня в полымя, вечно погружённые в крайности, вы находитесь в неприрывном процессе пристройства к тому, к чему совершенно невозможно пристроиться, вы сучите ногами, пытаясь избавиться от долгов, и они только нарастают, как снежный ком, как грязь на ваших сапогах, не понимая, что вы служите в трясине, которая римлянами обозвана aes alienum, или чуждая медь. А всё потому, что некоторые из их монет были отчеканены из жёлтой меди; и что в итоге, вот вы прожили свою жизнь и тихо помираете, и вас хоронят в гробу на какие же шиши? Вот на эту именно чуждую медь, и всю жизнь вы раз за разом обещали всё выплатить, после обеда сегодня, вечером, утром завтра, завтра же после обеда выплатить, а сегодня, бац, умираете весь в долгах, как в шелках, и, никогда не приходя в сознание, из кожи вон лезете, стараетесь, как угорь на лугу, угодить нужным людишкам, приклеить к себе клиентов – и для вас тогда все способы хороши, ну, кроме уж совершенно подсудных, вы пользуетесь любыми любыми способами, обманываете, льёте мёд лести, лжёте напропалую, лжесвидетельствуете без границ, голосуете за коррупцию, когда нужно, прогибаетесь до плинтуса, когда приказывают – заходитесь в пароксизме щедрости – и все эти лисьи ужимки и прыжки только для того, чтобы побудить ваших клиентов покупать ваши шляпы, обувь, сюртуки или экипажи, заказывать у вас вашу бакалею, в истошной попытке хоть что-то сэкономить, вы наживаете себе хвори и болячки, но продолжаетет откладывать на случай болезни, закладываете мешочки за комод или в старый носок, суёте своё мелочное сокровище в какую-то щель, а самые ушлые всё несут в кирпичный банк, неважно сколько, незнаемо куда.

Меня всегда удивляло, насколько легкомысленно весь наш пыл посвящён противоестесственной кабале, прозываемой рабовладением, когда везде и всюду вокруг нас существует множество разных, изощрённейших и утончённейших форм рабовладения. Страшно стоять на жаре под плёткой южного надсмотрщика, но много тяжелее и ужаснее, когда, будучи рабом, вы сами себе – надсмотрщик.

Всё это пребувает рядом с нами, так же как и неутихающая болтовня о «Величии человека», его «Божественном Уделе».

Видите вон того извозчика на дороге? Как вы полагаете, чем он занят? Не зная ни дней, ни ночей, он всё время без компаса и астролябии держит путь на рынок. Что в нём божественнного? Осталось ли в нём хоть капля божественного? Все его понятия о долге и присяге ограничиваются воспоминанием, что ему надо напоить лошадей! Эта лошадь – собственность сквайра. А ну, пшла! Да живей! Живей, говорю! Какая тут судьба, Провидение, когда нужно отвезти мешок на склад? Где тут что-то бессмертное и обожественное? Да сами поглядите на него – он моргает, ёжится всё время, как будто боится даже своей тени, нет, эта тварь не бессертна и уж точно не божественна, это всего лишь пленник своих и общественных предрассудков, он заключённый в острог своего мнения о себе, своего подплинтуссного мировоззрения.

Общественное мнение, конечно, влияет на наше мировоззрение, но оно не обладает таким тираническим упорством, с каким нас формирует наше самомнение. Не перст планет, не брови богов определяют судьбу человека, а лишь то, что он думает о себе! Отыщется ли второй Уилберфорс, чтобы Индия мысли и фантазии была освобождена? Где наши трудолюбивые дамы, не устающие вышивать ко дню Страшного Суда свои вышитые крестиком подушечки? Хорошо ли они занимают своё время, чтобы не иметь возможности задуматься о своей судьбе? Можно ли так безжалостно убивать своё время без отмщения Вечности!

Существование величайшего большинства людей совершенно безнадёжно! Их истошно призывают к надежде и «смирению», но то, что они считают «смирением» есть по своей сути безнадёжное отчаяние!

Покинув город, набитый отчаянием, вам представляется возможность попасть в полную депрессии деревню, где вы в утешение имеете возможность видеть храбрых, хищных норок и гладиаторские бои подвальных крыс. Да, многие считают, что игры способны отвлечь человека от этого вскипающего мрака, но даже игры несут в себе скрытое отчаяние. Это не те игры, какие нужны, ибо те потребны только после настоящего, серьёзного труда. Но ясно, что Мудрость никогда не связывает себя с отчаянными поступками.

Стоит только поразмышлять над всем, что катехизис традиционно обзывает святым предназначением человека.

Когда мы предаёмся размышлениям над тем, что по мнению катехизиса является истинным предназначением человека, раздумываем над его истинными потребностями, может сложиться представление, что люди самостоятельно избрали этот стиль жизни, предпочтя его другим формам существования. Большинство людей искренне полагает, что у них нет никакого выбора. Однако бодрые духом и здоровые духовно понимают, что сегодня утром Солнце снова появилось на небе, и ни наши горести, ни наши представления и предрассудки не смогли ему помешать в осуществлении его великой миссии. Человеку никогда не поздно порвать со своими предрассудками. Человек не должен вернить ничему без основательных на то доказательств! Никто никогда не должен принимать на веру никакие доводы, систему правления или образ мыслей, каким бы древним автритетом он ни был освящён. То, что сегодня притча во языцех, то, что сейчас зазубривает каждый в своей школе, то, что твердят всем с амвонов и кафедр, то, с чем человек самостоятельно или благодаря насилию соглашается, завтра почти наверняка окажется грубой подделкой, откровенной ложью, ошибочно принимаемой толпами за злачную тучу, несущую благодатный ливень на тучные поля.

Очень многое из того, что старость отметает, как неосуществимое, что убитый здравый смысл почитает неосуществимым и преступным, вы берёте, начинаете, делаете, и у вас вдруг всё получается. Древним поколениям – старые дела, новым поколениям – новые свершения. Сзади нас остались века, когда люди не знали, что такое огонь, времена, когда они не знали, где достать пищи для поддержания огня, а ныне люди бросают под водяной котёл снизку дров и мчатся вокруг Земного шара быстрее небесных птиц, со скоростью, смертельной для старости.

Старости подобает наставлять не больше и не меньше, чем юности, она уже не столько знает и умеет, сколько растеряла всего по пути. У старости почти всегда дырявые карманы! Могу усомниться, что мудрейшие из мудрейших, прожившие жизнь, полную откровений, смогли постичь хоть что-то, что окажется в итоге абсолютной ценностью.

На деле старость никогда не сможет дать юности в новые времена дельных советов, их жизненный опыт как правило чересчур специфичен, ограничен, и слишком часто их жизнь складывается слишком неудачно как раз в силу ложности их фундаментальных представлений, которые и приводят их жизненный путь к полному краху. Но, заметьте, они никогда этого не признают, объясняя все неудачи всякими мелкими, частными причинами. Часто, вопреки их сверхценному опыты, старые верования проедают их, как ходы, проделанные червяками в сгнившем дереве, они просто становятся более старыми – и всё. Я провёл на планете Земля тридцать лет, и даже под пыткой не смогу похвастаться, что хоть раз слышал от стариков хоть один действительно ценный, серьёзный совет. Они говорили мне что-то, но того, что бы было полезно мне, что сгодилось бы хоть на что-то полезное, сказать не могли. Я сам проделываю каждый день опыт, называемый жизнью, и несть числа обстоятельств этого опыта – история, климат, конкретные люди, давление атмосферы, Солнце – они обтёсывают мой характер, закаляют волю и интуицию и помогают в каждый момент принимать верные решения. А чему может меня научить людей уже умершая жизнь, прошедшая совсем в других условиях, в другие времена и с другими людьми? Их убеждённость с собственной правоте имеет только одно веское основание – они прошли путь, прожили жизнь и не погибли раньше времени благодаря пьяному соседу или свалившемуся на их голову кирпичу. У меня тоже потихоньку появлялся кое-какой личный опыт, но мои наставники даже близко не упоминали о подобных обстоятельствах. Моисей ведь не знал парового котла. Может быть, это было его счастье, и не благодаря ли этому он заикался очень умеренно.

Я имел беседу с одним фермером, и он, как заведённый твердил мне: «Одна растительная пища не годится для питания людей! Если ешь растительную пищу, из чего тогда будут кости оставаться крепкими и расти, как надо?»

Он делает уверенный вывод из своих логических построений и значительную часть своей жизни посвящает надлежащему снабжению своих костей соответствующим строительным материалом, животными белками, и посмотрите, как благоговейно он это делает, не замечая, что каждый день вышагивает за плугом, похлопывая быков по бокам, которые, хотя и целиком и полностью вскормлены одной травой, никто им не помешал при этом обзаводиться костями и скелетом, да и притом таскать на себе невиданные тяжести, работать, не зная препятствий и усталости, таскать, к примеру, его огромный плуг. Наши потребности слишком избирательны. Есть такие, которые, как и иные вещи, имеют характер первой необходимости только в очень специфических сообществах, а часто среди самых ничтожных и испорченных, тогда как в других кругах они являются предметом роскоши, а большинству неизвестны вообще.

Может показаться, что все мирские пути-дороги, горы и долы, пустыни и оазисы давным-давно исследованы и изучены нашими предками, и они, на основании своего опыта, предусмотрели и устроили всё ко всеобщему благу. Мы читаем у Эвелина, что «премудрый Соломон законодательно утвердил расстояния, какие должны быть между фруктовыми саженцами при посадке фруктовых деревьев. Мудрые римские преторы установили условия, при которых можно собирать жёлуди на соседской земле, якобы с соблюдением права соседа, и даже предусмотрели, какой частью желудей соседа можно воспользоваться. Гиппократу принадлежит великое открытие, как нужно постригать ногти – строго по кончики пальцев и не более того. Можно с уверенностью констатировать, что скука жизни и вечный сплин, сопровождавший эту странную породу двуногих животных, уже тогда, буквально со времён Адама обкорнал и обескровил божественное разнообразие и естесственную радость существования. Но все эти странности лишь скрывали контуры неограниченных возможностей человека, и даже нам сейчас трудно судить об истинных возможностях человека, слишком мало было у человека возможностей проявить себя в полной мере, слишком много было препон на свободном пути человека. Но ты, человек, сколь бы ни были твои обломы и провалы, «не предавайся печали, дитя моё, ибо кто же осудит твои свершения, которые остались у тебя нереализованными».

Наша жизнь может быть подвергнута множеству способой проверки, далеко не надо ходить – к примеру, вот такую: видите Солнце, свет которого заставляет мои бобы зреть и наливаться плотью, но думать, что Солнце существует только для того, чтобы освещать ваши бобы – слишком умалять эту великую сущность, попутно оно, Солнце, одаряет светом целый мир огромных, прекрасных планет, в том числе и таких, какие подобны нашей. Если бы мне, да и таким же,, как я, удалось каждое мгновение моей жизни помнить эту абсолютную истину, многих серьёзных ошибок мне удалось бы избегнуть. Но я тогда окучивал бобы только с одной стороны.

Звёзды, огромные и неведомые, непонятные нам звёзды – это вершины неких волшебных треугольников.

Можно только фантазировать, какие странные, разные по своей природе и составу существа в один и тот же час взирают на одну и ту же звезду! Возможности природы и приспособленности живого безграничны, в точно такой же степени и безграничны возможности человека, соперничающие только с разнообразием самих человеческих особей. Нет более разнообразных организмов, чем два отдельно взятых человека. Люди разнообразны и строением своих тел, но ещё в большей степени своей внутренней философией, взглядами и поведением. Живая природа безгранична в своих возможностях, но ещё более безграничны типы людей. Никто из нас не знает, на что способен человек, стоящий напротив. Возможно ли такое невероятное чудо, как взглянуть на окружающий мир глазами другого человека? Бесчисленные века нашего мира предстали бы тогда перед нашими глазами, точно так же, как бесчисленные миры веков. История, философия, мифология, поэзия показались бы пред этой живой и объёмной картиной, готовой нас научить живому и волшебному искусству, лишь плоскими, мёртвыми символами и артефактами.

Но как сильны традиции, привычки и укоренившиеся воззрения людей, как много в них ложного, ошибочного и странного. То, что большинство находит справедливым, хорошим, нормальным, по большей части таковым совсем не является. Я, как немногие, вижу это, и хорошее для многих для меня почти всегда дурное, и единственное, в чём мне приходится раскаиваться, так это в том, что я бываю послушен общему течению и не становлюсь у него на пути, потакая привычной лжи своим покорством и благонравием. Какой злобный бес вселяется в людей? Какой злобный бес давным давно вселился в меня, что я так разнежился в этом прискорбном благонравии и покорности?

Старик, ты сколь угодно долго можешь морочить мне голову своими россказнями о своей беспорочной жизни, называя её мудрой, намекая, что вся она была полна чести, но почему в моей душе сразу же начинает звучать внятный голос сомнения, побуждающий меня бежать от тебя, как можно скорее и как можно дальше?

Юность интуитивно выбрасывает на помойку истории свершения прошедшего дня, как морские суда, беспомощно выброшенные на берег и ни на что уже не годные.

В нас нет привычки доверять импульсам жизни, этому следовало бы учиться и стремиться к этому.

В наших силах было бы для начала ограничить свои заботы о собственной персоне, доведя их к тому пределу заботы, какую мы проявляем о других. Природа может адаптировать любые наши свойства и приспособиться к ним гораздо в большей степени, чем ук этому способны мы сами. Наши слабости, так же, как наши сильные стороны не представляют для неё проблемы, она прекрасно разбирается в их истинной природе и знает им цену. В отличие от высших животных, люди живут в постоянном стрессе, большинство никогда не может отрешиться от постоянного болезненного напряжения – и это имеет характер эпидемии, тяжёлой и всеобъемлющей болезни. Это напряжение на деле является видом общественного заболевания.

Мы все пребываем в чрезвычайно раздутом мнении о значении нашей работы, а посмотрите, сколь много из задуманного нами остаётся нереализованным, брошенным и недоделанным! А что, если нас настигнет серьёзное заболевание? Мы вечно на стрёме, вечно ожидаем от жизни неприятных сюрпризов, вечно в напряжении! Наша решимость не жить верой, когда возможно избежать этого, неизбежна, проведя тревожный до одури день, к ночи мы начинаем невесть почему и невесть чему читать молитвы, вверяя себя размытой неизвестности. Мы стараемся угнездиться на нашей земле, укрепиться основательно и надолго, а потом, зажившись этими привычными формами, начинаем сами боготворить свой образ жизни, отметая малейшую возможность перемен.

Мы сами приковываем себя к одной форме жизни, а между тем этих форм куры не клюют – их столько, сколько можно прочертить радиусов, проведённых из одного центра.

Всякое естесственное изменение, которое свойственно самой неизменной Природе, большинство воспринимает, как чудо, они и являются чудесами, совершаемыми каждое мгновение Вечности. Слова Конфуция: «Истинность знания заключается в том, чтобы знать, что мы знаем то, что мы знаем, и не можем знать того, чего не знаем». В тот момент, когда хоть один человек сумеет постигнуть разумом то, что ныне внятно только нашему воображению, я предрекаю, что тогда все сообщества начнут основывать на этом свои жизни.

Стоит подумать, какими же тревогами озабочены большинство людей, и стоит ли им столько предаваться этим тревогам и заботам. Людям, привыкшим к обретениям цивилизации, сдавленным ею, крайне необходимобыло бы хотя бы на миг отойти от цивилизации и попытаться приобщиться к простой, естенсственной, природной жизни, хотя бы для того, чтобы осознать первоначальные, фундаментальные потребности, какими руководствуются простые люди, живущие вдали от цивилизованного мира, понять, как люди умудряются их удовлетворять там, или хотя бы перечитать исторические опусы, чтобы почерпнуть из них, что люди покупали и потребляли веками для удовлетворения своих потребностей, какие запасы, и запасы чего они делали, то есть понять, без чего люди вообще не мыслили своего существования.

Ясно, что века нарастающего прогресса практически не поменяли фундаментальные потребности человека и никак не поменяли законов развития человека. Это не удивительно, ибо за эти века даже скелет древнего человека ничуть не стал отличаться от скелета человека нынешнего.

Что я полагаю под термином «жизненные потребности»? Под ним я разумею вещи добываемые для себя человеком потому, что человек находит эти вещи полезными, важными и потому ценными, вещи, без которых большинство не может обойтись, неважно почему – из бедности ли, безграмотности или из философского или этического фанатизма.

Надо сразу признать, что у большинства есть одна главная потребность – и это потребность в пище.. Бизон, дитя прерий, удовлетворяется несколькими охапками свежей травы и водой на водопое. Ещё ему потребно укрытие в лесу под пологом ветвей или в тени скал. Животным нужна еда, убежище, иногда – самка. Наш климат диктует для человека следующие основные потребности – это еда, кров над головой, одежда на теле, дрова или любое иное топливо в холодный период. И пока этого у нас нет, вся наша мыслительная деятельность будет отвлечена занозой, беспокойством и поиском этих вещей. Пока этого у нас нет, мыслить свободно мы никогда не научимся, так же, как и решать любые серьёзные проблемы, возникающие на нашем пути. Все нынешние достижения цивилизации были интуитивно открыты человеком в его беспокойных поисках защиты. Так выдуман был дом и крыша над ним, одежда и волшебное открытие человеком свойств огня – в первую очередь для приготовления пищи. Вареная, печёная и жареная пища изменила за тысячелетия его жулудок, а изменив желудок, изменила и его мозги. Но прежде чем он стал готовить на огне, он, конечно, первым делом оценил возможность обогреться около углей догорающего леса, а потом только понял, что может иметь постоянный, неугасимый пожар в очаге своего дома, что было для него несомненной роскошью. Но даже и кошки и собаки приобретают привычки, и они становятся их второй натурой. Итак, наш кров и наша одежда служат сохранению нашего природного тепла, когда у нас появляется из лишек тепла, когда у нас появляется запас топлива, и когда у нас появляется излишек энергии, она начинает идти на более высокие потребности – например, на приготовление пищи.

В рассказе натуралиста Дарвина об Огненной Земле и его аборигенах есть описание их совместного времяпровождения возле костра, когда они были в тёплой одежде и при этом не чувствовали никакого чрезмерного зноя, видели, чрезвычано тем удивлённые, что абсолютно обнажённые местные жители, сидя у костра, буквально исходили потом, как будто их поджаривали на раскалённой сковородке. Это удивительный факт, что Обитатель Новой Голландии без последствий для здоровья обходится без одежды, когда коренной европеец там же покрывается гусиной кожей от холода. Но возникает естесственный вопрос – а возможно ли сочетать железную рфизическую закалку дикарей и интеллектуальное превосходство цивилизованнных людей?

Либих трактует человеческое тело как топку, когда пища служит топливом, предназначенное для поддержания внутреннего тепла легких. Холод требует еды больше, в теплое время года еды требуется меньше. Внутреннее

тепло является результатом медленного сгорания пищи. Болезнь или смерть

являются результатом резкого ускорения этого горения, или напротив, служат последствием какого-то перебива поступления этого тепла, и в итоге, когда тепловая тяга иссякает, наступает гибель организма.

Разумеется, приведённая здесь метафора весьма грубо отражает природу этих процессов. Напрямую отождествлять живое тепло организма с огнём можно только в качестве поэтической метафоры. В природе всё сложнее. Можно лишь сказать, что животная жизнь практически является аналогом животного тепла. Если пищу грубо можно сравнить с топливом жизни, с дровами жизни, то настоящие дрова служат для приготовления пищи и обогрева жилища, то есть являются внешними покровами, служащими для стабилизации и сохранения внутреннего тепла.

Таким образом, наши инстинкты имеют первую цель – согревать наше тело и сохранять тепло вокруг нас. Вот почему к нашей заботе о пище, крове и отоплении жилища присоединена забота о постели и ночном облачении, ради чего мы так трепетно разоряем птичьи гнездовья, ощипывая самый тонкий и тёплый пух с их груди, уподобляясь кротам или мышам в норах с их лежбищами, устраиваемыми из сухой травы и мягких листьев.

Мы часто слышим жалобы бедного человека, нищего, который испытывает своей кожей холод этого безжалостного мира. Холод, в котором страдают те, кому общество отказало в тепле, холод общественный, социальный превращается сразу в холод физический, и является самой непосредственной причиной большинства физических недугов.

Лишь некоторые природные зоны мира гарантируют человеку, который по каким-то причинам лишён защитной растительности на теле, условия комфортного, и ещё реже райского существования на Земле. Там, в этом животном раю тепло потребно людям только для приготовления пищи, но Солнце служит людям дополнительным, естесственным костром, ибо есть территории, где большинство видов пищи может быть просто приготовлено на камне под палящими лучами нашего святого светила. И это при том, что на юге пища много разнообразнее и иной раз безо всяких трудов человека достаётся ему в руки. Там одежда и кров практически не нужны человеку.

Однако даже в наши времена, здесь, в Новой Англии, а это известно мне по моему собственному опыту, человеку, как и прежде, потребны многие орудия труда – топор, нож, лопата, колёсная тачка, а для интеллектуальных занятий – масляная лампа, бумага, писчие принадлежности и хотя бы несколько серьёзных книг, не могу сказать, что всё это обходиться человеку слишком дорого.

А меж тем, сколько вокруг отпетых безумцев, готовых по призыву своей алчности отправляться на край света, в дикие, необжитые земли, с гнилым и нездоровым климатом, с тоем, чтобы десятилетиями торговать там, и это только для того, чтобы на старости лет пользоваться принудительным комфортом, выторгованным на вещи теплом, и в удобстве доживать свой век в уютных домах Новой Англии. Но человеку нужно только то тепло, которое поддеррживает его жизнь. Ему нужно только необходимое количество тепла. Излишки тепла столь же вредны для человека, как и его отсутствие. Поэтому можно только посочувствовать богатею, дитю роскоши, который жарится у себя дома при чрезмернгой температуре. Увы, он сам, завороженный внутренним испугом, поджаривает сам себя a la mode (по последней моде (франц.)). Человек уже давно перестал служить главному божеству Вселенной – его Величеству Здравому Смыслу и не учиться у него разумному потреблению, которое мы видим в Природе. Только у Природы, абсолютно чуждой коррупции, мы можем научиться «среднец линии поведения», которая может обеспечить нам естесственное и комфортное существование. А между тем что мы видим в окружающих сообществах? Мы видим излишества быта и безумие роскоши. Богатеи слишком любят демонстрировать свои финансовые успехи потерянным, нищим неудачникам, лохам, как они считают, и для них как елей по сердцу – порушенная вера окружающих в здравый смысл и справедливость. Богатым нравится демонстрировать, что их богатство позволяет им безнаказанно игнорировать общепринятые общечеловеческие нравственные ценности. Но что же мы можем сказать о роскоши и в особенности, о чрезмерной роскоши? В живой природе нет роскоши. Роскошь – это понятие, искусственно привнесённое человеком, неожиданно для себя вывалившегося из природы и испорченного самомнением и жадностью. поэтому никому не нужно доказывать, что роскошь искусственна, как и многие пристрастия так называемой «комфортной жизни», и поэтому не просто не может служит духовному развитию человечества, его прогрессу, но, наоборот, всячески и повсеместно тормозит его. Если мы посмотрим на бытовые условия всех самых продвинутых умов древности – всех этих мудрецов и святых мужей, то без всяких исключений они всегда жили много скромнее и беднее самых отпетых нищих. Лучшие философы Древнего Китая, Индии, Персии и Греции, всю жизнь парившие в импиреях мысли и духовности, как никто по доброй воле обносили себя материальными ценностями. Нам мало что известно о них во многом именно по этой причине. Хотя ещё более поразительно, что мы хоть что-то вообще знаем о них! Примерно то же самое можно изречь о великих умах человечества, реформаторах и великих устроителях рода человеческого, которые жили уже в поздние времена. Невозможно смотреть на человеческую жизнь и судить о ней объективно, по-другому, чем взирая на неё глазами добровольной и осмысленной бедности. Тот, кто живёт в роскоши, не способен ничего создавать, кроме предметов роскоши, причём в любой сфере – в сельском хозяйстве, негоциантстве, литературе и искусстве. Именно поэтому у нас проходу нет от профессоров философии, но в принципе нет настоящих философов. Но и учить тоже неплохо, если учить классически – на своём жизненном опыте. Явить себя миру философом – это не значит только утончённо мыслить, или завести школу, это значит настоль полюбить мудрость и столь верить в своё предназначение, чтобы жить по законам своей философии, давая живые примеры простоты, независимости, благородства и истинной веры. Философ, истинный философ, таким образом должен не только теоретизировать о том, что он знает понаслышке, но и на практике своим собственным опытом доказывать свою правоту.

В нынешние времена путь раскрученных учёных и так называемых «мыслителей» во мном можно уподобить хитроплетённому пути царедворца. Это не путь героя или властителя дум. Они все живут старыми нравами, живут точно так, как жили их отцы и деды, не производя новой более совершенной человеческой породы. Мы не знаем глубинных причин вырождения человеческой породы. Мы не знаем, почему вырождаются отдельные люди. Отчего происходит вырождение и падение семей? Благодаря каким странностям и излишествам происходит сумасшествие и падение народов? Не происходит ли того же самого и в нашей частной жизни? Настоящий философ даже в своих внешних проявлениях, в формах своего образа жизни опережает поступь своего века. Не так, как большинство современников ведут себя истинный философ, не так одевается, не так питается, не так устраивает свой кров, не так согревается. Но что в этом странного? Возможно ли быть истинным мудрецом, истинным философом, и не возбуждать, не сохранять своё внутреннее тепло более современными, эффективными способами, чем остальные люди.

Если человек согревает себя уже неоднократно описанными мной способами, остаются ли у него ещё какие-то неотъемлемые потребности? Вряд ли это будет дополнительное тепло уже известного нам рода. Едва ли роскошное благо, превышающее обычный уровень, и более энергоёмкое и дорогое – более роскошная, жирная пища, роскошный дом большего размера, украшенная дорогая одежда, более дорогие дрова из пород ценного дерева, обеспечивающие более жаркое пламя в одном, или даже во многих очагах. Наконец, добыв всеми правдами и неправдами достаток во всём необходимом, самым ничтоженым последствием этого может служить растущая алчность, ведущая к получению и накоплению новых излишков. У человека может сформироваться гораздо более лучшая цель, чем сгребание клешнями сокровищ. В этом смысле странные древние святые были правы – жизнь конечна и золото земли в иной светлый мир с собой забрать невозможно! Обретение необходимым должно пробуждать в человеке тягу к духовному продвижению и совершенству, побуждать в людях тягу к новой, высокой жизни. Человек может начать новую жизнь, только обеспечив себя всем необходимым! Он готовит этим почву для посева семян. И если почва благостна к посеву, удобрена и увлажнена, пришло время сажать семена, пусть они дадут здоровые, сильные корни, и пусть произрастут высокие стебли к Солнцу.

Так разве чего человеку столь крепко зарываться в землю, как не для того, чтобы в один прекрасный момент оттолкнуться от земли и устремиться в осиянные Солнцем небеса? Мы ценим наиболее благородные из растений не только за их красоту, за совершенство и благоухание их цветов, но ещё больше за их спелые, душистые, сочные плоды, которые обретают свои контуры здесь, в этом мире, благодаря свету Солнца, на вольном воздухе Мира, они растут высоко на виду, и даже двухлетние, овощи, которые растят только ради их корней, обрезая ненужные верхушки, и они в пору своего цветения радуются Солнцу, раскрывая ему свои нежные соцветия.

Мне не придёт в голову диктовать жизненные каноны цельным, сильным и самостоятельным натурам, людям, которые обаладают в своей душе пониманием смысла жизни, людей, с высоким и надёжным ремеслом в руках, ремеслом, которое они не станут выпускать из рук ни будучи в Раю, ни оказавшись в Аду, пусть они строят лучше и роскошнее и будь их траты больше трат самых раздутых самомнением богачей.

Мне не придёт в голову прочерчивать правила для существования немногим мощным и самостоятельным личностям, которые сами прекрасно знают, что им делать не только в Раю, но и в Аду, и не обращая внимания на окружающих, строят жилища много роскошнее, чем любые богатеи, и швыряются деньгами отчаяннее всех прочих транжир, не становясь от этого беднее и не задумываются о источниках своего благоденствия.

Надо полагать, что такие порождения мечты рядового обывателя встречаются в мире на самом деле. В мои планы не входит произносить поучения и тем, кто преклоняется перед господствующим порядком вещей, лелея его с пиететом и пылким энтузиазмом влюблённого, и только потому, что я сам отчасти принадлежу к их числу. Я не осмелюсь обращаться к массе, которая находится в убеждении в правильности своего существования, они и без моих советов знают, что такое хорошо, и что такое плохо, нет, моя нагорная проповедь обращена к массе нервных, недовольных жизнью, людей, всё время сжимающих кулаки и беспрерывно сетующих на свой удел, ругающих на чём свет страшные времена, и далёких от намеренья улучшить их. Среди них находятся и такие, горести которых выходят за все рамки, и их можно назвать безутешными, и свою безутешность они полагают чуть ли не ритуалом.

Мне кажется, что по общему впечатлению роскошествующий, а по сути опущенный класс, удел которого лишь скапливать тонны золотого мусора, и которому неведомо, как разумно распорядиться этим, одновременно неспособный от него отрешиться и оборвать золотые и серебряные цепи, в которые он закован.

Если бы мне втемяшилось в голову рассказать вам, как я вознамерился проводить свою жизнь, мои планы, скорее всего очень удивили бы моих читателей, которые имели хоть какое-то представление о моей действительной жизни, и наверняка потрясли бы ничего не знающих о ней. Вот к примеру несколько набросков моих планов тех времён.

Я принял за правило пытаться как можно эффективгнее использовать каждую минуту своего времени, и посему отмечал каждый день отдельной зарубкой, этим я как бы располагал свою жизнь посередине уже несуществующего прошлого и ещё ненаступившего будущего. Этой-то черты я и намеревался придерживаться. Мой читатель, как я полагаю, уже почувствовал в моих словах известную рефлексию, и готов подозревать меня в умолчании, на что я отвечу – он прав. Но мой читатель обязан простить мне некоторые неувязки и неясности, ибо в моём уделе больше тайн, чем я полагаю сам, и уж много больше, чем во многих окружающих. Нето, чтобы я специально стремился их заиметь, они повлялись просто в силу своей естесственной природы. Я просто хотел открыто рассказать о том, что я знаю, и никогда у меня не было намеренья писать на моих воротах: «Не входить! Злая собака!»

Как я помню, некогда у меня исчез охотничий пес, гнедая кобыла и голубка, и я разыскиваю их до сей поры. Где бы я ни путешествовал, где бы ни был, везде я спрашивал о них, намекал, где с ними можно было встретиться и на какие имена они могли отозваться. В пути мне встретились несколько человек, кои слышали вой пса и иноходь коня, и как им показалось, даже видели, как в небо взмывала белая голубка. Им так же хотелось отыскать их, словно они были ими потеряны.

Как чудесно идти впереди не только восхода или рссвета, но и самой Матушки Природы! Среди лета и зимы я не смогу припомнить дня, когда бы я не принимался за работу много раньше своих соседей. Многие мои земляки, только начинавшие свой рабочий день, встречали меня уже на обратном пути – фермеры, отправлявшиеся в Бостон торговать или дровосеки, отправлявшиеся на лесоповал. Я не предавался фанаберии помогать Солнцу вставать на востоке, но даже встречать солнце для меня было чрезвычайно важно. Не счесть моих осенних дней, да и зимних тоже, какие были проведены мной за городом, я хотел всего лишь услышать, как поёт ветер, я хотел услышать вести ветра, чтобы разнести их по всей округе и миру. Весь мой капитал вкладывал я в эту мечту, я бежал, задыхаясь, вставая грудью против ветра. Если бы всё это касалось некой политической партии, можно не сомневаться, газеты бымтро были бы подхватили эти вести, и они были бы на первых страницах этих газет, и в самом утреннем их выпуске. Порой я надолго замирал на каком-нибудь развесистом дереве или утёсе, чтобы подать знак любому новому пришельцу, а вечерами сидел на вершине соседнего холма, ожидая, не начнётся ли наше вечное небо валиться на Землю, и не достанется ли мне нежданных подарков на мою бедную голову, хотя подозоревал, что особых подарков ждать не следует, видя, как даже то, что мне удавалось урвать у небес, тут же таяло на моих глазах, как манна несесная на полуденном Солнце.

Мне пришлось довольно долгое время протирать штаны в одном малотиражном журнале, подписчиков которого я мог бы пересчитать по пальцам, я работал там корреспондентом, и должен признаться, что большинство моих корреспонденций до сих пор лежит под сукном его редакционного стола, и, следовательно, я, как и подавляющее большинство пишущей братии, поставлявшей ему материал, ни цента не получили за свою муравьиную работу. Я в душе всегда соглашался с секретной мыслью нашего редактора, которая заключалась в том, что и высокоинтеллектуальный труд сам по себе был величайшей и неоценимой наградой. Но это был и воистину человек величайшего благородства, ибо ему так и не пришло в голову высказать нам в лицо свою тайную мысль.

Потом я немало лет исполнял миссию добровольного смотрителя проливных дождей и снежных буранов, и никто никогда не исполнял эту работу добросовестнее меня. Я был единственным в округе инспектором проезжих дорог, если таковые и были, но больше извилистых лесных троп, и поддерживал их в идеальном состоянии, я прстоянно чинил утлые мостки, переброшенные через овраги и делал всё для того, чтобы они были круглый год доступня для пешеходов там, где даже один единственный след говорил о присутствии человека.

Я вменил себе в обязанность смотреть за изгородями нашей округи, ибо знал, как дикие животные легко могут преодолевать их в поискать пищи, и сколь им нравиться прыгать через эти загородки, принося окрестным пастухам тьму хлопот и убытков, я пристальным взором обозревал медвежьи углы разных фермерских хозяйств, не представляя себе, встречу ли я на них Джонаса или Соломона, до них лично мне в принципе никаких дел не было. Я не забывал поливать бруснику, карликовую, корявую вишню, каменное древо, пестовать красные сосны и ухаживать за чёрным вязом, белыми виноградными лозами и жёлтыми полевыми фиалками, когда они были уже готовы поникнуть и иссохнуть в нагрянувшей на мой край засухе.

Без всякой похвальбы, как факт, хочу сказать, что я очень долго в поте лица трудился здесь, трудился с примерным усердием, трудился до тех пор, пока наконец не осознал, что ждать воздаяния за мои труды от двуногих собратьев совершенно не приходится, и в зачислении в штат городских чиновников вкупе со скромным вознаграждением мне будет отказано. Я честно составлял счета за оказанные мной услуги и регулярно подавал их в инстанции, зная, что никто не будет рассматривать их, а тем более оплачивать. Но возможно, они делали это оттого, что поглядывая на меня, понимали, что мне и не нужно было этого.

Не так давно одному бродячему индейцу взбрело в голову придти к дому известного адвоката, у которого дом был напротив меня.

ОН с места в карьер стал допрашивать адвоката:

– Вам мои корзины нужны?

Ему сразу ответили:

– Нет, конечно! Не нужны!

– Вот тебе бабушка… – почесал голову индеец, покидая негостеприимные чертоги и добавил, будучи уже в воротах, – Вы что же, решили меня голодом уморить?

Он всё время видел, как процветают живущие вокруг него белые люди, которые иной раз по его мнению занимались разной ерундой – были адвокатами, чиновниками, святошами, то есть самыми отпетыми бездельниками, процветали и катались, как сыр в масле, и для того, чтобы, к примеру, адвокату благоденствовать, ему надо только беспрерывно молоть языком, болтать почём зря всякие пустопорожние речи, чтобы в результате, как по волшебству фокусника, из его рукава начинали сыпаться еда, блага, роскошные вещи, деньги и преклонение. И индеец среагировал на такое потрясающее преуспеяние единственно возможным способом, на какой способен хорошо воспитанный индеец – он решил заняться нужным и важным делом. Покопавшись в голове, он понял, что единственное, что он умеет – плести большие корзины из ивняка. Он в самом деле был твёрдо убеждён, что если у него есть прямая обязанность сплести для белого человека ивовую корзину, даже если тот не просил его об этом, то прямой обязанностью белого человека является покупка у него этой корзины. Он был уверен, что взрослый белый человек в шляпе родился только для того, чтобы купить у него ивовую корзину. Ни на что другое у него не хватало фантазии. Он не знал всех премудростей древнего торгового ремесла, в котором столь настропалились некоторые народы, но индеец происходил из народа, который никогда не знал ни денег, ни торговых стратегий, ни ссудного процента, ни рекламы, не знал множества почти законных способов извлечения денег из карманов несчастных потребителей в обмен на сомнительные услуги и вещицы ремесленников. Ему было неведомо, что первое условие покупки – сделать покупку выгодной, представить свою вещи в выгодном свете, сделать вещь модной, или, если корзина не покажется покупателям таковой, начинать плести что-то другое, ну, не знаю что, может быть, маленькие корзинки или вазы на стены! Но индеей был уверен в своей абсолютной правоте. Я был в то время поразительно схож с этим индейцем, можно даже сказать, был почти родным братом этого индейца, ибо сам только и делал, что плёл и плёл тонкие ивовые корзинки, и тоже самонадеянно был убеждён, что все будут ломиться ко мне только для того, чтобы купить мою корзинку. Но единственным моим отличием от индейца было то, что когда я вместо того, чтобы подумать, как сделать мои корзины привлекательными для людей, продолжил их плести, не надеясь на продажу, а индеец оказался более умён и после своего провала, сразу бросил свою ивовую фанаберию. Людям свойственны предубеждения. Эти предубеждения часто очень примитивны. Они оценивают других людей только по одному виду жизненного успеха. Но разве в жизни есть только одна форма успеха? Разве какой-то частный успех возможно превозносить впику всякому другому успеху.

Итак, обнаружив посреди белого дня, что мои благодарные земляки не вознамерились даровать мне кресло судьи, приход или какую-нибудь должность в управе, я понял, что мне самому придётся добывать средства к существованию, не надеясь ни на кого, и с ещё большим энтузиазмом устремился в леса, к тем, кто мог понять меня лучше алчных горожан.

Я испытывал необходимость быстро обрести бизнес, который бы практически не требовал накопления капитала, или требовал его в небольшом объёме. Я надеялся, что имеющихся у меня скромных средств для этого будет вполне достаточно. Я погрузился в джунгли Уолдена совсем не оттого, чтобы иметь как можно более дешёвую крышу над головой, но для того, чтобы спокойно заняться своими делами. Я полагал, что отказываться от этого в силу дефицита здравого смысла, полного коллапса предприимчивости и довольно сомнительных деловых способностей мне не стоит.

Я никогда не насмехался над деловыми способностями окружающих, и всегда старался обрети навыки делового человека, полагая, что такие навыки могут быть полезны не только мне одному, но и всем прочим.

Если вы затеяли торговать с Поднебесной, вам поневоле будет потребна контора на побережье, например, офис в гавани Салема. Это целиком и полностью торговля местными продуктами – льдом и сосновой доской, отчасти гранитом, перевозка осуществляется на отечественных судах. Дело это очень прибыльное, но обязательно всё надо держать под контролем, входить во все крупные и мельчайшие детали бизнеса, и попеременно быть штурманом, капитаном, сттраховым агентом, самому производить закупку товара, самому продавать, самому вести отчётность, вести почтовую переписку, самому отвечать на письма, самому вести пригляд за погрузкой и разгрузкой товаров, везде быть почти одновременно, везде поспевать, ибо разгрузка самых важных товаров может быть сразу в нескольких точках побережья Джерси, самому телеграфировать, самому всматриваться в горизонт и кликать суда, идущие в порт, постоянно накапливать товар для обеспечения столь удалённого и развитого рынка, постоянно быть в курсе состояния всех имеющихся рынков, задумываться о перспективах войн и наступления мира, уметь заметить революционные, прорывные технологии и перемены в промышленности, машиностроении и цивилизации, быть способным использовать

результаты научных экспедиций и исследований, новые торговые пути и новейшие возможности для навигации, быть знатоком этих маршрутов, особо отмечать рифы и мели на пути, знать метоположение маяков и буёв, использовать для целей навигации логарифмические таблицы, чтобы не повторить судьбу множества судов, которые в силу ошибки навигации не попали в свои порты и разбились о скалы. Достаточно в этой связи вспомнить судьбу экспедиции Лаперуза. Следует быть в курсе новейших достижений науки, знать биографии самых знаменитых путешественников и мореходов, изучать пути упорных искателей приключений и негоциантов, начиная от древних времён до сегодняшнего дня, от Ганона и Финикийских путешественников до агентов торговых компаний современности, и, венец всех усилий – время от времени делать сквозной учёт движения товаровы и денег, что даёт знание о реальном состоянии ваших дел. Все эти вызовы способны заставить человека напрячь все ег8о интеллектульные способности, ибо эти мелкие компетенции, такие как правильный бухгалтерский учёт прибылей и убытков, оценка процентов, правильный выбор веса тары и прочие физические показатели требуют от человека крайнего внимания и универсальных познаний в разных областях.

По зрелому размышлению, Уолденское озеро было идеальным местом для ведения дел, и отнюдь не из-за близости железной дороги или изобилия льда, тут были ещё и другие преимущества, которые, я думаю, можно было бы сохраниь в тайне – очень удачное и выгодное расположение. Как ни странно, здесь по берегам нет болот, и поэтому климат не влажный и не гнилой, как бывает в заболоченных территориях. Это не Нева, болота которой нужно осушать или засыпать, хотя и здесь постройки самому приходится возводить на сваях. Существует опасение, что крупное наводнение при западном или северном порывистом ветре и ледоходе способно в одну минуту снести Петербург.

Поелику я начинал дело без всякого первоначального капитала, мой читатель, самом собой разумеется, разведёт руками в недоумении, откуда я взял средства на открытие своего дела. Повторяю, всё касаемое одежды, вызывающее такой ажиотаж в среде модников и столичных денди, меня мало волновало. Фундаментом моды в болшьших городах является свойственная всем двуногим тяга к новизне и зависть с приглядом к поведению других людей и желание не отстать и не казаться белой вороной среди серых воробьёв. Большинству мало интересны практические вопросы и доводы удобства и пользы.

Каждому, кто связал свою жизнь с реальным трудом, следует не забывать, что одежда должна служить, чтобы, во-первых, надёжно согревать и задерживать внутреннее тепло, аво-вторых, в том, чтобы элементарно скрывать нагое тело. И если есть аскетическое такое понимание предназначения одежды, то можно свернуть на работе горы, ограничившись своим обычным гардеробом.

Королевские пасынки, привыкшие одевать свои шитые наряды только по одному разу, даже если они сделаны величайшими в мире портными, всю жизнь приходится жить в аду – в мире мучений, мозолей на ногах, и никогда им не испытать наслаждение носить удобную и ладную одежду. На деле короли – всего лишь ламбрекены или плечики для вывешивания модного платья. Ведь не только мы приноравливаемся к своей одежде, она тоже приноравливается к нам во время носки, приторапчивается к росту, фигуре и нраву своего владельца, человек и одежда как бы идут к друг другу, и когда они нашли друг друга, расстаться с ней становиться сосершенно невозможно, как невозможно расстаться с верным другом или выношенными привычками или даже своим телом. Это ощущение сродства и удобства становится часто столь сильным, что мы начинаем беречь любимые наряды, и опасаясь расстаться ними, чиним и ухаживаем за ними, как врач ухаживает за телом пациента.

Мне и в голову не пришло бы считать человека с заплатами на одежде за низшее существо, более того, я никогда не замечал заплат на других людях, хотя понимал, как люди веками присматривались к одежде друг друга, считая, что по одежде можно судить о состоянии кошелька человека. Ни для кого не секрет, сколь много люди хлопочут о следовании моде, или, если это невозможно, хотя бы очистом, выглаженном платье. Люди вообще думают о чистой одежде много больше, чем о незапятнанной совести.

Увы и ах, но даже открытая прореха на заднице не свидетельствует о других пороках в человеке, кроме как об излишней непрактичности. Даже легкомыслие тут ни при чём, в конце концов никто не знает законов удачи, и даже самые смышлёные и талантливые люди порой щеголяют в дырявых штанах. В конце концов это зависит от характера сообщества, и в коррумпированном, бездарном и нечестном сообществе честному, талантливому человеку места скорее всего не найдётся, как бы он ни ни исходил жизненной активностью, пытаясь стяжать себе уважение и кусок хлеба. Я довольно часто мучил своих знакомых странными вопросами: Есть ли такое, ради чего они могли быв согласиться на заплату на заднице или дырку в кармане штанов, или заштопанную белыми нитками коленку? Среди них я не встретил ни одного, который бы ни считал, что такое возможно только в случае полностью загубленной будущности. Они с большей радостью согласились бы ползти в город с оторванной ногой, чем с заплатой на заднице.

Случись у джентльмена что-нибудь с конечностями, он полагает, что их можно починить, пришить, приклеить, а вот порвись у него в промежности штаны, это просто конец света, и ничего уже не поправить. В голове у него засело совсем не то, что существует в реальности, и он уважает совсем не то, что достойно почитания и уважения, но то, на чём зациклены люди. А люди недаром говорят, что в обществе встречают по одёжке. Мне кажется, что в этой мельтешащей толпе, окружающей нас, разумеется, изредка встречаются и люди, но в подавляющем большинстве сулчаев мы имеем дело с самодвижущимися сюртуками и брюками. Снимите с пугала его прикид, и оденьте его, или останьтесь совсем голым, и нарядите пугало в ваш модный смокинг и штучные клетчатые брючки, даю руку на отсечение, обыватели станут здороваться и жать руку скорее пугалу, чем вам. Без модной одежды вы сами для них – пугало!

Давеча, гуляя вдоль кукурузного поля, я увидел швабру с сюртуком на плечах и шляпой поверху. Одного беглого взгляда достало, чтобы узнать хозяина фермы. Слишком долго он жил под открытым небом, чтобы не вылинять и не износиться. «Старина! – сказал я про себя, – Что-то ты иссяк с тех пор, когда я в последний раз видел тебя!». Мне вспомнилась давнишняя история о собаке хозяина, которая исходила визгами и лаем, увидев любого одетого человека, но совершенно преспокойно уступила дорогу голому убегающему вору. Интересно, а люди, сними с них одежду, вообще смогли бы разобраться со своим общественным статусом и сохранить в целости социальную пирамиду общества? Как бы они без одежды смогли считывать сигналы о материальном благосостоянии стоящего перед ними человека и выделять из них сливки общества. Мадам Пфейфер, одна из самиых увлечённых путешественниц и естесствооткрывателей, наконец смогла достичь Азиатской России и тут же сочла нужным переодеться, ибо это было нужно, как она призналась, потому, что «оказалась в цивилизованной стране», где о состоятельности человека судят по платью. Что спорить, даже в нашей донельзя «демокератической» Новой Англии лшюбой нувориш, случайно обретя богатство и его зримые атрибуты – поместья и экипажи, сразу же получает всеобщее уважение.

Однако те, которые с таким пиететом воздают богатству нуворишей, хотя их невероятно много в испорченной социальной среде, при пристальном взгляде оказываются дикарями, и их счастье состоит лишь в том, что у сообщества не хватает фантазии и времени послать к ним строгого миссионера с распятием и дубинкой. Итак, потребность в нарядах породила искусство кройки и шитья, и выдумало моду, сделал процесс кройки и шитья бесконечным и бессмысленным.

Надо заметить, что когда человеку наконец попало в руки стоящее дело, и он увлёкся им, ему для этого новые смокинги не нужны. Для серьёзной работы скорее подойдёт старый костюм, извлечённый даже из бабушкиного сундука, сто лет пылившегося на чердаке. Герой больше поносит старые башмаки, чем его лакей, который не будет их беречь (Интересно, были ли у истинных героев мировой истории лакеи?), а на худой конец более древняя одежда, чем старые башмаки- голые ступни, послужат любому хозяину гораздо дольше любых башмаков. Голыми ступнями тоже можно пользоваться очень эффективно.

Только завсегдатаям балов и законодательных собраний потребно менять костюмы как перчатки, столь же часто, сколь их лживая планида требует им менять свою сущность. Но коль мой сюртук, штаны, шляпа и ботинки не требуют каши и в них можно добрести до божьей исповеди, то ещё рано от них избавляться – можно носить, не так ли? Но есть ли тот, кто на самом деле способен пойти на то, чтобыв донашивать свою одежду до конца, пока ткань не распадётся на ворс, а не вовремя наделить в качестве благотворительности этой одеждой какого-нибудь бедного паренька, и не задаваться вопросом, не подарит ли он мой дар ещё кому-нибудь, кто ещё беднее его, или, возможно, богаче, поскольку он готов обойтись меньшим?

Мой опыт научил меня тому, что дел, требующих нового платья и не требующих появления новых людей, следует тщательно остерегаться. Если человек гниёт внутренне, вместо того, чтобы очищаться и возноситься ввысь, какое платье может скрыть запах гнили? Новое дело следует начинать в старой, удобной одежде. Следует думать не о том, чего у нас нет, а о том, что нужно сделать, или, даже вернее – о том, чем нам быть, какими нам быть!

Нам следовало бы обрести прекрасную традицию не обзаводиться новыми одеждами, какими бы грязными и истрёпанными старые ни были, пока нам не удасться совершить подвига – хоть в чём-то стать новыми людьми, и только став новыми людьми, можно будет менять одежду, лишь потому, что мудрые не вливают новое вино в старые меха. Если Приролды устроена так, что даже птицы раз в году линяют, обретая новую жизнь, то и душа человеческая имеет возможность обновляться в соответствии с изменением времён года. В нашей жизни тоже должны быть вехи, отмечающие наше движение к обновлению. В это время года гагары обретаются на пустынных прудах. Змея, испытывая зуд и беспокойство, мучительно сбрасывает старую кожу, а гусеницы отметает свою прошлую оболочку в ходе естественного роста. Они не знают слов, они не знают слов «оболочка», «одежда», но они знают что внешний покров должен смениться по воле благой и занющей Природы. Одежда – это всего лишь внешний покров жизни, лишь временно стесняющий душу. Природа не даёт права всем всё время оставаться под старыми, истрёпанными знамёнами, ибо присягнувший знамёнам, которые штурмует сама Природы, в конце концов неизбежно испытает капитуляцию перед силами Природы и падёт не только в физическом смысле, но и и в собственном мнении и мнении других людей.

Мудрый меняет платье за платьем, как то делают экзогенные расстения, которые распространяют своё влияние путём внешнего прироста.

Наш нарядный внешний прикид, верхняя одежда, наше парадное верхнее платье – это всего лишь ложный покров, ложная кожа, которая никоим образом не связана с нашей внутренней, духовной жизнь – содрав её в любом месте, мы не почувствует никакой боли или даже беспокойства. Наша одежда, которую мы носим постоянно – по сути наша клетчатка, cortex, а рубашка на теле – liber или склеронхима, её нельзя снять, чтобы не закабалить человека, чтобы не погубить его.

У меня нет никаких сомнений, что нет такого народа, который в известное время не носит чего-то подобного рубашке. Человеку следовало бы одеваться так просто, чтобы не потеряться в абсолютной темноте, так просто, чтобы уподобиться тому, как одинокий уходит из занятого врагом города – подобно древним философам и пророкам, с посохом, пустой сумой и спокойной, окрыленной душой.

Одна плотная рубашка греет лучше трёх тонких рубищ, и дешёвая одежда доступна большинству людей. Тёплое пальто обходится в пять долларов, и может прослужить пять лет, грубые, плотные брюки стоят два доллара, полтора – сапоги бычьей кожи, четверь доллара – летняя шапка, шестьдесят два с половиной цента – вязаная зимняя – но высшая честь связать её себе самому, ибо тогда она достаётся даром.

И неужто бедняку, облачённому таким образом, бедняку, который одевается на сроедства, добытые честным трудом, не встретятся честные, нормальные люди, готовые воздавать подобающее ему уважение?

Когда мне пнриходится обращаться к портнихе, чтобы заказать наряд определённого фасона, обычно портниха надувается от важности и говорит мне: «Этого уже давно никто не носит!» таким голосом, как будто это глаголет выпавшая из Эдема Дельфийская Сивилла, которой наплевать, кто там что носит, и каоторая вещает с видом зачарованного гипер-авторитета, мстительного, как сам Рок. Мне не так просто изложить в словах, что мне нужно, и ей трудно поверить, что такой тип, как я, говорит всерьёз и вообще в мире ещё есть такие неблагоразумные, странные персонажи, как я. Прослушав её очередной перл, я, как палочник, на время замираю, смакуя в глубокой задумчивости её основные тезисы, пробуя на язык каждое слово из её нагорной проповеди и пытаюсь добраться до сути её мессиджа и уяснить, кем же мне всё-таки приходятся эти «Ничевоки» и откуда у них такой авторитет в вопросах, которые касаются только меня.

Я мог бы ответить ей с обычной для меня торжественной помпой, даже не муточняя, кто же такие эти «ничевоки»: «Да, вы правы, до сего времени не носили, но уже начали!»

Хочется спросить, и зачем ей обмерять меня, когда она замеряет не золотники моего характера, а только ширину плеч, как будто я – обычная вешалка?

Не грации и не Парки – наши Боги, а Мода. Лишь она, мода уверенно и планомерно, авторитетно и веско ткёт, прядёт, кроит и шьёт для нас.

Самая распрекрасная парижская макака примеряет путевую каскетку, и, чу, вослед за ней все американские мартышки примеряют то же самое. Здравому уму только бы не отчаяться в бесплодных попытках добиться от близких простоты и примерной честности.

Это можно сделать, только засунув обывателей под огромный пресс – только так из них можно выдавить старые, замшелые понятия, и это нужно сделать так, чтобы они ничего не заметили и вскочили на ноги, а не то, глядишь, среди них обязательно всё равно заведётся какая-нибудь скрытая гнильца, причём откуда она взялась, где её источник, так и останется неясно, потому что из этих людей такие вещи не выжучь и дьявольским огнём, и почти наверняка любые трубы пропадут втуне. Однако, не следует забывать, что семена египетской пшеницы до нас донесла мумия!

На круг, честно говоря, едва ли кто в радиусе тысячи миль от меня способен утверждать, что нынешние времена подняли искусство облачать себя насамом деле на уровень истинного искусства. В основном люди носят то, что им доступно, хотя, возможно, предаются мечтам о графских одеяниях и королевских башмаках с золотыми пряжками. Они, подобные матросам, выброшенным на берег необитаемого острова, бегают по берегу, разысыкивая всё, что выброшено на берег морем, и, лишённые выбора, и с ликованием облачаются во всё, чем их одарила Стихия. А когда, оглядывая друг друга, видят результаты этих модных дефиле, давятся от смеха при виде явленных им чучел. Каждое новое поколение снисходительно посмеивается над модами века минувшего, благоговейно взирая на моды века грядущего.

Прикид Генриха VIII или изюминки одежд королевы Елизаветы едва ли кто не найдёт столь же смешными, как если бы они были набедренными повязками монархов Больших Каннибальских островов. Костюм, хороший костюм – всегда порождение конкретного человека и времени. Если костюм не связан с человеком, он выглядит крайне жалко или нелепо. Один лишь серьезный взгляд, брошенный из одежды, одно лишь искреннее, чистое сердце, которое скрыто под ней, только они сдерживают невольный смех и освящают любой наряд на теле человека. Случись у Арлекина приступ колик, его костюм будет поневоле переживать его позор вместе с ним. Увы, лохмотья бедняка-солдата, сражённого ядром, окрашиваются всегда имперским пурпуром.

Варварские, младенческие пристрастия мужчин и женщин, заставляющие их стремиться всё время к новым фасонам, толкают толпы двуногих с дурацкой ухмылкой вращать калейдоскопом, случайным образом выкидывая конфигурацию, которая сегодня обеспечивает максимальный спрос на рынке. Только одни фабриканты в курсе того, что происходит на самом деле, только они знают, что этот выбор – всего лишь случайная прихоть Фортуны. Два идентичных рисунка ткани, отличающихся всего лишь парой нитей, имеют совершенно разную торговую судьбу, один рисунок пользуется популярностью и его хорошо раскупают, в то время, как другой залеживается в лавках, дожидаясь своего часа, который наступает в следующем сезоне, когда этот второй узор вдруг начинает входить в моду, идти на ура и пользоваться спросом. Сравнивая это с татуировкой, понимаешь, что татуировка не так омерзительна, как полагают многие. По крайней мере, татуировку трудно назвать варварством, потому что здесь рисунок намертво впечатан в кожу и изменению не подлежит.

Я никогда не поверю, что наша фабричная система даёт лучшие возможности для того, чтобы одеть людей. Положение на этих фабриках с каждой минутой становится схожим с положением рабочих в Англии, и дивиться тут нечему, потому что видно, что цель капитализма отнюдь не в том, чтобы облачить людей в крепкие, качественные и внешне пристойные одежды, а в том, чтобы непрерывно обогащать какого-нибудь фабриканта обуви. В конце концов, ни для кого не секрет, что человек способен добиться успеха только там, где перед ним стоит пристойная цель. Поэтому, чтобы неудача или банкротство не постигло вас на первых шагах, ставьте цели как можно более высокие, весомые и благородные.

Касаемо же крыши над головой, невозможно отрицать, что она является ныне первостепенной жизненной необходимостью, при том, что можно привести массу примеров, когда люди умудрялись месяцами, годами обходиться вообще без крова над головой, и даже в гораздо более суровом климате, чем наш. Тому есть надёжные свидетели.

У Сэмюэла Лэнга мы находим сообщение, что «лапландец в наряде из шкур, с меховым мешком на голове и плечах, способен проспать на снегу сколь угодно много ночей, и это на морозе, который за одну ночь заморозил бы любого путника в шерстяной одежде». На его глазах они спали на морозе. Интересна его ремарка по этому поводу: «При самом пристальном взгляде они не выглядят крепче иных представителей человеческой породы». Но скорее всего дальние предки человека, жившие в норах, уже несли на себе ген предпочтительного обретания в многоярусных норах, и генетически у человека со словом «уют» связано понятие «норы», «крова», «кровли», от которых его фантазия простирает длани к понятию «Семья», «Дом», «Домашний уют». Чем севернее территории, тем эти связи всегда были крепче, в то время, как для широт, где и зимой невозможно при всём желании замёрзнуть, где трети года стоит жара, часто «кровом» могло послужить даже просто некое подобие лёгкого зонтика. В условиях нашего климата, тем более летом дом используется лишь как ночное укрытие. Индейская мифология определяла вигвам, как дневной переход, и количество вырезанных на коре вигвамов демонстрировала, сколько раз люди останавливались здесь на ночлег. Что спорить, своими физическими характеристиками человек отнюдь не самое мощное животное на свете, и ему поневоле требуется некая перегородка, отделяющая его от внешнего мира, сужающая его мировоззрение. Выгородить себе постоянное, надёжное укрытие – это было навязчивой идеей тысячелетий существования. На первых порах он жил в природе, нагой, под грозами и Солнцем открытого неба, но если в благие летние времена, в ласковые летние дни его жизнь была вполне сносной, то зимой или осенью, под ночными ливнями или снегопадами, во время бурь и ветров, не говоря уже об испепеляющем Солнечном зное тропических зон, человеческий род мог легко подвергнуться смертельной опасности и погибнуть в самом начале своего исторического пути. Как известно, Адам и Ева додумались прикрыться лиственным кровом ещё до того, как у них появилась одежда. Хотя человеку требуется и духовное тепло, тепло единения человеческого сообщества, но в первую очередь ему требуется тепло физическое – крыша над головой и очаг. Можно пофантазировать, как давным-давно, в то время, когда человечесво ещё баюкало в своей колыбели, какой-то смертный, слабый, голый пассионарий впервые нашёл приют в ращелине между скалами. Его разума хватило на то, чтобы оценить произошедшее изменение – ему стало легче. Человеческий младенец испытывает первую вспышку разума в мозгу и разум приходит к нему вдруг, в одно мгновение с невиданной резкостью он начинает видеть красоту окружающего мира, и с этого момента начинает расширяться шаг за шагом его мир, более того, с каждым шагом его всё более и более манит горизонт, он всё более желает удаляться от своего очага, и даже холод и зной не останавливают его любознательность.

Он играет в куколки, лошадки, не понимая, что уже вдохновляется уже не только инстинктом.

Любой из нас может припомнить, с каким любопытством рассматривал в младенчестве нависающую над ним грозную скалу и с каким тайным интересом всматривался в туманный ход, ведущий в пещеру. В эти мгновения его мозг оживляют первоначальные инстинкты его давних предков. Долгое время человек жил в пещере. Мы не знаем, когда он вышел из неё и стал довольствоваться кровом из ветвей, листьев, коры, дощатого настила или земляного настила, травы, соломы, каменных плит или даже черепицы. Может быть, это было связано с тем, что размножившемуся роду человеческому не стало хватать удобных пещер. МЫ давно забыли о том, что такое жить под открытыми небесами, и наша жизнь давно связана кровными узами с нашим домом. Наша жизнь одомашнена уже тысячи лет.

НЕ так то близко от уютного домашнего очага до поля. Конечно, человеку можно только мечтать о том, чтобы львиную часть своей жизни проводить под волшебными, непонятными и невероятно далёкими от нас звёздами с надеждой, что никогда тучи мира не заслонят от нас наши святые звёзды. Высшая поэзия мира складывается не в закрытой клетке, она рождается свободными пространствами мира, а святым не подобает постоянно сидеть в пещерах, не показывая из них носа. Гнёзда птиц в расщелинах, но в пещерах птицы не поют, а голубки не скрывают своей невинности в голубятнях. Ну, уж коли вам приспичит построить себе дом, то тут без толики несравненного американского здравого смысла и задора не обойтись, а не то вам грозит вопреки своим желаниям очутиться под пологом не то замшелого работного дома, не то в мутных переходах мидасова лабиринта, не то в каком-то погребальном музее, не то в жалкой богадельне, не то в мрачной тюрьме, не то в гнилой усыпальнице. В сущности, думаю, со мной многие согласятся, что возвести свой собственный кров над своей головой не так уж и сложно. Я хорошо знаю быт обитающих в этих краях индейцев племени Пенобскот. Они живут в палатках, крытых тончайшей хлопчатобумажной тканью. Вокруг их палаток было снега не менее на фут, и мне показалось, что чем выше слой снега, тем сильнее радуются индейцы, ибо снег в этом случае – главное укрытие их жилищ от ветра. Пребывая в непрестанных размышлениях, как мне обрести средства для жизни, не заставив меня всё время торчать на работе, сходя с ума, занимаясь презираемыми мной занятиями, и обрести время для занятия тем, к чему я призван небесами. Сейчас я уже изрядно огрубел и стал, к величайшему сожалению, менее чувствителен, а раньше всё это волновало меня много больше. Как-то мне на глаза попался железнодорожный ларь, стоявший у полотна дороги, размером шесть футов на три с половиной. Он служил для хранения инвентаря и инструментов и запирался на ночь, я подумал, не приобрести ли мне этот ящик за доллар, с тем, чтобы просверлить в нём достаточно отверстий для поступления воздуха. В дождь и ненастье мне можно было бы забираться в него, и захлопнув за собой крышку, я мог бы иметь тогда и воздух для дыхания и свободу, и любовь к миру. Зная удел людей, лишённых приюта и крова, я считал, что это далеко не худший выход, и я всегда имел его в виду, размышляя о способах уцелевания. Такой возможностью не следовало пренебрегать. Захочется спать, все ветра в твои паруса, ложись и спи, а выползая оттуда, можно ничего не опасаться и со спокойной совестью идти по своим делам, зная, что никакой домовладелец или ленд-лорд не додумается хватать тебя за лацканы с тем, чтобы с криком потребовать квартирную плату. Множество людей в мире неистово борется за право и возможность обладать более роскошным ящиком, чем этот, однако и в таком они бы гарантированно не замёрзли. Кое-кто сочтёт мою логику шуткой, но на самом деле я ничуть не шучу. Капиталистическая экономика и всё с ней связанное – общепризнанное поле для шуток и анекдотов, но я не намерен ограничиться шутками и анекдотами. Время, когда крепкие и закалённые люди сами возводили себе великолепные жилища, используя материалы, которые предоставлячла им Матушка Природа, ещё в нашей памяти.

Не далее как в 1674 г. некто Гукин, в чьём ведении были дела индейских подданных колонии в Массачусетсе, отмечал:

«Самые качественно возведённые дома здесь самым тщательным образом кроются особым образом обработанной корой. Её сдирают в момент, когда дерево наливается соками, и пока она зелёная и податливая, прессуют возможно более крупными кусками. Более скромные хижины покрывают циновками, которые плетут из особого вида камыша. Считается, что они также не пропускают воду и в достаточной степени теплы, хотя они и уступают своими качествами первым.

Мне встречались иной раз постройки, по размерам превышавшие 60—100 футов в длину и 30 в ширину… Не раз и не два я ночевал в индейских вигвамах, и они все без исключения были не менее теплы и комфортны, чем самые великолепные английские дома».

Дополнительно, мы узнаём от него, что эти вигвамы изнутри выстланы вышитыми, прекрасной выделки циновками и в них всегда было изобилие разнообразной домашней утвари.

Индейцы умудрились додуматься даже до того, чтобы регулировать силу сквозняков в доме с помощью особой дыры в крыше, которую они завешивали циновкой, с привязанной к ней веревкой. Подобное жилище любой возжаждавший способен возвести за день-два самое большее, а потом за пару часов разобрать и снова собрать в прежнем виде. Таким образом жильё становится доступным даже самым бедным членам сообщества, и любая семья имеет своё жилище, где каждый имеет свой собственный угол.

Причём кров, который дарован каждой семье ничем не хуже крова, который есть у других живых существ, удовлетворяющихся простейшими потребностями. Птицы живут в гнёздах, лисицы – в норах, дикари – в вигвамах, а современные цивилизованные государства, говоря без всякого преувеличения, умудряются наделить комфортабельным жильём менее половины населяющих их двуногих. Только половина семей имеет надёжную крышу над головой. Особенно велик процент бездомных в больших и огромных городах. Плата же тех, кто всеми правдами и неправдами достиг обладания такой защитной оболочкой, способной укрыть человеческое семейство и летом и зимой, невероятна! Они заплатили за это такие деньги, что иной раз даже их дети не смогут расплатиться за это благо. Они влезают в долги, и платят не только основное тело капитала, но и огромные проценты по ним, а многие – проценты на проценты. За такие деньги можно было бы возвести целый посёлок весёлых, ярких вигвамов. Но они, умудрившиеся таким образом получить крышу над головой, всю жизнь потом за эту роскошь платят своей нищетой.

Мне не следует напрягаться, доказывая невыгодность съёмного жилья, разумеется, оно проигрывает по сравнению с собственным, но надо учитывать, что если абориген владеет собственным жильём потому, что оно обходится ему крайне дешево, то цивилизованный человек снимает чужое жильё исключительно оттого, что не в состоянии позволить себе жильё собственное, причём всё идёт к тому, что и наёмная тоже оказывается ему не по карману. Мне могут возразить, что за эту немилосердную плату бедняк, проживая в цивилизованной стране, имеет возможность получить жилище, которое сравнительно с хибарой дикаря можно посчитать королевским дворцом.

Заплатив всего 25 до 100 долларов (таков уровень цен в сельских территориях) он имеет возможность приобщиться ко всем великим технологиям и новациям, которые увенчивают целые столетия поисков лучших умов человечества: просторными, светлыми комнатами, качественно окрашенными или оклеенными обоями, с румфордовскими печами, штукатуркой, окнами-жалюзи, медными быстрыми насосами, надёжным пружинным замком, глубоким погребом и многому другому. Но почему выходит так, что якобы пользующийся всеми этими благами, в итоге оказывается нищим, а лишённый их абориген пребывает в убеждённости, что он богач? Если согласиться с тем, что цивилизация реально улучшает условия жизни, а я думаю поддерживаю такую точку зрения, хотя истинными её бонусами могут пользоваться только истинные мудрецы, то тогда требуются веские доказательства, что она улучшает также и качество их жилищ, не повышая при этом их стоимости, а как известно, стоимость вещи может быть измерена только количеством труда, количеством жизненных усилий, потраченных на то, чтобы обладать ей, тотчас же или в течение длительного времени. В Новой Англии дом стоит в среднем примерно около восьмисот долларов, и, 10—15 лет жизни, и это даже при том, что он не обременен старыми долгами или семьей. Средний заработок подёнщика можно оценить в Новой Англии в доллар в день, даже если кто-то зарабатывает чуть больше, остальные довольствуются ещё меньшим.

Таким образом получается, что подёнщик способен заработать на вигвам, только истратив на это львиную часть жизни. Вариант, когда он должен снимать жильё, ещё хуже, так что трудно сказать, какое из этих зол меньше. Так что дикаря, который стремиться сменят ьсвой вигвам на роскошный дворец, едва ли можно назвать мудрым.

Мой читатель может догадаться, что я свожу всю выгоду от приобретения впрок

совершенно чрезмерной собственности к тому, что при таком подходе можно накопить деньги лишь на собственные похороны. Как бы там ни было, всё это подтверждает существенную разницу цивилизованного человека от непросвещённого дикаря. Нет никаких сомнений, что надо иметь в виду существенное обстоятельство – наше частное благо, начиная с тех приснопамятных времён, когда жизнь цивилизующегося народа приобрела характер сложившейся системы, при которой жизнь частного лица, существование отдельного человека во всё большей степени растворена в общем потоке, который можно трактовать, как уцелевание и усовершенствовании всей расы. Важно здесь только задуматься и показать, какой неимоверной ценой

достаётся человеку это преимущество, как эта цена умножилась в наши времена, и каким образом продолжить устраивать нашу жизнь так,

чтобы были сохранены все преимущества и устранены недостатки. К чему, устремляясь к неизвестному будущему, натыкаться на стену и потом говорить:

«Нищих мы всегда таскаем за собою», или «Отцам достался кислый виноград, а к чему у их детей на зубах оскомина»?

«Пока я есмь! – говорит господь бог, – этой поговорке в моём Израиле

хода нет! Ибо, истинно сказанное, что все души мои: и как душа отца, так и душа сына – все они мои, и лишь душа грешная да погибнет».

Видя моих соседей – конкордских фермеров, чей уровень жизни неоспоримо

не уступает благу других слоев населения, – я отчётливо убеждаюсь, что для того, чтобы стать стать хозяевами своих ферм, им приходится трудиться в поте лица по 20, 30 и 40 лет, чтобы освободиться от бремени закладных и долгов, которые они или их отцы заимствовали в прошлом.

Треть их дохода уходит на оплату дома, но, как бы они ни крутились, уподобляясь белке в колесе, обычно им никогда не удаётся вернуть всей суммы, и долги так и тянуться за ними, как тяжёлый хвост, доставаясь по наследству их несчастным детям. Эти долги часто превышают стоимость самой фермы, становясь практически всегда невыносимым бременем, и удивительно лишь то, как ни странно, на эту сомнительную собственность на неё находится наследник, готовый втравить свою шею в этот хомут и у тверждать, что они были осведомлены о состоянии дел и своих долгах и стоимости фермы. Во время моих разговоров с податными инспекторами, я с величайшим

изумлением узнавал, что им трудно назвать в городе хотя бы дюжину людей, у которых ферма не была бы по уши в долгах. Было бы ещё интереснее узнать ситуацию с этими усадьбами в банках, где они заложены. Человек, умудрившийся всеми правдами и неправдами расплатиться за ферму благодаря только собственному труду на ней, – такая потрясающая редкость, что вам все окружающие с большой охотой ринутся показывать их вам, подобно тому, как в музее опытные гиды показывают редчайшие и удивительные экспонаты. Ходят сплетни, что где-то в Конкорде обретается троица таких святых, но где их найти, вам едва ли кто скажет. Все знают, ничуть не удивляясь тому, что огромное большинство торговцев, не менее 97 из 100, гарантированно разоряется в считанные годы, и точно такая же статистика касаетося и всех фермеров нашего края. Разумеется, банкротство торговца, как совершенно справедливо сказал мне один из них, по-настоящему не является необратимым денежным крахом, а лишь подковёрным схематозом с целью уклониться от выполнения самых затруднительных

финансовых обязательств, при этом являясь неопровержимым моральным крахом. Но эта мутная ситуация всего лишь ведь напрочь запутывает общую картину этого подземного рабства, в каждой своей детали наводя нас на мысль, что судьба оставшийся трёх счастливцев на деле ещё хуже, и им едва ли удаётся в этом кромешном потоке спасти свои бедные души, и на деле они, сжав зубы, терпят ещё более суровый крах, чем те, кто соглашается на честное публичное банкротство.

Публичное банкротство и отказ от всех обязательств – вот та стартовая черта, с которой наша славная цивилизация начинает львиную долю своих прыжков, в то время как у дикаря стартовая черта немного иная, это – голод и смерть. А меж тем устраивая с величайшем помпой каждый раунд Миддлсекской выставки демонстрируется тишь да гладь, показывается всеобщее преуспеяние, демонстрируется прекрасный породистый скот и новые сельскохозяйственной машины в идеальном порядке. Что это такое?

Фермер инстинктивно стремиться решить проблему своего пропитания, но он решает её по формуле, гораздо более сложной, чем стоящая перед ним проблема. Никто никогда не узнает о том, что для того, чтобы этому фермеру приобрести шнурки для ботинок,

ему приходится продать целые стада своих животных. С необычайным искусством и тщанием он ставит капкан с чуткой пружиной, не оставляя надежду добыть себе достаток и свободу, и сразу же сам наступает в него ногой. Ему так и никогда не удасться познать, почему он так беден, по этой же причине и все остальные в конце концов оказываются лишёнными всех благ, которые доступны любому дикарю, какими бы предметами роскоши мы ни были окружены. Послушаем Чапмена:

Людское мельтешенье суеты

Во имя благ земных

Небесной радостью способно пренебречь.

Пребывая в своих мечтах и заблуждениях, фермер, считающий себя владельцем особняка, не замечает, что вместо того, чтобы стать богаче, он становится нищим, и не он владеет домом, а дом закабаляет и овладевает им.

По-моему мнению, Момус совершенно справедливо поносил дом, который умудрилась возвести Минерва, говоря, что «ей не стоило пренебрегать хорошим советом и поскорее поставить дом на колёса, дабы иметь возможность избежать дурного соседства». Про наши домовладения можно сказать ещё грубее – они столь

нелепы и громоздки, что скорее являются тюрьмами или могильниками, чем жилищами, а дурные соседи, которых мы так чураемся и стремимся избегнуть, это мы сами, со всей ннашей глупостью и подлостью. Я, думаю, ничуть не ошибусь, заявив, что по крайней мере несколько соседских семей мечтают продать свои хутора на окраине города и перебраться поближе к центру в поселок, не имея никаких шансов сделать это, и от их фантастических планов избавиться от собственности их избавить только неминуемая смерть.

Я могу допустить, что большинство умудриться каким-то фантастическим образом наконец приобрести или же снять в аренду приличный дом со всеми удобствами. Настанет ли от этого Золотой Век, сбудутся ли мечты людей? Нет, цивилизация, постепенно улучшая качество наших домов, так и не смогла даже на йоту улучшить нравы людей, которым выпадает жить в этих домах. Здесь нет проблем с возведением роскошных дворцов, есть проблема в появлением благородных идальго и нравственных королей. Но если моральный уровень цивилизованного человека опускается до уровня дикаря, если он трудиться и тратит всё заработанное лишь на удовлетворение первичных, низменных потребностей, откуда следует, что он достоит самого лучшего жилья в мире?

А что можно сказать о несчастном меньшинстве, прозябающем в такой среде? Только лишь то, что по мере того, как избранные всё больше возвышаются над дикарями своими условиями жизни, тем больше сравнительно с их уровнем жизни унижено большинство. Во все времена роскошное существование одного класса компенсируется нищетой другого. С одной стороны – дворцы чудовищно богатых, с другой – приюты нищеты и тайная бедность за семью печатями. Кто знал имена бессчётных рабов Фараона, которые строили им пирамиды для погребения, а их кормили чесноком и луком и хоронили в общие кучи, едва ли с какой либо похоронной процедурой. Их хоронили абы как, и они были никем, и не могли обладать ничем, кроме своего тела.

Простой каменщик, выкладывающий карнизы дворца, каждый день усталый возвращается вечером в лачугу, которая, если бы мы увидели её, наверняка была бы не лучше индейского вигвама. Показуха является помпезной витриной современного общества, но не шибочно ли будет полагать, что если вокруг вас на виду обретаются обычные признаки цивилизации, рекламируемые и возносимые, как идолы, то в ней нет и не может быть колоссальных по численности групп населения, которые низведены до уровня даже не дикарей – животных.

Я сейчас веду разговор об обнищании и деградировании нищих, разговор не о богачах. Увидеть её не представляет никакого труда, достаточно взглянуть на ряды трущоб, протянувшихся вдоль железной дороги – этой новообретённой фишки западной буржуазной цивилизации. Каждое утро я вижу ползающих там около ветхих хижин людей, с перекошенными, распахнутыми нараспашку дверьми, чтобы впустить внутрь свежего воздуха, или Солнца, при том, что там нет ни полена дров, и предположить их наличие в этих домах в принципе невозможно.

Каждый день я прохожу мимо настоящих крысиных нор, мимо собачьих будок и кошачьих конур, и рядом с ними постоянно вижу слоняющихся там людей, старых и юных, они все одинаково сутулы, у них всех улыбка навсегда завяла на устах, и все они даже летом не могут отрешиться от воспоминаний о зимних холодах, когда они замерзают в этих продуваемых всеми ветрами хижинах. Никогда и никто не сможет предположить, что у этих несчастных естть будущее и новые пути возрождения и развития, физического или духовного.

Да, не мешало бы получше приглядеться к качеству жизни класса, который своими руками осуществляет все величайшие достижения этого века. В той или иной степени положение всех рабочих Англии, этого всемирного работного дома, можно зримо оценит по его представителям. В этом ряду можно было бы назвать

ещё и Ирландию, которая считается исконно цивилизованной страной, и при беглом взгляде даже кажется, что она заселена преимущественно белыми людьми. Сравнивая, между тем, физическое состояние зрелого ирландца с

северо-американским индейцем того же возраста или же с аборигеном островов южных морей, ну, наконец, с любым иным дикарем, которому повезло не выродиться от слишком плотного общения с белыми, убеждаешься в их прекрасном физическом и духовном развитии. При этом не следует

сомневаться, что начальники этого народа ничуть не глупее обычного усреднённого уровня любых правителей стран, по инерции называемых цивилизованными. Физическое состояние ирландцев лишний раз доказывает, что рядом с самой продвинутой цивилизацией бок-о-бок может соседствовать самое махровое убожество и упадок. Едва ли нужно приводить в пример наших рабов в Южных штатах, которые являются источником производства основных продуктов нашего экспорта и сами являются главным экспортным продуктом Юга. Поэтому мы будем разговаривать лишь о так называемом среднем классе и его уровне жизни.

Большинство окружающего нас люда не имеет ни времени, ни интеллекта в принципе задуматься, что такое дом, для чего он нужен, и как должен выглядеть хороший дом, и направляя все свои ресурсы и терпя немыслимые лишения на приобретение собственного жилья, ограничиваются тем, что подсматривают, какой дом у соседа и делает точно такое же строение. И во всём остальном, включая одежду, большинство вдохновляется только завистью. Можно задаться смешным вопросом – неужто нам предписано богами носить только то, на что способна сметка портного? Трудно представить себе, что завершив исторический период широкополых шляп из пальмовых листьев и шапок из меха сурка, мы начнём сетовать и камлать на наступление трудных времён, и только потому, что осознали, что золотой короны нам не видать, как собственных ушей. Один дом можно сделать настолько удобным, комфортным и роскошным, что не найдётся покупателя, которому будет по карману такое совершенство. Трудно понять, почему человеку должно претендовать раздобывать и накапливать всё большее количество разных вещей, а не попытаться довольствоваться тем, что есть. Трудно поверить, что почтенные старцы, обращающиеся к приникающией к ним молодёжи, не найдут других тем для своих обращений, кроме воззвания сгребать под себя в течение своей долгой жизни вещи, и не отвлекаться от этого увлечения до самой смерти, оставив после себя целые коллекции никому не нужных и никогда не использовавшихся калош, зонтиков и завешанных гардинами пыльных гостиных, в которых едва ли обретался хоть один гость.

С каких пор мы стали отучать себя от благородной простоты, какая свойственна обстановке домов арабов или индейцев? Пытаясь воочию представить высочайших благодетелей рода человеческого, тех, кого люди воспевают, как посланцем неба, тех, кто согласно всеобщим представлениям принёс нам божественные дары, невозможно представить их в сопровождении богатой свиты или подводы, набитой элитной мебелью.

Я был бы готов сделать допущение – и это было более чем странное допущение – если бы наша обстановка была более богатой по той причине, что наша духовность и наш внутренний мир более богаты, чем внутренний мир араба или индейца. Посмотрите на подавляющее большинство наших домов! Практически все они завалены вскими ненужными вещами и рухлядью, найдись там хорошая хозяйка, всё это мгновенно перекочевало бы в мусорную кучу, и я не представляю себе никакую утреннюю работу, которая могла бы быть полезнее этой.

Утренная Работа!

О, Утренняя работа! Пред ликом румяной Авроры, под ладные песни Мемнона, каковой же должна быть эта долгожданная утренняя работа, способная обновить человека в нашем старом, рыхлом мире? Прямо передо мной на рабочем столе лежало три куска известняка, и я не замечал их, а потом с ужасом убедился, что ежедневно я вынужден тратить своё бесценное время, стирая с них пыль, когда я не успеваю выметать пыль даже из своей головы, и тогда я с омерзением выбросил эти камни в окно. Не стыдное ли это намеренье – мечтать обзавестись обстановкой. Не лучше ли просто посидеть на траве под своими синими небесами, в конце концов, пыль на страве не копиться, не бывает такого в Природе, если ты рядом не мучаешь землю, вскапывая её своим жестоким плугом.

Мода создаётся праздностью богатства, историческая роль плебса состоят в рабском следовании их диктаторским установлениям.

Путешествсующий турист, рискнувший искать ночлег в так называемых многозвёздочных отелях, обнаруживет это, только переступив порог этих заведений, потому что трактирщик почти наверняка считает его Сарданапалом, и стоит ему потерять бдитеьность и препоручить себя их попечению, как его моментально лишат всех признаков мужественности. На мой взгляд, особенно смехотворно то, что творится на железной дороге, где на роскошь и помпу тратиться много больше, чем на безопасность и истинные удобства граждан, и дело дошло до того, что вагоны уже практически превратились в светские роскошные салоны, с этими неизбывными отоманками, диванчиками, японскими ширмами и бесконечным множеством всех этих восточных ничтяков, превращающих вагон в салон свиданий для гаремных девиц или в место сбора самых изнеженных поселенцев Небесной Империи. И всё это ныне мы влачим вслед за собой на Запад, когда Джонатан сгорел бы со стыда, даже услышав такие названия. Я лучше буду Золушкой и обходиться тыквой, лишь бы пребывать в спокойствии, чем прозябать и ютиться на бархатных подушках подобных сомнительных заведений. Лучше уж ехать со скоростью улитки на волах, и при этом вдыхать чистый воздух, чем отправиться в иной мир, на небо в роскошном вагоне очередного экскурсионного поезда, всю дорогу наслаждаясь губительными миазмами.

О бесконечных авариях на нашей железной дороге и перевёрнутых вагонах я вообще не говорю!

Естесственная простота жизни и быта первобытного человека по крайней мере обладала тем преимуществом, что он не мог иметь никакого иного обущения, кроме ощущения всегдашнего просителя и гостя матушки Природы. Попав в экстренные обстоятельства, очутившись в опасности, и получив сон и пищу, человек мгновенно оживал и был готов продолжать свои странствия. Старые беды сразу же забывались, новых ешё1 не было на горизонте! Там сиял ваолшебный шар, воскрешающий скверное настроение даже в мёртвых, Солнце! Лёгкие шатры создавали полог над головой пилигрима, а всё остальное время он шёл долинами, взбирался на горы и переплывал реки, чтобы снова преодолевать бескрайние равнины. А ныне люди превратились в орудия своих же орудий. Все потихоньку заняли свои ниши и держатся за них, как мышь держится за свою нору и запас сливовых косточек в ней. Собиратель плодов дикой Природы стал фермером, а тому, кто укрывался под сенью древес, пришлось стать домовладельцем. Мы из кочевников превратились в осёдлых обитателей этого мира, и теперь нам не требуется краткий ночлег невесть где, теперь мы прочно осели на земле и одновременно совершенно забыли о небе. Ибо небо, когда его перестаё1шь бояться, не становится вместилищем полёта мысли и фантазии, а если и становится, то только для очень малой части людей.

Христианство мы восприняли лишь как вариант улучшенного землеустройства. Мы возвели себе фамильный особняк на этом свете, а для того света оставили роскошный фамильный склеп.

Лучшие создания мирового искусства всегда стремились выразить вечную борьбу человека против этого вязкого рабства, но так вышло, что воздействие искусства на человека свелось к украшению и драпировке уродств нашей низкой доли, которая заставляет человека забывать о его высшем призвании. В наших поселках не отыщется места для подлинного произведению искусства, и если бы его случайно забросило к нам свирепым ураганом, ничего бы не изменилось, потому что наша жизнь, наши жилища, наши города и улицы своим видом отторгают его, и уж точно не станут его достойным пьедесталом. Тут не сыщется гвоздя, чтобы повесить картину, или полки, чтобы водрузить бюст героя или святого. Когда видишь, как строятся и оплачиваются – или не могут оплачиваться – наши дома, и каким образом ведётся в них хозяйство, диву даёшься, как под гостем, которому пристало любоваться сувенирами на камине, не разверзнется пол от этой бесконечной лжи, и пусть он тогда очутился в погребе, где у него хотя бы образуется твёрдая почва под ногами. Я не сразу осознал, но теперь не могу не видеть, что ради желанной всеми так называемой «богатой» или «утонченной» жизни человеку надо научиться подпрыгивать выше головы, и это лишает всякого очарования такое существование, даже если украсить его кучами предметов изящных искусств, в конце концов какое может быть занятие искусствами, если ты ради них вынужден прыгать вокруг, как обезьяна по лианам.

Помнится, кто-то сказал мне, что рекордные прыжки без шестов ивсякой поддержки, на основе только одной мускульной силы, принадлежат кочевым арабским племенам, где, как утверждается, многие умеют прыгать на расстояние в 25 футов в длину

Я вспоминаю, что рекорды прыжков без шеста или иной поддержки, с помощью одних только мускулов, принадлежат кочевым арабским племенам, где, говорят, умеют прыгать на 25 футов в длину. Лишённый опоры человек наверняка падет на землю, и не способен одолевать таких расстояний. Первый вопрос, который возникает у меня при виде любого собственника такого недостойного достояния – вы кто, один из 97 несчастных банкротов, или один из трех преуспевших счастливцев? Попробуйте ответить на эти каверзные вопросы, и я, так и быть, соглашусь порадоваться вашим безделушкам и даже, может быть, сочту их прекрасными.

Вряд ли найдётся упрямцы, готовые впереди лошади запрягать свою телегу – это и непрактично и выглядит уродливо. В жизни есть вещи фундаментальные. До того, как приняться украшать стенны наших домов красивыми погремушками, следует вымыть и осистить эти стены, упростить и очистить нашу жизнь, положив в её основы вещи подлинные, крепкие и прекрасные, а лучше всего человек ощущает приход новой, прекрасной жизни не под тёмными крышами и не в кирпичных стенах, но под открытым небом, где не сыщешь ни домов, ни домоуправов.

У старого Джонсона в его «Чудотворном Провидении» есть рассказ о первых обитателях нашего городка, своих современниках, где мы находим, что они первоначально рыли себе норы в склоне холма, выбрасывая землю наружу, на бревенчатый настил, и поддерживали дымный очаг у самой высокой стены».

«Они не собирались строить себе домов, – пишет он, – пока земля, с благословения небесного, не напитала их своим хлебом», когда как первый урожай был у них так скуден, что «никто после так долго не нарезал ломти так тонко». Секретарь Новых Нидерландов, провинции Страны, в 1650 г. писал по-голландски, довод до сведения тех, кто мечтал там селиться, подробный отчёт, утверждая, что «жители Новых Нидерландов и в частности Новой Англии, если не могут себе позволить сразу выстроить себе отличный дом, какой, как им казалось, им подобал, рыли в земле прямоугольную яму, напоминавшую приямок погреба, глубиной в шесть – семь футов, любой потребной им ширины и длины, потом обкладывали древесиной вперемешку с корой, в общем, всем тем, что было под руками, только для того, чтобы земля не проседала, на дно укладывали доски и из досок же набивали потолок, а над ним устанавливали крышу из перекладин, на которые укладывается кора или сухой дёрн, и потом живут в таких землянках большой семьёй в сухости и тепле годами – по два, три, четыре года, причём в зависимости от размерам семьи ставят перегородки или обходятся без них. Когда колония только образовывалась, такой порядок жизни был свойственен не только беднякам, но и самые богатые и именитые люди Новой Англии не брезговали им, и вот почему: так нужно было, во-первых, чтобы не убивать массу времени на постройку и потому рисковать остаться без урожая, а во-вторых, чтобы им и в голову не приходило обижать своих работников, которых они в зп редким исключением, почти всех привозили со старой родины. Это были терпеливые, взвешенные люди, знавшие жизнь и умевшие где надо подождать. Но проходило года три-четыре, и вослед трудам и полям возделанной земли, они возводили себе великолепные дома ценой в несколько тысяч».

Поступая только таким образом, наши предки проявляли не только видимость благоразумия, но и всеми силами пытались удовлетворить свои самые насущные потребности. Умудряемся ли мы удовлетворить их сейчас? Когда мне в голову приходит мысль обзавестись роскошным особняком, меня сразу что-то начинает тянуть за обшлаг, и я понимаю, что меня тянет – это мысль что моя страна ещё не взросла как объект человеческой культуры, и что наш духовный хлеб мы ныне нарезаем много тоньше, чем наши деды нарезали пшеничный. Это совсем не означает, что нас вовсе не должны интересовать архитектурные картуши и детали украшений, и красота не должна умирать даже в самые тяжёлые времена; однако пусть сначала наши жилища, как бы они ни соприкасались с нашей жизнью, станут прекрасны первым делом изнутри, подобные речной раковине, вымощенные перламутром её хозяина, а не останутся мёртвым погребальным камнем, украшенным бронзовыми завитушками. Но, увы, увы! Я посещал многие из них и не понаслышке знаю, чем они там вымощены.

Можно только надеяться, что мы ещё не настолько выродились, и вполне сможем ещё вернуться к природным формам жизни в пещере или вигваме и переодеться в шкуры, тем не менее, разумеется, мудрее жить, используя свои преимущества, какой бы чудовищной ценой они нам не доставались. Лучше всего блага, купленные ценой честного труда и изобретательностью лучших умов человечества.

В тех местах, где я жил, доски и кровельная щепа, известь и кирпич много дешевле и доступнее, чем сухие пещеры, или даже цельные брёвна, или кора в избытке, или хорошая глина и ровные, плоские камни. Я говорю об этом не с бухты барахты, я знаю рынок непонаслышке, ибо прекрасно знаком с ним и в теории и много раз сталкивался на практике. Достанься нам на йоту чуть больше ума, мы могли бы столь эффективно воспользоваться этим богатством, что возвысились бы как боги и стали бы много богаче всех нынешних Крезов, сделав из нашей цивилизации игрушку, исполненную истинного блага для нас всех.

Современный человек, полный самомнения относительно своей продвинутости, на деле всего лишь убеждённый в своём уме закоренелый дикарь. Однако, кажется, я слишком углубился в философские импиреи, и мне пора вернуться к моему собственному эксперименту.

В конце марта 1845 г., прихватив с собой одолженный у соседа ржавый топор, я пошел в лес, и, словно в Зазеркалье вышел на берег Уолденского пруда. Здесь я риешил бросить якорь и вознамерился выстроить свой дом. Не тратя времени, я стал валить молодые, стройные, высокие, белые сосновые стволы. Начинать дело с чистого листа, не воспользовавшись помощью или не одолжив чего-нибудь у добрых людей, практически невозможно, но это единственный, может быть, и самый великодушный метод приобщить своего ближнего своего к богоугодным делам. Хозяин топора, вручив его мне, произнёс пышное напутствие, сообщив, что топор этот дорог ему, не только, как память о доброте праотцов, не просто как зеница ока, но и дороже самой жизни, и добавил, что я должен его вернуть в целости и сохранности. Я не обманул его, и вернул топор владельцу острее, чем он был в кузнице.

Холм, на котором я работал, покрытый весёлым, молодым сосняком, был чрезвычайно живописен, и в прогалы между стволов виднелась блистающая искрами часть пруда и крошечная лесная поляна с густой порослью подрастающего орешника, а также совсем юными, отважно устремлёнными ввысь сосенками.

Пруд был ещё скован льдом, хотя почернел, набух и весь был в полыньях. Я работал там целыми днями, порой было божественнно тихо, а порой поднималась лёгкая метель и по земле мела белая позёмка. Но как правилок часу окончания работ и возвращения домой, когда я выходил к полотну железной дороги, высокая песчяаная насыпь ярко горела на Солнце и вдали размывалась в лёгкой дымке, рельсы весело блестели, и весенняя песня жаворонка подхватывалась голосом чибиса или разноголосым хором других птиц, которые точно так же, как я строили сейчас свои новые дома, начиная новую жизнь на новом месте.

Славны весенние деньки, когда вместе с оттаивающей землёй оттаивает и наша отмороженная душа, и «злая зима», порыкивая и корча рожи, сбрасывает с себя холодную белую маску, из-под которой уже видна юная улыбка вторгающейся Весны. Всё и все вокруг начинают пробуждаться от зимней спячки.

Как-то раз, когда я рубил и с топорища у меня соскочил мой топор, и я крепил его, загоняя зелёную ветку орешника, а потом опустил топор в воду, чтобы древесина набухла, я краем глаза увидел, как со склонённой ветки в воду скользнула полосатая большая змея. Она всё время наблюдала за мной и потом залегла на дне пруда, не чувствуя никакого дискомфорта и так и пролежала, не шевелясь, всё время, пока я правили свой топор, не м енее четверти часа. Похоже, она находилась ещё в лёгкой зимней дрёме, и это состояние нисколько не мешало её благоденствию.

Я подумал тогда, сколь эта змея схожа с бедными двуногими, довольствуясь имеющимся, вот так же и люди принуждены довольствоваться тем, чем обладают.

Мне всегда казалось, что и люди точно по такой же стезе довольствуются своим теперешним жалким положением; а если бы они в высокой степени подчинялись пробуждающей силе всевластной весны, то наверняка поднялись бы к высотам более одухотворенной жизни. Раньше, когда я ранним утром выходил на прогулку, мне на тропинке то и дело попадались змеи, одни, казалось, совсем окоченевшие, другие частично окочевшие и застывшие – живущие ожиданием, что Солнце скоро согреет, оживит и пробудит их к новой жизни. Первого апреля начались дожди и они сразу растопили лед. Густой туман не уходил всю первую половину дня, и стоя в молочном мареве, я слышал, как отставший от стаи дикий гусь пытался отыскать дорогу над прудом и отчаянно гоготал, словно потерявшийся Дух Туманного Царства.

А я, почти не размышляя ни о чём, своим одним единственным узким топором рубил и рубил сосновый лес на стояки и стропила, почти забыв об этом неустойчивом мире и его учёной странности, рубил и рубил, тихонько напевая про себя свои запретные песни, рубил и рубил.

Так я несколько дней валил и рубил лес на стойки и стропила, и все это

одним узким топором, без особо ученых или сколько-нибудь законченных

мыслей в голове, весело напевая про себя:

Хвались, что знаешь дело,

Но счастье улетело,

Науки и искусства,

Приколы, шутки, чувства.

Ночью тёмною и днесь

Ветерок гоняет здесь.

Главные бревна вырубались мной в шесть квадратных дюймов, большая часть стоек

обтесывалась лишь с двух сторон, половые доски и стропила обрабатывались только с одной стороны, на другой их стороне я оставлял кору, и они получились много прочнее пиленых и остались такими же прямыми. На конце каждой доски или бруса я делал шипы для надёжного крепления, к тому времени я умудрился обзавестись кое-какими другими инструментами, кроме топора и рубанка. Не скажу, что мой рабочий день в лесной чащобе был слишком утомителен и долог, но я взял себе за правило каждый день брать с собой завтрак – хлеб с маслом, и ровно в полдень прекращал работу и усаживался на горы срубленных мною зеленых сосновых веток перекусить и почитать газету, в которую я обычно заворачивал завтрак; здесь мой хлеб насквозь напитывался ароматом хвои, и я брал его руками, которые всегда были измазаны в густой, липкой смоле. Должен признаться, что хотя мне и пришлось срубить считанное количество сосен, я, узнав их поближе, в конце концов стал им самым близким другом, чем соседом или врагом. Я просил у них прощения за своё внезапное вторжение и песню топора. Порой, заслышав стук моего верного топора, мне на встречу отправлялся какой-нибудь прохожий, и тогда нам ничего не оставалось иного, как затеять долгую, извилистую и очень приятную беседу, уютно расположившись на куче моих свеженарубленных щепок.

Моё время обтекало меня вкрадчиво, незаметно, ибо спешить с работой мне и в голову не приходило, потому что мой труд был для меня не обузой, а истинным наслаждением, и в один прекрасный день середины апреля я почти с сожалением вдруг заметил, что мой сруб совершенно готов к установке. Вы должны оценить мою ушлую предприимчивость: мне удалось заранее прикупить избушку некоего Джеймса Коллинза, ирландцского переселенца, работника Фичбургской железной дороги. По всеобщему мнению, это было отличное жилище. Я явился оценивать его, когда хозяина не было дома, и долго шлялся вокруг, явно невидимый обитателям, ибо окна располагались на такой высоте, что я не мог бы даже допрыгнуть до них. Избушка была маленькой, хлибой, компактной и разнузданной одновременно, с весёлой островерхой кровлей, и это всё, что я смог почерпнуть при её осмотре. Я не мог приблизиться к ней более чем на пять футов, потому что вокруг неё были немыслимые кучи грязи, до боли напоминавшие гряды компоста на соседней свиноферме. Особенно хороша была крыша, её крепость не вызывала никаких сомнений, хотя от осенних дождей и летнего жаркого солнца её сильно покоробило и повело. Порога тут кот наплакал, его просто не было, и, как водится, под дверью оказался постоянный лаз для кур, из которого они вырывались с громким кудахтаньем. Миссис К. наконец проснулась и вышла в дверь, а когда я объяснил ей цель моего визита, пригласила меня внутрь осмотреть дом…

При моем приближении испуганные куры разбежались по углам дома. Там было темно, как не знаю уж что у кого, я сразу заметил, что пол в строении основном земляной, влажный, липкий, сыроватый, чреватый малярийными комарами, и только кое-где обнаруживались сомнительного вида доски, как я понял, они лежали здесь просто потому, что их некому было вытащить наружу. Хозяйка при моём явлении зажгла лампу, она сразу перешла к делу и стремилась сразу показать мне стены и кровлю, а также – доски, настланные под кроватью, и при этом, так как при всём желании лампы осветить темноту, было довольно темно, и хозяйке приходилось остерегаться в рискованных местах, чтобы я случайно не свалился в погреб – вырытую прямо посреди комнаты яму в пару футов глубиной. Что и говорить, она была прекрасным рекламным агентом. По её заверениям, «глянь-ка, пацан, и потолок и стены, и доска, тудыт-растудыт, и окна у нас, глянь-ка, ого-го, хоть куды, на, глянь суды, видишь, два целых стекла, то-то, а ещё вчера и все остальные были целы, пока тут Марта, кошка наша, чёрт бы её подрал, тварь чертополосную, не разбила!» В лачужке львиную долю пространства занимала печь, рядом торчали кровать и стул, между этими предметами копошился ребенок неизвестного пола, здесь же и рождённый, игриво пестрел шелковый зонтик, над всем этим царственно возносилось зеркало в тяжкой позлащённной раме и модная патентованная кофемолка, намертво прибитая к стволу молодого дуба. Скорость, с которой совершалась сделка, была просто неописуемой. К тому моменту, как явился Джеймс, я уже уплатил четыре доллара 25 центов, а он принял на себя обязательство – к пяти часам утра следующего дня освободить помещение и больше никому не продавать его. Теперь я мог явиться в дом к шести и уже вполне законно вступить во владение своей собственностью. «Мне надо было бы, чертыхун такейский, приканать чуть пораньше, – сказал он, – чтобы пресечь возможные, но пустопорожние претензии по аренде участка, а также всвязи в этой чертовой путаницей по счетам за дрова!» Это, как заверял он меня, было единственной загвоздкой в деле. В шесть часов утра он прошествовал в мою сторону по дороге, сопровождаемый всем своим семейством. Всё их богатство уместилось в одном большом бауле-постельные принадлежности, кофемолка, зеркало, куры – всё, кроме домашней кошки. Она, как будто предчувствуя великое переселение, убежала в лес и превратилась в дикое животное, и скоро, как я наслышан, неимея опыта, угодила в капкан, который поставили на сурков, так что жизнь её на свободе оказалась крайне недолгой.

Недолго думая, за несколько часов я разобрал их избушку, тшательно выдрал гвозди, уложил доски на тачку и перевёз их на берег озера, разложил их на траве, дабы Солнце высушило и выбелило их. Когда я раз за разом влачил тачку по лесной тропинке, первый дрозд подал мне свой чистый приветственный голос. Мальчишка-ирландец, суетившийся рядом со мной, только что на ухо доложил мне, что пока я мотался с тачкой туда-сюда, мой сосед Сили, тоже воровская ирландская косточка, стал шустро рассовывать по карманам все мои самые годные, самые прямые гвозди, скобы и костыли. Когда я в последний раз возвратился к остову жилища, он как ни в чем не бывало на белом глазу поприветствовал меня и невинными глазами поглядывая на руину, бормоча: «Да уж, приятель! С работёнкой сейчас полная засада! Да уж!». Таким образом, судя по его озадаченному виду, он, будучи единственным свидетелем моего переселения, в душе приравнивал это ничтожное для мировой истории событие к переселению троянских богов.

Большая сурковая нора, уходившая под густые корни сумаха и смородины и всякой другой сорной травы, навела меня на место, где мне лучше всего было выкопать погреб. Докопавшись до слоя отличного мелкого песка, я выкопал яму шести

квадратных футов ширины, и семи глубины, зная, что теперь мой бесценный картофель не промерзнет, какая бы стужа не бесновалась наверху. Дыбы края погреба не осыпались, я делал их уступами, не обкладывая камнем, но и это была чрезмерная предосторожность, потому что песок, который никогда не видел Солнечного света и поэтому слежался на славу, до сих пор не осыпался ни одной песчинкой. Скорость строительства была просто невиданной – копка заняла не более двух часов времени.

Рытьё песчаной почвы доставило мне истинное наслаждение, в конце концов, любая работа на себя приятна и необременительна, когда ты счастлив и здоров. Я знал, что люди, обустраивающие своё жильё, практически на всех широтах первым делом как можно тщательнее углубляются в землю в попытке достичь ровной температуры. Возможно в людях живёт дух их далёких предков, эдаких шукстрых мышей или сурикатов, которые жили на пригорках, копая в них глубокие, надёжные норы. Везде, где селятся люди, под самым дорогим городским особняком вы непременно обнаружите точно такой же погреб, в котором исстари хранятся овощи и фрукты. Иной раз дома давно нет, а потомки обнаруживают его местоположение по квадратной яме, оставленной в земле. Как это ни смешно признавать, но любой человеческий дом – всё ещё только пропилеи перед входом в нору.

В итоге, к началу мая, не без помощи нескольких приятелей, которых я пригласил не столько по делу, сколько ради добрососедских отношений, сруб был поставлен. Никогда ещё имел человек столь нужных помощников. До сих пор меня не покидает вера, что в будущенм им выпадет создать и возвести гораздо более

помпезные строения. 4-го июля я торжественно заселил свой дом, это произошло ровно в тот миг, как только обшил крышу гонтом, скошенные края досок были тщательно подогнаны и заходили друг на друга, так что теперь дождя мне совершенно не следовало. Однако прежде чем заняться обшивкой, я поработал над основанием для печи, для чего мне пришлось потрудиться и я своими руками натаскал

из пруда более двух возов камней. Дело это не быстрое, и печная труба возвысилась над моим домом только к осени, когда я кончил работать мотыгой, но прежде, чем настали холода и мне понадобилось топить по-настоящему, а пока что я стряпал

под открытым небом, и рано утром разжигал огонь прямо на земле, и эта метода до сих пор числится у меня в некоторых отношениях более приятной и естесственной, чем общепринятая. Случись грозе застать меня в то время, как я пёк хлеб, я тут же закрывал огонь несколькими досками, сам прятался под ними, и пока хлеб доходил, проводил так самые приятные часы в моей жизни. В те времена я не знал ни минуты покоя, руки мои были были постоянно заняты, и вследствие этого читать у меня времени не было, но зато теперь любой клочок оберточной бумаги, газеты, попадавшийся мне, найденный на земле и служивший кому-то скатертью на земле или тряпки, воспринимался мной с большим восторгом, чем строки «Илиады».

Пожалуй, мне следовало смаковать каждое мгновение стройки, делать всё ещё размереннее, чем это удавалось мне, осмысливая философски, каково назначение в жизни человека любого окна, каждой двери, погреба, чердака, и ничего из вышеперечисленного не возводить, пока не появятся более веские основания, чем основные животные потребности человеческого существования.

Когда человек сам принимает решение строить своё обиталище, в этом существует глубокий философский смысл, это подобно тому, как птица возводит своё гнездо.

Скорее всего если бы люди своими руками на своей земле строили свои дома, и честным трудом добывали себе и своим детям честно добытую пищу, поэтические гении сразу наводнили бы этот несовершенный мир. Мы не можем упрекнуть птиц в том, что они не поют, когда добывают себе пищу. Всё было бы хорошо, если бы мы, к сожалению не уподоблялись кукушкам и американским дроздам, которые подбрасывают свои яйца в чужие гнезда и при этом делают это в глубокой тайне, даже не думая услаждать кого-то своими корявыми выкриками.

Как разделилась наша жизнь! Сколь односторонними мы стали! Неужто мы навеки отдали плотникам радость нового строительства? Что ныне искусство архитектуры для огромных масс людей? Сколько я ни гулял по округе, мне на глаза никогда не попадался человек, занятый таким простым, естесственным и высоким делом, как возведение своего гнезда. Мы незаметно измельчали и стали корпускулами общественного целого. Не тольтко портному выпало составить девятую часть человеческой сути, но и торговцу, проповеднику, фермеру. К чему приводит постоянное деление функций и это непрестанное разделение труда? В чём его суть, какова его цель и предназначение? Можно представить, что настанут времена, когда кто-то или что-то начнёт даже думать за меня, но я почти с ужасом думаю об этом, что дело зайдёт столь далеко, что мне будет отказано думать самому! Наша мыслительная деятельность представляет между прочим самостоятельную ценность, может быть, одну из высочайших жизненных ценностей мира. Я признаю, что рядом с нами снуют так называемые «архитекторы», и я был наслышан об одном, которому пришло в голову подобно величайшему откровению выдвинуть мысль, что архитектурные прибамбасы должны появляться, исходя из некоего смысла, и их необходимость и создаёт их красоту в глазах человека. Эта философическая самоуверенность, возможно, и хороша по его мнению, но едва ли по сути лучше обычного современного дилетантизма. Этот сентиментальный новатор архитектурного искусства начинал свою карьеру с карниза, напрочь забыв про фундамент. Он был более всего озабочен лишь тем, чтобы вложить в свои украшения какой-то смысл, подобно тому, как в конфету влагают миндальный орех или тминное зерно, – хотя я уверен, что миндаль гораздо вкуснее и целительнее без сахара, – вместо того, чтобы научиться гармонично строить внутри и снаружи, зная, что при таком подходе украшения приложатся сами. Я не верю, то хоть кто-то обладающий разумом может всерьёз полагать, что украшения – это что-то привносное, внешнее и потому поверхностное, что черепахе вверен её пятнистый панцирь, а устрице-перламутровые переливы внутренностей раковины благодаря такому же договору с подрядчиком, как жителям Бродвея – их церковь Троицы? Однако, не будем тешить себя иллюзиями, человек столь же слабо властен над архитектурным стилем своего жилища, как черепаха над возведением своего панциря, в конце концов солдату ни к чему расписывать свойстяг всеми красками своей славы. Противник и без него прекрасно знает истинное положение вещей! В минуту страха солдат может дрогнуть. Я мог бы изобразить это так, что этот архитектор опирается на свой карниз

и вкрадчивым шёпотом вещает свою полуправду замшелым жильцам,

которые между тем осведомлены о ней лучше, чем он. Любые архитектурные формы и их красота, какая попадается мне на глаза, выростала медленно и неуклонно изнутри процессов жизни, из потребностей и духа обитателей сообщества, ибо только они и являются истинными строителями, возростала из некоего бессознательного

инстинкта честности и благородства, даже не думающего помышлять о наносном; и любой подобной этому красоте, которой еще суждено появиться на свет, всему этому должна предшествовать живительная красота самого бытия. Как ни странно, но наиболее интересными своей архитектурой постройками нашей страны, как хорошо известно художникам, являются утлые, простые и непритязательные бревенчатые хижины самых бедных людей. Только скромное существование их обитателей, учитывая, что эти хижины служат только защитной скорлупой, где неважны одни внешние детали, создают их живописность; не менее интересен в этом смысле окажется и загородный коттедж обитателя города, едва упростится и станет более близка к Природе жизнь рядового горожанина, что вообразить её будет праздником, а в визуальном образе его жилища не останется ни йоты погони за внешним эффектом. Озирая бесконечное разнообразие архитектурных форм мира, мы легко можем заметить пустоту большей их части. Слабый осенний ветер осени мог бы легко сорвать их с лица зданий, как прикленные страусиные перья, без малейшего ущерба для фасада самого здания. Тот, у кого погреб не содержит маслин и вина, тому некогда думать об архитектуре. Что бы творилось, кабы такое же количество украшательств потребовалось в литературе, и декорированию наших библий было бы уделено столько же времени и внимания, сколько уделяют строители храмов закомарам и карнизам? Вот так и выдуваются из пальца причиндалы свалок искусств – вся эта пошлая беллетристика, так называемые «изящные искусства» и те, кто их обслуживает. Какое дело человеку, как наклонены доски над его головой, какие доски и коврики под ногами и в какие краски расцвечен его коттедж? Случись ему самому класть эти доски, случись самому красить их, в этом можно было бы отрыть какой-то смысл, но когда дух покидает скорлупу их обитателя, становится безразлично, как сколачивать гроб, по сути всё это есть архитектура могилы, и тогда сказать «плотник» окажется равнозначным, что сказать «гробовщик».

Кто-то в припадке отчаяния или апатии, взывает: схвати горсть праха у ног своех и покрась свой дом в цвет сей! Возможно, хозяин имел в виду своё последнее жалкое жильё? Я думаю, брошенная монета способна это решить. Сколько у человека должно быть свободного времени? И стоит ли терзать земной прах под ногами? Логичнее покрасить дом под цвет своегор лица, и пусть он бледнеет или краснеет за своего хозяина.

Давайте организуем движение за улучшение архитектурного стиля жилых коттеджей! Когда наконец будут готовы и мои украшательства, я их тотчас и надену.

К зиме был готов очаг и стены обшиты свежим гонтом, кажется, я немного переусердствовал, ибо они и так не пропускали ни капли дождя, я обшил стены корявым, сырым гонтом – это было дитя первого распила бревна, и мне пришлось равнять его края фуганком.

Удивлению моему не было предела. Как будто бы совсем при мелком моём соучастии из земли выпростался мой новый дом, тёплый, хорошо оштукатуренный, классный дом, размерами десять футов на пятнадцать, украшенный восьмифутовыми столбами, дом, не лишённый чердака и чулана, с одним большим окном по каждой его стороне – два люка в полу, входная дверь в торце и кирпичный очаг – в другом.

Ниже приводится, во что обошёлся мне мой дом, при бытующих ценах на стройматериалы, исключая только мой труд, который я не буду оценивать, ибо воистину не знаю, сколько он стоит… Трудно оценить то, что ты сделал сам! Однако это надо будет сделать! Я замечал, что очень немногие могут ответить на вопрос, во что им обошёлся их дом, да и кажется, не слишком заморачилвались на эту тему, и не знают, во что им обошлись отдельные материалы, используемые на этом строительстве

Итак:

Доски – 8 долл. 03 1/2 ц. (по большей части взятые из хижины соседа)

Бросовый гонт на кровлю и стены – 4.00

Дранка – 1.25

Две старые рамы со стёклами – 2.43

Тысяча шт. старого кирпича – 4.00

Два бочонка извести – 2.40 (дорого)

Пакля – 0.31 (больше, чем мне требовалось)

Железная дверца для печи – 0.15

Гвозди – 3.90

Петли и винты – 0.14

Щеколда – 0.10

Мел – 0.01

Доставка – 1.40 (большую часть я принес на своей спине)

Итого – 28 долл. 12 1/2 ц.

Таковы были мои основные затраты, в которые не входил лес, кани и песок, которые доставались мне на правах скваттера. Из остатков материалов я соорудил небольшой дровяной сарай.

Дом, чья стоимость и красота превзойдёт всё виденное мной, дом, который я захочу построить для себя, дом в центре города, на главной улице Конкорда, при всём своём великолепии нее должен стоить больше нынешнего.

Итак, я сделал величайшее научное открытие – всякий идеалистичный служитель науки, сам, своими руками в состоянии выстроить себе на всю жизнь дом за те же деньги, которые каждый год платил хозяину съёмной квартиры. Если кому-то взбредёт в голову, что я предаюсь разнузданному хвастовству, единственным доводом моего оправдания будет довод, что моё хвастовство рождено не моим собситвенным эгоизмом, а скорее интересами людей, таким образом все мои ошибки и промахи никоим образом не могут умалить истинности моих слов. Несмотря на признаваемую мной некую долю ханжества и прскорбного лицемерия – шелуху, какую я затрудняюсь отделить от здоровых зёрен и которая является досадной занозой моего эго, я сохраняю ровной, здоровое дыхание и неумирающий вольный дух в сердце, и это очень облегчает моё сущес твование и поддреживает чистоту моей души, в общем, скажу коротко, скромно потупив очи – адвокатом дьявола мне всё равно не быть.

Тогда как не мне замолвить словечко за загнанную в угол и повсеместно поверженную Правду?

Итак, приступим! Студент, поступивший учиться в Кембридж, снимает комнату немногим больше моей всего за тридцать доларов в год, и это при том, что строительная корпорация много выигрывает при этом, поскольку строит сразу несколько дюжин комнат в одном здании. Поточный метод строительства позволяет сильно удешевить возведение зданий. Неминуемым последствием такого массированног остроительства являются многие неудобства, начиная от ужасного вида из окон и кончая многочисленными буйными и неуправляемыми соседями, а также бонусом в виде проживания на четвёртом этаже, к чему готовы не все отпрыски приличных семейств. Часто потуги нашего образования вызваны отнюдь не нашими внутреними, глубинными потребностями, но тотальный дух, заставляющий человека делать то же, что обязаны делать представители его класса – в данном случае учиться в престижном колледже. Ни объём знаний, ни потерянное время не могут компенсировать ужасную цену такого образования. Если бы мы подходили к этому разумно, то поняли бы, что без массы того мусора, который закладывается в стенах этих рапздутых саоммнеием и коррумпированнных учреждений, мы можем прекрасно обойтись, и сама жизнь при разумном следовании её законам способна образовать нас не хуже любого колледжа. Я уж не говорю ор том, скольк денег не было бы выброшено на ветер! Те немногие нужные знания и услуги, которые предоставляет им гостеприимная кровля колледжа, неважно, в Кембридже или где бы то ни было, обходятся ему в десятки раз дороже и достаются таким тяжёлым образом, что было бы невозможно при более разумном устроении жизни. Самое удивительное здесь то, что самое бесполезное, самое ненужное обходиться здесь студенту всего дороже.

Первая и самая большая графа расходов студента – оплата за обучение за год. При том, что самое ценное в его образованиии – каждодневное общение с наиболее развитыми, умными и интеллектуально продвинутыми сверстниками обходится ему абсолютно бесплатно. Средства для основания колледжа находят следующим образом: сначала проводится подписка, а затем, следуя укоренившимся канонам разделения труда, основы которого следовало бы использовать с крайней осмотрительностью, выбирают невесть на каких основаниях подрядчика, которому в голову не придёт идеалистическая мысль не нажиться на выпавшей возможности, и он тут же нанимает кучу самых неквалифицированных работяг – ирландцев или поляков, и они закладывают фундамент, в то время, как жаждущие попасть в новое учебное заведение зубрят и якобы грызут гранит науки, готовясь к вступительным экзаменам. Всё здесь делается некачественно, и за это отсутствие качества будут расплачиваться следующие поколения школяров. Мне кажется, было бы лучше, если бы фундаментальные камни нового учебного заведения, клали бы сами студенты, лелеющие идеалистическую мечту стать рабами Знания. Издавна у господствующих слоёв населения укоренилась прискорбная традиция чураться всякого общественно-полезного труда, и такие студенты поневоле вынуждены терпеть тяготы бесплодного или даже постыдного досуга, который не позволяет им обрети благой опыт, джелающий человеческий досуг полноценным и благородным. Мне может возразить целый хор возмущённых голосов: «Не хотите ли вы сказать, что предлагаете господам студентам больше работать руками, а не головой?». А меж тем я имел в виду совсем другое, чем может представиться читателю: я всего лишь требую, чтобы жизнь была не игрушкой студента, чтобы он не заигрывался с жизнью, но внимательно и с интересом изучал её. Общество оплачивает в конце концов эту чрезвычайно дорогостоящую игру вовсе не затем, чтобы развлекаться, а затем, чтобы её участник как можно скорее и эффективно вовлекался в жизненных процессах для всеобщей пользы и преуспеяния.

Что способно научить юношу искусству жизни, как не самое нгепосредственное участие в ней, как не разнообразный жизненный опыт? Разве живой жизненный опыт может быть менее значим для молодого человека, чем, к примеру, математика или физика? Если бы я ставил цель научить юношу в совершенстве наукам или искусствам, я бы не стал повторять самого скверного опыта и не послал бы бедного юношу к профессору, который уделяфет внимание любым предметам, кроме самой жизни, к профессору, презирающему жизнь, этому снобу и проходимцу, взирающему на огромный, прекрасный мир толко сквозь окуляр микроскопа ли телескопа, лишь бы не видеть окружающего собственными глазами, познавал химические абстракции, не удосужившись узнать, как в пекарне пекут хлеб, как люди зарабатывают, чтобы купить этот хлеб, вглядывался в туманные дали Мироздания или считал спутникик Нептуна, ине видел бы ни сучка, ни задоринки в собственном глазу, так до конца жизни не осознав, чьим спутником является он сам, и в какую галактику залетел по неведенью и глупости, в конце концов, не стал ли он блуждающей в необитаемом космосе одинокой кометой, удивлялся обилию ужасающих чудовищ, обитающих в капле воды или уксуса, не замечая/, как его самого и его имущество пожирают копошащиеся вокруг окружающие его двуногие чудовища. Устройте соревнование и посмотрите, кто научится большему – ушлый мальчик, который сам выковал себе нож из куска стали, который он к тому же сам добыл и выплавил, при этом очень много копавшийся в книгах, пытаясь узнать, как это сделать, или мальчишка, который протирал штаны на лекциях по металлургии, в награду за что на день рожденья получил подарок от отца? Кто из них порежет себе палец этим ножом, а кто не порежет?.. Только окончив колледж, я случайно от кого-то узнал, что изучал в нём навигацию! Вспомнить, когда случилось такое чудо, я так и не смог! Один раз прогулявшись по гавани, я мог бы почерпнуть из своей единственной прогулки гораздо больше, чем из иных книг. Самого бедного из студентов здесь пичкают только «политической экономией», оставив экономию реального существования за дверьми, короче говоря, настоящей философией в её прямом смысле в наших вузах вообще никто не занимается. В итоге, студент, напитавшись и начитавшись Рикардо и Адама Смита, не обретает иного блага, кроме блага погрузиться в глубокую долговую яму и в конце концов разорить своего отца.

Точно так же, как обстоят дела с нашими уважаемыми колледжами, обстоят и дело с дюжинами других «современных достижений», настолько много в них всего фантастического, иллюзорного, увместо порактически всегда имитируемого подлинного прогресса. А в это самое время сам Дьявол продолжает бряцать костяшками счётов, вычисляя сложные проценты, которые ему полагаются за свой вклад в их

основание и возносит к небу стопу трат на многочисленные следующие вклады. Большинство наших величайших изобретений почти всегда на поверку оказывались просто детскими игрушками, уводящими наши мозги от серьёзных занятий. На деле это лишь технические усовершенствования средств, ведущих к цели, когда сама цель не трансформировалась и не совершенстововалась и была по сути слишком легковесной и легко достижимой – образно говоря, это как прокатиться по железной дороге из Бостона в Нью-Йорк. Мы выгибаемся от дикой спешки, норовя поскорее соорудить магнитный телеграф, соединяющий штаты Мэн и Техас; и что нам сказать, если Мэну и Техасу тоже нечего сказать друг другу? Не очутятся ли они в положении человека, счастье которого состояло в том, чтобы быть представленным пожилой, важной и к несчастью глухой даме, и когда это наконец стало возможным, и конец слдухового устройства очутился в его руке, оказалось, что ему и сказать нечего.

Неужто для всех важно просто иметь право говорить, когда другие молчат, неужели важнее всего демонстрировать только рекордную скорость говорения, неужели наступили времена, когда совершенно неважно, что говоришь, разумно ли оно? Мы вынашиваем фантасмагорические планы прокопать туннель под Атлантическим океаном, дабы на несколько недель сделать короче путь от Старого Света до Нового; но первой весточкой, которая сможет достичь оттопыренного уха Америки, наверняка окажется весть о коклюше у принцессы Аделаиды. Если у кого-то кобыла выдаёт милю в минуту, это еще не значит, что вести, которые он везет – самые значимые; он ведь на деле не евангелист какой, не живёт в пустыне и не обходится акридами и диким медом. Я не сомневаюсь, что Летучему Чайлдерсу когда-нибудь придёт в голову подвезти на мельницу хотя бы четверть бушеля зерна.

Кто-то как-то сказал мне: «Я удивляюсь, что вам не пришло в голову откладывать деньги, насколько я знаю, вы ведь склонны попутешествовать, и могли бы хоть сейчас сесть в поезд и отправиться в Фичбург посмотреть новинки мира!» Если бы я был так глуп, и послушался его! Уж я-то твёрдо знаю, что лучше всего путешествовать по миру пешком! Я ответил своему приятелю: «Ну и посмотрим, кому из нас удасться добраться до цели раньше!» Расстояние между городами всего тридцать миль, билет на поезд стоит девяносто центов. Ещё совсем недавно рабочим платили всего по шестьдесят центов в день. Таковы были условия их подёнщины. Это практически соответствует моему дневному заработку. Утром я выхожу в дорогу. и вечером уже буду на месте. Во время стройки, да и вообще мне почти каждый день приходится вышагивать едва ли не на большие расстояния, и так неделя за неделей. А ты сначала поработай, чтобы заработать на билет, и только завтра ты окажешься в пункте назначения, а может быть даже к вечеру или ночью, если ему повезёт вовремя найти работу. Вместо того, чтобы насвистывая, с лёгким сердцем идти в Фичбург, тебе придётся весь день махать кайлом здесь. Опояши железныен пути всю Землю, я уверен, и тогда мне выпадет почётная честь везде опережать тебя! Я всегда и везде, какие бы технические изобретения не облегчали бы путь человека, буду опережать тебя. Но это речь только о скорости передвижения, а если говорить об ознакомлении с прекрасными уголками моей страны и приобретённом опыте – тот тут тебе вообще нечего ловить, тут ты за мной не угонишься!

В мире есть Законы, которые не удётся обмануть никому. Железная дорога – не исключение, тут действуют те же правила! Воплотить кругосветную железную дорогу, к услугам которой могли бы прибегать все люди – это столь же невозможно, как нивелировать всю поверхность Земного Шара.

Смутное и весьма фантастическое представление овладевает иными глупыми головами, думпфелькопфы полагают, что стоит только ационерным кампаниям пойти с протянутой шляпой по миру, стоит только выдать рабочим тяпки и лопаты, и все тотчас оденутся в белые фраки и поедут с песнями туда, куда им желалось бы, причём, разумеется, совершенно бесплатно. И на самом деле, на вокзале рано или поздно собирается толпа, и вот уже кондуктор кричит: «Господа! Прошу занять свои места!». Но стоит только рассеяться дыму и отлететь клубам пара, как окажется, что на поезде отчалили лишь единицы, а остальных поезд переехал, и, уверяю вас, инцидент будет назван «несчастным случаем, который достоин глубокого сожаления». Заработавшим на проезд, разумеется, может повезти, и они умудрятся-таки куда-нибудь поехать, если им повезёт дожить до этого праздника, но скорее всего к этому моменту они устанут и обессилеют, и им уже никуда не захочется ехать. Это такая невыносимо грустная история – история поколения, которому в поте лица случилось вкалывать, работать, как рабам, не видя света солнечного, полуденного, не ощущая своей молодой жизни, и всё это только для того, чтобы в старости, не в лучшие годы своей жизни тешить себя сомнительной фанаберией, что ты заработал в старости на то, чтобы наслаждаться сомнительной свободой в оставшиеся годы, когда тебе уже ничего не нужно и над тобой довлеют маразм и слабость. Это до боли напоминает мне историю об идеалисте-англичанине, которому пришла благая мысль сперва разбогатеть в Индии, а потом в белых штанах вернуться в Англию и прожить оставшееся жизнью поэта. Лучше бы ему пришло в голову сразу поселился на чердаке.

«Что-что?! – хором крикнут миллионы ирландцев, вылезая повсюду из своих земляных лачуг, – Неужто дорога, которую мы построили, так плоха?» «О, нет, – отвечу им я. – Дорога сравнительно неплоха, она могла быть и много хуже, но вам, как своим ближним, я только и могу, что дать неплохой совет – чтобы лучше провести выпавшее вам время, я советую вам поменьше копаться в этой грязи!»

Не дожидаясь окончания строительства, и возжаждав честно и не особенно напрягаясь заработать десять-двенадцать долларов для покрытия дополнительных расходов, я засеял два с половиной акра сыпучей, песчанойпочвы, прилегающие к дому, по преимуществу бобами, и в гораздо меньшей степени картофелем, кукурузой, горохом и свеклой. За год до этого весь участок площадью в одиннадцать акров, засаженный крупными соснами и орешником, был куплен по восемь долларов восемь центов за акр. Фермер-хозяин сказал, что эта земля годна «только на то, чтобы разводить белок-пищух». Только условно став владельцем, и будучи по сути скваттером, я сил на удобрение земли не тратил совершенно, и не предполагая на будущий год снова засеивать так много земли, я даже не счёл нужным промотыжить весь огород целиком. Во время вспашки мне пришлось корчевать массу пней, которых долго хватило на дровяное отопление. Там, где прежде были пни, остались мелкие участки целинной земли, которые очень выделялись на фоне остального – так буйно колосились на этих местах бобы. Сухостой за домом тоже пошёл на дрова, ибо продать его я не смог. Также мне удалось выловить довольно много упавших брёвен из озера. Пахать самому мне было нечем, поэтому пришлось нанять человека и упряжь, но за плугом ходил я сам.

На круг расходы по всей ферме за весь первый год на орудия производства, инструменты, семена, наёмных работников и прочее составили 14 долл. 72 1/2 цента. Кукуруза на посева досталась мне даром. Если не сеять лишнего и всё правильно планировать, лишних расходов как правило не бывает.

Двенадцать бушелей бобов и восемнадцать бушелей картофеля, собранные мной, очень обрадовали меня, а помимо этого я приобрёл какое-то количество гороха и сахарной кукурузы. Зубовидную кукурузу и брюкву я посадил слишком поздно, и они не смогли вызреть.

Доход от фермы на круг составил: 23 доллара 44 ц.

За вычетом всех расходов: 14 долларов 72 1/2 ц.

Чистого дохода: 8 долл 71 1/2 ц.

Я не считаю потреблённых мной продуктов, которые были привезены мной и находились в моих запасах, на круг это примерно на 4 доллара 50 центов, этот запас с излишком скомпенсировал то, что было потеряно, когда я принял решение не сеять луговых трав. Беря во внимание все эти обстоятельства, а также ценности человеческой души и красоты дня нынешнего, я полагаю, что невзирая на кратость моего эксперимента, а возможно и благодаря его стремительности, я, скорее всего, преуспел в тот год даже больше, чем самый успешный фермер в Конкорде.

Следующий год принёс мне ещё более существенные успех: я сумел вскопать всю землю, какая была мне потребна – не менее трети акра; не испытывая пиетета пред многими разрекламированными руководствами по сельскому хозяйству, в том числе такими, как книга Артура Юнга, я на собственном опыте этой пары лет усвоил, что если не требовать от жизни чрезмерного, жить по средствам, просто, и питаться только тем, что посеял, а сажать не более того, что можешь съесть, не задумываясь над тем, как обменять свой урожай на любое количество недоступных в хозяйстве дорогих или даже роскошных вещей, то этого довольно для такого крохотного участка; я осознал что свою землю выгоднее перекапывать лопатой, чем пахать на нанятых волах; что лучшим способом ведения хозяйства является потребность время от времени менять место пахоты, чем всё время удобрять старый надел; и это при том, что всё необходимое можно делать без особого напряжения, шутя, между досугом и делом, в летние дни, и, значит, обременять себя волом не приходится, точно так же как лошадью, коровой и свиньей, как это сейчас модно. Хотя я и был всецело вовлечён в процесс, мне и в голову не пришло бы слишком увлекаться этими занятиями и посему, как мне кажется, я сохранил способность обсуждать этот вопрос с холодноватой отстранённостью, достаточно беспристрастно, как лицо, не заинтересованное ни в успех, ни в крахе современного экономического и общественного устройства. Я оказался более независим, чем был любой фермер в Конкорде, ибо у меня не было никакой привязаности ни к дому, ни к ферме, и я мог оставаться совершенно свободен в следовании своим склонностям, какими бы причудливыми они ни были.

В своей массе эти люди бродили по краю уцелевания, и любое колебание ветра или экономической конъюктуры могло обрушить их в бездонную экономическую пропасть, на дне которой человека поджидает только удел бездомного нищего.

Мои дела обстояли несравненно лучше, чем у них, и сгори мой дом, погтбни весь мой урожай на корню, это ровным счётом никак не коснулось бы моего корневого существования.

Наблюдая за людьми, которые живут на земле, ради земли и кормятся её плодами, я иной раз ловил себя на сатирической мысли, что кажется, что люди пасут стада, а на самом деле всё обстоит наоборот, это стада пасут и сгоняют людей. В этой связке животные казались мне более свободными сущностями, чем люди. Люди и волы идут всегда рядом, плечом к плечу, но коль посчитать только полезную работу, то преимущества такого сотрудничества целиком и полностью окажутся на стороне волов – настолько плоды их трудов солиднее. Иногда человеку приходится обходиться без вола, и тогда на человека наваливается шесть нешуточных недель сенокоса.

Ни одной нации, которую можно было бы назвать нацией философов, ни одной нации, придерживающихся естесственных, природных и как можно более простых форм существования, ни одна такая нация не была ьы способна на такую глупость, как тотальное использование рабочей скотины.

Правда, и тут я должен сделать оговорку, вряд ли нации философов когда либо существовали, и вряд ли мы увидим их на нашем веку. Я даже высскажу крамольную мысль, что нация философов была бы крайне вредна для Человечества. Обещество, в котором все бы расстекались мыслию по древу, но невозможно было бы купить расчёски наверняка имело бы очень плачевный финал. Сам же я совершенно определённо не стал бы неволить лошадь или буйвола и брать их на свой кошт ради той работы, которую они способны были бы выполнить для меня, я побрезговал столь опрометчиво превращаться в конюха или пастуха. Допустим, что общество каким-то фантастическим образом и выиграло от этой дрессировки, но ведь этот выигрыш, явных для одних может оказаться явным проигрышем для других, и я не вполне уверен, что пастух или конюх имеют те же весомые основания считать себя в шоколаде, что и хозяин. Я вполне допускаю, кое-какие общественные работы не могли бы быть осуществлены без этой помощи, что ж, тогда пускай человек, раз это его удел, в таком случае делит заслуженную славу с волом и лошадью. Но почему ему не могло быть суждено вместо этого совершить иное дело, гораздо более достойное этого? Когда сообществам приходится применять рабочий скот не только лишь для возведения в сущно сти излишних для него произведений искусства, скульптуры, но и для ничтожных прихотей роскошной жизни, множеству людей поневоле выпадает удел всю жизнь обслуживать этот скот, короче говоря, стать рабами могущественнейших. И вот наконец человек начинает не только угождать животному, которое, кстати говоря есть львиная часть его самого, но и принужден работать, не осознавая скрытый, сакральный и символический смысл происходящего – на животных, запертых в его хлеву. Да, у многих людей мы можем обнаружить прочные особняки из кирпича и камня, но благосостояние фермера традиционно и по сей день измеряется тем, сколько у него загонов для животных, сколько у него стад и тем, насколько хлева эти больше его дома. Утверждается, что наш город славится самыми просторными в здешних краях сараями для волов, коров и лошадей, своими размерами общественные здания внушают не меньшее уважение, но в наших краях меж тем почти не сыщешь зданий для свободной молитвы и свободного ораторства. Великим Нациям ещё предстоит научиться увековечивать своё существование не постройками, не созданиями архитектуры, а пантеонами мысли. Не все понимают, сколь «Бхагаватгита» чудеснее и величественнее всех самых потрясающих руин древнего Востока, но это так! Растущие вверх башни, небоскрёбы и величественные храмы – признанная роскошь царей.

Никогда прямой и честный разум не станет прогибаться перед перстом монархов! Природные Гении не тусуются в свитах императоров и для претворения его мечты, для воплощения его замыслов ему не нужны горы золотых слитков, серебро и глыбы каррарского мрамора. Зачем нам эти лабиринты тёсаного камня. Даже в Аркадии я его почти не заметил! С времён Египетского Царства люди озабочены честолюбивой мечтой увековечить себя в нагромождениях тёсаного камня. Им следовало бы направить свои усилия несколько в ином направлении – кака можно больше отёсывать свою жлобоватость и шлифовать свои дикие нравы!

Всего один благородный поступок может вознестись выше башни, возвысившейся почти до самой Луны. Да и сами по себе, камни в своём природном виде кажутся мне более естесственными и красивыми. Как вульгарно помпезное величие Древних Фив!

Лучше кривой штакетник вокруг усадьбы честного человека, чем колонный лес Стовратных Фив, где люди запамятовали об истинной цели жизни. Религия и культурная практика варварских и языческих сообществ оставила после себя потрясающие храмы, но так называемый христианский мир занят совсем другим. Какое бы количество камня ни старалась обтесывать нация, большей частью он идёт на её гробницу. Под этими глыбами нация хоронит себя заживо. Самое уникальное в пирамидах – то, сколько людей могло так унижаться, тратя всю свою жизнь на возведение посмертного чертога для какого-то честолюбивого дебила. Они были бы разумнее и более достойны уважения, утопи они его в Ниле, или брось на съедение псам. Возможно, можно при особом желании найти какое-нибудь оправдание и фараону и его рабам, но мне этим заниматься совсем недосуг. Что касаемо верности и любви строителей к своему призванию, то она всюду примерно одинакова, касаемо ли это египетского храма или банка Соединенных Штатов. Эта любовь обходится обществу много дороже, обходится дороже, чем стоит того. Главный двигатель этой муравьиной активности – неимоверное тщеславие вкупе с пристрастием раба к чесноку, пиву и хлебу. Мистер Болком, начинающий архитектор, подающий большие надежды, корпит над проектом, с удобством расположившись на обложке своего Витрувия и орудуя жестким карандашом и рейсшиной, а потом бросает листки бравым каменотёсам Добсону и Сыновьям, этим неискоренимым Твидалди и Твидалда лесного края. Впрочем, они могут прозываться и как-то по-другому, не в этом дело. Когда с высоты этих пирамид на вас взирает тридцать веков истории, как сказал один тип, люди также начинают поглядывать на такое с психиатрическим почтением.

Все эти пирамиды, строения и монументы чем-то до боли напоминают мне одного местного сумасшедшего, которому пришло в голову, точнее взбрендилось прорыть тоннель до самого Китая, и он так увлёкся своей затеей и столь глубоко погрузился в землю, что с пеной на губах уверял всех, что уже неоднократно слышал из-под земли звон китайских кастрюль и горшков. Несмотря на его убеждённость и веру, я вовсе не готов повлечься любоваться вырытой им ямой.

Многие из кожи вон лезут, пытаясь узнать имена строителей самых раскрученных памятников Запада и Древнего Востока. А я дал бы гораздо больше, чтобы не слышать ни одного их имени, мне хотелось бы узнать имена тех немногих, кто ничего не строил в те времена, имена умниц, которые держали нос по божественному ветру и были выше всяких пустяков. Однако, вернёмся, к нашей статистике.

В это время я не сидел сложа руки и зарабатывал разной подёнщиной – землемерными, плотницкими и другими работами, двумя дюжинами из которых я владею в совершенстве 13 долларов 34 цента. За эти восемь месяцев с 4 июля по 1 марта я истратил на еду не так уж много. Привожу эти расходы, исходя из срока восемь месяцев, хотя я прожил у озера более двух лет. Вот что я истратил, без учёта небольшого количества картофеля, зеленой кукурузы и гороха, какие я сам вырастил у себя на огороде, и стоимости припасов, которые я прихватил с собой:

Можете мне верить, но я в самом деле съел продуктов на 8 д. 74 ц. Мне бы и в голову не пришло признаваться в этом безастенчивом поступке, если бы мне не было хорошо известно, что большинство моих читателей разделяет мою вину вместе со мной, и их великие деяния, дойди они до печати, выгллядкли бы не лучше. На следующий год мне уже иногда удавалось наловить рыбы на обед, а однажды я умудрился даже убить сурка, бандита, регулярно опустошавшего мои плантации, а потом осуществил трансформацию его души, как сказал бы любой татарин, то есть съел его, скорее ради эксперимента, чем испытывая чувство голода. Признаюсь, поедая его, я ощутил кое-какое удовольствие, хотя блюдо попахивало мускусом, но сделал вывод, что делать сурков постоянным пунктом меню не стоит, хотя и видел, что готовые тушки сурков висели во всех окрестных мясных лавках.

В то же время расходы на одежду и кое-какие другие, чаще случайные расходы

составили: 8 долл. 40 3/4 ц.

Масло для лампы и прочая домашняя утварь: 2 долл.

Таким образом, беря на круг все мои расходы, не учитывая стирки и штопки, которые я по большей части осуществлял на стороне, за них я ещё не получил счетов, – а больше уж, как мне кажется, в наших местах при всём желании не на что тратить деньги – так вотэти расходы выразились в таких цифрах:

Дом – 28 долл. 12 1/2 ц.

Ферма за год – 14.72 1/2

Питание за 8 мес. – 8.74

Одежда и прочее за – 8 мес. 8.4О 3/4

Масло для лампы и прочее за 8 мес. – 2.00

Итого – 61 долл. 99 3/4 ц.

Придётся обратиться теперь к тем из моих читателей, которым приходится самим зарабатывать себе на жизнь. Для покрытия этих расходов мной было сделано следующее:

Продано взрощенных с.-х. продуктов на 23 долл. 44 ц.

Доходы от разных видов подёнщины – 13.34

Итого – 26 долл. 78 ц.

Если убрать это из моих расходов, то останется 25 долл. 21 3/4 ц. —

Это примерно та сумма, с которой я начал свой бизнес. Таков, на круг, получается дебет. А в кредит надо зачислить – не учитывая того, что я этим обеспечил себе приятный досуг и полную независимость, а также укрепил своё здоровье – еще и хороший дом, где я теперь могу проживать сколь вздумается.

Эти цифры при поверхностном обзоре могут показаться хаотичными, а следовательно и малодоказательными, но я позволю себе не согласиться с этим мнением -при всём беспорядке в них есть определённая полнота, а потому и нельзя отрицать их несомненную ценность. Итак, мой отчёт в цифрах о полученном на ваших глазах. Приведённые цифры демонстрируют, что моё питание обходилось мне в двадцать семь центов в неделю. Около двух лет подряд оно состояло преимущественно из ржаного и кукурузного хлеба, приготовленного на бездрожжевой основе, немного картофеля, какое-то количество риса, мизерного количества соленой свинины, патоки и соли, которые я записал исключительно водой. Как даннику индийской философии мне бы подобало питаться исключительно рисом. Предвидя неизбежные сомнения и опровержения сомневающихся придир, я могу вас заверить, что, хотя я иной раз и обедал в гостях, что делал и в эти года и раньше, надеясь не утратить эту возможность в грядущем и иметь их и впредь, это было лишь частным нарушением заведенного порядка моего дома. Но цена моих обедов, будучи величиной постоянной, ни в какойй мере не способна отразиться на цифрах моей сравнительной статистики добыть необходимое пропитание для человека на удивление легко, даже в этих широтах, и человек легко может прокормиться так же просто, как это делают животные, не теряя при этом, ни тонуса, ни здоровья, ни сил. Мне доводилось вполне сытно отобедать одним портулаком (Portulaca oleracea), который я вырастил у себя на поле и сварил в подсоленной воде. Я привёл здесь латинский термин только ради аппетитной второй части. Чего ради, спрашивается, желать большего разумному человеку в условиях мира, в рабочие дни, кроме хорошего початка кукурузы, сваренного с крупной солью? Надо признаться, что то разнообразие, которое я вносил в своё каждодневное меню, было скорее уступкой позывам аппетита, чем зовом здоровья. А меж тем люди давно докатились до того, что умирают не от дефицита необходимого, а от неискоренимой потребности в одних излишествах, и я знал женщину, которая была убеждена, что её сын скончался оттого, что усвоил дурную привычку пить одну воду.

Читателю, вероятно, открылось, что я подошёл к проблеме прокорма скорее с экономической, чем с диетической точки зрения, и ему не следует пытаться повторить мой опыт воздержания, если у него в кладовой не обнаружится богатых запасов разносолов с прошлого года.

Чистая кукурузная мука и соль – вот всё, что мне было нужно для печения моего хлеба. Я пёк свои лепёшки на костре, под открытым небом с помощью щепки или плоской палочки, взятой со стройки. Хлеб выходил у меня в виде плоских лепёшек, но получался слегка закопчёным и с привкусом сосновой смолы.

Я экспериментировал и с пщеничной мукой, но в результате многочисленных опытов в конце концов остановился на смеси кукурузной муки со ржаной, ибо ничего рациональнее и вкуснее для выпечки у меня не получалось.

В холодную погоду печь из неё мои хлебцы было невероятно приятно. Я готовил их по одному, тщательно поворачивая над огнём, подобно тому, как египтяне держат над огнём яйца, когда им нужно принудительно вывести из яиц цыплят. В моих руках рождался хлеб – истинное дитя диких полей, и может быть от этого, он казался мне таким удивительно ароматным, как все иные самые благородные плоды полей, и я, стараясь сохранить этот дурманящий аромат как можно дольще, заворачивал мои хлебцы в полотенца.

Я проследил древнее и чарующее искусство хлебопечения с самого его зарождения, с первых опресноков, когда человечеству впервые выпало счастье вкусить этой божественной пищи после тясяч лет диких орехов и жареного мяса и до расцвета – по всем известным мне источникам, там же я прочитал об открытии человеком слегка закисшего теста, которое в дальнейшем навело людей на мысль о закваске теста, а потом заставило их экспериментировать с заквасками, пока не был получен рецепт «доброго, здорового каравая», ставшего настоящей опорой существования сотен поколений людей.

Эти священные дрожжи, которые многие поколения почитали духом хлеба, его spiritus, волшебным образом ожививший его грубую клетчатку, и поэтому тщательно охраняемый, подобно божественному девственному огню, – вполне вероятно, что в Америку они были доставлены в запечатанной бутыли на каком-нибудь «Мэйфлауэре», и с тех пор их мощные пряные валы всё выше вздымались, все шире растекались по всей стране, – так вот я эти дрожжи регулярно добывал в деревне и заботливо переносил в свой чертог, как величайшую ценность. Так могло продолжаться до сей поры, если бы я однажды не совершил ошибку и, забыв правила их использования, не обдал их крутым кипятком, благодаря чему сразу обнаружилось, что в этих дрожжах никакой необходимости не было. Моему читателю должно быть понятно, что свои маленькие открытия я совершал скорее не синтетическим, а аналитическим методом – и таким образом с этого момента смог совершенно обходиться без них, хотя со всех сторон слышались осуждающие голоса, наперебой твердившие устами опытных домохозяек, что без дрожжей получить качественный, настоящий хлеб невозможен, а злопамятное местное старичьё гарантировало мне скорый упадок сил или даже смерть.

Одно скажу – я твёрдо убедился, что дрожжи – отнюдь не главный ингредиент хлеба, ибо, прожив без них целый год, я наконец избавился от томительной докуки плестись в деревню, а потом возвращаться с бутылкой, в которой болталась мутная жидкость, которая порой, к моему величайшемук смущению, могла вытолкать прямо на меня пробку со всем содержимым бутыли. Нет, думал я, обходиться без такой заморочи гораздо проще, чище и достойнее.

По своей природе человек – существо гораздо более приспособленное к различным условиям существования, различным климатам и разному рельефу, чем любое из животных планеты. В свой хлеб я поклялся не класть ни соли, ни соды, ни других кислот или щелочных составов, и свято выполнял свою священную клятву. Я подозреваю, что мне удалось переоткрыть древний рецепт хлебопечения, изобретённый за два века до христианской эры Марком Порцием Катоном «Panem depsticium sic facito. Manus mortariumque bene lavato. Farinam in mortarium indito, aquae paulatim addito, subigitoque pulchre. Ubi bene subegeris. defingito, coquitoque sub testu». насколько я могу понимать, это значит в переводе: «Хлеб пеки так: лучше прежнего вымой руки и квашню. Ссыпь муку в квашню. Воду вливай медленно и не спеша, вымешивай всё тщательно. По окнчании замеса придай хлебу приятную форму и выпеки в закрытой керамической посуде», (Для меня – в кастрюле). Ни о каких дрожжах тут мы не найдём ни слова. Однако, при всё моём желании я имел эту целительную «опору жизни» в своём доме далеко не каждый день. Иной раз мой кошелёк опустевал настолько, что я мог обходиться без хлеба по месяцу, или даже по несколько месяцев кряду.

Любой обитатель Новой Англии с легкостью мог бы сам вырастить свой хлеб в нашем краю, ибо это исконный край ржи и кукурузы, и таким образом ни в малейшей степени не зависеть от коньюктуры крайне изменчивых и коварных рынков, цены на которых пляшут, как блохи на сковородке.

Но при этом мы так ушли от природной простоты и свободы, что даже в Конкорде ныне можно крайне редко найти в лавке свежей кукурузной муки, а о мамалыге все уже почти забыли, почитая, вероятно, её едой богов. Как правило любой местный здравомыслящий фермер отдает все выращенные им злаки скоту и поголовью своих свиней, а сам отправляется покупать в той же лавке пшеничную муку, гораздо более дорогую и уж точно менее полезную для любого живого организма. По зрелому размышлению я вдруг узрел, что легко могу получить на своей земле нужный мне бушель или два ржи и кукурузы – первую легко вырастить даже на самой скверной земле, а вторая тоже не весьма прихотлива, а потом смолоть их на ручной мельнице и таким образом обойтись зимой без риса и свинины. А потребуйся мне сахаор, то окажется, что моя патока из тыквы и свеклы ничуть не хуже, да и раздобыть её гораздо проще, а можно, к примеру, посадить ещё несколько клёнов, а пока они будут расти, временно обойтись другими сахаристыми веществами, кроме вышеозначенных. Ибо, как певали наши деды:

Касаемо же соли, самого элементарного из бакалейных товаров, то ради неё нужно было просто совершить променад на морской берег, имея в виду, что в ином случае можно прекрасно обходиться и без соли – и это ко благу организма, потому что при этом приходится меньше пить воды. Ни разу мне никто не рассказывал, что индейцы удосуживались где-то добывать соль и испытывают хоть йоту страдания, лишившись её!

К моему величайшему удивлению, по пищевой части я прекрасно мог обойтись без малейшей купли и обмена, кров над моей головой у меня уже был, еда сама собой, как в сказке, давалась в руки, и мне нужно было думать только об одежде и топливе для обогрева жилья. Мои брюки, те, что я ношу и поныне, были пошиты из грубого, домотканого сукна, хвала Аллаху, что такие добродетели, как Качество и Прочность еще бродят по миру, ибо метаморфоза фермера в рабочего, как я полагаю – величайшее из всех падений человека, какие были в мировой истории, может быть, более трагическое, чем само Грехопадение, сотворившее из Человека согнутого в три погибели фермера. Топлива в такой юной стране, как наша, на круг, девать просто некуда. Оно валяется здесь везде, и не добыть его может только чемпион по ленности и безделью. А что касаемо до права проживания, то в случае, если бы мне не по каким-то причинам не дали разрешения и дальше жить на правах скваттера, я легко мог бы прикупить акр земли за ту же цену, по какой был продан обработанный мною участок, – а именно за восемь долларов восемь центов. Но я всегда придерживался мнения, что селясь и обихаживая землю, я повышаю этим её стоимость.

Иные скептики годамит хватают меня за фалды, пытаясь выяснить, в самом ли деле я питаюсь одной лишь растительной пищей. Дабы задушить в корне любые сомнения, ибо источник их – вера и фанатическая религиозность, я обычно говорю, что моя основная пища – гвозди. Если смысл сказанного так и не дойдёт до них, я вынужден буду усомниться, способны ли они вообще понимать что-либо. Я всегда с удовольствием присматривался к подобным экспериментам, к примеру, к опыту юноши который в течение двух недель питался одной сырой кукурузой, перетирая початки зубами. Я бы хотел, чтобы это событие было доведено до беличьего населения Земли, ибо результаты такого эксперимента, несомненно заинтересовали бы белок, да и других грызунов. У белок такое прекрасно могло было бы получиться. Да и среди большинства людей немало таких, кто позитивно относится к таким опытам, за исключением, быть может, нескольких старых бабок с напрочь выпавшими зубами или самок, к числу достоинств которых относится обладание контрольными пакетами акций больших мукомольных предприятий

Обстановка моей фатеры, отчасти сотворённая моими руками, олтчасти сложившаяся естесственным образом, и практически уложившаяся в цифры уже приведённых мной расходов, состояла из деревянной кровати, дубового стола, письменного стола, трёх стульев, зеркала размером с трёхдюймовую доску, стальных щипцов, таганка, чертовски закопчённого котелка, одной кострюли, чугунной сковороды, черпака с длинной ручкой, таза, двух ножей и двух вилок, трёх тарелок, кружки, ложки, кувшина для масла для лампы, кувшгина для мёда или патоки и лакированной лампы

Надо понимать, что даже самому подплинтуссному из бедняков вовсе не предписано судьбой весь век сидеть на тыкве. Для этого надобно быть совсем без рук или головы.

Стулья, которые можно легко отремонтировать так, что потом не отвести от них взор – такие они красивые, можно найти почти на всех деревенских чердаках, и фермеры, немногие из которых понимают истинную ценность старых вещей, легко отдадут вам их даром, да ещё с благодарногстью будут бежать за вами, благодаря вас за то, что вы забрали эту рухлядь. Только унесите их барахло – и вы обрели друга на всю жизнь! Мебель! Это истинный фетишь многих домовладений и семейств, почитающих себя продвинутыми гражданами мира. Что касаемо меня, то я могу спокойно обойтись без этого пыльного мебельного склада, и найду, как мне с удобством сидеть и стоять без всего этого бардака. Кому, кроме истиннного философа придёт в голову свалить свою мебель на повозку и тронуться в путь, чтобы перевезти её с места на место, совершенно не стыдясь чрезмерно любопытствующих людских глаз и неподкупного небесного света, – ужасную, убогую коллекцию пустых ящиков? А ведь именно такой нам являет свою мебель небезызвестный мистер Сполдинг. Постояннол являясь свидетелем таких перемещений, разглядывая чудовищно нагруженные возы, я, видит бог, ни разу не мог определить, кто их хозяин – так сказать, богач или бедняк: для меня они ничем не отличались и их владельцы одинаково казались мне прискорбными, безнадёжными нищебродами. Чем больше накоплено у нас этого всего, тем мы на самом деле беднее. Каждый такой фургон аккумулирует словно внутренность целой дюжины лачуг; но коль лачуга бедна, то тут бедности в 12 раз больше. К чему нам переезжать, если нам при этом не удаётся отделаться от нашей старой мебели, которая подобна прошлогодней, сброшенной кожи змеи? – а там, глядишь, и перебраться в иной мир, новый мир, обставленный новыми вещами, а всё сущее на земле предать сожжению. Может быть, это сравнение кому-то покажется слишком сложным, витиеватым, но мне порой представляется, что все эти выморочные пожитки прилеплены к человеку, как к каторжнику колодки, а он ползёт по нашей сильно всхолмлённой, пересеченной местности, и вынужден влачить за собой свою цепь и капкан. Лисе, оставившей в капкане свой хвост, несказанно повезло, это поистине счастливица. Ящерица легко оставляет свой хвост вороне. Мускусная крыса способна обрести свободу, отгрызая себе свою лапу. Нет ничего странного, что человек, обретаясчь в среде се6е подобных, утратил подвижность. Как часто у него остановки в пути! «Сэр! Простите, но что вы под этим имеете в виду?» Если вы наделены свойством проницательности, то по виду человека вы сразу понимаете его материальное состояние, жизненный путь и характер, за его спиной вам видно также и всё, чему он хозяин, и даже многое, от чего он якобы отказывается, что он якобы скопил и не хочет сжечь: он навсегда впряжен в этот воз и может теперь продвигаться по жизни лишь с величайшим трудом.

Я всегда считал, что человек бежит на месте, когда он пытается пролезть в какой-то лаз или ворота, куда ему не удаётся протащить свой фургон, набитый мебелью. Меня невольно потрясает сострадание, когда я слышу, что здоровый физически, активный и, по-видимому, свободный человек начинает мандражировать о своей «обстановке», и визгливым голоском вопрошать, застрахована ли она: «И что мне теперь делать с этой обстановкой?» Что это значит? А то, что легкокрылый мотылек даже не заметил, как залип в паутине. Ведь даже те, про кого все знают, что у них якобы ничего нет, если приглядеться получше, на деле всё равно что-нибудь да хранят в чужом сарае. Современная Англия представляется мне выжившим из ума престарелым джентльменом, который отправился в мировой круиз с необозримым багажом, не забыв при этом прихватить весь хлам, который накопился в его кладовке за долгое время хозяйствования, и при этом не решился его выкинуть на помойку и уничтожить: здесь и дряхлый сундук, и морской сундучок без ручки, и бабушкина картонка, и чучело прабабушкиной собачонки и сгнивший походный узел, и мешок на всякий случай, и веревка, чтобы повеситься в конце этого незабываемо-волшебного путешествия.

Выкинул бы хотя бы первые три – вещи – цены бы ему не было! Ни один здоровый человек в наше время не имеет сил встать, схватить постель под мышку и умотать навеки. А болезному я уж, без всяких сомнений, могу только посоветовать бросить свою постель и сразу бежать отсюда. Встретив по дороге иммигранта, согбенного под тяжестью огромного узла, в котором сосредоточено все его имущество и который благодаря этому схож с гигантским фурункулом, выросшим у него на шее, я сразу начинаю жалеть его и совсем не потому, что тут всё его достояние, а потому, что этому человеку приходится столько тащить. Если мне суждено вечно влачить свои вериги, я могу только постараться, чтобы они были легки, как пушинки и не могли защемить мне важного жизненного органа. Самым мудрым решением было бы скорее всего вообще не совать туда лапу.

Возможно, это мелочь, но я никогда не тратился на занавеси, в первую очередь потому, что ко мне никогда никто не заглядывал, кроме Солнца и Луны, а против их визитов, в отличие от визитов иных, я ничего не имею. Луна не сглазит моё молоко и не стухлит моего мясца, Солнце не вознамерится повредить мне мебель и ковры, а если ласковый взгляд его иной раз бывает чересчур горяч, я предпочту укрываться за какой-нибудь созданной самой природой портьерой, чем обзаводиться лишней вещью. Одна знакомая дама возжелала подарить мне половик, но в доме для него не нашлось места, не говоря уж о том, что времени, чтобы его выбивать, тоже не было, и я вежливо отклонил подарок, предпочтя вытирать ноги о кучу дерна перед дверью. Зло, бродящее вкруг наших домов кругами, должно быть пресечено в самом зародыше.

Не так давно я имел счастье присутствовать на распродаже скарба одного преуспевавшего в жизни диакона.

Грехи людей часто гораздо более живучи, чем сами люди.

Как водится, основная часть вещей оказалась просто хламом, который стал скапливаться еще при жизни его отца. В числе других артефактов оказался высушеный солитер. Пролежавшие больее полувека на чердаке и в чуланах, эти вещи тем не менее не были сожжены; вместо очистительного христианского костра для их «очищения» устроили аукцион, что значило «увеличение». Соседи сбежались посмотреть на такую забаву, скупили всё это старьё и бережно повлекли в свои чердаки и в чуланы, чтобы хранить пуще жизни до самой своей смерти, когда их под литавры и барабаны снова извлекут на свет божий. Сколько пыли подымает человек, когда умирает!

Нам не следовало бы игнорировать первобытные обычаи некоторых народов, у которых церемония ежегодного обновления свята, то есть они имеют хотя бы понятие об обновлении, если даже оно оказывется фантомом в действительности. Хорошо бы и нам перенять у индейцев «праздник первых плодов», прекрасно описанный Бартрамом в числе обычаев индейцев Мукласси. «Во время этого праздника, – доносит он, – все жителям селения предписано обзавестись новой одеждой, новой посудой и всякой другой домашней утварью, и они сбирают всё поношенное платье и другие старые вещи, по большей части пришедшие в негодность; выметают весь сор из домов, метут его с улиц села и наконец сгребают всё это, вместе с остатками старого зерна и всяких других припасов, в одну великую кучу, которую тут же поджигают.

Затем они все усаживаются и начинают принимать магические лекарственные снадобья и в течение трех последующих дней они постятся, тщательно загасив все огни. Пост требует соблюдения самоограничения вуо всём. Этому также сопутствует общая амнистия – всех преступников отпускают и дозволяют им вернуться в поселение.

Утром четвертого дня главный жрец выходит на площадь с тем, чтобы возжечь новый огонь, добыв его посредством трута, и после этого каждый очаг в селе получает от него свежее, чистое пламя».

Затем они начинают вкушать плоды нового урожая, и в течение трех дней у них каждодневной пляской и пением отмечается праздник, а потом они «ещё четыре дня подряд пируют и пляшут вместе с гостями из соседних сёл, которые совершили точно такое же очищение».

Мексиканцы подобное очищение совершают каждые пятьдесят два года, ибо по их убеждению именно в эти сроки укладывается наступление конца света.

Едва ли мне когда-либо ещё придётся прослышать о более высоком магическом ритуале, и если, как утверждают наши словари, таинство является нам «внешним и видимым проявлением духовной благодати», то я не сомневаюсь, что оно в иные времена было внушено индейцам самими небесами, хотя, как мы все знаем, у индейцев и нет своей писаной Библии, где это откровение было бы зафиксировано.

Не менее пяти лет я содержал себя одним лишь трудом рук своих и установил, что, трудясь шесть недель в году, вполне могу обеспечить себя всем. Всю зиму и большую часть лета я освобождал для занятий. Я также пытался преподавать в школе, пока не обнаружил, что при этом затраты возрастают по экспоненте, вернее, совершенно непропорционально доходам, так как я был вынужден достойно одеваться, готовиться к занятиям и даже, что самое скверное, иной раз размышлять и верить, что сопровождалось пустой тратой бесценного времени. Поскольку я взялся за преподавание отнюдь не ради соомнительного блага ближних, а лишь ради собственного пропитания, тут я претерпел полный крах. Что скрывать, я пытался и торговать, и шустрить, но скоро понял, что мне потребуется лет десять, чтобы хоть как-то развить это дело и проложить себе дорогу, и мой путь при этом будет при этом не чем иным, как идеальной, наипрямейшей дорогой в ад. Я поспешил убояться, что к тому времени, преодолев множество препон и трудностей, наконец заимею так называемое доходное дело, и без задержки даже не замечу, как преодолел ворота преисподней. Когда я размышляя, как и где подыскивать источник заработка для себя, предо мной расстирались мрачные руины моих неудач, и мне придётся признаться, что мой путь отнюдь не был усеян розами, и мог быть охарактеризован скорее, как крёстный путь, чем дорога блага, ибо в иные времена я слишком прислушивался к мнению друзей – я с лёгким сомнением всерьёз подумывал всецело посвятить себя величайшему из начинаний – сбору черники; по зрелому размышлению я понимал, что легко могу это делать, и, самое главное, мне вполне могло хватить скромных доходов от её сбора, ибо самый большой талант человека, это рационализация его потребностей; его способность обходиться малым, что не требует вообще никакого капитала, так я наивно полагал, надолго отвлекаясь от моих любимых занятий. Пока все мои друзья и знакомые, долго не раздумывая, кидались в омут негоцианства и торговли или перебирали свободные профессии, я воображал себе свой удел почти родственным им: я полагал всё лето счастливо проводить на холмах, занимаясь только сбором ягод и грибов, чтобы следом затем сбывать их без особых хлопот потребителям натур-продуктов – и таким образом как бы пасти стада Адмета.

Я грезил также сбором лекарственных трав, намереваясь продавать с воза целительные вечнозеленые ветки местных сикамор тем горожанам, кому льстит сладкое напоминание о девственных лесах родины. Но с тех пор прошло много времени, и я понял, что торговля бросает тень проклятия на всё, к чему только ни прикасается: выпади вам торговать крыльями ангелов или святыми посланиями, или золотыми скрижалями с небес, над вами всё равно будет тяготеть то же свирепое, непреодолимое проклятие.

Так как у меня уже были были вполне сложившиеся привычки и вкусы, и я более всего на свете ценил одну свободу, я был способен без особых потерь терпеть нужду и при этом великолепно себя чувствовать, я не возжелал тратить свой век на то, чтобы зарабатывать на роскошные ковры и корпусную дубовую мебель, не говоря уж о тонкой кухне, или доме в античном или готическом стиле. Кому выпало обрести все эти ценности, при этом не особенно отрываясь от дел, кто умудрится ими пользоваться, когда приобретёт их, тем я и препоручаю эту заботу. Есть люди, так сказать «трудолюбивые», надо полагать, ценящие труд ради него самого, а, возможно, полагающие, что труд спсобен уберечь от ещё худших соблазнов, больше мне по этому поводу нечего сказать.