То, что мы ищем
Liquid Death

Дизайнер обложки Софья Алексеевна Громова

© Liquid Death, 2024

© Софья Алексеевна Громова, дизайн обложки, 2024

ISBN 978-5-0062-8280-3

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Бумажная увертюра

Я не могу сказать, почему именно ты это читаешь. Не могу сказать, почему ты выбираешь то, что тебе не хочется. От интереса? Может, тут есть что-нибудь, что стоит твоего драгоценного внимания. Может, ты хочешь нарваться на конфликт? Или, может, потому, что это время хочется провести в одиночестве, отгородиться от мира холодной неприступной стеной, строя собственный прекрасный мирок? Уйти от всех куда-нибудь туда, где тебя поймут. Ты не берешь телефонную трубку. Не отвечаешь на сообщения. Почта грудами заваливается на бок в твоей прихожей. Вдруг эта работа стоит твоего внимания и тут есть то, что ты так изрядно ищешь.

Может, ты хочешь услышать гул от эха огромного кратера, глубиной, примерно равной высоте вышки связи. Этот немой гул, разъедающий слух безмолвностью. Звук сырой земли и живности в ней. Свист падающего камня. Скорость падения искажает под эхом звук. Кроме этого звука – гробовая тишина. Судьба забывает причины. Небо очень далеко. Дождь лупит снаружи. Ни луча, ни просвета, ни тепла. Серость погоды передаётся даже через толщу руды в глубине кратера. И я в кратере. Давят вертикальные стены. Головная боль. Вечный недосып. Тяжелый апатический воздух мешан с оседающей пылью и подземными испарениями. Повышенная влажность, но поддатое настроение. Перекошенное в гримасе сардонической улыбки лицо. Плевать! Забирай всё! На губах привкус ржавчины от крестика, а глаза уже ноют красным от бессонницы. Нервы – лишь натянутая стрела, а ты в них – нож в руке. Раздражает ограниченное пространство. Тело из последних, тело из последних сил держит тебя в сознании. Я – кто-то другой? Я запутался в лабиринте мыслей. Под ногами хлюпает красная жижа, одежда липнет к телу. Грязь. Лужа. Пот. Кровь. Падать некуда, но если ещё есть, то только лицом вниз. И я падаю. Ветер обволакивает тело коконом, глазам уже всё равно. Скорость быстрее звука. Свободное падение, сырая земля. Моё тело свободно, как и мои мысли, ничего более не тревожит. И этот момент такой кроткий, но будто вечный… Мне всё же суждено приземлиться. Переломанные в локтях руки на девяносто, в коленях ноги. Чашечки рассыпаются в дробилке, волокнистые мышцы рвутся под прессом выгибания. В человеческом теле около 206 костей, около, именно, это потому, что у некоторых из нас они с возрастом срастаются. Вывих лопаток и перелом рёбер как звук горения виноградной лозы. Хруст переломанной оси позвоночника и таза как звук треска черенка лопаты. Как гром в тучную погоду – ты вроде ожидаешь, но всё равно пугаешься.

Или же тебе нужно другое. Густой тёмно-зелёный массив деревьев с шерстяным мхом на северной стороне коры. Грубое небо за бесконечной тучей ветвей и хвойных. Хворост под ногами хрустит и твои ноги проваливаются на пару сантиметров как на поролоне. Как нежный кашемировый свитер. Свободный воздух низинной трущобы. Дует холодным. Вечнозелёная земля с высокими деревьями, невзирая на ноябрьский вечер на дворе. Дышать легко, но хочется больше. Лиственница и влага, сфагновое болото. Вокруг колонны деревьев и мох на них на ощупь как толстый махровый ковёр, влажный махровый ковёр. Приятный холод пробивает до мурашек по твоим худым рукам. Узкие зрачки говорят о твоём спокойствии. Все тропы ведут ниже и ниже. Хотя ниже только я. Эффект атропинизации? Это увеличение зрачка. Водопад над головой рубит острые камни. Телефон разряжен, всё в порядке. Скажи, что всё в порядке. Бурный водопад, удары воды о камень и нежные прикосновения веточки к веточке. Тело так далеко, будто ты в полете, и это моё любимое чувство. Ты мёртв и видишь сны. Скажи, что всё в порядке. Ты мёртв и тонешь в волнах. Воздух тает в венах под чёрным плащом вечера. Растворение в потёмках отрешённости от жизни. Атараксия. Звучит как болезнь, но это просто безмятежное спокойствие. Когда лес укроет тебя, что же ты спросишь у него? Нереальное сильнее реальности? И он ответит, он ответит тебе: потому что в реальном мире совершенства не существует. Совершенно лишь то, что мы придумываем для себя. Ты погружаешься так глубоко в синеву. И теряешь всё.

Ты сидишь в своем внутреннем мирке, пока не настанет время его разрушить. Ты сидишь в клетке своих мыслей, за ржавыми прутьями гнилой тюрьмы, удерживающими хрупкий песочный мирок. А после ты возвращаешься к людям. Общаешься с их огромным количеством. Вокруг люди, люди, люди… Знакомые и незнакомые, значимые и безразличные. Но вскоре тебе становится муторно. Уже совсем скоро. И это снова подмывает тебя бежать от них куда-нибудь подальше, куда-нибудь в очередной прекрасный вымышленный мирок. И так до бесконечности. Один. В толпе. Один. В толпе. Потому что в реальном мире совершенства не существует.

Вероятно, если ты это читаешь, – этот цикл тебе хорошо знаком. Чтение – не групповой вид деятельности. На конце этого спектра деятельности всегда стоит одиночество. Потому-то, возможно, мы и встретились тут. В клетке.

Подобно читателю, сочинитель также возводит себя в некоторые рамки, ограничивающие его от внешнего мира. Сочинять – как вид снятия накопившегося недовольства.

Как выход за привычные рамки повседневной реальности. Как катарсис. Только творческий. Как изготовление скульптур, написание картин, постановка сцен на собственных сценариях, как создание музыкальных произведений, вальсирование на сцене. Мы ограждаемся от мира, какое-то время проводим в полном одиночестве, строим свой мирок. Почему ты ищешь нереальное? Мирок, где мы «регенерируемся» в лучшие версии себя. Почему это снова заставляет тебя бежать? Мир, где мы полноценные хозяева. Почему ты тут? Мир, где мы решаем свои внутренние проблемы. Реальный мир настолько несовершенный? Мир, в котором мы так сильно нуждаемся.

Художник смотрит на окружающий его бесконечный мир через призму цветного полотна и гуаши, акрила на холсте, серого карандаша на холостой бумаге хаотичными набросками и находит в этом отклик в его сердце. Эти драгоценные чувства формулируются в мысли. Где-то на уровне бессознательного ложного понимания окружающего мира. Комок эмоций в виде нового видения круга происходящего вокруг. Весь мир рассыпается на составные части, кажется, будто ты всеобъемлющий. Останови мгновенье и успей заметить мир. Покажи нам, как бьётся сердце. Покажи нам густой тёмно-зелёный массив. Покажи нам водопад и отрешённость. Когда он рисует костер на пляже, он чувствует запах обгорелой древесины и морской воздух. Рисуя камни в поле, чувствует запах прокуренных сигарет, вкус дешевого пива и подавленную атмосферу. Рисуя скамейку, он полно ощущает теплоту и атмосферу происходящего, всеобъемлющи втянут в разговор со всеми сидящими рядом. Его тревожит ветер, тревожит запах, тревожит звук музыки и заразный смех. Чувства и мысли для художника обладают звуком, цветом, формами и ароматом. Рисуя, он отдаёт себя всего кисти аврора номер 2 и холсту 50х70, он ограждает себя от лишних глаз, чтобы спокойно творить своё видение. Чтобы вникнуть в задумку, нужно уединиться и представить всё до мелочей. Нужно оказаться в этом месте и прожить эту секунду, оставить её в своей памяти. Нужно прочувствовать это так глубоко, чтобы чувство оставило ассоциативный отпечаток на самом сердце. Только в одиночестве мы можем достичь таких невероятных эмоций, пробить дно застоявшихся мыслей самыми живыми и искренними эмоциями.

Норвежский художник-экспрессионист Эдвард Мунк на картине «Меланхолия» изображает молодого человека, смотрящего вдаль и тоскующего по разорванной любви. Свои смутные мысли, физические и психические болезни он окрашивает в глубоко несчастные тона. Мексиканская художница Фрида Кало на картине «Раненный олень» изображает себя как гибрида человека и оленя. Олень ранен девятью стрелами, лицо его печально, но спокойно, будто он уже привык к боли. Она была инвалидом из-за полиомиелита и страдала от хронических болей. Или Микеланджело, который был депрессивным психопатом, он изображал себя на картинах мучеником с содранной кожей. Лорд Байрон и его хромота. Сестры Бронте со своей чахоткой. Марк Ротко со своим самоубийством.

Если вспомнить Карла Юнга с теми ассоциативными уловками, которые дают правдивый ответ из глубин твоего бессознательного Я, тот самый Карл Юнг, который фигурировал в «Анрелизе» – цвет, животное, водоём, белая комната, – то он считает, что внутренний конфликт может возникнуть из-за сопротивления между противоположными установками эго и бессознательного. То есть, тем, что мы в себе пытаемся опровергнуть, заглушить. Это как бы детская травма, которая не даёт жить, которая заставит тебя ненавидеть себя или других, которая так и будет преследовать, если не найти корень в бессознательном ассоциативном мирке прошлого. Тому, чего не понимаешь, можно придать любой смысл. Следует немного поковыряться, чтобы найти то самое стекло в пальце. Ты ведь избегаешь окружающий мир, аскетично сидишь в коробке с бесконечным мотком мыслей, загоняешь в пятый угол свой запал и глушишь его градусом.

Скульптор видит мир чёрствым бетоном, который срочно нужно превратить в гладкое шлифованное произведение искусства. Или бронзу, дерево, мрамор, которые будут зеркально отражать впадину глазниц, посадку бровей, выпирание ключицы из-под футболки, волокнистость дельтовидных мышц или нож в горле. Выбей боль от ножа во время боли. Бесконечное оттачивание фигуры до идеализма, по кусочку, по частице. Покажи нам переломанные в локтях руки на девяносто, в коленях ноги. Покажи нам треснувшие кости. Покажи нам трагедию. Покажи нам горение виноградной лозы. Работая над скульптурой, костедробилку он видит лучше всех, он даже может её потрогать, он может её доломать. Работая над её фигурой, он отдаёт силы стамеске и резкам самых разных размеров и форм. После того, как он переспит со совей задумкой, он изображает ей подтянутые скулы, сухие ветви-руки, изгибы бетонного тела и аккуратные пальцы.

Тот же Микеланджело и его Пьете – горе-скульптура, олицетворяющая потерю Девой Марией любимого сына – Иисуса. Оклендский скульптор Дерек Вайсберг и его серия из сотен печальных скульптур – как способ передать своё настигающее психофизическое состояние. Или Генри Матисс со своим аппендицитом. Или скульптуры Ницше и его третичный сифилис.

Теория защитного механизма по Зигмунду Фрейду звучит именно так: все свои настигающие кошмары, все страхи и волнения – воплощать в другую отрасль деятельности, вымещать свои отклонения в художественную или научную активизацию, выкидывать свой мешок комплексов и переживаний в эстетические представления и противоположно направленные чувства и эмоции. Сублимация. Выточи стекло в кровоточащем пальце. Нарисуй его или потанцуй с ним в ноге. Не прямая конфронтация, а перенаправление мышления в безопасную сторону. Туда, где ты полноправный хозяин. Туда, где всё так, как ты хочешь. Туда, где ты не сейчас и, наверное, никогда, но хотел бы хотя бы мысленно. Зигмунд Фрейд говорит, что эту агрессию, следствием которой является внутренняя поломка, можно ликвидировать путём применения специального защитного механизма, где больше не нужно что-то доказывать, где нужно просто пожинать плоды от своей аритмии (бупронал 0,03% и промедол 2% давно утратили значимость). Теперь это твоё вдохновение. Больше не нужно ничего, кроме очередного «наплыва», который выливается в большую лужу безумия. Вдохновение нуждается в болезнях, травмах, безумии. В большую лужу общего меня, а после в чёрные символы на белом фоне. Спасибо?

Танцор дышит телом. Его движения характеризуют его личность и перенесенные им страдания во имя минуты славы. Он нарушает законы гравитации и левитирует по сцене как пёрышко. Он играет телом так легко, так отрешённо, но сколько раз ему приходилось преодолевать боль, чтобы со стороны это выглядело так непринужденно. Сколько растяжений перенесло ахиллово сухожилие, сколько раз судороги сковывали портняжные и четырёхглавые мышцы бёдер, сколько вывихов лодыжки он перенёс, прежде, чем всем показалось, что это так просто. И я прекрасно понимаю, о чём говорю.

Великие музыканты. Роберт Шуман стал писать музыку только тогда, когда ему парализовало правую руку, и его карьере концертного пианиста был положен конец. Моцарт и его уремия. Пол Клее и склеродерма, скрутившая его суставы и мышцы и приведшую к смерти. Флэннери О'Коннор с кожным туберкулезом.

Кто-то воплощает своё безумие в чёрные символы на белом, идеализировав свои детские травмы в наилучшие исходы. Но нужно ещё больше, ещё сильнее. Больше безумия. Что-то изменяющее наше физическое также сильно, как и моральное. Что-то напрочь ломающее моральное и ставящее на колени физическое. Логика в том, что искусство рождается от несчастья и горя и никогда от радости. И это выглядит как самый настоящий мазохизм. Потому-то, возможно, мы и встретились тут. Потому что чтение – не групповой вид деятельности. Потому-то сочинитель также возводит себя в некоторые рамки, ограничивающие его от внешнего мира. Только то и нужно, что больше безумия. Идеального безумия. Все мы нуждаемся в горе, чтобы наши работы были пропитаны настоящими эмоциями, настоящими пережитыми моментами. Только так мы можем черпать то самое вдохновение, которое передаст наше состояние. Только так мы можем по-настоящему чувствовать. Это то, что нам нужно, потому-то мы и встретились тут.

После того, как мы пострадаем – как, например, рассказчик из «Анрелиза», мы разрушаем милое гнёздышко и заставляем себя вернуться в окружающий мир. Делать вид, будто ничего не происходило. Логика в том, что «чтобы стало лучше, нужно, чтобы сначала стало хуже». Намного хуже. И если кажется на мгновение, что дьявола нет, что нам мало, то мы воссоздаём его сами, насильно загоняя себя в ещё более жесткие рамки страданий, более трагические прутья одиночества, добровольно отравляем себя, чтобы добиться требуемого результата. Погибать каждый раз при всё более зверских обстоятельствах. Ведь давно уже не больно, даже несколько скользко-аморфно. Больной никогда не признается, что он болен. Мы так с тобой в этом похожи. Намного ближе, чем может показаться на первый взгляд. Мы две капли пресной воды в соленом океане.

Сколько времени он предаётся «игре» прежде, чем его всё устроит? Сколько сочинитель редактирует этот набор слов, чтобы они были наконец достойны читателя? Если бы вы только знали, через что прошли эти строчки прежде, чем вы их читаете. – Я боюсь океана, в нём есть что-то бесконечное, вселяющее в меня страх.

«Анрелиз» – слабая работа, но привлекало в ней другое: что же по итогу сведёт людей вместе. Что же по итогу станет ключом к полуторатысячной истории, что наконец заставит их одуматься. Нам так интересно узнать, какие ещё есть способы свести людей вместе. Нам так интересно узнать, чего мы ещё в этой жизни не знаем о воссоединении. Но их ничего не свело. И это своего рода облом. Не всем историям суждено закончится на хорошей ноте. Идеальный мирок не был воссоздан, скорее, это был мирок, где ты капаешь себе могилу поглубже. Это совсем не то, что мы ищем.

Это игра, перерастающая в реальность. Мы так отдыхаем. Это выплёскивание скопившейся негативности. Отчасти скопившейся в результате целенаправленных действий. Но, ведь, камень побольше будет быстрее катиться с горы, так ведь? Это как один из способов отвлечься и направить силы на другой, безопасный фронт. На бессмертное поле, где убивать нужно только на словах. Тесно связанный с реальным океаном, но всё же вымышленный мир. С одной стороны – это терапия страхом, с которым нужно стать лицом к лицу. Погрузиться в идеальное. В идеальный ужас, достигаемый у некоторых таким специфическим образом. Изгнанием в угол и пытками, например. Если не посолить на ссадину, то это никогда не приобретёт необходимую структуру – Океан такой большой и глубокий, что мне хочется быть где-то на мели, чтобы меня никто не видел. Я задыхаюсь. – С другой стороны, это больше похоже на болезнь, которую я выплёвываю. В этом состоянии рождаются самые настоящие эмоции и олицетворения своего видения. Мы рисуем макеты воображаемых зданий, лица своих персонажей, смотрим клипы и обучающие какому-нибудь ремеслу уроки, погружаемся в научные и любительские статьи, догадки людей о некоторых событиях. Весь мой рабочий стол забит этим хламом. Знаешь, это как дом с двойными стенами. Определённо. В нас копится много эмоций и мыслей, зарисовок и задумок, как влага внутри этих самых двойных стен. В конечном итоге эта влага соприкасается с холодной поверхностью стен, в конце концов наши эмоции, зарисовки, задумки соприкасаются с нашей подавленной оболочкой. Тогда случается конденсация. Стены дома обрастают плесенью. Прямо как разложение изнутри. Это в конечном счёте выливается в наше, – боюсь этого словосочетания, – психологическое состояние. От нас так и тянет влажной землёй, будто только что откопали. От стен так и тянет сыростью. Высококачественное топливо. Это позволяет увидеть его с другой стороны, с плоти на изнанку, этот мир, и прочуять так, как это необходимо. Потом мы дарим своим персонажам характер и эмоции, крепим им привычки и воззрение на мир, созданный на основе пережитого перевоплощения, на основе изученных суждений и фактов. Уходим на самое дно и полностью ощущаем этот спектр эмоций. Теперь мы срисовываем это с себя. Мы сами пережили эту жизнь. И одну и вторую. Осталось нанести на холст сгустки красочного нутра. Они – это мы. Только пером на бумаге. Они – это мы. Только олицетворенные с помощью внешнего вмешательства. – Мне ближе будет лужа, где никто никому не нужен.

Читая эти строчки, что же ты желаешь в них найти? Триумфальную историю о перенесённых страданиях, может, какой-нибудь жизненный урок или туториал: как после падения заново стать на ноги? Может быть, ты хочешь провести аналогию и найти в этом себя? Может, ты хочешь прикинуть на себя чужую роль, надеть маску жизни и узнать, каково это? Ты хочешь погрузиться в новый мирок, снова отгородиться от всех за неприступной злоледяной стеной другой жизни, чужой жизни, где всё иначе, где всё так, как мы хотим. Где бы ты ни хотел быть, ты сейчас не там. – Твой океан никогда не иссохнет.

Но. Правда в том, что то, что мы так изрядно ищем, всегда находилось внутри нас.

То, что мы ищем

1

Голые пятки уже не белые, а синюшно-багровые от веревок на икрах, которыми так сильно сжаты ноги Флинна. Он на распятии, как Иисус в своё время. Руки Флинна как остолбенелые животные в зимнюю пору: окоченелые и несгибаемые. Мёртвые. Без признаков жизни. Бледное тело подвешено на кресте высотой около роста надгробья. Бледное тело раздето наполовину, его футболка с пятиконечной перевернутой звездой валяется где-то на холодном нелакированном полу, чёрные джинсы от Chrome Hearts чуть приспущены с бёдер, что можно разглядеть бирки D&G на толстой тесьме его трусов. Блядская дорожка с его пупка до этой тесьмы сбрита, похоже, на скорую руку, что по всей полоске маячит красная линия раздражения кожи. Если посмотреть вперёд, то можно увидеть человеческую фигуру, которая пальцами изображает Ïc Xc, голова её вслед за слёзными глазами запрокинута в неистовых муках. Перевернутая фигура отражается в пруду по центру церкви. Шум воды колеблет отражённый рисунок, Иисус машет и посылает свой «привет».

Витражный рисунок на широких панорамных окнах и купольном потолке отражается на всём полу. Жёлтый, зелёный, красный, синий. Десятки мозаичных Иисусов посылают свои приветы по полу. Десятки стеклянных Иисусов своими стигматами кровоточат волнами по воде пруда. Отражение витража своей цветной линзой слепит ему глаза.

Этапные сюжеты жизни Иисуса по грунтованным и штукатуренным стенкам тут и там:

Как Иоаким и Анна просили Господа о ребенке и родилась Мария. Как Мария ходила в Церковь и в 14 лет обручилась с дальним родственником. Как архангел Гавриил сообщил ей о ниспосланной ей благодати Божьей и внеполовом зарождении сына Божьего – Иисуса. Всё так и изображено. Написано староязычными иероглифами поверх древних изображений гор и лесов, неба и земли. Таких чистых и свободных лесов, гор, неба и земли, каких вы больше никогда нигде не увидите. Как средь сырых камней произошло рождение Божьего творения – сына Его.

Как средь сырых камней лежал и Флинн. Шея уже затекла. Ноет как в воротнике для собак, чтобы те не лизались. Винтовая лестница скрипит под шагами, цоканье каблуков. Спускается священник в длинной мантии, тянущейся за ним по полу ещё около трети его высоты. Голова и лицо скрывает чёрное мантийное полотно с вышивкой золотых крестов вдоль торса и рукавов. Не епитрахиль, но попытка в счёт. В руке на цепочках клубами густого дыма тлеет кадило. Обволакивающий и удушающий всё вокруг белый дым. В другой руке – трость из ротанга, покрытая полиуретановым лаком почти прозрачного цвета. Он опирается на эту трость через каждый шаг по ступени, попутно размахивая плотным взрывом кадила.

Если вы хотите узнать, что это за место, то представьте золотые купола с православными крестами на них, конусные барабаны из красного кирпича, на которых стоят глянцевые яблоки с крестами, именуемые шатёром. Если вам представилась спина уголовника, то начните заново. Один из куполов стоит в оглавлении всех и имеет самый внушающий вид, остальные три вокруг него расположены пониже и имеют менее колоссальные размеры. Барабаны украшены рядом арочек вокруг витражных окон в виде декоративного орнамента. Следующая каёмочка – кокошник, который выглядит как резные двухмерные купола вглубь здания. Взвод куполов под арочным орнаментом. Далее это всё переходит в черепичную крышу, которая ложится на две стороны храма под углом, необходимым для скольжения снега в зимнее время года. Опускаясь на облицовку, все окна окаймляют дополнительные две-три объёмные ступеньки. Это делается, чтобы подчеркнуть грандиозность сооружения. Окна находятся на высоте двухэтажного дома и защищаются снаружи металлической решёткой с замком по центру. Величавые окна пропускают много света, который под искажением цветной мозаики вливается внутрь. Соседний шатёр имеет высоту в трёхэтажное здание, если брать с учётом купола. Оттуда мы обычно и слышим благовестие. Евангельское событие – возвещение архангелом Гавриилом Деве Марии о будущем рождении во плоти от неё Иисуса Христа, – следует из поверия о исторической принадлежности благовестия, как-то говорила мне она. Колокольный звон, расположенный в логистике верёвок и цепей, которыми и издают благовестное звучание. Обычно между этими двумя сооружениями располагается трапезная, похожая чем-то на крытый виадук между корпусами в твоём колледже. Этакий туннель. Кровельная площадка перед внутренним притвором укрывает всю лицевую сторону, создавая козырёк в ширину машины на высоте половины среднего роста дерева. Деревянная балюстрада с лакированными перилами на весь периметр выглядят очень шатко и облокачиваться на них я бы вам не советовал. Если смотреть на фронт, то ступеньки ложатся на две стороны перед площадкой, а выше соединяются в общую платформу, которая уже и ведёт вас прямиком к арочнообразной двери. К массивным дверям в форме вытянутого овала, которые кажутся пуленепробиваемыми из-за своей нестандартной ширины. Ручная работа. Все резцы выполнены вручную и изображают зеркальных ангелов с поднятыми головами и объёмными слезами. Сам фасад под козырьком чем-то похож на мой, – отделан камнем в мозаичный рисунок, плюс четыре окна на этой стороне, отделанные в том же классическом стиле. С высоты постройка имеет форму креста, от которого отходит мостик к колокольной башне.

Первое, что ты почувствуешь ещё перед тем, как перекрестишься и войдешь вовнутрь, – это запах ароматической смолы. Фимиам бьёт «в нос» и ты никогда не спутаешь место, где ты находишься. Второе – это теплоту от горящих по всюду свечей. Под каждой трибуной с застеклёнными иконами, таких целый микрорайон. Пройдя вглубь, будто погружаешься в подводную яму с кратерами, только вверх ногами. Углубления вверх под каждым шатёром с начищенным яблоком окаймляются такой же объёмной ступенькой, что и окна снаружи. Четыре углубления, четыре полусферы, из которых центральный самый глубокий, он же заглавный, с самым высоким шатёром. Остальные три расположены слева, справа и спереди за головным. Как бы крест. Каждый кратер на голубом фоне с облаками изображает какой-то этап жизни Иисуса. Даже этот самый выступ, сама эта ступенька, несёт на себе рисунок. На головном куполе изнутри по кругу в три уровня изображены по пояс или по-другому «в портрет» самые известные из святых. Их там точно больше, чем штатный состав храма по описи. Точно не меньше пяти десятков.

Ограды из литейного чугуна, покрытые жирным слоем чёрной глянцевой краски с потёками, охраняют гладкие мраморные колонны диаметром скрещенных рук в обнимке. На двух из них держится ещё одно крыльцо с площадкой, уходящей за твой взор на втором этаже. С этого крыльца на втором этаже обычно звучит сопровождающий хор. Мраморная балюстрада по краю в передней части и занавешенные шторами проходы в глубине. Слева от подвешенного крыльца крепится винтовая лестница, которая, как я уже услышал, скрипит под ногами, будто сейчас же обрушиться вниз. Остальные две колонны упрятаны поодаль влево-вправо относительно тех, что держат возвышенное крыльцо, но ближе в расстоянии к моему взору. Они идут по всей высоте храма и создают дополнительную опору для цветного потолка. Мы же не хотим, чтобы небеса на нас упали. Нам хватает падших ангелов. Деревянные полы с глянцевым лаком для сосны почти прозрачного цвета. Деревянные полы уже продавлены, но всё равно выглядят очень даже презентабельно. Может, сравнивая их со своими, именно такими я их и считаю. Я помню этот пруд по центру крестообразного помещения, по центру основной части храма, но я сделаю вид, что я не помню его. Солнечный свет проникает через витраж и красит под призмой рассеивания интерьер в тусклый красный, синий, зелёный и желтый оттенки, красит в цветную мозаичную картину благородства и величия с нотками спокойствия и уравновешенности. Света хватает, но по всем сторонам ещё висят тёплые светящиеся медные канделябры. И это всё так высоко, и я не исключительно про рост храма, это так одухотворённо.

Чуть не забыл про гигантскую люстру. Просто невообразимо гигантскую. По её округе и по уровню выше не меньше двух сотен маленьких лампочек с жёлтым светом. Это так грандиозно, особенно учитывая, что всё это держится лишь на звеньях трёх цепей. Сразу появляется это чувство величия.

Чувство великого провала этих скрипящих ступенек, из которых так и тянется по следу чёрная мантия. Его медленный шаг совершает скрипящее насилие, я сопровождаю чёрный силуэт своим взором и слышу:

– Покаесь Отцу Господу. Покаесь да искупи вину свое. Узри кару Господне и стань на колене пред преосвещенным. Покаесь… – Куда-то в сторону меня летит очередь церковных высказываний.

Не то чтобы это выглядело и звучало странно, но Флинн смотрит на него как иступленный. Глазами он ищет, что бы такого бросить, чтобы он наконец заткнулся.

Священник, опираясь на трость, подходит ближе. Стучит своей тростью по дереву, отдавая очередной «цок». Всё сильнее и настырнее по полу. Силуэт его бубнит требования о покаянии:

– Господь да озарит тебе свое карой…

Держит он эту трость в таком положении, что сомнений нет, ею он желает дать мне в морду. Священник выставил руку вперёд как незримый котёнок, он тычет ей в сторону Флинна. Куда-то в сторону Флинна и продолжает бубнить свои бредовые требования.

Если это длится не вечность, то точно половину этого времени. В конце, определенно, будет что-то интересное. И тут ни с того ни с сего, как снег на голову, только не снег и не только на голову, – осколки цветного стекла сыплются по презентабельному деревянному полу. Резкий хлопок взрыва коктейля Молотова оглушает Флинна и священника. Мутнеет в глазах, будто резко встаешь после долгого распятия на кресте. Слева, справа. Пламя сыпется по всему полу, огибая чуть ли не все трибуны с иконами. Огибая книжные стеллажи с крестами на корешке. Обнимая окаймленные медной фресок сундуки с церковной утварью. Замок из огня. Света хватает, но ты давай ещё. Фоном расплывается запах горящего запала и продукта поддержания горения, буквально выворачивающего тебя наружу своим специфическим запахом. И вот мы уже тут, не важно кто снаружи, главное, – что мы теперь внутри и выхода нет. Витражные осколки долетают до всех углов церкви. Синтез благоговения. Горят даже стены. Горящее стекло прилетает чётко в выбритую дорожку, на мгновение обжигая нежную часть кожи. Это напоминание о твоей беспомощности перед обстановкой. Мутнеет так, что хочется выпустить завтрак обратно. Крутит голову, как панорамная съемка в замедленном. Отдалённый звук, глухой и далекий где-то на фоне висит в голове, но природу не разобрать. Сначала неразборчиво, но потом уже стало ясно, что с разбитого окна кричат:

– Отдайте его нам, сына Дьявольское, отдайте егое нам… Испепеление на огне в муке… Плоть егое и кости егое… – воплощение отродее Дьявольскогоъ, гореть ему во пламене тысячи печей… В пекло, где будет плавиться нутро егое – Да так громко кричат, будто через мегафон прямиком в ушную раковину.

Священник настойчиво приближается тупой частью трости вперед. Его не смущает, что дорога его и есть – «воплощение отродее Дьявольскогоъ», вся подсвечена горящими стёклами, будто обстановка не выходит за рамки приличия. Но она… Она появляется в самый нужный момент.

– Святой Отец, Святой Отец, примите мои молитвы, Святой Отец.

Она бежит, с её рук так и сочится кровь, её худенькие ножки в потрескавшейся корочке спекшейся густоты, её белые носки темно-алые. Резкий контраст белого и алого. Её белые туфли булькают от крови, как насос, она качает эту кровь в ткань своих носков и кожу туфлей, некогда белых туфлей. Белоснежный полиэстер белой мантии, обнимающей уголки её тела мешковатой прослойкой, замазан красными кругами крови и чего-то ещё.

Каждый шаг – один удар сердца. Она бежит через святой пруд, смывая кровь Божьей водой. Вода смешалась с красным. Она – любовь всей моей жизни, хотя… я её ненавижу. Этот парень на распятии – Я. Как Иисус. Это я. Только никакой я не Иисус.

2

Утро встречает меня сильным дождём и искрящимися кадрами молний с сопровождением объёмных ударов грома. Иногда меня бросает в дрожь, но это не от страха. Погода сегодня разносит всё живое, дождь смывает дороги, заливает тротуары по щиколотку, потолок в моей хате уже в потёках воды. Круглые жёлто-серые пятна на потолке размером с тарелку под второе. Мой дом на фоне всего этого выглядит менее привлекательно и более опасно. Опаснее обычного опасно и непривлекательнее действительного. Потолок прогибается так, будто это лежак с телом. Вся эта вода с лежака капает на мой оранжевый ковёр. Некогда оранжевый. Местами оранжевый цвет сменяется чёрным от сигаретных ожогов. И промокая всё это начинало гнить и смердеть так, будто у меня в гостиной здохла целая родословная мышей. Уголки моих обоев загнулись как сухая плоть трупиков и также потекли вниз. По планировке в моём наследственном доме 21 комната. Это двухэтажная постройка. Центральная комната, она же самая большая, представляет собой просто переходную, а из неё уже идут все остальные – спальная, кухня, гостиная, зал, холл, прачечная, ванная, туалет и кладовка. Большая часть из них, из этих пространственных комнат, просто не пригодна для жизни изначально, сырые белые стены никогда не касался маляр, другая – стала непригодна благодаря мне. Благодаря моим неугомонным прихотям. Второй этаж вовсе не представляет из себя чего-то стоящего. Эти же комнаты, только в состоянии неутверждённого проекта и не воплощенной идеи. И всё же, почти каждая комната протекает как первая, попутно срывая листы обоев, подрывая полы волдырями и покрывая всю находящуюся там мебель и ковры жирным слоем плесени. Со второго этажа перекидываясь на первый.

Проводка внутри моих прошмаленных стен старая, обмотана ветошью для изоляции и протянута сквозь фарфоровые трубки. Между нами провода-да-да. Вот я совсем не удивлён, что свет в доме на мгновение меркнет, зажигается и снова меркнет, только теперь насовсем. Этот тусклый свет давно раздражал мои кинутые глаза.

Мой дом – сплошное сборище мусора: пивных бутылок, пепельниц из разных принадлежностей домашнего обихода и повязших в серной саже чайных и столовых ложек. У меня дома куча пепельниц из самых разный вещей – из порезанных пивных бутылок на столе, из тарелок для супа на диване и подоконниках, из пустых пачек от сигарет на полу и на полках открытого шкафа в зале. Вообще-то, английский ренессанс, на минуточку, прошлого столетия. И это везде. Буквально. Этим хламом усыпан весь мой дом. На моём телеке в зале ещё с прошлого нового года стоит носок. Не красный, конечно, и без конфет, но тоже неплохо. Эта жестянка от кильки в томате уже полная доверху и мне сейчас некуда выкинуть тлеющий фильтр. Не проблема, запускаю его в дальний угол. В лужу в углу. Иногда бывает такое, что мне некуда сесть, потому что это место всё в пепельницах и пятилитровых бутылках с вырезанным горлышком и мутной водой. Я курю так много, чтобы не помнить, кто я. Чтобы не замечать всё это. Мне иногда нечем есть, потому что все мои ложки и тарелки – приспособления для моих нервных причуд. Все мои ложки – черная сажа и выпаренная дрянь. Иногда я голодный сижу на полу и думаю, что пора прекращать. Иногда я пробую всё прекратить, но это ещё никогда не заканчивалось хорошо. Иногда меня бросает в дрожь, но это не от страха. Гром так и гремит на улице. Если вам по этому описанию представилась грязная скотина, антисанитарная тварь, самая подлая сволочь, то прошу заметить, – это весь я.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.