# Три жизни доктора Сигала. Недлинная повесть

Фреда Калин

Картина прожитой жизни представлялась Леону в виде двух треугольников: профессионального и женского. Противоположно наложенные друг на друга, они формировали шестиконечную звезду. Её углы пустели постепенно. Сегодня опустел последний. Книга содержит нецензурную брань.

© Фреда Калин, 2024


ISBN 978-5-0062-7910-0

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Три жизни доктора Сигала

(недлинная повесть)


Copyright 2024 Все права принадлежат Ф. Я. Ямпольской (Фреде Калин)


Ни единая часть этой книги не может быть опубликована или репродуцирована без письменного разрешения автора.

Эта книга – художественное литературное произведение. Имена, характеры, происшествия и места действия – продукт воображения автора и не должны приниматься за реальные. Ни один из характеров героев книги не основан на характере реального индивидуума. Любое совпадение является полностью случайным и ненамеренным.

## Фреда Калин

Три жизни доктора Сигала

(недлинная повесть)


От автора.


Я хочу выразить свою признательность Наташе Гринберг за потраченное ею время на критический разбор моей рукописи; редактору Александру Карпенко за так необходимую мне профессиональную поддержку и энтузиазм; Людочке Штерн, которая навеки останется моей литературной Крёстной; и, конечно же, моей любимой, разносторонне талантливой невестке Оленьке, которая, как в сказке, превратила лягушку-рукопись в царевну-книгу.

## Пролог

Картина прожитой жизни представлялась Леону в виде двух треугольников: профессионального и женского. Противоположно наложенные друг на друга они формировали шестиконечную звезду. Её углы пустели постепенно. Сегодня опустел последний.

И во что ж ты превратилась, звезда моего «еврейского счастья»? В не что иное, как символ бессмысленного существования.

Он швырнул ключи на столик в прихожей. Их стук о мрамор напомнил лязг пустых бидонов в грузовике, трясущемся по диабазу. Четыре года как в доме замолк голос жены. Другие женские голоса не задержались. Раньше его раздражало, что на его «Я дома!» она отвечала «Лёсик, это ты?».

Нe-ло-гич-но, ха! Да причём тут логика… просто такое приветствие.

Переступая через ступеньку – иначе не позволяла длина ног – Леон поднялся в свой кабинет. Достал из бара недопитую бутылку коньяка, раскурил трубку и упал в кресло.

Всё яснее ясного – король попал в пат: сам живёхонек, а ходить некуда и незачем. «Есть только миг между прошлым и будущим, именно он называется жизнь». Но какое там будущее, если всего, на что был способен, уже достиг. А обладатель всей этой параферналии, – он усмехнулся, глядя на стену, увешанную сертификатами, дипломами, грамотами, – доктор медицинских наук, почётный член чёрт знает скольких медицинских обществ Леон Сигал чувствует себя заброшенной в угол старой куклой?!

Леон тряхнул бутылку и опрокинул остаток в рот. Почувствовал на языке соль.

Родного человечка, осколочек себя в землю положил. Эх, Сонька, резанула по живому. Я что, плачу?

Слёзы лились сами по себе. Он и не знал, что их столько накопилось.

## Часть 1. Выбор профессии

Лёнечка любил сидеть в «подстолье». Там он играл во врача с двоюродной сестрой Сонькой: прикладывал папину деревянную трубку к её рёбрам и делал невзаправдашние уколы в её тощую попку. Там же он вёл в бой доблестную Советскую Армию маршала Жукова. Отважные полки в обход папиного тапка заходили в тыл тупым, трусливым немцам. Одновременно его уши ловили шёпот мамы.

– Яша, не рассказывай мне сказки, если бы Ося стал врачом, или хотя бы как ты, ветеринаром, я бы надеялась, что он-таки выживет. Подумаешь, академик, кому он нужен. Что, его физика поможет топором тундру рубить? А лечить, хоть и в их паршивом лазарете, так и живым останешься. У всех где-нибудь болит: у нас и у бандитов одинаково.

На что папа обычно отвечал, – Рахиль, генук, у Оси а гройсер коп не чтоб кошек лечить и помогать коровам телиться.

Идиш Лёнечка не знал, но генук, то есть хватит, а гройсер коп – замечательная голова – и ещё с десяток слов понимал. Сидя в подстолье – этом роднике злободневной информации «не для детских ушей» – он узнал, что папиного брата Иосифа снова забрали.

Первый раз дядю забрали в Институт Академии Наук, и все радовались – всё Макакское племя. Дядя Иосиф называл Лёнечку Макакчиком, дочь Соню – Макакессой, маму – Макакевой, папу – Макакастером, жену Розу – Макакозой. Ещё он объяснял, что нос с горбинкой, как у него и у папы, це-ле-со-о-бра-зен для шахматистов и фехтовальщиков. Что, например, для боксёров такой нос опасный а-три-бут, потому что им его непременно сломают. Дядя был очень умный и знал много красивых слов.

– Нос не что инное, как внешнее проявление ла-тент-ных достоинств: умственных и самцовых. А как известно, первые определяют место в обществе, а вторые привлекают женщин даже больше, чем мух варенье.

– Ося, тоже мне умник, чему ты учишь ребёнка! – ругала дядю мама и всё равно смеялась.

Когда дядю Иосифа забрали во второй раз, всё Макакское племя рыдало. У него нашли запрещённую научную литературу. Мама ежедневно нашёптывала, что, будь он доктором, можно было бы надеяться, что выживет, а так, они этого шлимазла – то есть растяпу, – сведут в могилу, если уже не свели. На что даже оптимист папа не находил лучшего ответа чем, – Ну хватит уже его хоронить.

Восприимчивый Лёнечка понял, что попасть в лагерь – дело не хитрое. Что в лагере не живут, а выживают, и что лучшие выживальщики – доктора. Из любви к солдатикам и к маршалу Жукову он решил стать военным врачом. Ну и ещё из-за Пашки-убивца.

Своё прозвище тот оправдывал: не упускал возможности стрельнуть из рогатки в белку, наколоть муху на иголку, или раздавить ногой лягушонка. На два года старше и в полтора раза крупнее всех в классе, он Лёнечке покровительствовал – спасал от уличных мальчишек, которые обзывали его жидёнком или евреем и норовили сорвать шапку и отобрать портфель. Пашка всегда хотел есть. Хотя мама давала с собой обильные завтраки, Лёнечка возвращался из школы зелёный от голода – Пашка сжирал три четверти.

Но обиднее всего, что целых два года, в пятом и шестом классе, он якобы с Лёнечкой играл, а на самом деле издевался над ним. На переменке клал его на учительский стол, ребром руки проводил по горлу, затем «разрезал» от горла до ширинки вдоль всего тела, «распиливал» рёбра, «отпиливал» сначала ноги, потом руки. Пашкина «хирургия» на глазах у ребят невыносимо унижала и нестерпимо щекотала. У Лёнечки вырывался хохот, когда на самом деле хотелось орать и рыдать.

В мечтах он, чуть ли не каждый день, видел рыдающего Пашку на больничной койке, а себя – стоящим в белом халате со стетоскопом на шее и в белой шапочке с зеркалом с дыркой. Пашка умоляет спасти его от смертельной болезни, от которой никто, кроме доктора Л. Я. Сигаловича, излечить не может.

– Только если ты встанешь на колени и будешь молить о прощении, а затем поцелуешь мой зад, – выдвигает своё условие доктор Л. Я. Сигалович. После того, как Пашка проделывает это десять раз, Лёнечка кладёт его на стол – не на школьный, на настоящий хирургический – и проводит невероятно сложную операцию на дурной Пашкиной голове. Затем во всех газетах появляется фотография благодарно улыбающегося Пашки в обнимку с утомлённым профессором Л. Я. Сигаловичем. Её видит весь мир, или, по меньшей мере, мама, папа, Соня, Мила, его обидчики и Зина.


***

– Пап, папа, проснись. Ты стонешь. – Леон открыл глаза. Увидел на своём плече руку сына.

– Ты, Петюня. Хорошо, что уже дома. Как там Сонькины мужики?

– Плохо. Разговаривают, выпивают и ревут. Я ушёл, мне завтра рано вставать.

– Ты куда на этот раз?

– Сначала в Нью-Йорк. Дам два концерта, потом ещё два в Атланте и вернусь. Ты тут не грусти. – Они постояли обнявшись.

– Хорошей поездки, родной. – Леон направился к бару за очередной бутылкой.

– Королю самое время напиться.

– Пап, ты что-то мне сказал? – спросил Питер из коридора.

– Нет-нет, сынок. Это я так… бормочу.

## Часть 2. Соня

Когда дядю Иосифа забрали, Соньке было шесть лет. Следующие три года в их квартиру регулярно врывались с обысками и увозили её маму, красавицу Розу-Макакозу, на допросы. Перепуганная, рыдающая девочка звонила Лёнечкиной маме – та сбрасывала передник и мчалась за ней. Когда Соне исполнилось девять, её маму после очередного допроса увезли в больницу. Из больницы Сонька приходила зарёванная, залезала под одеяло, и оно тут же начинало дрожать. Лёнечке очень хотелось ей помочь.

– Сонь, успокойся, не надо, всё пройдёт.

Сонькины рыдания становились только громче. Это потому, что она не больная, а несчастная, а от несчастий врачи не лечат, оправдывал он свою беспомощность и звал маму. Мама прибегала, запирала дверь в Лёнину каморку, а через двадцать минут обе выходили в обнимку с красными от слёз глазами.

– Мам, а почему Сонька тебя слушает, а меня нет?

– Потому, моё золотце, что я её боль чувствую.

Мама, ложка за ложкой, вливала в племянницу куриный бульон – панацею от всего – «еврейский пенициллин». Когда через два месяца Сонина мама умерла от болезни, название которой Лёнечка так никогда и не узнал, мама забрала племянницу к себе на постоянное проживание.

Мама… Её «христианская» душа… Губы Леона сами растянулись в улыбку.

Её «безответственное решение» иметь ребёнка – у неё был врождённый порок сердца, к которому ещё в молодом возрасте присоединилась сердечная недостаточность – стало семейной легендой. Папа рассказывал историю её «материнского подвига» всем, кто не знал, и кто уже сто раз слышал.

– Мне и врачам она говорила одно, я без моего Лёнечки жить не смогу.

В больном сердце мамы Лёнечка занимал самую что ни на есть центральную позицию, но места хватало и для папы с Соней, и для дальних и близких родственников, и даже для соседей. На сером фоне последних ослепительно блистала Зинка.

## Часть 3. Зина

За глаза её обзывали плохими и очень плохими словами. Мама же говорила «бедная Зиночка» или «невезучая Зина». Когда Зина, гордо подняв голову, шествовала в своём цветастом крепдешиновом платье через дворовый садик, вслед ей неслось улюлюканье мужчин и шипение женщин. Лёнечка же не мог отвести глаз от двух округлостей, так уютно примостившихся в её декольте, и от двух других, перекатывающихся сзади, под пояском на её тонкой талии. Как плавно они колыхались при ходьбе и как подрагивали розы её лёгкого платья. Если б не насмешки какого-нибудь дурака соседа, который ничего не понимал в красоте, он мог бы идти за Зиной сколько угодно, хоть всю жизнь. Царица снов. Воплощение женственности. Первая любовь.

К четырнадцати годам Лёнечка здорово вырос. Иногда он с другими мальчишками тайком листал по подворотням и школьным уборным журналы с голыми женщинами, но удовольствие не шло ни в какое сравнение со счастьем увидеть плывущую по двору Зину. Обычно – с кошёлками в руках. Когда она развешивала бельё на просушку, он не мог отвести глаз от её белых и прямых, как дорические колонны, ног. К тому времени Зина всё же вышла замуж. За водопроводчика. Отношения у них сложились бурные. Сквозь стенку их комнаты, а летом из открытого окна, доносились то звуки скандалов с битьём посуды, падающими телами и нестандартной лексикой, то стоны эротического наслаждения, заслышав которые Лёнечка надолго запирался в туалете, из которого соглашался выйти только по нетерпеливому требованию кого-то из соседей.

Зинин муж редко возвращался трезвым, а иногда день-другой и вовсе не возвращался. Лишённая мужской помощи, она нередко обращалась к рукастому, сметливому Лёнечке. То гаечку на кране подтянуть: «А то ж оно капаит и капаит – уже в башке дырка», то посылку гвоздиками заколотить и до почты донести: «А то ж у их в деревне чистая голодуха», то щётку на длинную палку насадить: «А то ж паутина с потолка скоро в суп повалытся».

Когда в один прекрасный день Зина попросила его помочь заменить перегоревшую лампочку, большего удовольствия он и представить себе не мог. Она поставила на стол табуретку и держала её за ножки, пока он выворачивал старую лампочку и вворачивал новую. Дело оказалось непростым – старый патрон заржавел. Когда он закончил и спрыгнул на пол, она неожиданно взяла его лицо в свои горячие ладони. Её глаза оказались на уровне его носа. Она чуть приоткрыла вишнёвый ротик и прильнула к его губам, да так, что их зубы клацнули.

Описать гамму Лёнечкиных эмоций не взялся бы и Шекспир! Зина подтолкнула его к раскладной тахте и, стоя перед ним во весь рост, начала неторопливо расстёгивать пуговки голубого в ромашках халата.

– Я матери твоей добром хочу отплатить. Она одна ко мне по-человечески относится. Когда эти падлы со мной даже здороваться не хотели, шлюхой обзывали, жалела меня. Я к ней, бывало, приду, поплачу, а она меня чаем с печеньем и вареньем вашим еврейским, абрикосовым с бубочками угОстит и по голове так погладит. Цель моя благородная – твоё мужское развитие ей облЕгчить. Ты свой роток – на замок; она святая, ей не понять, а я вас мужиков знаю, как облупленных. Вам, от малого до старого, всем только одного и надо. Я в твои кары глазы как загляну, так аж обжигает как надо. Ты хлопец неплохой, но, как прыщи по лицу пойдут или характером взбрыкиваться станешь, она ж от расстройства и помереть может. Уж так она тебя до невозможности любит. Мама у тебя сердешная – ей волноваться нельзя. А так, иногда захОдить ко мне будешь: и мне поможешь, и себя облЕгчишь, и материны нервы не будешь портить. Христианская душа у твоей маты, зря что еврейка.

Почему христианская – просто добрая еврейская, промелькнуло тогда в сознании, но в этот момент полностью обнажённая Зина раскинулась на тахте и крепко прижала его к себе. Ослепительный взрыв, от которого, казалось, он вот-вот потеряет сознание. Сладчайшая судорога, током пронзившая его почти безволосое тело. Лёнечка испустил доселе неведомый ему звук, и голова его упала на молочно-белую грудь – предмет его снов и вожделений с девятилетнего возраста. От ощущения совершенства мира хотелось рыдать.


Сладкая дрожь прокатилась по длинному телу Леона. Он помнил Зину всегда. Но чтоб вот так… каждую деталь…, в цвете и – невозможно поверить – да… запах. Он вспомнил запах Зины. Какой к чёрту запах, а-ро-мат. Надо ж так напиться и чувствовать себя таким несчастным, чтоб рвануть назад лет на пятьдесят… восемь.

Леон подошёл к столу, на котором лежала аккуратно сложенная уборщицей почта. Взял большой жёлтый конверт и вернул на место. Он знал, что в нём – еженедельная университетская газета. Она его больше не интересовала. Впрочем, как и стопка других нераспечатанных конвертов. Он вернулся в кресло, снова раскурил трубку и плеснул коньяк в опустевший бокал.

– Вот и Соньку мать твоя приютила, от детского дома сберегла, – говорила Зина. – Я ж за эти тюрьмы детские всё знаю – без малого шесть лет меня по ним гоняли. Сами зверьё и из детей зверей делают, макаренки ё – — е.

– Зин, ты меня почаще приглашай… Я всё умею. Хочешь, окна на зиму законопачу, а весной, наоборот, раскрою и вымою?

– Ты любовью заниматься, я гляжу, натурально способный, – подмигивала Зина. – Я тебя кой-чему научу – все девчонки твои будут.

Зинина школа закрылась вместе с окончанием одиннадцатилетки.

– Ты, Лёня, вже не маленький, вже мужчина. А я мужу верная – мне другой мужчина одна головна болячка.

Лёнечка получил аттестат зрелости, в котором стояли все пятёрки по предметам, тройка по физкультуре и невидимая пятёрка от Зины.

## Часть 4. Девочки

Леон потёр шею: Эх Сонька- Сонька, чечётка-счетоводка, туристка-экономистка… Упустили мы тебя, врачи херовы. Он услышал, как поднялась дверь гаража. Петька выезжает? Утро уже? Попытался встать, но плюхнулся обратно в кресло, – Чёрт. Правильно Милка сделала, что повидалась с тобой живой, а на похороны не приехала.

Вместе с Соней в жизнь семьи вошла её подруга Мила. Длинная, тощая, с задатками будущей красавицы, упрямая и острая на язык. Лёнины ровесники их сестрёнками не интересовались. Глядя в глаза своих девушек, они видели только большую белую грудь. Он же, благодаря поломкам в Зининой квартире, регулярно посещал свой сад земных наслаждений. Молодой цветник, Соньку и Милку, он пестовал как старший брат. К тому времени, как Лёня сподобился посещать «расписной русский рай» Зины, девочкам исполнилось двенадцать.

– Кузина Софья и девица Эмилия, а не желаете ли прокатиться за город подышать свежим воздухом? – предлагал он.

– Желаем! – визжали девчонки и кидались одеваться и делать бутерброды, вкуснейшие – чёрный хлеб, намазанный маргарином, и половина котлеты.

– И не забудьте надеть свои шляпки и перчатки, мадемуазели, – командовал Лёня. Таки он и рос в ауре маминого обожания, Зининых ласк и девчоночьего восхищения.

Счастливчик. А потом…

А потом ему, отличнику, который годами защищал честь школы в шахматных турнирах и на соревнованиях по фехтованию влепили тройку по физкультуре. Настоятельно не рекомендовалось удостаивать золотой медалью еврея. По той же причине его не приняли и в Военно-медицинскую академию. Завалили на сочинении. Что тоже не лезло ни в какие ворота – его сочинения не раз выигрывали школьные конкурсы. Безутешный и злой, он отправился на приём к председателю приёмной комиссии и попросил показать ошибки. Леону даже стало как-то не по себе от той чёткости, с которой в памяти встала, казалось, забытая картина.

Умели ж эти сволочи картины маслом малевать. Не забудешь, если и захочешь.

– Молодой человек, – красивый и толстый дядя-подполковник засунул палец за тесный воротник кителя, – я, конечно, мог бы и должен был бы начать пачкать вам мОзги, мол, ваше сочинение уже отправлено в архив, или попытайтесь ещё раз через год, но вы мне симпатичны. Мой вам совет, не теряйте времени понапрасну. Несносно душное лето в этом году, – он вытер пот со лба большим клетчатым платком. – Мы принимаем людей вашей национальности в соотношении один к ста, и, как правило, из детей наших сотрудников.

Лёнины длинные ноги меряли километр за километром. От злости и бессилия сжимались кулаки. Пусть этот яд выплеснется здесь, на старые камни этого мира. В свой мир… Он внезапно остановился – как же он раньше не замечал, что живёт в двух мирах?! Один, как у всех: родина, язык, берёзки, песни, а другой, в котором часто говорят на смеси русского с идишем, оказывается, мешает. Если принять этих прохожих за парадигму однослойности, то он, Лёня, двуслойный. Однослойным быть хорошо. Однослойным быть правильно! Но как? Тепло, привязанности, любви – они-то в том другом…

Дома папа обнял его:

– Когда мы приходим в этот мир, сынок, никто нам не обещает, что всё будет справедливо.

– Яша, – вставила мама, – опять ты со своими мудростями. Тоже мне философ. Не расстраивайся, сыночек. Ты своего добьёшься.

Как глубоко врезается в память несправедливость, а унижение – навечно. Мама-мама…

– Не нужна тебе эта солдафонская академия. Хорошим хирургом можно стать после любого медицинского института, а остаться мясником – и после самого лучшего. – Достав из сундука шелковый пыльник и шляпку «менингитку» довоенных времён, мама отправилась в Санитарно-гигиенический институт. Там работал школьный друг дяди Иосифа.

– О том, чтоб не помочь племяннику Иосифа, не могло быть и речи, – докладывала мама семейству результат похода. – Но только при наличии двухлетнего рабочего стажа и отличных оценок. Я ему сказала: «На моего Лёню можете положиться. Он ещё станет гордостью вашего института и всей нашей отечественной медицины». И таки так оно и будет.

Рабочий стаж Лёня зарабатывал в отвергнувшей его Военно-медицинской академии в качестве технички, курьера и посудомойки. После работы он шёл в библиотеку, где часами с удовольствием рылся в Большой медицинской энциклопедии. Собирался заняться анатомией, но зацепился за отоларингологию. Его рассмешило, что «у эмбриона клетки мозга, заведующие половой зрелостью, возникают на месте, где закладывается нос». Оказывается, теория дяди Иосифа насчёт их фамильных носов родилась не на пустом месте.

Раз в месяц в день получки он приглашал Соню и Милу в кино, музей или на выставку. Заканчивались такие походы в кафе-мороженном.

– Ну что, по сто, сто пятьдесят, или двести?

– Мне не надо, – смущённо отвечала Мила.

– А тебе, Макакесса?

– Сто пятьдесят… Если можно.

Девочки опускали глаза и усиленно рассматривали пингвина с шаром на носу на стекле стола. Щёки их розовели. Подходила официантка.

– Всем по сто пятьдесят с сиропом. Тебе с каким? Милка-а… И ещё три бокала Советского полусладкого, пожалуйста.

– Лёня, – одновременно ахали девочки, – не надо.

– Повезло вам с кавалером, – подмигивала официантка и отплывала выполнять заказ.

На Лёнины премиальные и сверхурочные ходили в театр. Девочки надевали платья «на выход» и меняли в гардеробной уличную обувь на туфельки. Билеты на галёрку стоили копейки. Главный расход и наслаждение – бутерброды с икрой и сёмгой в антракте. От одного вида сверкающих под хрусталём люстр икринок и переливающейся от розового до голубого сёмги, рот наполнялся слюной, а глаза загорались предвкушением. Мила неслась в буфет занимать столик, а Соня – очередь. По чашечке турецкого кофе и бутерброд с чёрной икрой – Соне, с красной – Миле, а Лёне – с сёмгой. Кто что любит, стоило всё это одинаково.

Однажды во время такого антрактного пира Лёня услышал за своей спиной:

– Вам очень повезло, молодой человек.

Он повернулся. На него смотрел человек лет сорока.

– Девушки у вас первоклассные. Зачем вам две? Может, поделитесь?

Человек вроде шутил, и всё же что-то мерзкое промелькнуло в его взгляде.

– Я жадный, мне нужны обе.

Лёня вытянул свои длинные руки (к восемнадцати он уже достиг метра девяносто двух) и обнял девочек. Он вдруг впервые увидел их глазами мужчины. Сонька – сама женственность и соблазн. Многолетние занятия танцами только отточили её природную грациозность. Мила – на полголовы выше Сони, с прямыми плечами и нечитаемыми глазами его кумира Греты Гарбо. Тонкая, спортивная она, как и Лёня, занималась фехтованием. Каждая хороша и юностью, и той особой индивидуальностью, которая на всю жизнь.

Леон потряс головой: как ясно перед ним предстали будто ожидающий чудес взгляд Милы, едва заметная родинка над губой Сони, длинный завиток, который она то и дело закладывала за ухо. Произошедшее несколько часов назад не совмещалось, не укладывалось, не лезло… И это говорю я, врач, перевидавший больше смертей, чем мне лет. Идиот. Он набил давно погасшую трубку.

***

По настоянию мамы два раза в месяц Лёня с Соней ходили «проведать» её пустующую квартиру. Дядю Йосифа ею облагодетельствовала Академия наук за пару лет до ареста. Соня открывала дверь, и её нежное личико становилось мокрым от слёз. Когда к ним присоединялась Мила, слёзы просыхали быстрее. Девочки брались за тряпки, а Лёня открывал форточки, проверял, не текут ли краны, работает ли батарея и не появились ли тараканы. Уборку завершали дружным «ура» и усаживались пить кипяток с колотым сахаром, заварка давно кончилась.

– Лёнька опять вчера в три часа ночи объявился, – начинала Соня.

– Неправда!

– Нет, правда. Я слышала, как дверь скрипнула. И как пружины дивана с тобой поздоровались. Лёнь, ну кто у тебя сейчас, ну честно? Та же, что летом или другая?

– Да откуда ты знаешь, кто летом?!

– Знаю. Я тебя с ней видела. Милка, у неё грудь вот такая, – Соня вытягивала руки на полметра вперёд, – и сзади столько же, а головка, как у моей куклы Вари. А до этой у него была, у которой всё наоборот. – Девчонки покатывались со смеху.

– Всё ты врёшь, Сонька. Ты у меня допрыгаешься. Не будет тебе ни мороженного, ни шампанского.

– Да Сонь, всем известно, – вставляла Мила, – он шляха.

– Кто я?! – басом вопил Лёня.

– Шляха. Шляешься потому что. – Лёня пытался схватить Милу за «конский хвост», но она вскакивала, и они носились вокруг стола, пока ему не удавалось зацепить кончик её волос.

– Сонька, неси ножницы!

– Нет, Лёнечка, только не это, – театрально рыдала Милка сквозь смех. – Если ты отрежешь хоть кусочек, я утрачу свои ум и силу, как Самсон. Не стань злой Далилой, отпусти-и-и меня на свободу.

– Самсо-о-он… Да какой ты Самсон, когда ты Рапунцель.

– А ты тогда, если обрежешь мне волосы, злая мачеха.

– А если нет? Кто я тогда? Ну… кто?»

– Принц, – выдавливала Мила.

– То-то же. Смотри у меня. Будешь обзываться – наголо остригу.

Спорили до посинения.

– Хемингуэй, Бабель и Джек Лондон – вот кого надо читать, – басил Лёня, хотя художественную литературу он после окончания школы отверг как бесполезную.

– Да ладно тебе, всё равно лучше Алексея Толстого никого нет, – уверенно заявляла Соня. Она доверяла только классикам.

– А Зощенко, Ахматова… А Булгакова «Дни Турбиных», они что, не в счёт? – горячилась Мила. Она читала всё, что удавалось достать. Простаивала в очередях у книжных магазинов, иногда и ночами.

Мила Лёне нравилась. Очень. По отношению к ней у него возникло странное, ранее не испытанное чувство: она манила, как свеже-изданная, непрочитанная книга. Хотелось любоваться её оформлением, потрогать её чуть шершавый переплёт, вдохнуть аромат её новизны. Манила обещанием стать самой интересной, самой любимой, но разрезать её страницы он не решался. Рано. Пусть ещё полежит – ведь он ею любуется и не раскрытой. Интуиция подсказывала, что чтение книги «Мила» вынудит исключить все другие. Поэтому, пока есть время, нужно эти другие полистать, чтоб потом никогда к ним не возвращаться.

Миле было пятнадцать, когда он всё же попытался её поцеловать. Она отпрянула, глянула на него с испугом и залилась краской до самых висков. Лёня тут же сделал вид, что шутит.

– Я на тебе тренируюсь.

– Я для тренировок возрастом не вышла.

– Мила давно догадалась о сути его походов к Зине.

Он работал, занимался и… да, раз-другой кто-то заполнял опустевший Зинин угол.

Какой же ты, Лёня, был счастливый. Сам того не зная. Молодой идиот. Правильно говорят: «если бы молодость знала, если бы старость могла…». А таблетки? Что, что таблетки? Она попросила, откуда он мог знать, как она ими воспользуется…

Леон встал и направился к письменному столу. Понял, что по прямой не пройти. На столе лежала диссертация его ученика «Кохлеарная имплантация, – как наиболее перспективное направление реабилитации неслышащих». Сама по себе операция довольно сложная, но не новая. Гениально то, как он придумал её делать. Brilliant!.

## Часть 5. Леонид

Медицина, не способная вылечить простой насморк, требовала его вмешательства. Фарингиты, отиты, синуситы круглый год донимали жителей «туманного альбиона». Диапазон операций: от грубой трепанации (череп пробивать молотком) до новейшей микрохирургии уха – вызывал интерес, а уж с вестибулярным аппаратом у Леонида сложились отвратительные отношения – морская болезнь – ещё когда он был Лёнечкой.

Первые три года – самые трудные – называли «горкой». Зубрил, зубрил, зубрил… После пятого курса началась специализация, а после шестого – два года ординатуры. Девочки тоже много занимались. Соня в Финансово-экономическом, а Мила – в Текстильном. В эти институты «лиц еврейской национальности» принимали в более благоприятном соотношении, чем один к ста. Встречались на дни рождения и в праздники. Собирались у Сони – она после первого курса вернулась в свою квартиру. Веселились, хохотали, чистосердечно радовались друг другу. По углам млели поклонники Сони, в центре декламировали стихи книжники Милы, два-три романса исполняла Елена. Мама попросила Соню поселить девушку у себя. Дочь её дальней родственницы-неудачницы, она приехала поступать в консерваторию – и поступила. Встречи кончались обещаниями видеться чаще, а затем все разбегались – каждый в свою занятую жизнь. Соня – учиться и танцевать. Мила – учиться и заниматься монтажом кинолент, отснятых на каникулах, а Лёня – учиться и работать, денег всегда не хватало. Угол женского треугольника, в котором три года пребывала Зина, теперь поочерёдно занимали то соученица, то лаборантка. В большом углу – конечно же, мама, дарящая свет безмерной любви своему «божественному мальчику», а в наиболее удалённом от центра – Мила, подруга детства – манящая, непрочитанная книга.

За неделю до двадцать первого дня рождения Милы Леонид приобрёл позолоченное колечко. Он положил его в карман, и каждый раз, когда касался его пальцами, тёплая волна поднималась до самого кадыка. Тремя днями позже в коридоре института его остановила лаборантка и сказала, что она беременна и что, если он на ней не женится, она обратится в деканат и студента Сигаловича вышибут из института за поведение, недостойное комсомольца. Как же он тогда трухнул!

– О если б я только мог, то, верьте, кроме вас, одной…

Язык Пушкина не помог. Тогда он перешёл на прозу.

– Нам негде будет жить и не на что. Но чтоб ты понимала, кАк я к тебе отношусь… вот даже колечко купил. На память. Ну и отпуск тебе… после процедуры… оплачу. Как врач я советую тебе отдохнуть. Я понимаю.

Неожиданно заботливое участие на лаборантку произвело впечатление. Леонид с трудом наскрёб восемьдесят рублей – месячная зарплата молодого врача – после чего они разошлись с миром. Акцию вручения колечка Миле пришлось отложить.

Через полгода, осенью шестого курса он по дороге из института заскочил к Соне.

– Здорово, что зашёл, – обрадовалась Соня. – Терпеть не могу вам звонить. Сосед ваш Семён тебя никогда не зовёт. Говорит, дома нет, и кладёт трубку. Слушай, ты приглашён на свадьбу.

– На какую свадьбу? Неужели в наше время люди ещё находят время жениться?

– Как видишь, находят. Для меня самой это неожиданность. Милка три дня как расписалась, завтра празднуем… Лёнь, ты…

Судя по лицу Сони, выражение его лица её испугало.

– Д-дура, – выдохнул он. – Какая дура-а!!!

От его рыка Соня отшатнулась. – Я…

– Да при чём тут ты?!

– Ой, Лёнечка, я не подумала…

– Да нечего тут думать!

Он зажёг сигарету и плюхнулся на стул.

– Какая дура…

– Она дура? А ты? Кто ты тогда? Ты что думал, она так и будет оставаться влюблённой школьницей… всю жизнь…, пока ты не нагуляешься?

– Я идиот. Я же её берёг. С ней же нельзя просто. С ней же всё вечно должно быть серьёзно.

– Вы оба ненормальные.

Соня подошла и обняла брата за шею.

– Ладно, Сонька. Не сомневайся, я приду.

Леон вспомнил, что Леонид тогда первый раз в жизни отправился в ресторан. Заказал бутылку армянского коньяка и тарелку копчёной колбасы. Ну и сочетаньице… Просидел весь вечер, недоумевая, как же могло так получиться, что его Мила – не его. Ведь он видел любовь в её глазах, чувствовал электрический импульс, когда брал её за руку – уж он-то в женщинах разбирался.

Балбес ты, хоть уже и Леонид… «в женщинах разбирался» … Леон в пять прыжков спустился на кухню. Я жизнь прожил и не разобрался, а уж о таких, как Милка, и говорить не приходится. Он принялся готовить завтрак: два яйца всмятку – его коронка – и ломоть чёрного хлеба (желательно бородинского), с маслом и сыром. Самонадеянность молодости, вот что я тебе, умнику, скажу. И большая чашка капучино.

Леонида обуяли две страсти: научиться всему и доказать! Что доказать, кому доказать? Стать выдающимся хирургом? Выступить в Париже на всемирном симпозиуме с оглушительным успехом (желательно в присутствии мамы)? Получить Нобелевскую за излечение глухоты (приобретённой или врождённой, ему ещё предстояло решить) и сунуть её под нос ректору Военно-медицинской академии? Сказать Милке, ты упустила шанс стать женой нобелевского лауреата?

Шесть лет, превозмогая зевоту, он шагал по тёмным улицам к первой лекции. Перед сессией он приходил домой только спать – пропадал в институте и упивался чтением учебников по хирургии в библиотеке. Преподаватели не могли на него нарадоваться. Не стесняющийся в выражениях профессор онкологии однажды обронил: —Вот, кто среди вас, недоумков, настоящий врач – жаль только, опять еврей.

Тем не менее, в один прекрасный день к нему подошёл сам всемогущий друг дяди Йосифа, хлопнул по плечу, до которого едва дотянулся и сказал: – Готовься, Леонид. Отлично пройдёшь вступительные испытания – я за тебя похлопочу. Покровительство будущему отечественной медицины мне зачтётся.

Праздновать поступление в ординатуру «НИИ уха, горла, носа и речи» в Сонькиной квартире собрались мама с папой, Соня с очередным поклонником, Мила с мужем Мишей, «благодетель» с женой, Елена и Леонид с девушкой, «прописанной» на тот момент в углу Зины. Елена играла и пела – она явно была в ударе. Мила и Леонид отошли к окну покурить. Он чиркнул спичкой.

– Ну как замужняя жизнь?

– Нравится.

– Всё н-никак не удавалось спросить, почему ты так спешно замуж выскочила? Беременна?

– Нет, но обязательно буду. Мише тридцать один, ему не хотелось бы стать папашей в возрасте дедушки.

– Я и не догадывался, что тебе нужен муж-папочка.

– Почему папочка? У нас разница всего в девять лет.

– А разница в три маловата показалась?

Леонид глубоко затянулся и уставился на Милу взглядом, который, по мнению Зины, заключал в себе секрет его мужского обаяния. Мила соскочила с подоконника, как от укола. Она вытянулась перед ним – тонкая, вибрирующая струна, ж-е-л-а-н-н-а-я.

– Знаешь, кто ты, – тихо прошипела она, – ханжа. С пятого класса и до прошлого года я только о тебе и мечтала. И не говори, что ты этого не понимал. Я и фехтовать пошла… из-за тебя. Но… пока я была школьницей, твои вожделения удовлетворяла Зина, а затем дамочки, с которыми проще. А я.… ты даже не представляешь, какую интересную жизнь я прожила… с тобой, – она затянулась сигаретой, засмеявшись, закашлялась, – в своём воображении. Мы – шпаги наголо – сражались с врагами, как мушкетёры. Мы страстно любили друг друга, как Анна и Вронский. В толпе самых красивых женщин ты безошибочно находил меня, как Маленький принц свою розу. Мы много путешествовали. А как ты радовался нашим детям! У нас их было двое. Иосиф и Ева. Когда ты на меня смотрел, твои глаза светились обожанием… В моём девчоночьем воображении. А в реальной жизни я видела, каким взглядом ты провожал Зину, как кидался поднести её кошёлки. Не знаю, сознаёшь ли ты, как ты её любил, – Мила сделала паузу, – по-настоящему. Я это чувствовала, потому что любила тебя. Тоже по-настоящему. Ну, а теперь я взрослая. У меня замечательный муж. А у тебя…, скорее раньше, чем позже, появится жена, милая и преданная.

– И всё-то ты обо мне знаешь.

Его голос осип. Во время Милкиного темпераментного шептания Леонид продолжал курить. Сидел в профиль, глядя на неё больше ухом, чем глазом. Внутри что-то отрывалось и поднималось к горлу.

– Не всё, но больше, чем остальные. Для мамы – ты ангел и отрада, для Соньки – обожаемый старший брат, для папы – счастье и гордость, а для влюблённой девчонки ты стал героем её мечт…, – она запнулась, – …мечтов? И потому – объектом пристального наблюдения. Вот так, Лёнечка.

Он придавил потухшую сигарету. Встал, склонился над её повёрнутым к нему лицом.

«Я сам над собой насмеялся

И сам я себя обманул,

Когда мог подумать, что в мире

Есть что-нибудь, кроме тебя.»

– Чьи это стихи? – Она выглядела ошарашенной. – Твои?

– Гумилёва. Случайно запомнились.

В комнате стоял галдёж. Миша не сводил глаз со своей юной жены.

– И ещё, я, Лёнь, поняла, что место, которое раньше занимала Зина, никогда не будет пустовать. И твоей жене придётся с этим мириться.

У него удивлённо поднялись брови.

– Ух ты какая, мудрая-прозорливая. Мама говорила, что ты старая голова.

Он провёл рукой по её волосам, перекинул их на плечо.

– Счастья тебе… девица Эмилия, подружка юности моей… ха, ушедшей.

Леон менял температуру воды с горячей на холодную раз пять. Выходить из душа не хотелось. В молодости чувства безвозвратности не существует.

Тогда новоиспечённый ординатор Сигалович с головой бросился в работу – вперёд к сияющим вершинам медицинской науки. И случилась удача. Дважды.

Что-то задержало в институте заведующего отделением ЛОР хирургии, профессора Терёхина до одиннадцати вечера. На выходе за стеклом будки вахтёра он увидел Леонида. Остановился, его глаза хитро прищурились.

– Вы вездесущи, доктор Сигалович. Утром я вас видел в хирургическом, днём в клинике, вечером в стационаре, и сейчас… на проходной. Сколько же и когда вы спите, коллега?

– Ну… раз мы виделись во всех этих местах, профессор, я думаю, столько же, сколько и Вы – не больше пяти часов…

– … и когда придётся, – добавил Терёхин. Кивнул и покинул здание.

Эпизод оказался судьбоносным, а благоволящий перст судьбы продолжал активничать. В ординатуре Леонид легко и близко сошёлся с Алексом Левиным. Способный врач и повеса Алекс делился последними новостями, чтоб не сказать сплетнями, городского «интеллектуального» бомонда. Новинки, опубликованные в «Иностранке» и «Новом мире», взлёт карьеры беглого Рудольфа Нуриева в Париже, подробности присуждения Нобелевской премии Ландау, свержение Хрущёва, с кем спит нынешняя прима-балерина – Алекс знал всё.

На двадцать седьмом дне рождения Леонида повеса повстречал Соню Сигалович и, по его собственному выражению, втюрился по шляпку. Обаятельного светского гуляку как подменили.

– Я только одной буквой ошиблась, думала, Мила – Миша, Соня – Сюня, а оказалось Соня – Саня, – хохотала Сонька.

– Это плебейское Саня, – жаловалась мама Алекса.

Сам Алекс трансформировался в Саню без малейшего неудовольствия. Его родители поняли, что выбор окончательный и обсуждению не подлежит. Вот таким неожиданным образом Леонид породнился с Б. А. Левиным – отцом Алекса, заведующим отделения ОТО-хирургии. О счастливое совпадение! Леониду для поступления в аспирантуру как воздух требовалась протекция. Только она, ненавистная палочка-выручалочка, могла нейтрализовать его пятую графу.

Оба – доктора медицинских наук, оба – заведующие отделениями, Терёхин и Левин относились друг к другу почтительно и ревниво. Задушевных бесед их общение не предусматривало. Однако разговор состоялся.

На обеде у молодых Левиных Борис Александрович поделился результатом.

– Ну что ж, Соня, я твою просьбу выполнил, объяснил профессору Терёхину, каким макаром я и Леонид стали не такими уж дальними родственниками. Естественно, мнение своё высказал, что студент-ординатор он прекрасный и аспирантом будет не хуже, «если Вы, уважаемый Владимир Георгиевич возьмёте его под своё авторитетное крыло». На что, к моему удивлению и удовольствию, он ответил, что знает Леонида. Голос у него – чисто иерихонская труба. Говорит: «Давно за ним наблюдаю, он для своего возраста хирург отличный. Диагност вдумчивый. В аспирантуру пускай подаёт. Когда триста операций сделает и свою тему фундаментально обоснует, пускай обращается. Я его диссертацией руководить соглашусь. А чтоб к экзаменам на кандидатский минимум его допустили, мы с вами походатайствуем. Кто ж против нас, старых зубров, пойти осмелится?»

– Так что ты молодец, – Левин похлопал Леонида по руке. – С таким руководителем как Терёхин некоторые «доброжелатели» на защите диссертации побоятся выкатить незаслуженный чёрный шарик.

Поступление в аспирантуру прошло без сучка без задоринки, правда, английский пришлось сдавать дважды – пробел в способностях доктора Сигаловича.

На краю кухонного стола Леон увидел записку. «Daddy, I’ll be back in four days. Love ya, Peter.» Сын в расцвете карьеры. А моя карьера – засушенный цветок меж страниц медицинских журналов и альманахов. После выпитого гудела голова. Ещё одна спасительная чашка кофе, и пора ехать.

Профессор Терёхин не мог на него нарадоваться. Шестьсот часов в операционной и анализ собранного материала, предложение по модификации инструментов и венец диссертации – разработка нового подхода к лечению психосоматической глухоты. Колечки сладкого дыма поднимались из его трубки, щекоча чувствительный нос аспиранта Сигаловича.

– Вы, в первую очередь, учёный, и поэтому обязаны ограничивать влияние человеческого фактора, что сделать чертовски сложно, поскольку врачебная деятельность основана на заботе о пациенте, то бишь о человеке. Мы, учёные, – философствовал Терёхин, – ослеплённые блеском своей идеи, бывает, не замечаем неугодную нам деталь, или отбрасываем как случайную. И, почти без исключения, наше упущение обнаруживается и возвращается бумерангом… иногда через много лет. А это, уж поверьте мне, молодой человек, и достижения может перечеркнуть, и репутацию разрушить.

Последнее Терёхин позже проверил на собственной шкуре. Отвратное чувство схватило до тошноты. Да ладно, что это я: страсти-мордасти давно ушедших лет. Леон вернулся к списку дел и добавил: 4. Разобраться с билетом в Россию.

Посетить могилы отца, дяди Иосифа и Макакозы он хотел давно, но мешала занятость. Зато теперь чего у меня пропасть, так это времени. Сардоническая улыбка скривила его губы.

## Часть 6. Семья

Дядя Иосиф появился неожиданно. Соня вышла на звонок открыть дверь и увидела старика в затёртом зипуне и рваной шапке-ушанке. Такие носили пленные немцы, работавшие на строительстве городских дорог. Она чуть было не захлопнула дверь, но узнала и, заорав, па-а-па-а, бросилась ему на шею.

От прежнего дяди Иосифа узнаваемым остался только нос, да и тот был со шрамом на переносице. В глазах – одна тоска и отрешённость, ни былого озорства, ни иронии. Первый вопрос: «Где мама?». Капля по капле, эпизод за эпизодом он узнавал о судьбе своей жены. От Сони – о допросах и обысках… От мамы – об изнасиловании и болезни (название которой она не открыла даже ему), от которой она скончалась. На свободе дядя прожил всего полтора года.

– Я так виноват, доченька. Мамочку твою, любимую мою, единственную, на поругание этим гадам отдал. Этой мрази.

Он закрывал лицо руками, и слёзы катились из-под пальцев по его впалым, заросшим щетиной щекам.

– Папочка, ты ни в чём не виноват. С мамой расправились сволочи в кожаных куртках. Я их ненавижу так, что сильней невозможно.

– Я виноват, Рахиль, виноват, – изливал он душу маме, – гордыня взыграла. В польский научный журнал статью свою переслал. Знал, что нельзя, да думал, сойдёт. Думал, я такой исключительный, незаменимый. А незаменимых нет. В их глазах все мы – пыль.

Вечером он выпивал четвертинку водки и часами просиживал над старыми фотографиями, плача и вымаливая прощения у своей обожаемой «девочки», отданной на поруганье Макакозы. Днём ездил на кладбище или шатался по городу.

– Папочка, ты, когда гуляешь, зайди, пожалуйста, в магазин. У нас сахар кончился и масло, – просила Соня.

– Да-да, доченька, конечно, – соглашался он, но возвращался или с пустыми руками, или приносил не то. Он существовал в одномерной действительности своей вины. Умер он в трамвае, возвращаясь с кладбища. Схватился за сердце и упал.

Дядю Иосифа официально реабилитировали уже посмертно. Восстановили звание действительного члена Академии наук, а Соне оставили квартиру и дали крохотную пожизненную пенсию.

– Вот и весь дрек мид фефер, что есть дерьмо с перцем, – не уставал возмущаться папа. – Так родина-мать-твою расплачивается за гибель миллионов, подчёркиваю, в мирное время.

После возвращения дяди Иосифа, Елене, которую мама временно поселила у Сони, пришлось съехать. На то, чтоб снять себе угол, она пока не зарабатывала. Сердобольная – в прямом и переносном смысле слова – мама поселила её в каморку Леонида. Тот перешёл на диван в «гостиной». Всё равно дома он только завтракал, ужинал и спал. Годом позже папа получил ордер на отдельную квартиру в районе новостроек.

– Никуда я не перееду, – решительно заявила мама. – Мне из того района будет не выбраться. Здесь у меня все магазины под боком и рынок. И к соседям я привыкла. Какие-никакие, но, если что, прибегут. Вот если б ты, сынок, женился, вам, молодым, как было бы славно начинать жизнь в новой, своей квартире. А нам с папой и здесь хорошо. Куда нам больше.

Леонид, хоть и жил своей занятой жизнью, но слепым и глухим не был. Мама намекала, чтоб он женился на Елене.

– Хорошая девочка, скромная, услужливая и всё-таки наполовину наша.

– Во-первых, Еленка почти наша, – с присущей ей логикой рассуждала Соня. Во-вторых, она в тебя втюрилась сразу и бесповоротно. В-третьих, в отдельную квартиру тебя одного не пропишут, а с женой – запросто. Профукать квартиру – надо быть идиотом. Сколько лет дядя Яша на неё ишачил. В-четвёртых, Ленка учит детей музыке и воспитывает. Вот и ваших воспитает – не нарадуешься. Тебе только знай их делай, а это, как общеизвестно, твоё единственное хобби.

– Сонька, смотри мне, заработаешь на орехи. Ты серьёзно так думаешь, или чтоб маму поддержать?

Сестрица у меня симпатяга, – думал Леонид, – на вид киса-мурочка, а характер – городовой в юбке.

– Получается, я на Елене должен жениться как бы по расчёту?

Разговор происходил поздно вечером. Дядя Иосиф спал в своей комнате. Они сидели на кухне. Соня в домашнем платье и переднике. Она протянула руку и погладила шевелюру Леонида.

– Лёнь, ты ж знаешь, мы с тобой родные… Ну, не хочешь, не женись. И чёрт с ней, с квартирой. А на ком ты вообще тогда женишься, ты думал? Настоящая любовь тебя уже посещала… дважды, – Соня сделала значительную паузу. – Ты очень изменился. Как будто это не ты делал нам с Милкой костюмы, помнишь в седьмом классе? Она – Кот Базилио, а я – Лиса Алиса. Какие ты ей тогда усы нарисовал… а шляпу с пером? Ты, как занырнул в свою медицину, у тебя всё побоку пошло. Теперешняя твоя любовь – это твоё великое предназначение стать медицинским светилом. Я тебе честно скажу, ни одной женщине не под силу соревноваться с такой соперницей. Такая, как Милка, не смирилась бы никогда, а Ленка проглотит – не подавится.

– Ну тебя, Сонька. Всё как-то неожиданно. Понятное дело, с квартирой надо что-то быстро решать. Мама намекает – прозрачней некуда, а я вообще не думал…

– Ты не думал… Пока Милка замуж не вышла, ты Ленку вообще не замечал. На вечеринках – это ж просто смех – все танцуют, она играет, поёт, на тебя глазками стреляет, а вы с Милкой языками зацепитесь и спорите, как ненормальные… или хохочете.

Они заболтались. Леонид покинул Сонькину кухню за полночь.

Леон стоял на долгом красном. Водители вокруг начали сигналить. Ему раздражаться глупо – торопиться некуда. После вчерашних похорон он никак не мог стряхнуть оцепенение всего: мозга, души, тела. Непрерываемой ниточкой проходила ты, Сонечка, через всю мою жизнь, а теперь… Только не плакать… Нюни ещё никому не помогали.

Двумя днями позже, в воскресенье Леонид проснулся около одиннадцати – отмотал двенадцать часов на дежурстве. Родителей дома не было. Из каморки на цыпочках вышла Елена.

Милое лунообразное личико с бледно-голубыми обожающе-вопрошающими глазами. Ростом ему по плечо, как и большинство женщин. Аккуратная фигурка. Он почему-то не сомневался, что она девственница, а на пути его эротического становления таковых ещё не попадалось.

– Ой, ты проснулся, а я тут боюсь пошевелиться, чтоб тебя не разбудить. Кофе хочешь? Я пойду на кухню сварю.

– Хочу. А где старики?

– Так они ж на дачу к этим, как их… ещё вчера укатили.

Когда Елена вернулась, Леонида на диване не оказалось. Он сидел в каморке на её постели, упёршись локтями в колени, подперев подборок руками. Он впервые пронзал девушку своим фирменным нежно-лукавым взглядом.

– Поставь кофе на стол. Подойди сюда.

Она послушно приблизилась. Он обнял её за талию и притянул к себе. Она выдохнула «Ой, Лёнь» и прижалась к его губам. Как он и предполагал, Елена оказалась девственницей. Через неделю они расписались, а через месяц отпраздновали новоселье и, заодно, свадьбу.

***

– Лёсинька, ну приди пораньше, сходим куда-нибудь. Я билеты в кино куплю, или ещё куда…

– Елёнок, ты же знаешь, мне, чтобы поступить в аспирантуру, нужно превзойти остальных даже не на одну, а на две головы.

– И что тебе втемяшилась эта аспирантура? Ты очень замечательный хирург. — Ох уж этот её лексикон. – За тобой вон как пациенты охотятся. И всё, наверное, больше дамочки, да, Лёня?

В её представлении «докторицы и медсестрицы» подстерегали её Лёню на всех поворотах больничных коридоров. И напрасно – первые три года семейной жизни угол Зины пустовал.

– Ну сколько, Лапа, тебе объяснять, я веду научную работу. Я должен стать не просто доктором, а доктором медицинских наук.

– Ну почему должен? Хирург может заработать, сколько хочет, он сам цены устанавливает, а учёный, – ты про свою аспирантскую стипендию сам знаешь… И я не люблю твоё Лапа.»

– Должен!

Елена забеременела. Пианино перевезли от старших Сигаловичей к младшим. Она начала давать уроки на дому. Сын родился через десять месяцев после свадьбы.

– Назовём Петром, – сказала Елена. – В наших родАх такого имени не бывало – поэтому. Я такой жизни, как у наших папаш, своему сыну не желаю. Имя имеет значение. Пусть живёт с чистого листа.

В банке выстроилась очередь, но Леону ждать не пришлось. Начальница отделения увидела его через стекло своего кабинета и махнула рукой, заходи. Когда-то он лечил её малолетнюю дочку.

– Доктор Сигал, рада вас видеть. Чем могу быть полезной?

– Как дела у вашей, ммм… Мишель?

– Вашими молитвами, доктор… Через месяц будем праздновать её окончание университета и свадьбу – всё, как говорится, разом.

– Сколько же ей сейчас? По-моему, ей было пять, когда вы её привели?

– У вас чудесная память. Ей двадцать два.

Леона как по живому полоснули. Неужели действительно семнадцать лет промелькнули? Получается мне тогда было пятьдесят семь. Вершина профессиональной карьеры; покорённый Эверест; Олимп, на факел которого я летел всю жизнь. Ба-ба-ба…

– Доктор Сигал, я готова вас слушать.

– У меня… у нас, в вашем банке четыре счёта. На тот, что только на моё имя, приходит моя университетская пенсия и спорадически продолжают поступать роялти за публикации и книгу. Я хотел бы, чтоб все поступления автоматически переводились на счёт жены. А к нашим с ней общим счетам я бы хотел присоединить сына.

Женщина подняла на него удивлённый взгляд, – Вы собираетесь надолго уехать? Без жены? Ох, извините, это не моё дело.

– Ничего… Да, что-то в этом роде… Она у меня не любительница путешествий.

У Леонида всё шло как по маслу. Елена, правда, жаловалась: «Ты как призрак, появляешься ночью, а на рассвете от тебя уже и след простыл». Соня посоветовала ей создать ему дома «свой угол». Унаследовавшая логику папы-академика и обаяние мамы-красавицы, Соня превратилась в семейного оракула. Раннее сиротство тоже внесло свою лепту в её талант разводить конфликтные ситуации.

Прогуливаясь с Петькой в коляске, Елена стала заходить в «придворный» универмаг, пока в один прекрасный день там не появился письменный стол – недорогой, небольшой, с выдвижным ящиком и тумбочкой – как надо. Рабочий из жилконторы помог затащить его в квартиру и втиснуть между шкафом и этажеркой. Леонид ахнул, как только вошёл.

– Елёнок, откуда это у нас? – Елена зарделась от удовольствия – сюрприз удался.

– Это, чтоб ты мог заниматься дома. Я скопила денег из тех, что родители дарили на Петьку. Тебе нравится? – Она светилась.

– Очень нравится! Ты – чудо. Лучшая жена среди жён аспирантов всех времён и народов.

Леонид расцеловал жену и уселся за первый в жизни свой письменный стол. Она подошла и обняла его за плечи.

– Я тебя так люблю, Лёсик.

Его руки нежно гладили поверхность стола. Елена вдруг оттолкнула его плечи.

– Теперь ты стол будешь гладить вместо меня?! – выкрикнула она.

Он повернулся в изумлении.

– Ты что, ревнуешь меня к столу?

## Часть 7. Мила

Милку Елена не взлюбила, тоже из ревности. Ревновала она не только мужа. Соня как-то сказала Леониду:

– И зачем Ленка то Милке на меня наговаривает, то на Милку бочку катит. Ревнует что ли… Не понимает, что мы с Милкой навсегда…

Родив Лизаньку, Мила ушла в декретный отпуск и предложила по большим государственным праздникам, когда Елене приходилось безвылазно репетировать и выступать с детским хором Дворца пионеров, брать к себе девятимесячного Петьку. Елена сперва отказалась: «Нам такой хоккей не нужен». Но стипендия аспиранта плюс зарплата молодого врача едва оплачивали квартиру и пропитание, какая уж тут няня. Отказаться от двойной оплаты и праздничных премиальных ей казалось немыслимым, да так и работу можно было потерять. Леонид жену не уговаривал, просто предложил:

– Ты могла бы завозить ребёнка к Миле по пути на работу, а я – забирать по пути с работы и, само собой разумеется, более надёжной няни нарочно не придумаешь.