# Изменчивость моря

Джина Чан

Ро в кризисе. Она не может найти общий язык с матерью, ее парень расстался с ней, чтобы присоединиться к миссии на Марс. Дни она проводит на работе в океанариуме, где на нее скидывают всю грязную работу, а ночью пьет, чтобы забыться. Лучшая подруга занята подготовкой к свадьбе, а единственный человек, который ее понимал – отец, – пропал без вести много лет назад…
Единственное, что дает ей стабильность в этом хаосе, – это гигантский тихоокеанский осьминог Долорес. Вот только богатый инвестор хочет выкупить осьминога, а Ро точно не сможет противостоять неизбежному, оказавшись на грани саморазрушения.
И ей придется решить: плыть ли ей и дальше по течению, качаясь на волнах жизни, или не побояться и нырнуть с головой в неукротимый поток, позволив морю – и миру вокруг – меняться…

> Посвящается моей семье

> Жизнь вышла из моря, несомненно.

> Когда время разлучает нас, пожалуйста, Торжествующе смейтесь и зовите это прихотью волн.

> Хаолунь Сюй «Перевернутый такояки[1]

> (Как расприготовить осьминога)»

Gina Chung

SEA CHANGE


Серия «Шепот ветра»


This edition is published by arrangement with

Sterling Lord Literistic, Inc. and The Van Lear Agency LLC.


Перевод с английскогоАлександры Зеленковой


© 2023 by Gina Chung

© Зеленкова А.К., перевод, 2023

© ООО «Издательство АСТ», 2024

## Глава 1. Настоящее время


Этим утром Долорес снова посинела. Так она сигнализировала о своей готовности к спариванию, о стремлении взобраться на камни и кораллы аквариума и прижаться к самцу осьминога, который введет свой гектокотиль[2] в ее мантийную полость, где оставит обломок лигулы со спермотафорами, после чего она, наконец, будет готова отложить яйца. К несчастью для Долорес, поблизости нет осьминога-холостяка, готового стать отцом ее осиротевших яиц; поэтому, когда ее глаза становятся молочно-голубыми, почти перламутровыми, – что, как я знаю, означает жажду любви, – никто кроме меня этого не видит.

Долорес может стать плоской, как блин, или раздуться, как гриб; а когда она проталкивает себя через тысячу галлонов[3] воды в резервуаре, пузырьки воздуха танцуют вокруг, будто смеясь вместе с ней. Когда она размахивает щупальцами в чистой темной воде, то становится похожа на бурю из лент. Она может быть капризной, что свойственно пожилым леди, но ей нравится наблюдать, когда я прихожу с ведром, полным креветок и рыбы для нее. Я могла бы поклясться, что иногда она приветственно машет мне тентаклем.

Итак, сегодня, когда я пожелала ей доброго утра и рассказала, какая погода на улице, она в ответ посинела, не успела я и глазом моргнуть.

– Мы с тобой в одной лодке, Ло, – вздохнула я, прежде чем включить радио и взяться за мытье пола.

Было восемь утра, и в мои планы не входило сочувствовать жаждущему спаривания существу, когда у меня самой не было секса уже несколько месяцев.

Знаю, сама виновата. Когда Тэ ушел, я пыталась справиться, но не справлялась вообще. Со мной и раньше расставались, но впервые по причине того, что парень, о котором идет речь, решил покинуть планету.

Тэ никогда не нравилась моя работа в океанариуме. Он не мог понять, с какой целью я, как он выражался, «привязала себя к тонущему кораблю». Зная Тэ, можно было предполагать, что он сказал так не ради каламбура. И это правда, в последнее время к нам приходит не так уж много посетителей – особенно в связи с тем, что все больше и больше животных выкупают богатые инвесторы, которые хотят иметь возможность поглазеть на гигантскую морскую черепаху, находящуюся под угрозой вымирания, через стекло собственного домашнего аквариума. В межсезонье выставочный зал иногда кажется призрачным, похожим на заброшенную карнавальную площадку.

Но Долорес все еще здесь. Она была одной из жемчужин коллекции океанариума еще тогда, когда я была ребенком и прижималась носом к стеклу, чтобы полюбоваться мерцанием ее тела. Вероятно, она являлась одним из старейших гигантских тихоокеанских осьминогов в мире.

«Только взгляни на ее размеры! – восклицал Апа. – Ну разве она не красавица?» Он был морским биологом и консультантом океанариума, в обязанности которого входило следить за тем, чтобы в аквариумах создавались условия, максимально приближенные к естественной среде обитания тех или иных существ. Умма всегда говорила, на самом деле не шутя, что не удивилась бы, брось он ее когда-нибудь ради Долорес.

В зал деловитой походкой входит мой менеджер Карл; на его волосах толстый слой геля для укладки. Долорес тут же становится чернильно-черной и скрывается из виду. Я не виню ее. Карл из тех парней, которые думают, что все вокруг рады их видеть, и всегда говорят так, словно на них наушники. Он довольно безобиден, но все же чрезвычайно раздражает.

– Доброе утро, дамы! – здоровается он; от него тянет нездоровой доброжелательностью, возникшей под действием кофеина.

– Доброе утро, Карл, – бубню я, не отрываясь от уборки.

Он хлопает ладонью по стеклу, словно по боку крупного животного, и я вижу, как в мутной воде открывается один из двух огромных глаз Долорес; горизонтальный зрачок расширяется, следит за движением его мясистой розовой руки, но Карл ее не видит.

– Шерил сегодня не будет, а у Франсин экскурсия. Не сочтешь за труд взять на себя уборку в приливных бассейнах[4], Ро?

Я открываю рот, чтобы отказаться, и он спешит добавить:

– Возможно, после этого у тебя появится лишний выходной. Я бы сделал это сам, но не могу сегодня задержаться допоздна.

– Страстное свидание? – интересуюсь я, и тут же жалею о сказанном, потому что улыбку, расплывшуюся на лице Карла, можно было трактовать только одним образом: ему есть что сказать, и он не отпустит меня, пока я его не выслушаю.

– Ее зовут Кристина. Поскольку это наше первое свидание, я подумал, что мы…

– Хорошо, – произношу я, хотя в голове крутится «Просто перестань разговаривать со мной, пожалуйста».

Раньше выходные что-то значили для меня, когда Тэ еще был рядом и у меня была жизнь помимо работы. Раньше мы планировали поездки на выходные в города, которые выбирали наугад – либо в северной части штата Нью-Йорк, либо в Южном Джерси. Тэ всегда заботился обо всех логистических деталях, но именно я планировала, какие местные достопримечательности или музеи мы посетим. Однажды мы любовались коллекцией деревянных сабо, которую нашли в городке, попавшемуся нам на пути к Гудзону. Тэ нравились наши путешествия, нравилась моя склонность искать нечто странное. «С тобой я смогу увидеть мир во всей красе», – произнес он однажды после того, как я заставила его пойти на концерт джаг-бэнда[5], выступавшего за пределами Олбани, в котором музыку исполняли аниматронные белки[6].

Но кто сказал, что я не могу путешествовать в одиночку и теперь, когда Тэ ушел, не отправлюсь куда-нибудь в пустыню Аризоны? С последнего отпуска прошло несколько месяцев.

Карл удивлен моим безропотным согласием.

– Супер! – громыхает он. – Посмотрим, сможешь ли ты уговорить Долорес выйти и поздороваться позже днем, когда состоится экскурсия. Дети всегда любили ее.

Словно в ответ Долорес машет бледным щупальцем в его сторону, что заставляет его испуганно вскрикнуть. Я подавляю смех при мысли, что кто-то сможет заставить Долорес делать то, чего она не хочет.


Долорес примерно от восемнадцати до двадцати пяти лет, так что технически она моложе меня, но по стандартам морских обитателей ее уже можно счесть пожилой. Помимо того, что она является одним из последних известных гигантских тихоокеанских осьминогов в мире, она пользуется повышенным вниманием, поскольку родилась в одной из самых загрязненных зон наших перегревающихся океанов, в Беринговой Воронке, где пятнадцать лет назад исчез мой отец во время, как предполагалось, обычной исследовательской миссии.

Я сохранила и изучила практически все известные фотографии Воронки. Я делала заметки о ее водах, переливающихся красным, зеленым и фиолетовым из-за токсинов и утечек с нефтеперерабатывающих заводов на Аляске. Я представляла, как сама отправлюсь туда на поиски своего отца.

Официально он значится в списках как «пропавший без вести, предположительно погибший». Хотя я не знаю, насколько правдива последняя часть. Иногда мне звонят с неизвестных номеров или номеров, коды города которых мне неизвестны, и когда я беру трубку, клянусь, я слышу шум волн, брызги и рев, или дыхание, или сдавленный голос, стремящийся прорваться сквозь помехи. Когда я впервые рассказала Умме о звонках, она заверила меня, что это просто извращенцы или спам, но я не могу отделаться от мысли, что это может быть Апа. Что где-то там он, возможно, все еще пытается найти дорогу назад, и что звонки – его единственный способ проверить, все ли в порядке. Дать мне знать, что он думает обо мне, где бы он ни был.

Берингова Воронка не входит в маршрут ни одного из круизов по Аляске. Единственные ее посетители – экоактивисты и исследователи. Существа, которым удалось там выжить, мутировать и произвести потомство, которому они передали свой безвозвратно измененный за последние несколько десятилетий генетический материал, имеют библейские размеры и формы, и их трудно увидеть или поймать. Все климатологи и морские биологи как один стремятся посетить Воронку, надеясь встретить их, получить шанс узнать, что позволяет им продолжать жить в таких суровых условиях.

Когда Долорес поймали, она была около четырех с половиной метров в длину и все еще росла; она оказалась достаточно сильной и умной, чтобы ученым пришлось закрыть ее аквариум железной крышкой. Теперь в ней уже больше шести метров, а ее круглые, озорные глаза размером походили на школьные глобусы – такие я, будучи ребенком, раскручивала и тыкала в них пальцем, пытаясь угадать, куда попаду, когда вращение прекратится.


«Женщинам в нашей семье всегда не везло с мужчинами», – заявила Умма, когда я рассказала ей, что Тэ расстался со мной. В качестве примеров этого рокового невезения она привела безвременную смерть моего дедушки, оставившую бабушку вдовой в возрасте тридцати двух лет, а также тот факт, что ее младшая сестра так и не смогла найти мужа. Умма была не из тех матерей, кто причитали о том, что дети почти никогда не звонят домой и не навещают их, или строили из себя подружек, заговорщически шепча «между нами, девочками». Но время от времени она выступала с такими заявлениями, которые заставляли меня понять, что где-то под ее привычной маской холодной уравновешенности и неодобрения скрывается человек с живыми чувствами.

Умме действительно нравился Тэ, она не могла поверить, что ее дочь наконец-то нашла себе парня, который оказался не только корейцем, но и умным симпатягой с настоящей работой. В некотором смысле он очеловечил меня в ее глазах, превратил в девушку, которую она наконец-то смогла начать понимать. Раньше я никого не приводила к ней домой, так что, вполне возможно, она думает, будто он был первым человеком, с которым я начала встречаться и заниматься сексом. Умма никогда не рассказывала мне о сексе, и когда я была ребенком, я представляла, что, должно быть, родилась из морской пены, из крошечной жемчужины, выброшенной на берег, которую они с Апой однажды подобрали.

Тэ не должен был оказаться на миссии «Дуга-4». Он был всего лишь одним из тысяч добровольцев в списке ожидавших результатов лотереи, которая определяла, кто присоединится к команде на долгие годы полета к Марсу в полной темноте, чтобы построить первую человеческую колонию на Красной планете. Я не восприняла его интерес всерьез, окрестив это глупой фантазией, которые всегда бывают у мальчиков с научным складом ума, – о том, как они спасают мир, покидая его.

– И что, если тебя выберут, ты отправишься на Марс? – скептически спросила я, когда он впервые сказал мне, что зарегистрировался в лотерее.

Он покачал головой.

– Это не так работает, – ответил он. – Я должен пройти отбор, затем сдать тесты на физическую форму и умственные способности, а затем предстоит пройти программу тренировок в Аризоне. Симуляцию, которая определит, сможем ли мы выдержать это путешествие.

К тому времени, когда он начал рассказывать о целях и задачах программы, а также о категориях людей, которых они искали (очевидно, существовали квоты на разнообразие и инклюзивность, которым должна была соответствовать «Дуга-4»), я уже перестала слушать. Бескрайняя ночь космического пространства, – так не похожая на тьму океана, где даже в самых непостижимых, кажущихся негостеприимными глубинах мерцают признаки жизни, той жизни, которую можно увидеть и потрогать, – никогда особо меня не интересовала.

Когда Тэ наконец попал в программу, он ждал две недели, оставшихся до отправления в пустыню Аризоны, прежде чем сообщить новости.

– Ро, я должен тебе кое-что сказать, – проговорил он однажды вечером у себя дома, где мы ужинали зеленым карри.

Внутри меня все сжалось: за словами «я должен тебе кое-что сказать» никогда не следует ничего хорошего. Именно так Умма сообщила мне, что корабль Апы пропал без вести и что не было обнаружено никаких признаков ни его, ни остальной команды.

Поэтому я собралась с духом и смотрела, как остывает мой карри, пока он показывал мне подтверждение своего участия и билет на самолет, который они ему прислали, а также глянцевый приветственный пакет, присланный по почте, с золотым тиснением в виде логотипа «Дуги-4».

– Мне жаль, – выдавил он после того, как я не сумела придумать никакого ответа. Он снял очки и протер их, как делал всегда, когда нервничал. – Но я не могу отказаться от этого предложения.

– Действительно не можешь? – переспросила я, чувствуя, что в горле у меня пересохло, словно я наелась песка. – Что есть такого там, чего ты не можешь найти здесь? Почему это так важно?

– Ро, – позвал он мягко, как будто я была ребенком, – планета умирает. Проект «Дуга-4» посвящен поиску решения неразрешимой проблемы. Я всегда хотел быть частью чего-то подобного.

– А что насчет меня? – спросила я, мой голос стал высоким и сдавленным, как всегда, когда мы ссорились. Тэ ненавидел эту мою особенность. – Что, по-твоему, я должна делать? Просто сидеть и ждать, когда ты вернешься?

Он был удивительно спокоен, и тогда я поняла, что он не вернется еще очень долго, если вернется вообще. Когда Тэ только подал заявку, он рассказал мне о том, чем обеспечивали команду помимо обычных предметов первой необходимости: семена, наборы для очистки воды, даже презервативы, на случай если экипажу станет одиноко. Впрочем, одновременно с этим полагались и тесты на овуляцию. «Европа», компания, финансирующая миссию, не скрывала того факта, что, если экипаж «Дуги-4» захочет начать заселять Марс новым поколением людей, они должны чувствовать себя свободно.

Я рассказала об этом Долорес на следующий рабочий день. Я высыпала ее завтрак в воду и наблюдала, как она раскрывается, будто самый страшный в мире пляжный зонтик, как пожирает серебристую рыбку своим острым клювом, пока я рассказываю ей о Тэ и плачу. Как только она закончила есть, ее голова медленно стала темно-бордовой, и я решила, что таким образом она пытается меня поддержать.

Пожалуй, в первую очередь я бы рассказала все своей лучшей подруге, пригласила бы ее пойти выпить со мной после работы, но теперь она всегда слишком занята. Мы с Юнхи знаем друг друга с детства. Сейчас мы вместе работаем в океанариуме – я занимаюсь животноводством, а она – развитием компании. Но с тех пор, как ее повысили до помощника заместителя по финансам, с ней стало трудно связаться. Мои сообщения обычно остаются непрочитанными, а потом она отвечает несколько дней спустя, и ее сообщения усыпаны восклицательными знаками и предложениями «как можно скорее увидеться».

Когда у меня наконец появилась возможность поговорить с ней о том, что происходит между мной и Тэ, мне показалось, что мы вернулись в старые добрые времена, хотя за сочувствием в ее голосе я расслышала нотку осуждения.

– Что? – спросила я.

Мы сидели в моей квартире, жужжал кондиционер. Я пила шарктини, который представлял собой коктейль из «Маунтин Дью» с большим количеством джина и легким привкусом халапеньо. Мы с Юнхи придумали его однажды, когда нам обеим было скучно на скверной вечеринке в колледже. Мы тогда были так пьяны, что я даже не помнила, почему мы решили его так назвать.

Юнхи пила вино из единственного неразбитого бокала, который был у меня в квартире, и от каждого размеренного глотка ее щеки розовели все сильнее.

– Ничего, – сказала она. – Просто… ты ведь не будешь утверждать, что ничего такого не предвидела, верно? Чтобы наладить или разорвать отношения, всегда требуются двое.

– Ты хочешь сказать – это я виновата, что мой парень бросает меня, чтобы улететь на Марс?

– Нет, но, может быть, так будет лучше для вас обоих, понимаешь? Нам чуть больше, чем слегка за двадцать. Пришло время, не знаю, серьезно отнестись к жизни. Воплотить в реальность то, о чем мы мечтаем.

– Наверное, – отозвалась я, выключая кондиционер.

Юнхи иногда говорила цитатами из интернета. Я наблюдала, как она поставила свой бокал вина на мой кофейный столик и наклонила над ним свой телефон, сделав три или четыре снимка, прежде чем решить, какой из них опубликовать. Мне было интересно, что она скажет в своем следующем посте, подумает ли она отметить меня. Раньше она просто выкладывала рисунки, над которыми время от времени работала, забавные маленькие каракули или акварели, которые делала в свободное время. Раньше она даже продавала их через Сеть, но теперь вся ее лента представляла собой лайфстайл[7], состоящий из залитых светом квадратиков с ее едой, одеждой, развлечениями и аксессуарами. С тех пор, как она обручилась, количество ее подписчиков резко возросло. Она старается осветить все: от тортов, которые они с женихом Джеймсом пробуют, до приглашений на бумаге кремового цвета, которые она однажды показала мне на одном из наших все более редких совместных обедов.


Этим утром исполнилось три месяца и три недели с тех пор, как ушел Тэ. В аккаунте в соцсетях «Дуги-4» публикуются посты о тренировочных площадках, предполетной подготовке и симуляторах, в которых тренируется экипаж. Сегодня они опубликовали групповую фотографию членов команды и волонтеров, одетых в серебристые комбинезоны. Тэ был в стороне, зажатый между двумя девушками, которых, согласно тэгам на снимке, зовут Сандхья и Бри. Несмотря на месяцы жизни в пустыне, их кожа выглядит увлажненной, а волосы – густыми и блестящими. Я увеличила изображение лица Тэ на своем телефоне, все еще лежа в постели и ненавидя себя за то, что сделала это. Теперь у него длинные волосы, и похоже, что он пытается отрастить бороду.

Он все еще иногда пишет мне, в некотором смысле. Вся команда вынуждена пользоваться специальным зашифрованным приложением, разработанным «Европой», а я не могу заставить себя удалить его с телефона. Через несколько дней после своего приезда в Аризону Тэ прислал мне фотографию пустынного пейзажа, видимого через плексигласовое окно его спальни; красный цвет земли и синева неба были настолько яркими, что казались нереальными. «Здесь красиво», – говорилось в сообщении. Я не ответила.

«Ты совсем по мне не скучаешь?»

Я написала ему однажды, в момент крайней уязвимости, после того как выпила одну – или три – порции шарктини в одиночестве. Когда я на работе, фосфоресцирующий сине-зеленый свет, исходящий от аквариумов, успокаивает меня, я словно погружаюсь в воду и с облегчением замираю в жидкой невесомости. Но дома, в моей дерьмовой квартире, где иногда протекает потолок, дверь в ванную не закрывается, а в холодильнике всегда пахнет пролитым йогуртом, независимо от того, сколько раз я его мою, все воспоминания возвращаются, настолько яркие, что становится больно: залитое солнцем утро, когда я просыпалась от запаха варящегося кофе, а Тэ читал, сидя на полу и скрестив ноги, и улыбался мне, когда я наконец вытаскивала себя из постели; дни, когда мы растворялись друг в друге; вечера, когда он готовил мне что-нибудь сложное, в то время как я выпивала бутылку вина и рисовала животных в аквариуме, чтобы рассмешить его; ради всех восходов солнца он заставлял меня просыпаться неприлично рано, потому что любил утренние прогулки. Ну и задрот.

«Скучаю», – написал он в ответ после двух дней молчания.

Мне давно пора удалить это приложение. Время от времени я набираюсь смелости для этого, но теряю решимость всякий раз, когда думаю об улыбке Тэ или вспоминаю о том, как он иногда бормотал мое имя во сне. До чего же это глупо – так сильно расстраиваться из-за таких мелочей.


После того, как Карл уходит, чтобы проверить свой почтовый ящик или найти, чем еще занять свое свободное время, я проверяю уровень рН у Долорес и даю ей ежедневную головоломку. Я кладу маленького краба из ведерка с едой в коробку на шарнирах, а затем опускаю ее в аквариум, позволяя своей руке немного задержаться в воде. Долорес обхватывает ее щупальцем, и я испытываю странное ощущение, когда ее присоски с любопытством пробуют мою руку на вкус, прежде чем отпустить, чтобы полностью сосредоточиться на решении задачки.

Интересно, скучает ли Долорес по открытому океану, кажутся ли ей крабы и рыба, которыми мы ее кормим, слишком блеклыми на фоне шестиперого лосося или крылатой трески, которыми, по слухам, кишат воды Берингова пролива? Человеческий желудок недостаточно крепкий, чтобы переварить ту рыбу, но для взрослого гигантского тихоокеанского осьминога, родившегося и выросшего в этих водах, она, вероятно, является деликатесом. Я несколько минут наблюдаю, как Долорес ковыряется в крышке коробки, прежде чем отправиться проверять другие залы.

Я прохожу мимо группы Франсин по пути к приливным бассейнам. Это класс учеников начальной школы, одетых в одинаковые футболки, с форменными ремешками на сумках. Франсин хорошо ладит с детьми, поэтому ее и приглашают вести экскурсии, и она подмигивает мне, когда одна маленькая девочка из группы, футболка которой ей слишком велика, отходит, и одному из учителей приходится подтолкнуть ее обратно к стаду.

– Так, кто может сказать мне, как называется группа выдр? – спрашивает Франсин.

Дети непонимающе смотрят на нее снизу вверх.

– Семья? – выдвигает предположение один из них, и после этих слов я на секунду замираю.

Я делаю глубокий вдох и напоминаю себе продолжать идти. Когда я заворачиваю за угол, то слышу голос Франсин:

– Правильно! Еще их можно назвать стайкой или тусовкой, потому что они очень игривые.


Моя собственная семья никогда не отличалась особой игривостью. Любовь, разделенную на крошечные порции, требовалось тщательно оберегать и оставлять нетронутой в надежде, что за ночь она вырастет сама по себе, как культура микроорганизмов в чашке Петри.

Мне всегда казалось, что я соревнуюсь с кем-то за внимание Апы. Ему нравилось учить меня разным вещам, объяснять, как различать созвездия на ночном небе или как освоить параллельную парковку в труднодоступных местах, но он тотчас же раздраженно разводил руками и резко обрывал меня всякий раз, когда я слишком долго не могла понять, что он пытается до меня донести. Умма, которая изучала вокал в колледже и сейчас являлась дирижером хора в своей церкви, где она проводила пять из семи дней в неделю, научила меня истово молиться и просить Бога о вещах, которые не могла мне дать она, таких как прощение или терпение. Думаю, было время, когда мои родители любили друг друга или хотя бы нравились друг другу. Но что бы изначально ни свело их вместе, к моменту моего появления на свет оно превратилось из постоянной в переменную.

Раньше я подсчитывала все, в чем оказалась хороша за последнюю неделю. Я ставила себе баллы за все, что мне удавалось сделать без помощи, – например, застелить постель, убрать со стола или закончить всю домашнюю работу перед ужином. Субботними вечерами я записывала заработанные очки в табели успеваемости, которые сама для себя составила, чтобы определить, насколько сильно меня должны были любить на этой неделе. Я заставляла своих родителей расписываться на каждом из них, а потом складывала в коробку, которую хранила в шкафу.

Когда я стала достаточно взрослой, чтобы заводить парней и тайком приводить их к нам домой, когда там никого не было, я решила, что любовь прячется в крошечных фиолетовых засосах на моей шее, которые я даже не пыталась прикрыть; в горячем дыхании на задних сиденьях машин; в одинокой истерике на пустой парковке, когда меня неизбежно бросали ради кого-то нового, с кем было легче иметь дело и кто не пребывал в таком отчаянии. Когда мне перевалило за двадцать, я подумала, что любовь – это вкус пота, скапливающегося под ключицами теплым похмельным утром, когда я позволяла парням входить в меня, иногда без презерватива – иногда потому, что хотела этого, иногда потому, что не знала, хочу ли я почувствовать их тепло внутри и присвоить его себе. Любовь разрушительной волной шлифовала меня снова и снова, пока я не стала гладкой, как глыба мрамора, готовой стать той, кого захочет увидеть рядом с собой следующий партнер.

Но Тэ был другим. Он сразу же сказал мне, что не собирается спать со мной, пока мы не будем уверены, к чему все идет, что, конечно, одновременно оскорбило и очаровало меня.

– Ты можешь просто сказать, если я тебе не нравлюсь, – заметила я.

Он не засмеялся. Он уставился на меня круглыми и серьезными глазами за стеклами очков в золотой оправе.

– Раньше я часто торопил события, а сейчас не вижу ни одной причины, чтобы поступить так с тобой.

Когда мы наконец впервые занялись сексом – два месяца спустя, после череды все больше раздражающих меня свиданий за кофе или вином, походов на художественные выставки и фильмы, после вечерних бесед (всего того, что предлагал Тэ), – я так нервничала, что вся вспотела. Я была такой скользкой, что опасалась с минуты на минуту соскользнуть с кровати и проскользить по коридору, волоча за собой стыд и тоску, оставляя след, как улитка. Пот скапливался у меня под мышками, под коленями, в складках живота. И поскольку я никогда не играла в игры, я сообщила ему об этом, стоя перед ним посреди его спальни.

– Я так вспотела, – прошептала я. Снаружи шел дождь, капли барабанили по крыше и стучали в окна его квартиры, чистой и скромной, как и все, что имело к нему отношение.

Тэ ничего не ответил. Он снял очки и аккуратно соединил дужки, а когда снова посмотрел на меня, его взгляд был таким же открытым и доверчивым, как у собаки. Он стянул рубашку через плечи характерным для парней движением, его худые запястья и локти блеснули в тусклом свете спальни. Он притянул меня к себе и положил мою руку себе на грудь, его сердце билось так быстро, что на секунду я забеспокоилась, не придется ли мне звонить в 911.

– Я тоже нервничаю, – сказал он, прежде чем поцеловать меня.

Он медленно раздевал меня, его руки обхватили мой живот, талию, грудь так, словно они боялись оставлять меня одну слишком надолго. Он поцеловал меня, как моряк, собирающийся отправиться в долгое путешествие. Это был поцелуй соленых брызг, разбивающихся волн, розовых горизонтов. Я думала о темной воде и нагретых солнцем камнях и песке, пока мы поднимались и опускались, снова и снова покачиваясь друг на друге, как две маленькие лодки в шторм. К концу мы оба задыхались, и он был таким же потным, как и я, а в комнате стоял резкий запах наших переплетенных тел.

Потом я, кажется, сошла с ума и сказала, что люблю его, а затем окончательно потеряла рассудок, когда он ответил, что тоже любит меня. Глубоко внутри меня поселилась счастливая тишина, добравшаяся до самых костей, настолько чуждая, что я едва успела познакомиться с ней, прежде чем за ней нахлынул страх. «О нет, – подумала я, наблюдая, как поднимается и опускается его грудь, пока он спит. – Вот еще одна вещь, которую я могу потерять».

Так было на протяжении всех наших отношений.


Приливные бассейны – это контактный зоопарк нашего океанариума. Они ярко освещены, там шумно, и они воняют. Красные морские звезды и пурпурные морские ежи то тут, то там виднеются в солоноватой сине-зеленой воде, а вдалеке какой-то гений решил воспроизвести крики чаек и грохот волн. Туристическая группа Франсин скоро будет здесь – дети сходят с ума по приливным бассейнам, потому что здесь им разрешается вылавливать и трогать некоторых моллюсков, поэтому я заглядываю сюда, чтобы проверить температуру воды и уровень кислорода, прежде чем они нагрянут, чтобы свести к минимуму время, потраченное на уборку, которой Карл попросил меня заняться позже.

Я замечаю, что один из новых раков-отшельников, только что доставленный из Карибского бассейна, выглядит немного бледным. Долорес обожает раков-отшельников – они сладкие, сочные и вероятно на вкус кажутся ей конфетами. Этот, кажется, не очень здоров. Он шатается, как пьяная девчонка, ищущая свою сумочку. Я собираюсь протянуть руку, чтобы вытащить его из бассейна на песок, где он сможет отдохнуть, но слышу, как Юнхи зовет меня по имени.

– Эй ты, привет! – восклицает она, и ее глаза щурятся от улыбки. На секунду мы возвращаемся в старые добрые, как будто она собирается спросить меня, что я планирую приготовить на обед, или рассказать о неприятности, произошедшей сегодня. Но потом она понижает голос. – Ты получила мое электронное письмо? – спрашивает она. Прежде чем я успеваю ответить, она продолжает: – Тебе пора бы начать чаще проверять свой почтовый ящик. У меня для тебя большие новости.

Она выглядит радостно взволнованной, но настороженной, как будто наблюдает за моей реакцией.

– Честно говоря, у меня не было возможности проверить почту. Сумасшедшее утро, – оправдываюсь я, подражая тому, как она оправдывается передо мной всякий раз, когда не перезванивает.

– Точно, – говорит она, приподняв брови. – Что ж, буду тем человеком, кто расскажет тебе обо всем. Только что кое-кто из высшего руководства проявил интерес к Долорес. Они хотят ее продать.

– Что? – Я реагирую так, словно Юнхи сообщила мне, что они планируют продать Луну. – Они не могут. В этом нет никакого смысла.

– Частный покупатель. Они надеются перевезти ее к концу месяца. Меня попросили передать тебе, чтобы ты составила список того, что нам нужно включить в отправку.

«Меня попросили». Что мне больше всего не нравится в новой Юнхи, так это ее склонность использовать пассивные конструкции, как будто все, о чем она говорит, находится полностью вне ее контроля. Точно так же Тэ рассказывал мне о «Дуге-4». «Я был выбран, Ро. Меня выбрали ради шанса, который выпадает раз в жизни».

Но у меня нет времени разозлиться по-настоящему, потому что осознание приходит ко мне, словно удар под дых: я должна была предвидеть это, должна была догадаться, что что-то не так, еще тогда, когда Карл спросил меня несколько недель назад, всегда ли Долорес была такой застенчивой.

– Это же здорово, Ро, – говорит Юнхи, смягчаясь. – Я знаю, что она важна для тебя. Но так будет лучше и для Долорес, и для нас. Покупатель хочет открыть частный океанариум – у него достаточно денег, чтобы купить ей аквариум побольше, условия в котором будут более подходящими. Ты в порядке?

Мне надо присесть. Я нахожу дорогу к скамейке и сосредотачиваюсь на раках-отшельниках. Они живут колониями в отличие от некоторых видов раков. Сборище раков можно назвать кастой. Тэ рассказывал об этом однажды на Рождество, когда подарил мне пару носков, на которых были вышиты разные виды ракообразных – отшельники, скрипачи, призраки, пауки, флоридские синие. Он собирал информацию такого рода. Совет сов, плеяда кобр, табун зебр, стая кошек.

За неделю до того, как он сказал мне, что уезжает, я отыскала по объявлению в интернете русскую голубую кошечку, которую мысленно уже назвала Павловой, и собиралась спросить его, можем ли мы усыновить ее вместе, ожидая, что это послужит началом его переезда ко мне. Началом того, что мы пойдем до конца. Должно быть, я уже тогда почувствовала, как он ускользает сквозь пальцы.

– Мне жаль, Ро. Я знаю, она много значит для тебя.

Рука Юнхи легла на мое плечо тяжело, но вместе с тем и нерешительно. Я стряхиваю ее.

– Как они могут так поступить? Это место было ее домом на протяжении целого десятилетия, – говорю я.

Юнхи вздыхает. Ее телефон мигает, и она достает его, несколько раз клацает по экрану, прежде чем убрать. Она не торопится с ответом. Однажды она рассказала мне о хитрости, помогающей казаться более интересной другим: она заключается в том, чтобы делать небольшие паузы перед тем, как заговорить. «Такое поведение заставляет людей прислушиваться к тебе, обращает на тебя внимание, – сказала она. – Присмотрись к тому, как все здешние начальники общаются с подчиненными».

– Ну, если что, ты узнала это не от меня, – наконец произносит она, – но грядут новые сокращения. А Долорес, хоть она всегда и привлекала внимание к океанариуму, съедает наш бюджет. Та сумма, которую покупатель предлагает за нее, помогла бы нам обновить оборудование в Большом зале. Расширить наш рекламный бюджет.

Я пытаюсь не забыть сделать паузу, прежде чем ответить, но мои слова сдавленно и запутанно вырываются одно за другим.

– Рекламный бюджет? Да здесь рекламировать будет нечего, если они продолжат…

– Они могут и вовсе закрыть океанариум, – произносит Юнхи.

Я пристально смотрю на нее.

– В каком смысле – закрыть? Нас финансирует государство.

– У государства много иных приоритетов. Океанариум не входит в их число, – говорит Юнхи. – И, повторюсь, я тебе ничего не говорила, но если мы не поторопимся ликвидировать некоторые активы, мы не переживем этот год, а это большая часть персонала, огромная часть наших программ. И нам, вероятно, придется сократить бюджет на питание и техническое обслуживание.

Она словно проводит презентацию, ее спокойные глаза устремлены на меня, наблюдают на случай, если я сделаю какое-нибудь резкое движение.

– Что случится со всеми ними, если мы закроемся? – спрашиваю я, дико жестикулируя. – Как насчет животных, которым не посчастливилось быть купленными богатыми инвесторами?

– Вероятно, их отпустят. Может быть, отправят в заповедники, – с нарастающим нетерпением отрезает Юнхи. – Не знаю. Но эта продажа важна, Ро. Она может стать настоящей победой для нас. Я думала, ты захочешь помочь спасти океанариум.

Образ Долорес всплывает у меня в голове. Ее умные, хитрые глаза. Ее присоски, нежно ощупывающие мои руки. Ее конечности, двигающиеся, как нити водорослей в воде.

– В общем, дай знать, если тебе понадобится помощь со списком, – говорит Юнхи, вставая. – У меня встреча в пять, так что давай пересечемся на днях, хорошо?

Я не слышу, как она уходит. Интересно, всегда ли Юнхи была такой? Может быть, я просто никогда не замечала того, как высоко она ценит эффективность, итоговые показатели и победы, ценит сильнее, чем привилегию оставаться человеком.

Я смотрю в синеву приливных бассейнов и пытаюсь напомнить себе, что неправильно воспринимать себя как хозяйку Долорес. В конце концов, она – животное, клубок нервных окончаний и инстинктов, движимых голодом. Но потом я вспоминаю, как расширяются ее глаза всякий раз, когда я надеваю оранжевое или розовое, как она почти что танцует в аквариуме, когда ей меняют воду, как неторопливо она решает головоломки, которые я ей даю, – подозреваю, не потому, что она не может их решить, а потому, что ей нравится сам процесс.

Анемичный на вид рак-отшельник взобрался на плоский камень и следит за мной с новой наблюдательной точки. Его собратья усердно копаются в песке. Интересно, знают ли они, сколь фальшив их мир, остались ли у кого-нибудь из них воспоминания о настоящем песке и настоящем океане, унаследованные от предков, и способны ли они мечтать об иной доле.

## Глава 2. Двадцатью одним годом ранее


В первый раз, когда я переступила порог океанариума, мне было девять и я капризничала. Пребывала не в духе, как сказала бы моя мама. Был жаркий июльский день, тротуары лопались от жары. Наш кондиционер и холодильник перестали работать, и мои родители поссорились. Я закрыла уши руками, но отдельные слова, такие как «расходы», «всегда» и «твоя вина», все равно проскальзывали сквозь мои пальцы. Моя мать, с мокрыми от пота волосами, прилипшими к щекам, яростно жестикулировала на кухне и кричала на отца, спрашивая его, как он мог забыть оплатить счета за электричество в самое жаркое время года.

Несколько лет назад отец оставил свою низкооплачиваемую научную должность в местном университете ради работы в океанариуме торгового центра «Фонтан-плаза». Умма заставляла меня отводить глаза всякий раз, когда мы проезжали мимо. Обычно она выбирала непопулярные маршруты, чтобы не проезжать мимо этого здания – по ее словам, настолько уродливого, что у нее болели глаза, – но его фундамент делил пополам основную магистраль и другую главную дорогу, поэтому иногда поездки мимо «Фонтан-плазы» были неизбежны. Он был огромным, растянувшим свои лапы бледным пауком, с наружными стенами, которые время от времени необъяснимым образом покрывались оранжевой и синей плиткой.

Океанариум находился на втором этаже торгового центра. Умма отказалась взять меня с собой и не отпустила одну, сказав, что я слишком маленькая и, кроме того, что мы не должны поощрять глупость моего отца. Она так и не простила ему, что он бросил университет, повернулся спиной к респектабельным академическим кругам, чтобы стать, как она выражалась, прославленным животноводом.

В тот день небо мерцало от жары, а воздух был похож на мокрое полотенце, прижатое к носу и рту. Погода стояла столь ужасная, что даже у мух, которые пробирались в наш дом, не было сил на что-то большее, чем обреченно жужжать, стучась об окна.

Наконец Умма перестала кричать. Она хлопнула дверью родительской спальни, и вскоре я услышала шум вентилятора, лопасти которого тщетно разгоняли затхлый воздух. Апа постучал в дверь моей комнаты.

– Ты там в порядке? – заглянул он ко мне.

Моего отца нельзя было назвать красивым мужчиной, но в нем было нечто такое, отчего все вокруг начинали чувствовать себя непринужденно. Его волосы еще оставались густыми, и его широкая, открытая улыбка, судя по старым семейным фотографиям, хранящимся у нас, совсем не изменилась с тех пор, когда он был совсем мальчишкой. Он играл в теннис с друзьями и коллегами по вечерам и по выходным, поэтому всегда ходил в теннисной экипировке – толстых белых носках, бирюзовой рубашке и спортивных напульсниках на запястьях. Умма часто дразнила его по этому поводу, спрашивала, не собирается ли он на Уимблдонский турнир[8]. Однажды он попытался научить играть и меня, но у меня никак не получалось совместить ракетку с мячом.

– Прекрасно, – ответила я.

– Мне жаль, что тебе пришлось все это услышать, Желуденок, – сказал он. Это было его любимое прозвище, появившееся в то времени, когда я была намного младше и путала слово «дочь» с корейским словом, обозначающим желудь, «дотори».

– Умма злится на тебя? – спросила я.

Я ненавидела, когда они ссорились. Дни после крупной ссоры были хуже всего – все становилось таким тихим и напряженным, что казалось, будто малейший пустяк может привести в действие бомбу. Умма всегда становилась особенно критичной по отношению ко мне после того, как ссорилась с Апой – как будто все, что случилось, можно было исправить, будь я немного спокойнее, немного умнее, прислушивайся я немного больше к ее потребностям.

– Можно и так сказать, – вздохнул он, когда из их комнаты зазвучала классическая музыка. Моя мать обожала Бетховена и крутила его симфонии всякий раз, когда выходила из себя.

Он присел на край моей кровати. Это был тот еще трюк, потому что на ней всегда лежало не меньше десяти мягких игрушек. В целом в те дни у меня их было около тридцати штук, и я периодически заставляла их сменять друг друга на посту, чтобы никто не чувствовал себя брошенным.

Он подобрал игрушечного нарвала по имени Норин.

– Норин, – сказал он, обращаясь не ко мне, а к плюшевому зверьку, – как ты смотришь на то, чтобы ввязаться в небольшое приключение?

Я почувствовала, как мои щеки вспыхнули от смущения. Апа всегда вел себя так, словно я была намного младше, чем на самом деле, так, будто я никогда не переставала быть для него четырехлетней.

– Приключение? – переспросила Норин голосом моего отца, но выше. Я отвела взгляд.

Апа встал с кровати.

– Ну да, как тебе идея? – сказал он своим обычным голосом.

Судя по тому, что я помню, поездка в океанариум заняла больше времени, чем должна была. Из окна я наблюдала, как мимо проносится шоссе, как медленно ползет поток машин в полдень выходного дня. Я несколько раз засыпала. Мой отец слушал запись лекции на своем телефоне, и голос его старого наставника, доктора Форреста Пендента, наполнял машину звучными волнами. «Мы живем в беспрецедентные кризисные времена», – вещал он. Лекция была записана десять лет назад, еще до моего рождения. Мой отец, в то время молодой аспирант, должно быть, оказался в аудитории в тот вечер, когда доктор Пендент читал лекцию. «Океаны нашей планеты никогда еще не нагревались до такой степени. Мы едва ли успеем дотянуть до старости, когда климат станет совершенно непригодным для жизни. Именно в этот момент мы должны взглянуть на братьев наших меньших и последовать их примеру. Наша исследовательская группа в настоящее время занята изучением гигантских тихоокеанских осьминогов, в частности, нескольких известных экземпляров в районе Беринговой Воронки…»

Моей матери не нравилось слушать лекции доктора Пендента. «Какой смысл выслушивать все эти рассуждения о конце света?» – так она всегда говорила. Но отец утверждал, что важно быть внимательным, замечать в этом огромном мире даже то, что мы не смогли спасти.

– Земля скоро взорвется? – спросила я.

Он обдумывал мои слова, меняя полосу движения.

– Нет. Она не взорвется. По крайней мере, не в ближайшие очень-очень много лет.

– Но что тогда будет с нами?

– Я не знаю, – пожал плечами он. – Но вот, что мы сделаем прямо сейчас: мы пойдем и посмотрим на одно из тех животных, о которых говорил доктор Пендент. Это совершенно особенное существо, у которого нам есть чему поучиться.

– Мы должны открыть глаза и увидеть то, что пытается показать нам природа, – сказала я.

Он повернул голову, удивленно взглянув на меня.

– Ну да. Где ты это услышала?

– Ты всегда так говоришь.

Он рассмеялся.

– Похоже, ты и правда слушаешь меня, когда я увлекаюсь.

Мы заехали на битком забитую парковку «Фонтан-плазы». Солнечный свет отражался от ветровых стекол и капотов машин, делая их похожими на крупное скопление блестящих жуков. Апа воспользовался своим служебным пропуском, чтобы припарковаться в зарезервированном месте недалеко от входа, а затем мы вошли внутрь, вынужденные перетерпеть несколько секунд безумной жары, прежде чем почувствовали прохладу от кондиционера внутри.

Потолки в торговом центре были высокими и сводчатыми, как будто на самом деле мы находились внутри церкви. Гигантские растения и деревья в горшках – одни из них были настоящими, другие – искусственными, – нарушали суетливое движение вверх-вниз по этажам, разделяя людские потоки на отдельные ручейки. Стайки девочек-подростков в модных чокерах, с подведенными глазами, с ровно приглаженными волосами и блестящими на свету обнаженными талиями, бродили мимо нас, смеясь, как птички, а вокруг сверкали от средства для мытья стекол витрины магазинов, кричащие о распродажах. Я задрожала от чистого восторга, глядя на все это. Даже безголовые манекены казались мне веселыми и манящими.

Мы поднялись на эскалаторе на второй этаж, где неоновая вывеска, приглашающая нас в океанариум с фонтанами, осветила полированную плитку пола торгового центра яркими красками. У дверей уже стояла цепочка из взрослых и детей, многие из которых были младше меня, но мы подошли к началу очереди, мой отец показал свой служебный пропуск девушке с зелеными волосами, и она махнула ему рукой, мол, входи. Я уставилась на нее, неспособная оторвать взгляд от кольца в ее языке, которое, как я успела заметить, блестело у нее во рту, и она бросила на меня испытующий взгляд.

Внутри океанариума оказалось темно и тихо, он утопал в голубом свете, создавая впечатление, будто нас всех подвесили в самом сердце океана. Гигантский глаз из папье-маше сердито уставился на нас с потолка. Вывеска неподалеку гласила, что он приближен к размеру глазного яблока легендарного Кракена.

– Так вот кого мы увидим? – спросила я отца. – Кракена?

– Мне казалось, я учил тебя более серьезным вещам. Кракены ненастоящие. А вот Долорес – вполне, – сказал он, ухмыляясь.

Мы прошли мимо охраны и спустились в большой выставочный зал, быстро свернули направо, а затем налево, туда, где перед гигантским одиночным резервуаром собралась толпа, в затемненную комнату, освещенную фиолетовым светом. Гид выступала перед большой группой туристов, в основном стариков, пристегнувших ремнями шорты цвета хаки, и пожилых женщин в кепках с козырьками.

– Enteroctopus dofleini – самый крупный известный головоногий моллюск, – говорила она. На ее губах лежала фиолетовая помада, и, кажется, она жевала резинку. – Кто может сказать мне, что из себя представляет головоногий моллюск?

Козырьки и ремни косо смотрели на нее. Один мужчина сфотографировал темный резервуар, и белая звездочка вспышки его фотоаппарата пробежала рябью по темному экрану.

– Сэр, пожалуйста, не делайте этого, – начала было гид. Но потом мы все увидели, что скрывалось в глубине резервуара, и по толпе пробежал вздох.

Скопление красно-фиолетовых конечностей и присосок металось перед нами, как языки пламени в темной воде. Осьминог оттолкнулся ото дна и лениво поплыл сквозь водовороты и пузырьки. Он был вулканом, цветком, вспышкой звезды. Казалось, ему хотелось посмотреть на нас, и в то же время мы не представляли для него никакого интереса. Наконец он устроился на дне аквариума, где лежал гигантской скрюченной рукой, и наблюдал, как все пялятся на него. Он стал бананово-желтым, потом серебристым, а затем переливчато-зеленым.

– Это что? – спросила я отца и, сама того не осознавая, потянулась к его руке. В тот период я пыталась приучить себя не цепляться за своих родителей, старый инстинкт хватать их за руки боролся с новым, диктующим мне быть более отстраненной.

– Это Долорес. – Он смотрел перед собой тем же остекленевшим, тупым, блестящим взглядом, который появлялся у него всякий раз, когда он выпивал вторую кружку пива после ужина. Он пристально уставился на Долорес. Я редко видела, чтобы он так смотрел хоть на что-то, не говоря уже обо мне или матери. Мне всегда было трудно привлечь внимание отца. Большую часть времени он бродил по нашему дому, похожий на неопрятного призрака, оставлявшего после себя ворох бумаг и недопитые кофейные чашки. – Разве она не прекрасна?

Словно услышав нас, Долорес взлетела обратно к крышке резервуара. Она парила в воде, как воздушный змей, оставляя за собой шлейф из пузырьков.

Когда туристическая группа двинулась дальше, мы задержались у аквариума, потому что отец завел беседу с крупным мускулистым мужчиной, который пришел покормить Долорес. Его лысая голова блестела так же, как полированные полы торгового центра, он был одет в темно-синий комбинезон с вышитым на спине и груди логотипом «Фонтан-плазы». Он открыл гигантскую крышку и небрежно бросил туда кусочки сырой рыбы и креветок из ведерка.

– Как у нее дела, Брюс? – спросил Апа.

– С ней все в порядке, в полном порядке. Немного капризничала сегодня утром. Она как одна из моих собак: совершенно не способна держать себя в руках, когда думает, что рядом есть еда.

Я наблюдала, как Долорес ест, ее клюв раскрывался, как крошечный люк, который, казалось, становился все больше и больше по мере того, как кета[9] исчезала в ее пищеводе. Ее глаза смотрели на меня со спокойным дружелюбием. Древняя мудрость таилась в ее взгляде, хоть отец и говорил, что она моложе меня.

– Привет, – сказала я, прикладывая руку к стеклу.

– Ну, привет, маленькая леди, – отозвался Брюс, хоть я и обращалась не к нему. – Когда-нибудь придешь к нам работать?

– Это Аврора, моя дочь, – представил меня отец. Было странно слышать, как он произносит мое английское имя. Дома меня иногда звали Арим, или Бэ Арим, моим полным именем, и обычно это означало, что у меня неприятности.

# Примечания

1

Такояки – популярное японское блюдо, шарики из жидкого теста с начинкой из отварного осьминога и других ингредиентов.

2

Гектокотиль – щупальце головоногих моллюсков, при помощи которого самец переносит сперматофоры из своей мантийной полости в мантийную полость самки.

3

1 галлон равен 4,55 литра.

4

Приливные бассейны – искусственные водохранилища в океанариумах, в которых посетители могут контактировать с морскими обитателями.

5

Джаг-бэнд (от англ. jug – кувшин, сосуд) – музыкальный коллектив, исполняющий экспериментальную музыку. Часто музыканты играют на простых, иногда самодельных инструментах, например, на стиральных досках, казу, варгане и джаге.

6

Аниматроника (от англ. animate – оживлять и electronics – электроника) – механизм, имитирующий движения живого существа.

7

Лайфстайл (от англ. lifestyle – cтиль жизни) – жанр блогинга и журналистики, демонстрирующий повседневную жизнь.

8

Международный теннисный турнир, один из четырех турниров Большого шлема.

9

Кета – рыба рода тихоокеанских лососей.