Д. А. Гутнов

Курс русской истории. XIX в.

Учебное пособие

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 94”18”(470+571)(075.8)

ББК 63.3(2)47я73

Г97

Автор:
Гутнов Д. А., доктор исторических наук, профессор МГУ им. М. В. Ломоносова и МГК им. П. И. Чайковского. Автор нескольких монографий и большого числа статей по различным аспектам истории России.

Рецензенты:
Грабельников А. А., доктор исторических наук, профессор РУДН им. Патриса Лумумбы;
Минаева О. Д., доктор филологических наук, профессор МГУ им. М. В. Ломоносова.

Данная книга продолжает публикацию авторского курса лекций по русской истории доктора исторических наук, профессора Д. А. Гутнова. На этот раз в центре внимания автора история России XIX в. Как и предыдущие части курса, эта часть содержит множество интересных исторических фактов, обстоятельств событий рассматриваемой эпохи и их возможных трактовок. Вместе с доступной формой изложения это позволяет рекомендовать данное издание не только студентам и абитуриентам высших учебных заведений, но и широкому кругу читателей, интересующихся русской историей XIX в.

УДК 94”18”(470+571)(075.8)

ББК 63.3(2)47я73

© Гутнов Д. А., 2023

© ООО «Проспект», 2023

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

Я представляю поколение, которое родилось и сформировалось еще в XX веке, хотя застало и живет в веке XXI. Но я еще не ощущаю XIX столетие как окончательно отчужденное прошлое. Дело в том, что мои бабушки и дедушки, как и многие их знакомые, которых я знал и любил, родились на излете того самого XIX века и успели передать мне какие-то свои, не самые негативные ощущения той эпохи. По крайней мере в сравнении с безжалостной поступью следующего столетия, с его мировыми войнами, революциями, а вместе с ними миллионами убитых и десятками миллионов покалеченных людей, эти рассказы рисуют тот мир более гуманным и человечным, нежели все то, что произошло позже. Как провидчески сказал наш замечательный историк В. О. Ключевский в самый канун 1900 года: «Пролог XX века — пороховой завод. Эпилог — барак Красного Креста».

XIX век внешне начинался как продолжение века истекшего — XVIII: под грохот артиллерийских орудий, топот солдатских сапог, бой барабанов и литавры военных оркестров. Одна коалиция сменялась другой. Многочисленные королевские армии Европы не могли одолеть одну революционную — французскую. Более того, когда Наполеон при Иене и Ауэрштадте разгромил наиболее сильную, по меркам своего времени, монархическую армию Европы — прусскую, это произвело неизгладимое впечатление на всю думающую Европу. Выразителем общего мнения стал наиболее авторитетный мыслитель наступившей эпохи и создатель классической немецкой философии — Георг Гегель. За два века до нынешнего властителя дум человечества Френсиса Фукуямы¹ он объявил — о чем бы вы думали? О конце истории! На сокрушительное поражение отлаженной и признанной сильнейшей в мире прусской военной машины он посмотрел через призму общественного развития. Согласно этому взгляду, новое революционное государство дало передовое основание своей организации и своим вооруженным силам и навеки восторжествовало над старыми типами режимов. И это станет концом истории по крайней мере в Европе, поскольку основные геополитические проблемы, вокруг которых в основном и творится история, будут окончательно решены. А неизбежно возникающие экономические и социальные, культурные и иные противоречия будут разрешаться мирно, консенсусом. Ко всеобщему на то удовольствию. Правда, эта ситуация отнюдь не отменяет конкуренции и конфликтов. Но, по Гегелю, это будет происходить не в самой Европе, а где-то на ее периферии. Там будут продолжаться потрясения, в то время как сердце континента вступит в постисторическое время… Если учесть, что в гегелевское понятие периферии входили Китай, Индия, Япония и Россия, неудивительно, что потрясения продолжаются и спустя два столетия, а Фукуяма выглядит плагиатором известных, но хорошо забытых идей.

Сегодня мы знаем, что ни XIX, ни ХХ век не стали концом истории. И XXI век, скорее всего, им не станет. Более того, если взглянуть на более широкую ретроспективу прошлого человечества, то нельзя не вспомнить, например, как «периферийные» силы в лице варварских племен сокрушили Великую Римскую империю, как турки-османы — Византию… Подобные примеры можно привести и в отношении более недавнего прошлого. Скажем, гораздо менее оснащенные и подготовленные вьетнамские партизаны (хотя бы и при содействии СССР и Китая) сумели одержать победу над гораздо более передовой и обладавшей неоспоримым военно-техническим превосходством ведущей на тот момент военной державы мира — США. Ну а в XXI веке уже на глазах нынешнего поколения с треском провалилась в свое время широко разрекламированная кампания тех же США и международной коалиции против мирового терроризма в Афганистане. А ведь противостояли Америке отнюдь не высокотехнологичные вооруженные силы, а полуфеодальное, по преимуществу афганское ополчение, сплоченное идеями радикального исламского фундаментализма и вооруженное «традиционным» стрелковым оружием и гранатометами. Словом, на ум в связи с этим приходят слова ныне безвестного французского адмирала де Пана (de Panat), высказанные им где-то на излете еще XVIII века: «Ничего не забыли. Ничему не научились!».

Традиционно, в отличие от календарного измерения, у историков нет единого мнения относительно того, когда начался «исторический» XIX век. Одни склонны считать, что истоки его следует искать 5 мая 1789 года, когда в условиях жесточайшего политического кризиса французский король Людовик XVI созвал Генеральные штаты — представительный орган, предшествовавший краху французской монархии, что, в целом, не остановило начало Великой Французской революции. Другие же полагают, что источником всего стала именно сама Великая Французская революция (а это 14 июля 1789 года), положившая конец прежнему веку «Просвещения» и открывшая эпоху социальных революций.

Есть мнение, что технически и технологически XIX век начался еще раньше — с момента изобретения (или получения патента на изобретение) английским механиком Джеймсом Уаттом парового двигателя (а это 1784 год), что повлекло за собой промышленный переворот в Англии, а потом и во всей Европе. Социальные и технологические революции, действительно, преследовали весь наступивший «век угля и пара». С 1801 по 1901 год мир испытал последствия как минимум трех волн социальных потрясений (европейские революции 1830, 1848 годов и Парижская коммуна 1871 года) и еще одной промышленной революции, добавившей к упомянутому нами эпитету еще и электричество. И, как мы видим сегодня, если паровые машины в ХХ веке и уступили свое место более эффективным двигателям внутреннего сгорания, то от прочего наследства XIX века — угля и электричества — в свете текущего энергетического кризиса человечество пока отказаться не может. И это тоже наследие XIX века.

Собственно, и русская история как составляющая истории мировой развивалась в той же парадигме. Можно спорить на тему, завершился ли русский XVIII век последним в русской истории дворцовым переворотом 11 марта 1801 года или же рубиконом, отделяющим русский XVIII век от XIX, была неудачная «военная революция» декабристов? С точки зрения технологической первый промышленный переворот в нашей стране начался в 30-е годы XIX века, а завершился уже в условиях пореформенной действительности в 80-е годы. И в этом смысле наступление «исторического» XIX века у нас выглядит более «смазанным» и растянутым во времени, нежели в Европе. Но из-за этого и менее кровавым, по крайней мере внутри страны. Несмотря на наличие серьезных социальных противоречий, угрозу революции удавалось на протяжении всего XIX столетия купировать.

Главным же водоразделом, отделяющим русское средневековье от нового времени, по общему мнению, считается отмена крепостного права, провозглашенная Манифестом императора Александра II от 19 февраля 1861 года. На сей счет мы видим полный консенсус как у современников тех событий, так и у их потомков, как у почитателей реформ, так и у их ярых противников. Вся предшествующая история XIX века в связи с этим представляется как время созревания и подготовки эпохальных перемен в стране, а вся последующая — как проведение их в жизнь, пожинание плодов и преодоление последствий.

В свете всего вышесказанного следует отметить, что на протяжении почти всего XIX столетия русская общественная мысль вела непрекращающуюся дискуссию о самоопределении России и ее месте в мире. Традиционно эту полемику отождествляют со спорами «западников» и «славянофилов». Хотя вместе они оппонировали сформулированной С. С. Уваровым теории официальной народности и с помощью последней противостояли теориям революционного переустройства страны. Казалось бы, отмена крепостного права должна была поставить точку в этих спорах. Ведь страна решительно становилась на западный путь развития. Но — нет. Спор модифицировался и продолжился. В какой-то степени аргументы сторон не утратили актуальности и в наши дни. По крайней мере доказательства цивилизационного своеобразия «Русского мира», которые сегодня активно востребованы в текущей общественно-политической ситуации, если их внимательно проанализировать, как правило, были сформулированы где-то полтора столетия назад. И в этом можно видеть наследство, которое оставил нам позапрошлый век.

Другой острой темой, которую поставил перед историками XIX век, стало революционное движение. Очевидно, что вместе с социально-экономической трансформацией, исподволь подтачивавшей основы феодального хозяйства и сословного устройства самодержавной России, следовало ожидать трансформацию политических институтов. А она, при всей замедленности течения нашей истории, явно отставала от потребностей текущего момента. Противоречие тут заключалось в том, что необходимость перемен ни для кого не была секретом и прекрасно осознавалась властью. Но сама же власть и тормозила перемены. Вспомним в этой связи известное суждение Николая I: «Крепостное право есть зло, но прикасаться к нему теперь было бы делом еще более гибельным». В итоге в подавляющем числе случаев, когда власти готовили перемены, способные кардинально изменить жизнь больших масс людей, эти проекты строились вне общественного обсуждения, группой, как сейчас говорят, доверенных «экспертов», часто очень своеобразно понимавших потребности народа и чаяния общества. Поэтому часть общества, разочарованная в возможности реального диалога с властью, встала на путь революционной борьбы. У всех на слуху знаменитое изречение В. И. Ленина о декабристах: «Узок круг этих революционеров. Страшно далеки они от народа. Но дело их не пропало. Декабристы разбудили Герцена. Герцен начал революционную агитацию». А потом возникли революционные кружки, народники, террористы… Весь XIX век полноценного диалога между обществом и государством так и не случилось. Если «западники» или «славянофилы» могли надеяться, что их идеи достигнут власть предержащих через издававшиеся ими подцензурные печатные издания, то чуть ли не единственным способом революционеров донести до «верхов» свои идеи были допросы в застенках III Отделения (или сменившей его «охранки») или выступления на судебных процессах против них самих. Другое дело, что самодержавие не было столь кровавым, как его зачастую рисовала историческая пропаганда. Согласно бытующим в исторической литературе цифрам, за предшествующие 1917 году полстолетия военно-полевыми судами и особыми присутствиями Сената было вынесено не более 6000 смертных приговоров по политическим делам. В реальности же казненных было гораздо меньше, ибо многие приговоры отменялись по кассации с заменой на разные сроки каторги. Во всех случаях цифры эти несоизмеримо меньше числа жертв «Большого террора», накрывшего нашу страну в 30-е годы уже ХХ века.

Следуя традиции революционно-демократической, а затем и советской историографии, мы и сегодня во многом идеализируем фигуры русских революционеров и их борьбу за светлое будущее. Многим и сегодня импонируют их убежденность в своей правоте, личная самоотверженность, самопожертвование и желание сделать мир более справедливым. Но в свете этой харизмы зачастую замалчиваются многие пороки исповедуемых ими радикальных теорий, которые были далеки и непонятны абсолютному большинству людей. А волюнтаристские или прямо террористические методы достижения благородных целей, исповедовавшиеся частью революционеров, сегодня вызывают всеобщее отторжение.

В воззрениях представителей нарождавшегося в XIX веке русского революционного движения прослеживается какая-то почти религиозная вера в благотворность и «очистительность» революционного переустройства общества при крайней размытости образа будущего — т. е. социализма, в терминах той эпохи, — ради достижения которого должны быть принесены эти жертвы. В соответствии с бытовавшими во второй половине XIX века теориями прогресса постреволюционное будущее представлялось априори светлым и счастливым. Что, в общем, не соответствует действительности, ибо после любой революции следует длительный период преодоления ее последствий и переустройства мира на новых началах. Кроме того, поражает какая-то зацикленность на революции. Другие варианты общественного прогресса практически не рассматривались. Поэтому главной своей целью поборники революционных теорий мало-помалу стали считать не столько достижение лучшего будущего, сколько организацию самой революции, ее подготовку и осуществление. А это не одно и то же, ибо революция является средством переустройства общества, но никак не может быть конечной целью. И этому средству, как мы хорошо знаем по истории следующего, ХХ века, присущи существенные издержки в виде большого числа человеческих и материальных жертв, снижения благосостояния широких масс людей, гражданских конфликтов и войн, разрухи и т. д. Казалось бы, непредвзятый анализ текущей европейской действительности должен был поколебать наших революционеров в этой своей уверенности. По крайней мере, некоторые из них, например А. И. Герцен, пороки революционного пути поняли и прочувствовали. Но в массе своей никто надлежащих выводов не сделал. Более того, обожествление революции передалось следующему поколению русских революционеров и аукнулось не только кровавостью, числом жертв уже русской революции и Гражданской войны, но и, к счастью, неосуществленными теориями мировой революции или перманентной революции Льва Троцкого. Корни всех этих теорий и практик тоже восходят к XIX веку. Император Александр III, следуя примеру своего деда Николая I, сумел политикой контрреформ заглушить на время эти процессы, но отнюдь не ликвидировал причины, которые их вызывали. Поэтому закономерно, что после его смерти революционное движение продолжило набирать обороты.

Невозможность политического диалога российского общества и государства, как это ни парадоксально, оказала благотворное влияние на развитие русской культуры, которая в какой-то степени компенсировала обществу это вынужденное молчание. Литература стала той отдушиной, где при всех издержках цензуры можно было обсуждать насущные общественные проблемы и пути их решения. Все созданные в XIX веке произведения великой русской литературы — от Пушкина и Лермонтова до Достоевского и Чехова — стали классическими не только благодаря своим чисто литературным достоинствам, но и из-за их рефлексии на насущные вопросы жизни, стоявшие перед русским обществом в разные периоды рассматриваемого нами столетия. Так она и воспринималась читателями. В той же мере все сказанное выше касается и других видов искусства, живописавших проблемы своего времени своими методами.

К концу XIX века Российская империя достигла пределов своего территориального расширения. Западные границы государства проходили с Норвегией, Германией, Австро-Венгрией и Османской империей. Южные — по границе с Персией и Афганистаном. Во второй половине XIX века в состав России вошли территории Северного Кавказа, обширные среднеазиатские владения Хорезмского и Хивинского ханств, а также Бухарского эмирата. На Дальнем Востоке граница с Китаем, проведенная по реке Уссури, включила в состав России обширные земли в бассейне этой реки. На востоке Российская империя до 1869 года включала Аляску на Североамериканском континенте. Но с нею правительство Александра II решило расстаться, продав США. Не буду предвосхищать своего рассказа в соответствующем разделе курса, но хочу сказать, что то обилие мифов и легенд, которое породила эта вполне заурядная, по колониальным меркам XIX века, сделка заставила меня чуть подробнее остановиться на ней, чтобы развеять все сомнения наших современников относительно того, не продешевили ли мы?

Всеми этими владениями надо было управлять. Выстроенная русской имперской властью система оказалась гораздо более толерантной по сравнению с тем, как администрировали свои колониальные владения ведущие колониальные державы того времени. Достаточно вспомнить, к примеру, судьбу индейского населения в США или довольно суровые порядки колониальной администрации французского Алжира и Марокко. В практике управления Российской империи на отдельных территориях существовала широкая автономия (Финляндия и Польша до 1830 года), прямое имперское правление (та же Польша после 1830 года), а также многочисленные промежуточные варианты, учитывавшие особенности и традиции местной организации власти, сочетавшие их с центральным управлением через наместничества или генерал-губернаторов (Закавказье и Северный Кавказ, Прибалтика, Средняя Азия, Сибирь). И это было не самое худшее наследие Российской империи.

На международной арене в XIX веке Россия дважды оказывалась втянутой в противостояние с коалициями стран, представлявших почти что всю Европу (или же ее наиболее «передовую» часть). Отечественная война 1812 года получила емкое название «нашествия двунадесяти языков». Сильнейшая и наиболее многочисленная на тот момент армия объединенного Старого Света во главе с самим Наполеоном была, вопреки всем прогнозам, посрамлена и разгромлена русскими войсками под командованием М. И. Кутузова. После еще двух лет сражений на полях Европы уже в составе восстановленной антифранцузской коалиции новые условия мира были продиктованы «концертом» ведущих на тот момент европейских держав: России, Великобритании, Австрии и Пруссии на Венском конгрессе, состоявшемся в 1814–1815 годах. Конгресс подвел черту под эпохой наполеоновских войн, провел новые границы в Европе и впервые задался весьма современным с позиций сегодняшнего дня вопросом создания системы коллективной безопасности. Стремясь создать работающую и долговечную базу для этой системы, Александр I предложил положить в ее основание общехристианские ценности, которые тогда объединяли еще не секуляризированную Европу. Так возник Священный союз России, Австрии и Пруссии, ставивший своей целью поддержание установленного Венским конгрессом миропорядка на консервативно-монархических началах и недопущения новой европейской революции.

Однако же при всей безупречности логических построений победителя Наполеона его стремление построить прочный мир на, казалось, незыблемых христианских ценностях, традициях и заповедях оказались тщетны. Ход времен с неизбежностью размывал монархическую солидарность отцов — основателей Священного союза, и через тридцать лет эгоистические устремления каждого из подписантов союза окончательно победили универсализм идеи, положенной в ее основу. Пожалуй, только русский император Николай I, прославившийся своей знаменитой фразой о том, что революция стоит на пороге России, но не перешагнет его, пока в нем еще есть хоть капля жизни, оставался неизменно верен букве и духу Акта 1815 года. Он, как мог, всю свою жизнь боролся с революцией внутри и вовне России, на Западе и на Востоке, и в итоге снискал себе и своей империи емкое определение «Жандарма Европы».

В конце концов охранительная политика Николая I настроила против себя весь континент, и России пришлось вторично противостоять коалиции европейских государств во время Восточной (Крымской) войны. Напомню, что если в начале эта кампания началась как очередная Русско-турецкая война, то на втором ее этапе в нее вмешались Великобритания, Франция, Сардинское королевство, а бывшие подписанты Акта о создании Священного Союза — Австрия и Пруссия — заняли позицию «недружественного нейтралитета». И здесь консервативные ценности, столь рьяно продвигавшиеся Николаем I, оказали ему медвежью услугу. Он, похоже, был уверен, что выкованная в боях с французскими войсками в 1812–1814 годах русская армия являлась сильнейшей на континенте. Ну, и самой большой, конечно. В чем-то он, безусловно, был прав: никто не оспаривал ни численности, ни превосходных качеств русского солдата в штыковом бою, его выносливости и смелости. Но технологии ушли далеко вперед. Нарезное оружие, магазинные затворы, новый тип боеприпасов, паровые двигатели и прочие достижения технического прогресса обнулили эти преимущества. Империя вынуждена была смириться с унизительным поражением и последующей международной изоляцией.

Это зафиксировала новая, уже вторая за столетие международная система безопасности. Оформлена она была Парижским миром 1856 года и получила название Крымской системы, отодвигавшей Россию на задворки тогдашней внешней политики. Потребовались усилия двух поколений дипломатов, чтобы выправить эту ситуацию. Правда, попытка Российской империи вновь вписаться в европейскую повестку в качестве защитницы христианства (теперь уже в региональном масштабе) опять потерпела неудачу. Как известно, Русско-турецкая война 1877–1878 годов, спровоцированная жестоким подавлением восстания в христианских провинциях Османской империи, последовала после неоднократных ультиматумов, предъявлявшихся турецкому султану не только Россией, но и другими христианскими странами — в первую очередь Францией и Пруссией. Поэтому миссия «защиты братьев-славян» была как бы делегирована России «концерном» европейских держав. Однако же победа русского оружия, оформленная Сан-Стефанским мирным договором, не устроила европейцев. Причиной было слишком большое нарушение баланса сил в пользу России. Пересмотр итогов этой победы, состоявшийся на Берлинском конгрессе, вызвал глубокое разочарование в русских правящих кругах. Утверждают, что именно тогда наследник престола и будущий император Александр III сказал свою знаменитую фразу, ставшую ныне крылатой: «Во всем свете у нас только два верных союзника — наша армия и флот. Все остальные, при первой возможности, сами на нас ополчатся». Честно говоря, осознание этой очевидной истины могло бы прийти и раньше. Но, как говорится, лучше поздно, чем никогда.

Логично предположить, что, памятуя прошлый опыт, наша страна впредь воздержится от активного участия в новых военно-политических игрищах европейцев. Но — нет. В самом конце XIX века Россия вновь приняла участие в создании военно-политического блока — Антанты. В какой-то степени это было платой за инвестиции, в которых остро нуждалась бурно развивающаяся русская промышленность. Русско-французский союз 1893 года принес свои плоды.

В мировой историко-экономической литературе принята, хотя и с оговорками, оценка, сделанная крупным российским экономистом П. В. Олем еще в 20-е годы ХХ века. Согласно ей иностранные капиталы, вложенные только в банковские, промышленные и торговые акционерные предприятия страны, достигали к концу XIX века 2,2 млрд руб. (в том числе 1,5 млрд руб. в промышленность), или 38% от всего акционерного российского капитала. Благодаря иностранным инвестициям, промышленность России развивалась весьма быстрыми темпами: в 1864–1886 годах среднегодовые темпы роста составляли около 4%, в 1887–1913 годах увеличились до 6,65%². Понятны причины привлекательности русского рынка для иностранных инвесторов. Они крылись в дешевизне рабочей силы, необъятности и дешевизне природных ресурсов, обеспечивавших максимизацию прибыли.

Но эта относительно современная индустрия соседствовала с весьма архаической организацией сельского хозяйства, которое из-за особенностей условий отмены крепостного права и процесса его проведения реформировалось очень медленно. Как известно, к концу XIX века русская деревня подошла с двумя главными проблемами: аграрным перенаселением и связанным с этим малоземельем. Размеров земельных участков, которыми в большинстве своем располагали пореформенные крестьяне, еле хватало, чтобы прокормить их семьи. На расширенное (капиталистическое) производство элементарно не хватало средств. Как не хватало их на новые аграрные технологии, машины и удобрения. Поэтому, когда мы с гордостью говорим, что в конце XIX века Россия кормила своим хлебом всю Европу — это лишь половина правды. Вторая половина заключалась в том, что делалось это в ущерб собственному потреблению. Любой неурожай оборачивался голодом и смертями, которых, в принципе, можно было бы избежать. И несмотря на это хлеб вывозили. Ведь именно его экспорт служил вторым очень важным источником поступления в страну твердой валюты. Поэтому, например, в разгар голода 1891 года министр финансов Российской империи И. А. Вышеградский, подобно наркому совсем другой эпохи, без тени сомнения заявлял: «Сами недоедим, но хлеб вывезем». В социальном плане это приводило к быстрому расслоению деревни, обнищанию значительной ее части, уходу беднейших слоев в города, росту социальной напряженности и формированию предпосылок для революции.

Вот в самом кратком виде тот перечень вопросов, которые оставил современным студентам позапрошлый век и которые в разной степени подробности мы затронем в предлагаемом читателю курсе. Приглашаю и вас перелистнуть страницу и перенестись в XIX век.

Глава I.
«ДНЕЙ АЛЕКСАНДРОВЫХ ПРЕКРАСНОЕ НАЧАЛО…»

Пушкин сказал — как припечатал. Между тем, что творилось в душе вновь испеченного императора в те «окаянные дни» ранней весны 1801 года, доподлинно никому не известно. Сам Александр никому не говорил, что он пережил в роковую ночь убийства отца. Ну, разве что строки письма супруги Александра, великой княгини (а впоследствии императрицы), Елизаветы Алексеевны, адресованные матери — герцогине Баденской Фредерике и написанные по горячим следам произошедших событий. «Великий князь Александр, ныне император, — пишет она, — совершенно подавлен смертью своего отца, тем, каким образом тот был убит; его чувствительная душа будет вечно терзаема этим…». За истекшие более чем двести лет многие историки пытались ответить на вопрос: было ли убийство Павла I предрешено заговорщиками задолго до его осуществления, стало их фатальной ошибкой или же следствием цепи нелепых случайностей, неизбежных в такого рода делах — не суть в том. Убийство — а значит, смертный грех — было совершено, и оно стало незаживающей раной нового императора. А это в какой-то степени и предопределило весь характер его царствования.

Что же определяло первые решения Александра в качестве носителя верховной власти? Были ли первые акты нового царствования плодом какого-то заранее продуманного плана или принимались реактивно, под давлением влиятельных заговорщиков, личных представлений монарха, полученных им в ходе его образования или вообще всего предыдущего опыта? Вероятно, в той или иной мере мы имеем дело с суммой всех этих факторов. Но вот что здесь надо отметить.

Еще в середине 90-х годов XVIII века вокруг наследника престола сложился небольшой кружок молодых людей, с которыми он делился своими идеями, обсуждал планы на будущее. Среди постоянных участников этих собраний были: племянник екатерининского канцлера графа Безбородко князь Виктор Павлович Кочубей (1768–1834), богатый польский вельможа на русской службе князь Адам Ежи (Адамович) Чарторыйский (1770–1861), сын одного из самых знатных и богатых людей того времени Александра Сергеевича Строганова — Павел Александрович Строганов (1772–1817) и, наконец, Николай Николаевич Новосильцев (1761–1836) — двоюродный брат упомянутого П. А. Строганова. В этом кружке задолго до 1801 года строились планы на будущее. После воцарения Александра именно эти люди составили так называемый «Негласный комитет» — неофициальный совещательный орган при императоре в первые годы его правления.

Следует также заметить, что жизненный опыт Александра и его «молодых друзей» был очень различен. Так, Строганов и Кочубей были свидетелями событий в революционной Франции. П. А. Строганов там родился, в Россию приезжал эпизодически и считал своим родным языком французский. Поскольку его родители жили при дворе Людовика XVI, то он оказался непосредственным свидетелем всей драмы королевской власти в годину революционных потрясений 1789 года. Более того, в начале революции Строганов со своим гувернером Жильбером Роммом посещал заседания Национального собрания, стал якобинцем, состоял в революционных кружках, скрывая свое аристократическое происхождение под именем Поля Очера, и был силой возвращен родственниками в Россию в 1790 году.

В. П. Кочубей попал во Францию уже в 1791–1792 годах после нескольких лет жизни за границей и, в частности, в Англии, где он изучал английскую государственную систему. По возвращении в Россию Кочубей получил назначение послом в Константинополь, где провел еще пять лет. С образовательными целями побывал в Англии и князь Адам Чарторыйский, у которого имелся также опыт совсем иного рода: он сражался против России во время Второго раздела Польши.

Самым старшим из участников этого кружка был Н. Н. Новосильцев — ко времени воцарения Александра в 1801 году ему уже исполнилось 40 лет. Он воспитывался в петербургском доме А. С. Строганова (отца Павла Александровича) как незаконнорожденный сын его сестры, а затем — в Пажеском Е. И.В. корпусе. Будучи выпущенным из корпуса в звании капитана, он принимал участие в Русско-шведской войне (1788–1790 годы), а затем в подавлении польского восстания Тадеуша Костюшко, предварявшего третий раздел Польши. После воцарения Павла I вышел в отставку и поселился в Лондоне, посещая лекции по естественным наукам и медицине. Вернулся в Россию после переворота 1801 года.

Что же касается Александра, его жизненный опыт ограничивался лишь знанием петербургского двора и негативным восприятием царствования отца. Обычно, характеризуя тот интеллектуальный багаж, с которым Александр вступал на трон, его биографы указывают на большое влияние на царя его воспитателя Фредерика Сезара Лагарпа (1754–1838), руководившего занятиями цесаревича в 1782–1794 годах. Швейцарский юрист и общественный деятель, Лагарп еще до прибытия в Россию был известен своими республиканскими взглядами и приверженностью идеям философии Просвещения. Это не помешало любящей бабушке Екатерине II пригласить его в Петербург для воспитания внуков — цесаревичей Александра и Константина. Интересно, что Екатерину не смутила даже та программа обучения, которую новый наставник предложил ее внуку. В ней, наряду с изучением исторических трудов Геродота и Тацита, предполагалось значительное время уделить чтению произведений Жан-Жака Руссо, в частности, его трудов «Об общественном договоре» и «Рассуждение о происхождении и основаниях неравенства между людьми», считавшимися если не революционными, то весьма радикальными. Широко известны слова самой императрицы, когда новый воспитатель изложил ей свои педагогические идеи: «Будьте якобинцем, республиканцем, кем хотите: я вас считаю честным человеком; этого мне довольно. Оставайтесь при моих внуках, всецело сохраняйте мое доверие и занимайтесь с ними с привычным вашим рвением».

Лагарп очень сблизился с Александром и старался воспитать его в духе тех либеральных ценностей, приверженцем которых был сам. Удалось ли это ему сделать, сказать не берусь, но известно, что сам император так характеризовал свое отношение к воспитателю: «Всем, что я знаю, и, может быть, всем, что во мне есть хорошего, я обязан Лагарпу». По одной из версий, именно Лагарп сломал план Екатерины II о передаче власти внуку через голову сына. Он не рекомендовал Александру участвовать в этом «тихом» перевороте бабушки и за это был ею незамедлительно выслан из России в 1795 году.

В беседах с членами Негласного комитета Александр восхищался революционной Францией и выражал наивную веру в возможность создания «истинной монархии» путем преобразований сверху. «Молодые друзья» были настроены более скептически и реалистично, но не разочаровывали великого князя, надеясь извлечь из своего положения определенные выгоды.

Так или иначе, в своем манифесте о восшествии на престол Александр I обещал подданным править «по закону и по сердцу в бозе почившей августейшей бабки нашей Государыни императрицы Екатерины Великой». Первые указы нового императора подтверждали это обещание. Уже 13–15 марта 1801 года были изданы распоряжения, отменяющие указы Павла I об отставке с военной и гражданской службы всем уволенным без суда; 15 марта была объявлена амнистия политическим заключенным и русским эмигрантам, укрывшимся от преследования за рубежом, снят запрет на импорт заграничных промышленных товаров; 31 марта было восстановлено разрешение на деятельность частных типографий и ввоз в страну иностранных книг. Наконец, 2 апреля император огласил манифест, восстанавливавший в полном объеме действие жалованных грамот дворянству и городам. Одновременно было объявлено о ликвидации Тайной экспедиции Сената и передаче следствия по политическим делам в учреждения, ведавшие уголовным судопроизводством. Один из манифестов был адресован крестьянам. В нем содержалось обещание не увеличивать налоги и разрешался вывоз сельскохозяйственных продуктов за границу.

24 декабря 1801 года был обнародован важный указ о разрешении покупки земли недворянами. Этим актом выходцам из купечества, дослужившимся до чина 8-го класса, разрешалось покупать населенные земли и владеть ими на основе договора с крестьянами. Иначе говоря, купленные таким образом крестьяне переставали быть крепостными и становились вольными. С одной стороны, считается, что этим указом было положено начало буржуазному землепользованию в России, а также разрушению вековой монополии дворян на приобретение и владение землей. Но с другой — такими полумерами заявленная цель полного освобождения крестьян не могла быть достигнута.

В общем, эти нововведения, по крайней мере внешне, возвращали Россию к «золотому веку» Екатерины и уже этим должны были удовлетворить пошатнувшееся влияние при Дворе ветеранов екатерининского правления. Однако, видимо, не удовлетворили. Подозрения относительно планов, вынашиваемых молодыми советниками нового самодержца, недоверие к ним заставили «стариков» объединиться. 5 апреля 1801 года появился указ о создании Непременного совета — законосовещательного органа при Государе (в 1810 году заменен Государственным советом). В существующей литературе этот орган, составленный из двенадцати представителей титулованной знати во главе с графом Н. И. Салтыковым (помимо них в Совет вошли доверенные лица императора и главнейшие участники заговора против Павла), обычно противопоставляется Негласному комитету. Это неправильно хотя бы потому, что Негласный комитет был органом сугубо неформальным, а Непременный совет — вполне официальным и имел регламент своей деятельности в виде особого «Наказа» императора. Создается впечатление, что мы имеем дело со своего рода компромиссом. Ведь целью заговорщиков, помимо устранения неугодного императора, было создание такой государственной системы, которая законодательно ограничила бы права любого деспота-государя в пользу верхушки аристократии. Но при этом контроль за деятельностью монарха, создание механизма, предохраняющего от деспотических тенденций, вполне отвечали убеждениям Александра и его молодых друзей.

Другое дело, что Непременный совет был органом законосовещательным, бюрократическим, да еще и по природе своей консервативным хотя бы в силу возраста участников — ведь в его составе в основном заседали ветераны двух прежних царствований. А планы реформ Александр вынашивал именно в Негласном комитете среди более молодых людей. И неизбежно возникшая борьба поколений царедворцев за влияние на государя привела к провалу первых либеральных инициатив нового царствования. Так, Непременный совет, по сути, отсрочил на неопределенное время введение в действие первых указов Александра, в том числе и упоминавшийся указ о разрешении покупки населенных земель недворянами с условием, что живущие на этих землях крестьяне будут становиться вольными. Это сопротивление новый царь смог преодолеть только в 1804 году.

Важнейшим следствием неудачи Александра в попытке решения крестьянского вопроса было окончательное перенесение подготовки реформ в кружок «молодых друзей», причем он согласился с их мнением, что работа должна вестись в тайне. Проекты царя по крестьянскому вопросу были отсрочены, но не отменены. О них мы поговорим чуть позже.

А пока на первый план деятельности Негласного комитета вышли административные преобразования. Огромную роль в их проведении сыграл Михаил Михайлович Сперанский (1772–1839) — новый член «команды» реформаторов, введенный в окружение императора В. П. Кочубеем. Этот выходец из духовного сословия окончил семинарию, но отказался от карьеры священнослужителя. Свою службу он начал домашним секретарем князя А. Б. Куракина, совмещая эту работу с преподавательской деятельностью в духовной семинарии при Александро-Невской лавре. Молодой секретарь настолько хорошо вел дела своего патрона, что, когда тот был назначен в 1795 году на должность генерал-прокурора, то предложил своему секретарю перейти вместе с ним на действительную государственную службу. Несмотря на сомнения и увещевания епархиального начальства, Сперанский сделал выбор, резко изменивший его жизнь, и 2 января 1797 года был зачислен делопроизводителем в канцелярию генерал-прокурора с чином титулярного советника.

Личные деловые качества, пунктуальность и исполнительность новоиспеченного чиновника сделали его взлет на государственной службе стремительным. Всего через три месяца после своего вступления в гражданскую службу, он получил чин коллежского асессора; через девять месяцев, 1 января 1798 года, был пожалован надворным советником, 18 сентября — коллежским, а 8 декабря 1799 года — статским советником. После переворота 1801 года Сперанский был переведен в штат Непременного совета помощником статс-секретаря Д. П. Трощинского (автора манифеста о восшествии Александра I на престол и члена этого органа). В этом качестве он и обратил на себя внимание В. П. Кочубея, который представил его императору и своим молодым друзьям, как раз начинавшим разработку административных реформ. Став 9 июля 1801 года действительным тайным советником, Сперанский активно включился в работу.

В сентябре 1802 года был обнародован указ о создании новых органов высшей исполнительной власти — восьми министерств: военного, военно-морского, иностранных дел, внутренних дел, коммерции, финансов, народного просвещения и юстиции, а также Государственного казначейства на правах министерства. В отличие от коллегий с их коллегиальным консенсусом в принятии решений, структура новых органов управления строилась на принципе единоначалия министра над своими подчиненными и личной ответственности перед императором. Министры и главноуправляющие департаментов на правах министров, в свою очередь, образовывали Комитет министров, в котором каждый из них обязывался выносить на обсуждение свои всеподданнейшие доклады императору. Правда, первоначально статус Комитета министров был неопределенным, и лишь в 1811 году появился соответствующий документ, определяющий его прерогативы, а также был скорректирован его состав.

Практически одновременно с созданием министерств была осуществлена и сенатская реформа. Указом о правах Сената того же 1802 года он определялся как «верховное место империи», чья власть ограничивалась лишь властью императора. Министры должны были подавать в Сенат ежегодные отчеты, которые тот мог опротестовать перед государем. Этот пункт был с восторгом принят старыми аристократами и стал через несколько месяцев причиной конфликта царя с Сенатом, когда была сделана попытка опротестовать доклад военного министра, уже утвержденный императором. Речь шла об установлении сроков обязательной службы дворян, не выслуживших офицерского чина. Сенат усмотрел в этом нарушение дворянских привилегий, гарантированных «Жалованной грамотой дворянству». В результате конфликта последовал указ от 21 марта 1803 года, запрещавший Сенату делать представления на вновь изданные законы. В 1805 г. серией новых узаконений Сенат был, по сути, превращен в чисто судебное учреждение с некоторыми административными функциями. Главным же органом управления империи стал, таким образом, Комитет министров.

Вернулся Александр и к крестьянскому вопросу. На сей раз поводом для этого стала инициатива представителя сановной аристократии графа Румянцева, пожелавшего отпустить своих крепостных на волю и просившего установить для этого законный порядок. Он и был установлен 20 февраля 1803 года указом «О вольных хлебопашцах». Этот документ важен не практической стороной своего воплощения, а прецедентом. Впервые после отмены Юрьева дня в 1649 году закон прокламировал саму юридическую возможность владельца крепостных отпустить их на волю. Правда, при этом оговаривалось обременение: необходимость освобождения крестьян с землей, во избежание появления в России слоя «маргинализированных пролетариев». Именно благодаря этому прецеденту полстолетия спустя данное положение легло в основу крестьянской реформы 1861 года. Хотя результаты применения этого указа на практике были мизерны. За все время действия указа о вольных хлебопашцах его нормой воспользовались, по подсчетам историков, лишь 111 829 душ мужского пола, т. е. примерно 2% всех крепостных.

Спустя год правительство сделало еще один шаг в крестьянском вопросе: 20 февраля 1804 года появилось «Положение о лифляндских крестьянах». Поскольку норма о запрете продажи крепостных без земли уже существовала в местном законодательстве, то предложенное александровскими реформаторами решение крестьянского вопроса было иным. Крестьяне были объявлены так называемыми «дворохозяевами», т. е., говоря современным языком, пожизненными наследственными арендаторами земли, с правом выкупа своего участка в собственность. Согласно положению, «дворохозяева» освобождались от рекрутской повинности, а телесному наказанию могли быть подвергнуты лишь по приговору суда. Четко определялись размеры их повинностей и платежей в пользу местных дворян-землевладельцев. Указанные законы не распространялись на безземельных крестьян-батраков. Несколько позже «лифляндское» крестьянское законодательство было распространено и на Эстляндию. Таким образом, в прибалтийской деревне создавались условия для возникновения слоя зажиточного крестьянства.

Говоря о попытках решения крестьянского вопроса в годы царствования Александра I, следует упомянуть и о том, что в это время прекратилась практика пожалования государственных крестьян помещикам, столь распространенная в предыдущие царствования. Указом 12 декабря 1801 года в газетах было запрещено размещать объявления о продаже крестьян без земли с разрушением семей. Правда, находчивые рекламодатели сразу же вышли из положения, заменив слово «продажа» на слово «аренда». И благодаря этому в царствование Александра I около 350 000 крестьян были формально переданы во временную аренду, а по факту проданы.

Еще одной важной реформой, оказавшей существенное влияние на все последующее развитие страны, стала образовательная реформа, инициированная Александром I в 1803 году. Для координации преобразований в этой сфере в чреде первых министерств было создано особое Министерство народного просвещения, которое возглавил один из последних фаворитов Екатерины II граф П. В. Завадовский. Согласно опубликованному положению об устройстве учебных заведений империи, территория России была разделена на пять учебных округов, в которых создавались три типа учебных заведений: низшие (приходские, уездные училища); средние (классические гимназии в губернских городах) и высшие (университеты). Предполагалась преемственность программ обучения всех перечисленных ступеней. А университеты к тому же должны были играть в этой системе роль методических центров учебных округов, где осуществлялась подготовка кадров, разрабатывались программы и пособия для училищ всех уровней. Если до этого в России существовал лишь один университет — Московский, то в 1802 году был восстановлен Дерптский университет, с преподаванием на немецком языке; в 1803 году открыт университет в Вильно — где преподавание велось по-польски; в 1804 году основаны Харьковский и Казанский университеты. Тогда же был открыт Педагогический институт в Петербурге, позже переименованный в Главный педагогический институт, а с 1819 года преобразованный в Санкт-Петербургский университет. Он стал шестым университетом и центром нового Санкт-Петербургского учебного округа.

Университеты к тому же получили широкие права внутренней автономии. Согласно введенному в действие в 1803 году Уставу Императорских Российских университетов была разрешена выборность университетской администрации, а также профессоров и заведующих кафедрами; определена организационная структура, очерчен круг вопросов внутреннего управления и распорядка, которые университетская корпорация могла решать, не обращаясь к имперским властям; определены полномочия корпоративного университетского суда; утверждена единообразная система научной аттестации. Значение образовательной реформы Александра I состоит в том, что введенная им в образовательный обиход практика университетской автономии в дальнейшем в разное время при разных политических режимах расширяла свои границы или, наоборот, сужала их, но уже никогда в истории России не отменялась. Действует она и ныне.

Помимо образовательной системы, подведомственной Министерству народного просвещения, в России стали открываться и другие типы учебных заведений. Прежде всего это — лицеи. В 1805 г. был открыт Демидовский лицей в Ярославле (ныне ЯрГУ им. Демидова), а в 1811 г. — знаменитый Царскосельский лицей, из стен которого вышли А. С. Пушкин, А. А. Дельвиг, князь А. М. Горчаков и др. Позже, в 1820 году, был открыт и Нежинский лицей князя Безбородко. Также были созданы и специализированные учебные заведения, такие как Московское коммерческое училище (1804 год), Институт путей сообщения (1810 год). Таким образом, при Александре I была продолжена, расширена и скорректирована начатая Екатериной II работа по созданию комплексной системы народного образования. На ее содержание и развитие были ассигнованы значительные средства. При этом по-прежнему образование оставалось недоступным для значительной части населения, прежде всего крестьян.

Примерно в то же время (в 1803 году) по поручению императора М. М. Сперанский составил «Записку об устройстве судебных и правительственных учреждений в России», в которой проявил себя сторонником конституционной монархии, создаваемой путем постепенного реформирования общества на основе тщательно разработанного плана. Однако практического значения «Записка…» не имела в силу того, что как раз в 1805–1807 годах Россия оказалась втянутой в довольно затратную и к тому же неудачную войну в Европе против Наполеона на стороне III антифранцузской коалиции (об этом поговорим позже). Лишь после подписания Тильзитского мира, в условиях внутриполитического кризиса Александр вновь обратился к планам реформ.

Нововведениями стали довольно частные, но от этого не менее показательные реформы. Указ 3 апреля 1809 года о придворных званиях определял, что эти звания не являются отличием и не дают права на чин. Согласно данному документу, придворные лишались звания, если не состояли на действительной государственной службе. Этот указ дополнялся еще одной новеллой. Согласно следующему указу 6 августа того же года устанавливались новые правила чинопроизводства. Теперь для получения соответствующего ранга чиновнику, начиная с коллежского асессора и выше, требовался университетский диплом, а при отсутствии такового следовало сдать особый экзамен по специальной программе. Оба указа наглядно демонстрировали, какие люди требовались императору для замышлявшихся им преобразований. Оба указа вызвали недовольство и переполох как в придворном, так и чиновном обществе.

В 1809 году Сперанским был представлен общий план реформ в виде обширного документа под названием «Введение к Уложению государственных законов», который может рассматриваться не только как изложение реформаторских идей самого автора этого проекта, но в какой-то мере как манифест о намерениях одобрившего данный проект императора. Во введении к своему детищу Сперанский настаивал на тождестве исторических судеб России и Европы, тех процессов, которые в них происходили. Он указывал на преемственность своего проекта с попытками реформ русской жизни, предпринимавшихся ранее Уложенной комиссией Екатерины II и даже некоторыми узаконениями Анны Иоанновны. Указывая на очевидные признаки кризиса общества, где исчезло уважение к чинам и титулам, был подорван авторитет власти, Сперанский утверждал насущную необходимость перемен. Среди них он называет необходимость введения подлинного разделения власти на три равноправные ветви: законодательную, исполнительную и судебную. Причем законодательная власть должна осуществляться через систему выборных органов — дум, начиная с волостных и кончая Государственной думой, без согласия которой самодержец не должен иметь право издавать законы, за исключением тех случаев, когда речь идет о спасении Отечества. Государственная дума, по мысли Сперанского, должна осуществлять контроль за исполнительной властью — правительством, министры которого ответственны перед ней за свои действия. Согласно проекту, за императором оставалось право распустить думу и назначить новые выборы. Члены губернских дум должны делегировать (избирать) своих представителей в высший судебный орган страны — Сенат. Ну а вершиной государственной системы, по плану Сперанского, являлся новый законосовещательный орган при императоре — Государственный совет. Члены его должны назначаться Государем, который сам в нем и председательствует. В состав Совета должны входить министры и другие высшие должностные лица империи. По мысли Сперанского, возникающие в Государственном совете разногласия должны разрешаться императором по своему выбору. Ни один закон не мог вступить в действие без обсуждения в Государственной думе и Государственном совете.

Не обошел Сперанский и проблему гражданских прав и свобод. Он полагал, что ими должно быть наделено все население страны. Политическими правами, т. е. правом участия в выборах, предполагалось наделить граждан, владеющих землей и капиталами, включая государственных крестьян. Право быть избранным, по Сперанскому, ограничивалось имущественным цензом. Уже из этого ясно, что рассматриваемый проект не предполагал ликвидации крепостного права. Хотя при этом он прокламировал невозможность наказания кого-либо, включая крепостных, без санкции суда. Реформатор считал, что отменить крепостное право единовременным законодательным актом невозможно, но следует создавать условия, при которых помещикам самим станет выгодно отпускать крестьян на волю.

Предложения Сперанского содержали также план поэтапного осуществления реформ. Первым шагом предполагалось учреждение в начале 1810 года Государственного совета, которому предполагалось поручить обсуждение «Гражданского уложения» — т. е. законов об основных правах сословий, а также финансовой системы государства. Обсудив «Гражданское уложение», Совет должен был обсудить законы об исполнительной и судебной власти. Все эти документы в совокупности должны были составить к маю 1810 года «Государственное уложение» (т. е., говоря современным языком, Конституцию), после чего можно было бы приступить к выборам депутатов.

Реализация этого проекта должна была превратить Россию в конституционную монархию, где власть государя была бы ограничена двухпалатным законодательным органом парламентского типа. Некоторые историки полагают, что можно даже говорить о переходе к буржуазной монархии, однако, поскольку проект Сперанского сохранял сословную организацию общества и, тем более, крепостное право, это утверждение нельзя считать верным.

1 января 1810 года был объявлен Манифест о замене Непременного совета Государственным советом. В него вошли 35 высших сановников, назначенных царем. Деятельность нового органа регламентировалась специальными документами, также подготовленными Сперанским. Поскольку создание Государственного совета рассматривалось в качестве первого этапа преобразований и именно он должен был утверждать планы дальнейших реформ, то поначалу ему были приданы широкие полномочия, которыми он затем должен был поделиться с Государственной думой. При этом, однако, было установлено, что решения Государственного совета будут вступать в силу лишь после их утверждения императором. Вместе с тем, если по первоначальному плану Государственный совет должен был координировать деятельность всех других органов власти, то теперь он получал и законосовещательные функции, потому что новой системы органов власти еще не было и их только предстояло создавать.

В соответствии с этим планом уже в первые месяцы 1810 года состоялось обсуждение проблемы регулирования государственных финансов, оказавшихся в расстроенном состоянии из-за постоянных войн, в которые в первое десятилетие XIX века была втянута страна. Сперанскому было поручено предложить путь стабилизации финансового положения страны, что и им было сделано в «Плане финансов». Этот план лег в основу царского манифеста 2 февраля 1810 года и предписывал прекращение выпуска обесценившихся ассигнаций, ликвидацию бюджетного дефицита и увеличение налогов, в том числе на дворянские имения. Меры эти дали известный результат, и уже в следующем году дефицит бюджета сократился, а доходы государства возросли.

Одновременно в течение 1810 года Государственный совет обсуждал подготовленный Сперанским проект «Уложения гражданских законов» и даже одобрил первые две его части. Однако осуществление следующих этапов реформы затянулось. Только летом 1810 года началось преобразование созданных ранее министерств, завершившееся к июню 1811 года: было ликвидировано Министерство коммерции, созданы министерства полиции и путей сообщения и более мелкие нововведения.

В начале 1811 года Сперанский представил и новый проект реорганизации Сената. Суть этого проекта сводилась к разделению Сената на два отдельных ведомства: Сенат Правительствующий, состоящий из министров, и Сенат Судебный. Предполагалось, что члены Судебного Сената должны были частично назначаться государем, а частично избираться от дворянства. Но и этот весьма умеренный проект был отвергнут большинством членов Государственного совета, и, хотя царь все равно утвердил его, реализован он так и не был. На этом реформы начала царствования Александра I закончились.

Сам Сперанский чувствовал постоянно возрастающее сопротивление к своим инициативам. В октябре 1811 года он обратился к императору с прошением об отставке, но получил отказ. И, тем не менее, дни Сперанского в качестве главного вдохновителя преобразований начала XIX века были сочтены. Против него сложилась широкая коалиция из числа придворных аристократов и верхушки чиновной бюрократии.

Уже само возвышение Сперанского — выскочки, с точки зрения аристократов, — и превращение его в первого министра вызывали зависть и злобу в придворных кругах. После указов, регламентировавших государственную службу ненависть к «поповичу» еще более усилилась, и, по его собственному признанию, он стал объектом насмешек, карикатур и злобных выпадов: ведь подготовленные им указы посягали на давно установившийся и очень удобный для дворянства и чиновничества порядок. Когда же был создан Государственный совет, всеобщее недовольство еще больше усилилось.

Придворную партию противников Сперанского возглавила сестра Александра I великая княгиня Екатерина Павловна. В 1809 году она вышла замуж за принца Георга Ольденбургского. По этому случаю принц был пожалован должностью Тверского, Ярославского и Новгородского губернатора. Вместе с супругой он обосновался в Твери. Резиденция Тверского губернатора стала центром притяжения противников реформ. Сама Екатерина Павловна называла конституцию «совершенным вздором», а самого Сперанского «преступником», овладевшим волей ее слабохарактерного брата. Однако главный удар по Сперанскому нанесла не она, а один из ее главных идейных союзников, известный русский историк, журналист и издатель Николай Михайлович Карамзин. После смерти графа Завадовского в 1812 году освободилось место министра народного просвещения, и Екатерина Павловна выступила с идеей назначения на вакантное место Карамзина. Сперанский имел смелость выступить против…

15 марта 1811 года император посетил Тверь. При встрече с сестрой он получил из ее рук записку Н. М. Карамзина «О древней и новой России», в которой в систематизированном виде были собраны все аргументы противников реформ и содержалась резкая критика мероприятий, проводимых правительством. Карамзин доказывал, что проводимые в стране реформы несвоевременны и противоречат самому «духу народа». Он доказывал, что Россия исстари «основалась победами и единоначалием, но гибла от разновластия, а спасалась мудрым самодержавием». Из этих рассуждений делался вывод, что стране нужны не реформы, а «патриархальная власть». И если назначенные на высокие посты чиновники не желают или не хотят «ревностно блюсти» интересы государства, то вина за это лежит не на системе самодержавия, а на «худом избрании лиц» и «худом образовании властей».

При всем публицистическом таланте и эрудиции Н. М. Карамзина многие его аргументы были известны и раньше. Известны они были и царю. Однако на сей раз эти взгляды были сконцентрированы в одном документе, написанном человеком, не причастным ко Двору, не облеченным властью, которую бы он боялся потерять. Для Александра это стало знаком того, что неприятие его политики охватило широкие слои общества, а голос Карамзина был голосом общественного мнения.

Опасаясь дворянской фронды, под влиянием интриг и доносов на Сперанского (его обвиняли в масонстве, в революционных убеждениях, в том, что он французский шпион, сообщали о всех неосторожных высказываниях в адрес государя), Александр в конце концов решил пожертвовать своим сотрудником в угоду общественному спокойствию. Не будем забывать также, что приближалась война с Наполеоном, и это обстоятельство также требовало от императора прекратить внутренние распри перед лицом внешнего врага.

29 марта 1812 года Сперанский без суда и следствия был выслан в Нижний Новгород, а в сентябре того же года, когда Наполеон захватил Москву, опальный реформатор был отправлен дальше, — в Пермь под надзор полиции. О том, что для императора этот шаг был вынужденным, говорит тот факт, что по окончании наполеоновских войн в 1816 году императорским указом Сперанский был полностью реабилитирован, назначен пензенским губернатором, а в 1819 году и вовсе получил повышение — был назначен генерал-губернатором Сибири³.

Теперь перейдем к вопросам внешней политики. Первые шаги нового императора здесь свидетельствовали о нежелании вмешиваться в англо-французское соперничество на Европейском континенте. 5 ноября 1801 года в Петербурге была подписана англо-русская морская конвенция, нормализовавшая отношения двух стран после метаний Павла I, заведших эти отношения в непроходимый тупик. Месяцем раньше, в октябре того же года, был подписан мир с Францией, не принесший России каких-либо выгод, но давший стране мирную передышку для приведения в порядок армии и финансов. Однако эта передышка оказалась недолгой.

Франция с 1803 года начала активную экспансию в южногерманские княжества: Баварию, Вюртемберг, Ганновер и Баден, находившиеся под покровительством Пруссии и России. Причем в Бадене весной 1804 года по приказу Наполеона был захвачен, вывезен во Францию и там расстрелян по приговору военного трибунала член французской королевской семьи герцог Энгиенский. Расправа над принцем крови королевского дома Бурбонов вызвала гнев всех монархов Европы. Из европейских стран Россия отреагировала на это событие особенно остро. В Париж была послана нота с требованием обеспечить безопасность германских государств, на что был получен ответ, содержавший недвусмысленный намек на убийство Павла I. Александр I счел упоминание о трагедии оскорблением. В мае 1804 года русский посол был отозван из Франции, и началась подготовка к новой войне.

11 апреля 1805 года в Петербурге была подписана англо-русская союзная конвенция, по которой Россия обязалась выставить против Наполеона армию численностью 115 000 человек, а Англия — выплатить субсидию в размере 1 250 000 фунтов стерлингов на мобилизацию этих войск (позже их численность была увеличена до 180 000 человек). Кроме того, англичане обязывались принять участие в будущих боевых действиях как на море, так и на суше. Подписанием этой конвенции было заложено создание уже очередной III Антифранцузской коалиции. Осенью 1805 года к ней присоединилась Австро-Венгрия, а потом — Швеция и Неаполитанское королевство.

Возобновив борьбу с Великобританией, Наполеон стал готовиться к осуществлению своего амбициозного плана высадки на Британских островах. Для этого в Булони, на французском берегу Ла-Манша им был организован военный лагерь для подготовки войск и флота для вторжения на Туманный Альбион. К сентябрю 1805 года там были сконцентрированы значительные силы и средства. «Мне нужно только три дня туманной погоды, — говорил маленький корсиканец, — и я буду господином Лондона, парламента и Английского банка». Однако же согласованные планы России и Австро-Венгрии начать вторжение во Францию со стороны Баварии заставили императора всех французов изменить планы. По его приказу силы, собранные в Булонском лагере, были построены в походный порядок и двинулись через всю Францию к франко-баварской границе. Через 20 дней французы уже были на Дунае. Окруженная в Ульме австрийская армия со всеми своими знаменами, литаврами, тылами, арсеналами и складами боеприпасов сдалась на милость победителя. 13 ноября 1805 года Наполеон въехал в Вену. Бежавший из своей столицы австрийский император Франц II запросил перемирия, но оно было отклонено.

Теперь все надежды союзников возлагались на русскую армию. Между тем выдвинувшиеся к театру военных действий русские войска общей численностью около 45 000 человек под командованием М. И. Кутузова даже не успели войти в соприкосновение с французами, когда судьба австрийской армии была уже решена. Поэтому Кутузову пришлось отступать, отбивая атаки наседавшего французского авангарда. Потеряв около 12 000 человек, он все же смог вывести большую часть вверенных ему сил в район Ольмюца, где находился Александр I. Там же находился и Франц II c остатками своих войск, сумевших вырваться из Ульма. Вместе с частями русской гвардии и армии, сопровождавшими Александра I, общая численность союзных войск составляла около 90 000 человек.

Молодой русский император жаждал славы и рвался в бой. Поэтому все попытки умудренного и опытного М. И. Кутузова убедить царя не вступать в сражение и затягивать в войну до предполагаемого вступления в нее Пруссию были безрезультатными. Противники искали встречи друг с другом. И она состоялась 2 декабря 1805 года у деревни Аустерлиц в 120 км севернее Вены. В сражении под Аустерлицем объединенные русско-австрийские войска потерпели сокрушительное поражение.

Чтобы навязать противнику собственный план сражения, Наполеон подготовил коварную ловушку. Французские войска численностью около 50 тысяч человек подошли к Аустерлицу и остановились неподалеку, даже не заняв господствующие над местностью Праценские высоты, демонстрируя тем самым нерешительность.

И этому поверили, однако главнокомандующие коалиции не знали, что на расстоянии одного перехода от Аустерлица ожидает приказа отдельный корпус маршала Даву, готовый в любой момент пополнить французскую армию, увеличив общую численность французов до 73 000 человек.

Уверенные в своем численном превосходстве, союзники бросили практически половину своих сил на правый фланг французской армии, стремясь обойти противника, отрезать его от Вены и окружить. Бонапарт именно этого и добивался. Поначалу сражение проходило с переменным успехом, но едва центр русско-австрийской армии немного ослаб, Наполеон нанес решительный удар. Бездействующие до поры до времени французские войска, размещенные напротив Праценских высот, двинулись в бой и рассекли диспозицию противника практически пополам. Наполеону оставалось лишь поочередно расправиться с левым и правым флангами врага.

Союзники потеряли 15 000 убитыми и 20 000 пленными, всю артиллерию и обоз. Французы потеряли 9000 человек, но одержали убедительную победу. Победа под Аустерлицем стала вершиной стратегического гения Наполеона и одним из его главных триумфов. «Солнце Аустерлица» — так называл он эту свою победу.

После катастрофы Аустерлица Франц II заявил Александру, что продолжать войну не имеет смысла, и обратился к Наполеону с просьбой о заключении мира. Мир был заключен в Пресбурге 26 декабря 1805 года. Согласно его условиям Австрия уступала Наполеону Венецианскую область, Истрию (кроме Триеста) и Далмацию и признавала все французские захваты в Италии. Кроме того, Австрия лишалась также всех своих владений к западу от Каринтии, которые теперь переходили под власть главных союзников Наполеона в пределах Австро-Венгерской империи: Баварии, Вюртемберга и Бадена. Изменения, предусмотренные Пресбургским миром 1805 года, сыграли в дальнейшем важную роль в решении о роспуске Священной Римской империи германской нации в 1806 году.

Поскольку главным застрельщиком всех антифранцузских коалиций выступала Англия, то Наполеон подготовил план, позволявший одним молниеносным ударом вывести из войны этого опаснейшего противника. Французский император все же предполагал осуществить давно запланированную им десантную операцию на Британских островах. На тот момент было два полководца, которым в прошлом удалось это сделать. Первым был Юлий Цезарь, который, как известно, высадился на Британские острова в 55 году до н. э. Вторым же — герцог Нормандии Вильгельм Завоеватель, повторивший путь Цезаря в 1066 году. И уже это обстоятельство говорило о великих амбициях великого француза.

Но 55 год до н. э. и даже 1066 год — это не 1805 год, а британская армия образца начала XIX века, хотя и проигрывала в боеспособности победоносным французским войскам, но все же сделала громадный шаг вперед от плохо вооруженного ополчения бриттов или англо-саксов прежних эпох. Дело оставалось за малым — преодолеть Ла-Манш. И вот к середине 1805 года Наполеон сосредотачивает в Булони десант численностью около 180 000 человек и соответствующее количество барж и шлюпов.

Но этому препятствовал британский флот, как его образно называл сам Наполеон, «деревянные стены Англии». На тот момент английский флот насчитывал 202 линейных корабля и 277 фрегатов. Эти корабли отвечали последним требованиям, были быстрыми и маневренными, экипажи их были хорошо обучены, имели боевой опыт и высокий моральный дух. Но главное — возглавлял их один из лучших флотоводцев своего времени, который был любим и почитаем и среди простых матросов, адмирал Горацио Нельсон.

Чтобы перевезти десант на британский берег, французам требовалась поддержка своего флота. А с ним было не очень… У Франции не было и четверти мощи британского флота (38 линейных кораблей и 35 фрегатов, разбросанных в различных портах). Но главной проблемой были кадры: во время революции было репрессировано много морских офицеров, экипажи были плохо подготовлены. Из-за постоянной морской блокады англичан они не имели достаточного боевого опыта и не отличались хорошей дисциплиной. Правда, у французов была помощь в виде испанского флота, который, в свою очередь, морально устарел и в еще большей степени уступал англичанам.

Прекрасно понимая все слабые стороны своего флота, Наполеон решил отвлечь внимание противника ложным походом на Карибы. Испанский и французский флоты под командованием адмирала Шарля Пьера Вильнева сумели усыпить бдительность англичан и несколько побеспокоили английские владения на Карибских островах. Впрочем, по возвращении к берегам Старого Света англичане уже ждали своих противников у мыса Финистерра. В этом бою испанцы потеряли два корабля. Вильнев проигнорировал требования Наполеона вести корабли в Брест и почел за благо укрыться на несколько месяцев в испанском порту Кадис, где его блокировали британцы. Тогда Наполеон приказал Вильневу сниматься с якорей и прорываться к Картахене, чтобы соединиться там с силами испанского контр-адмирала Сальседо, а оттуда следовать к Бресту. 19 октября Вильнев вышел из Кадиса. Рано утром 21 октября в 10 милях от мыса Трафальгар французы увидели приближающуюся английскую эскадру.

Как известно, в разыгравшемся вслед за тем сражении франко-испанский флот был разгромлен, и это поставило крест на дальнейших экспансионистских планах Наполеона в отношении Британии. 12 кораблей союзников были захвачены на абордаж. Командующий французской эскадрой сдался в плен⁴ после захвата англичанами его флагманского корабля. Наиболее ожесточенную борьбу вел испанский адмирал Федерико Гравина. Его флагман стоял один против двух британских линейных кораблей. Он сам проявил в бою невероятное мужество, был несколько раз ранен, от чего позже скончался. Всего союзники потеряли 18 кораблей и 15 000 человек убитыми, ранеными и пленными. Англичане же не потеряли ни одного своего корабля, а раненных и убитых насчитали всего 2000 человек. Как известно, в ходе боя погиб и командующий английской эскадры адмирал Нельсон. Французский стрелок разглядел его на мостике по характерной черной повязке на глазу и выстрелил в него из мушкета. Пуля прошла через плечо и застряла в позвоночнике. Нельсона унесли в лазарет, но и там, находясь при смерти, он требовал отчета о бое и руководил им, пока не умер.

Таким образом, лишившись возможности вторгнуться на Британские острова, Наполеон был обречен на продолжение экспансии в Европе.

Тем временем, оказавшись перед перспективой в одиночку вести войну с Наполеоном на континенте, русская дипломатия развернула бурную активность в двух направлениях. В Лондон была направлена миссия Г. А. Строганова, задачей которой были переговоры о дальнейшей вооруженной борьбе с Наполеоном, а в Париж прибыла миссия русского поверенного П. Я. Убри, который должен был прозондировать почву под идеей заключения русско-французского мирного договора.

Переговоры Убри показали, что Франция не ищет мира и не собирается отказываться от своих завоеваний или делить свое влияние на континенте с Россией. Подписанная в Париже по итогам переговоров русско-французская конвенция фактически признавала все французские приобретения в Европе. Поэтому в дальнейшем она не была Россией ратифицирована. Миссия Строганова из-за неопределенности военно-политического положения в Европе также затягивалась.

Теперь Россия рассчитывала на союз с Пруссией, Швецией и Англией (IV Антифранцузская коалиция). Благо прусский король Фридрих Вильгельм III решился-таки вступить в войну. После Аустерлица он обещал Австрии свою поддержку, но в итоге в войну не вступил, заняв выжидательную позицию. Это решение объяснялось тем, что король надеялся, что Франция предложит ему за его нейтралитет Ганновер (по условиям Парижского мира 15 февраля 1806 года Пруссия все же оккупировала эти области) и другие земли на севере, или хотя бы по итогам дипломатических усилий России Франция оставит захваченные в ходе военной кампании 1804–1805 годов немецкие земли. Ожидания оказались тщетными. И вот в сентябре 1806 года по приказу Фридриха Вильгельма III прусские войска вторглись в Саксонию. Одновременно прусское внешнеполитическое ведомство потребовало от Франции отвести свои войска от границ Пруссии.

В ответ на это французские войска также нарушили границу Саксонии, нанесли пруссакам поражение в сражении при Иене и Ауэрштадте⁵ и вступили в Берлин. Пруссия была оккупирована французами, а сам Фридрих Вильгельм III укрылся в Мемеле на территории Российской империи.

Находясь в Берлине 21 ноября 1806 года, Наполеон подписал свой декрет о Континентальной блокаде, в соответствии с которым вводилась морская блокада Британских островов. Обычно этот акт трактуется как доказательство агрессивной экспансионистской политики исключительно Наполеона в борьбе против Великобритании, которую он считал главной виновницей всех интриг против себя на континенте. Однако же это не совсем так. Поводом для введения Континентальной блокады Британии стал во многом аналогичный акт блокады побережья Франции и союзных с ней стран, введенный незадолго до того 16 мая 1806 года декретом английского короля Георга III. Этим актом Англия объявляла о блокаде всех портов Европы, берегов и рек на всем пространстве от Эльбы до Бреста. В порты между этими двумя пунктами не допускалось ни одно нейтральное судно ни под каким предлогом. С другой стороны, нейтральные суда могли входить в порты и выходить из них свободно, если они «не грузились в каком-либо порту, принадлежащем врагам Его Величества, или не следовали прямо в какой-либо из принадлежащих врагам Его Величества портов». Иными словами, блокада («санкции», говоря современным языком) не являлась чем-то необычным в арсенале борьбы европейских держав ни в XVIII (вспомним английскую блокаду побережья США после революции в Америке), ни в начале XIX века, и Наполеон не первый, кто прибег к этому, в общем, как мы сегодня знаем, не самому эффективному средству.

Так или иначе, но быстрый разгром Пруссии лишал Россию каких-либо союзников в Европе в противостоянии Наполеону. Положение осложнялось еще и тем, что согласно Прейсбургскому миру Австрия передала Франции значительную часть Италии, что укрепляло позиции Наполеона в Средиземном море. Потенциально французы получили возможность захватить Ионические острова, полностью вытеснив Россию из Средиземноморья. Усугубляла положение и переориентация Стамбула на Париж. После битвы при Аустерлице турецкий султан Селим III признал императорский титул Наполеона и приветствовал его как «самого давнего, самого верного и необходимого союзника» Османской империи. В августе 1806 года в Стамбул прибыл французский посланник генерал О.Ф.-Б. Себастиани, который при поддержке турецкого султана пытался модернизировать империю на европейски лад. Среди предложенных им реформ были преобразования, направленные на создание регулярной армии по западным стандартам. Себастиани имел указание испортить отношения между Россией и Турцией, чтобы турки закрыли для русского флота проливы и восстановили свое влияние в Дунайских княжествах. Кроме того, французы установили контакты с Персией и намекнули туркам, что, если те будут долго раздумывать, Франция будет ориентироваться на Тегеран.

Под влиянием французов турецкий султан сместил прорусских господарей (правителей) Молдавии и Валахии, что по условиям еще Куйчку-Кайнаджирского мира должно было происходить с согласия Петербурга. Россия отреагировала на это объявлением войны. 11 ноября 1806 года сорокатысячная русская армия под командованием И. Михельсона перешла Днестр и заняла несколько турецких пограничных крепостей. Началась новая Русско-турецкая война, длившаяся до 1812 года. Англичане пытались вмешаться в этот конфликт. Эскадра под командованием адмирала Дж. Дакворта прорвалась через береговые батареи Дарданелл и, встав напротив султанского дворца на рейде Стамбула, под дулами своих пушек предъявила Порте ультиматум с требованием изгнать французскую миссию, передать дунайские княжества России, а британцам — укрепления Дарданелл. По совету французов турки стали затягивать переговоры, а французские инженеры — форсировать модернизацию дарданелльских бастионов. Поняв, что им готовится ловушка, англичане снялись с якорей и с боем прорвались в открытое море. В итоге Османская империя перешла на сторону Франции, а Англия стала союзницей России в назревавшем конфликте.

К концу 1806 года внешнеполитическая обстановка вокруг России имела явную тенденцию к ухудшению. По существу, после поражения Пруссии Франция могла полностью вытеснить Россию из европейской политики, и если Наполеон этого не делал, то только потому, что хотел использовать Петербург в своей борьбе с Англией. А чтобы купировать военную угрозу со стороны России, он предполагал образовать буферное польское государство между подконтрольной ему Европой и Россией. Напомню также, что Россия вдобавок одновременно ввязалась в войну с Османской империей (см. выше) и еще вела войну с Персией (1804–1813 годы).

Тем не менее Петербург решил направить против Наполеона стотысячную армию под командованием Леонтия Беннигсена. После своего вступления на престол Александр I сделал Беннигсена Виленским военным губернатором, а с 1805 года поставил командовать одной из русских армий, действовавших против Наполеона.

В ноябре 1806 года был опубликован манифест о вступлении России в новую войну. Русские войска вступили в Польшу и продвигались к ее столице. Узнав об этом, Наполеон двинул навстречу войска под командованием маршалов Мюрата и Даву и поставил перед ними задачу взять Варшаву первыми. 28 ноября 1806 года кавалерийские части Мюрата вошли в столицу Польши. Позже туда прибыл сам Наполеон. Начались стычки с русскими.

Первое крупное сражение между противоборствующими силами состоялось 26 декабря 1806 года при Пултуске на р. Нарев. Беннигсену противостоял маршал Ланн. Битва не выявила очевидного победителя, хотя главнокомандующие обеих армий не преминули приписать победу себе⁶. Так или иначе, но до февраля следующего года активных боевых действий не велось. Обе армии расположились на зимних квартирах, получали подкрепление и готовились к новому противостоянию.

Следующее выяснение отношений состоялось 8 февраля 1807 года при городке Пресиш-Эйлау в Восточной Пруссии и считается одним из самых кровопролитных сражений этой кампании. На этот раз русским войскам под командованием Беннигсена действительно противостоял сам Наполеон.

Накануне битвы 7 февраля упорные бои развернулись за сам городок Пресиш-Эйлау, который трижды переходил из рук в руки, но в конце концов остался за французами. И лишь утром на следующий день, обнаружив, что русские не ушли, Наполеон понял, что стоит перед перспективой нового сражения. Беннигсен знал, что Наполеон ожидал подкрепления в виде корпусов Даву и Нея, находившихся на марше. Пока они не подошли, у русских было численное преимущество (75 000 штыков против 45 000). Стремясь его реализовать, он отдал приказ о начале сражения. Заговорили пушки. Французские батареи, развернутые чуть позади Прейсиш-Эйлау, начали контрбатарейную стрельбу. Артиллерийская дуэль длилась более двух часов. Не дождавшись подхода резервов, Наполеон отдал приказ корпусу маршала Ожеро перейти в наступление. Французские войска перешли в атаку, но в этот момент под Прейсиш-Эйлау разыгралась настоящая снежная буря. Темп наступающих замедлился. Из-за снежной пелены атакующие войска ничего не видели дальше вытянутой руки и… вышли прямо к русским батареям. Поняли они это, когда оказались на расстоянии выстрела прямой наводкой в 200–250 метров от русских орудий. Один за другим раздалось несколько орудийных залпов. А затем на французов обрушилась русская пехота. После кровопролитного двадцатиминутного боя корпус Ожеро перестал существовать. Русские перешли в контратаку.

Чтобы остановить наступающие русские порядки, Наполеон бросил в бой свой последний резерв — Старую гвардию и конницу Мюрата. Этими силами удалось остановить русское контрнаступление и спасти ситуацию. В середине дня на поле битвы наконец-то появился 16-тысячный корпус Даву. И Наполеон сразу же бросил его в бой, что позволило переломить его ход в пользу французов. Французские войска прорвали левый фланг русской армии и заняли холм, где располагалось старое кладбище Прейсиш-Эйлау. Там были установлены пушки. Фронт развернулся на 90 градусов, дугой охватывая русские позиции.

Положение спасла конная артиллерия будущего героя Кавказской войны генерала А. П. Ермолова, которая быстро заняла позиции напротив наступающих войск Даву и начала их обстрел. А затем в бой пошел прусский корпус генерала Лестока — одно из немногих уцелевших соединений прусской армии, не утерявшего боеспособность после разгрома Пруссии. Пруссаки и русские сбили французов с их позиций, захватив при этом два десятка орудий. В это время начало темнеть и бой затих.

С наступлением темноты русские войска начали отход с поля боя. Поэтому Наполеон считал себя победителем в этом сражении, хотя огромные потери его армии, а также то обстоятельство что неприятель сохранил боеспособность, говорят как минимум о ничейном результате. Ну а Беннигсен уже традиционно посчитал победителем в этом сражении себя. И опять впечатления от донесений Беннигсена оказалось настолько сильными, что его назвали «победителем непобедимого». Он был награжден орденом Андрея Первозванного и пенсией в 12 000 рублей.

Затем вновь наступило четырехмесячное затишье. Обе стороны использовали его для тщательной и всесторонней подготовки к боям. К маю 1807 года Наполеон располагал 8 корпусами, в которых насчитывалось 228 000 человек. Получили пополнение и русские войска.

В последних числах мая 1807 года к русской армии присоединился сам император. После этого русские войска пришли в движение. 5 июня возглавлявший авангард армии Багратион вступил в сражение с корпусом Нея и начал его преследование. Правда, наступление длилось всего день. 7 июня по приказу Беннигсена войска начали отход. 10 июня противники вновь сошлись в бою в окрестностях Гейльденберга. В ходе боестолкновения французы потеряли около 8000 человек, русские — 10 000. При этом сам Беннигсен был ранен. После этого свои основные силы Наполеон направил к Кенигсбергу — столице Восточной Пруссии. Русские же стремились помешать движению вражеских колонн. По ходу движения русская армия должна была форсировать реку Алле у городка Фридлянд. Там и состоялась битва, закончившая войну и вошедшая в историю как сражение под Фридляндом.

14 июня 1807 года, дойдя до Фридланда, русский авангард обнаружил, что три полка французской кавалерии уже занимают этот город. Эти полки принадлежали корпусу маршала Ланна, который принял бой в надежде задержать русских и втянуть их в сражение. Постепенно большая часть русской армии перешла на левый берег и построилась перед французами. Положение русских осложнялось тем, что, разделенные рекой Алле, они находились в крайне невыгодном положении. Их позицию на левом берегу на две части разделял обрывистый ручей, а несколько мостов, наведенных на нем, не могли обеспечить эффективного взаимодействия между флангами. Вот в таком виде поле боя увидел Наполеон, прибывший к месту боя на следующий день.

До вечера 14 июня французские войска продолжали концентрироваться у Фридлянда, а в 16 часов вся 80-тысячная французская армия прямо с марша пошла в атаку. Сначала весь удар Наполеон обрушил на русский левый фланг под командованием князя Багратиона. В 17 часов Ней из Сорталакского леса врезался в гущу русских войск. На опушке леса он устроил батарею в 40 орудий и в момент атаки открыл из нее убийственный огонь. Первоначально войска Багратиона остановили неприятеля. Часть корпуса Нея полегла в схватке под огнем батарей и клинками конницы. Но, в конце концов, действия 40-пушечной батареи и контрудары французской армии опрокинули русских.

Беннигсен отдал приказ к отступлению. Получив его, Багратион стал свертывать свои войска в колонны для переправы (за Фридланд он был впоследствии награжден за храбрость золотой шпагой с алмазами). Началось отступление русского левого фланга к мостам, казавшееся французом паникой и воодушевлявшее их. Колонны русских войск растянулись по дороге во Фридланд. Заметив это, французы придвинули батарею ближе к русским позициям и ядрами и гранатами стали обстреливать отходившие колонны. Видя приближение вражеской пехоты, находившиеся в арьергарде лейб-гвардии Измайловский и Павловский⁷ полки неоднократно ходили в штыковые атаки, но были вынуждены отступить под огнем превосходящих сил противника. «Огрызаясь» контратаками и сдерживая напор противника, Багратион смог вывести войска к мостам и переправить их на правый берег. Правофланговая группировка русских, отделенная от частей Багратиона ручьем и озером Мюленфлис, оказалась отрезанной. Над ней нависла угроза окружения. Также получив приказ к отступлению, она пробивалась к мостам во Фридланде. Однако город уже был в руках французов. Теснимые с тыла Ланном и Мортье, русские перешли по мостам ручей, ворвались в город, очистили его от французов и штыками пробили себе дорогу к реке. Но из всех мостов к этому времени не сожженным оставался только один. В конце концов около 21 часа французы сбросили остатки русских в Алле. В 23 часа вечера последний грохот орудий умолк, битва закончилась. Это сражение стало поражением для русской армии, но благодаря удивительному героизму и мужеству русского солдата оно не стало разгромом. Русская армия, потеряв всю артиллерию и 25 000 человек убитыми, раненными и пленными, все же смогла выбраться из «фридландской ловушки» и сохранила боеспособность.

Оставшиеся русские войска отступили к реке Прегель. Французы заняли Кенигсберг. 19 июня 1807 года передовые французские части достигли Немана и остановились на границе Российской империи у Тильзита. Здесь Александр I через главнокомандующего русской армии Л. Беннигсена прислал на французские аванпосты парламентера с предложением о перемирии. Срочно проинформированный об этом Наполеон ответил согласием.

Оказавшись перед лицом разгрома IV Антифранцузской коалиции, русский император был вынужден срочно выбирать внешнеполитическую стратегию. В его окружении сложилось несколько партий. Так, «молодые друзья» — Чарторыйский, Новосильцев, Строганов — выступали за укрепление союза с Британией и продолжение борьбы. Многие родственники императора, особенно его мать — вдовствующая императрица Мария Федоровна, а также глава МИД А. Я. Будберг, главнокомандующий войсками Л. Беннигсен считали, что необходимо сохранять и укреплять союз с Пруссией. Третьи — министр коммерции Н. П. Румянцев, посол в Австрии А. Б. Куракин и М. М. Сперанский — считали, что России необходимо вернуть «свободу рук», не связывая себя никакими союзническими отношениями. Они полагали, что надо отказаться от попыток установить в Европе равновесие вооруженным путем, и высказывались за необходимость установить если не дружественные, то по крайней мере мирные отношения с Францией и проводить в отношении Британии более жесткую политику. Главную задачу российского правительства они видели в торгово-промышленном процветании. А для этого был нужен мир. Таким образом, все три партии были за мир с Францией. Но если «молодые друзья» императора хотели использовать перемирие для передышки, укрепления союза с Британией и другими врагами Парижа, чтобы затем продолжить борьбу, то другие группы считали, что затянувшуюся войну с Францией пора заканчивать, а России выгоднее не участвовать в старом конфликте Парижа и Лондона. Да и союз с Парижем мог принести Петербургу ощутимые выгоды.

К миру с Францией толкали и проблемы, возникшие в русско-английских отношениях. Расчеты Александра I на полноценную военную и финансовую помощь Британии не оправдались. Так, в 1806 году Лондон предоставил России только 300 000 фунтов из оговоренных 800 000. Все попытки российской дипломатии добиться выплаты оставшейся суммы натолкнулись на отказ. России пришлось самой финансировать войну. В январе 1807 года встал вопрос о продлении нового русско-английского торгового договора (предыдущий был заключен в 1797 году и срок его действия завершился). На переговорах с английским послом Стюартом министр иностранных дел России Будберг хотел несколько изменить условия договора в пользу Петербурга, но столкнулся с решительным отказом, и переговоры зашли в тупик. Кроме того, когда было объявлено о франко-русском перемирии, предшествующим переговорам, англичане попытались его сорвать — правда, безуспешно.

Подготовка к мирным переговорам прошла в несколько этапов. Сначала Петербург объявил, что готов к переговорам, если Наполеон примет условие о сохранении территориальной целостности России. Затем русской стороной было предложено вести переговоры не сепаратно, а с участием всех участников конфликта. Париж не претендовал на российскую территорию, Наполеон сам выступил за мирные переговоры, но был против участия в них других держав, особенно Англии. Несмотря на это 21 июня 1807 года перемирие было подписано.

Встреча императоров состоялось 25 июня в Тильзите на территории Пруссии (ныне — город Советск Калининградской области) и было обставлено поразившими воображение современников условностями. Чтобы не затрагивать престижа ни одной из договаривающихся сторон (т. е. чтобы французский император не ступал на русскую землю, а русский не появлялся в французском лагере), посередине Немана был установлен огромный плот, на котором был сооружен большой шатер, обтянутый белым полотном, украшенный вензелями обоих императоров. Во втором часу пополудни синхронно с русского и французского берега одновременно устремились две лодки, из которых на плот вышли Александр и Наполеон. Императоры скрылись в шатре и в течение двух часов вели переговоры наедине. О содержании этих бесед современники могли только догадываться.

На следующий день переговоры продолжились в составе делегаций. Вопрос мира сомнений не вызывал. Франция и Россия устали от войны. Надо было договориться о сближении держав (Наполеон хотел реального союза, а Александр желал сохранить «свободу рук») и допустимых границах взаимных уступок. Александр соглашался разорвать отношения с Британией и признать изменения в Европе, но требовал невмешательства Франции в русско-турецкие отношения и сохранения прусской государственности во главе с Фридрихом Вильгельмом III. Наполеон хотел реального военно-политического союза с Россией, чтобы закрепить господство Франции в Западной Европе, достигнутое благодаря его военным успехам. Кроме того, ему нужен был союз с Россией для борьбы с англичанами. Как минимум он рассчитывал на присоединение России к Континентальной блокаде, а максимум — на полноценное участие русских в борьбе с Англией.

Именно вопрос о союзе России и Франции вызвал больше всего споров в Тильзите. Александр был за мир, но не видел будущего у Франко-русского союза. Российский император не хотел участвовать в Континентальной блокаде и тем более воевать с Великобританией, что повредило бы экономике страны. Кроме того, союз с Францией усиливал возможность вмешательства Парижа в русско-турецкие отношения.

Александру первоначально удалось отделить вопрос заключения мира от проблемы создания союза двух держав. Но затем переговоры осложнились — Наполеон предложил разделить европейские владения Османской империи и уничтожить Пруссию. Александр сообщил, что Россия не заинтересована в разделе турецких владений, но предлагает компромисс — определить сферы влияния на Балканах при участии Австрии. В отношении Пруссии Александр был непреклонен — прусское государство, хоть и в усеченном виде, должно было быть сохранено. Наполеон пошел на уступку в отношении Пруссии, но потребовал выделить из нее те польские области, которые Берлин получил во время Второго и Третьего разделов Речи Посполитой. Французский император хотел восстановить польскую государственность, хоть и в весьма урезанном виде, и под протекторатом Парижа.

В результате Александр I понял, что его французский визави не примет условий России в отношении Пруссии и Турции без союзных отношений и согласился на союз с Францией. Но союз тайный. Поэтому сторонами было подписано два документа: открытый мирный договор и тайное соглашение.

Переговоры сопровождались торжественными приемами, парадами, конными прогулками, обменом подарками и прочими знаками внимания⁸.

В итоге 7 июля 1807 года был подписан мирный договор. Россия в лице Александра I признала все завоевания Наполеона, включая его притязания на немецкие земли. Пруссия сохраняла государственность, но теряла все земли на левом берегу Эльбы. Они переходили вновь создаваемому Вестфальскому королевству. Одновременно под протекторатом Франции из польских земель, входивших со времен разделов Речи Посполитой в Пруссию, создавалось Герцогство Варшавское. Данциг объявлялся вольным городом. К России отходил г. Белосток с областью.

Но самые неоднозначные договоренности заключались в секретном документе. По нему Россия и Франция становились военными союзниками, обязуясь выступать вместе во всех конфликтах. Было оговорено, что Россия выступит посредником в переговорах между Францией и Великобританией, но в случае, если Великобритания не примет этого посредничества и до 1 ноября 1807 года не заключит мир, Россия обязывалась порвать с ней всяческие отношения. Кроме того, Наполеон пообещал не вмешиваться в русско-турецкую войну, но при этом согласился выступить посредником в мирных переговорах, если они состоятся. В качестве платы за это Россия уступала Франции бухту Котор на восточном побережье Адриатического моря, признавала суверенитет Франции над Ионическими островами и обязывалась вывести свои войска из Валахии и Молдавии.

Подписанный в Тильзите мир прекратил существование IV Антифранцузской коалиции. Он был отрицательно воспринят как русским, так и прусским общественным мнением. Тем не менее, благодаря Тильзитскому миру Россия получила мирную передышку на западных рубежах и невмешательство Франции в русско-турецкую войну на юге. Хотя нельзя не признать, что этот мир легитимизировал завоевания Наполеона в Европе и тем самым способствовал росту угрозы грядущей войны с ним. Как писал об этом М. М. Сперанский: «Вероятность новой войны между Россией и Францией возникла почти вместе с Тильзитским миром: самый мир заключал в себе почти все элементы войны». Общественное мнение признало это соглашение позорным. И эта оценка не могла не отразиться на авторитете Александра I.

В качестве следствия Тильзитского договора 9 июля 1807 года был подписан мирный договор между Францией и Пруссией. Кроме перечисленных выше территориальных потерь, договор содержал довольно унизительные для пруссаков пункты об ограничении численности их армии 40 000 чел., требование уплатить Франции контрибуцию в 100 млн фунтов стерлингов и присоединиться к континентальной блокаде.

Великобритания ответила отказом на предложение Александра I о посредничестве. Тогда, оставаясь верной букве Тильзитского мира, Россия объявила Англии войну и присоединилась к Континентальной блокаде. Прекращение торговли с этой страной пагубно отразилось на русской экономике в силу падения доходов от традиционно закупавшихся англичанами в России хлеба, железа, строевого леса, канатов и полотна для парусов королевского флота. В России стали дефицитом многие предметы роскоши, до того в изобилии экспортировавшиеся с Туманного Альбиона и имевшие стабильный спрос у русского дворянства. Упали и таможенные сборы. Правда, русское правительство не принимало строгих мер для соблюдения положений Континентальной блокады и сквозь пальцы смотрело на проникновение в Россию английской контрабанды. Это вызывало озабоченность французской стороны.

После Тильзита у России обострились отношения еще с одним союзником по IV коалиции — Швецией. Александр I предложил союзнику посредничество в мирных переговорах с Францией. Шведский король Густав IV медлил. А после того, как 12 августа 1807 года без объявления войны английский флот атаковал столицу Дании Копенгаген, Александр I потребовал от Швеции содействия в закрытии Балтийского моря от флотов небалтийских государств, но получил отказ. В ноябре русское правительство вновь обратилось к шведским властям с призывом более активно противодействовать Англии, и вновь через два месяца последовал формальный отказ. Тогда в начале 1808 года русская армия численностью в 24 000 человек выдвинулась к русско-шведской границе. 9 февраля без объявления войны они перешли границу, заняли Гельсингфорс и осадили Свеаборг. Шведы отступили к Таммерфорсу и начали концентрацию там своих сил.

Официально о том, что Россия и Швеция находятся в состоянии войны, было объявлено 16 марта 1808 года. К тому времени по приказу шведских властей был арестован весь личный состав русского посольства. 26 апреля сдался без боя окруженный в Свеаборге шведский гарнизон. Командование русскими войсками принял генерал К. Ф. Кнорринг. Александр I ставил перед ним задачу активизации боевых действий.

В марте 1808 года по льду Ботнического залива русские войска двинулись к берегам Швеции. По дороге они овладели Аландскими островами и городом Умео. Однако когда началась весна, Кнорринг тоже приостановил наступление, не имея за спиной должной, как он считал, поддержки Балтийского флота. Тогда ему на смену во главе армии был назначен М. Б. Барклай-де-Толли, получивший одновременно чин генерала и пост генерал-губернатора Финляндии. Военные действия возобновились и были перенесены на шведский берег, создавая прямую угрозу Стокгольму.

В это время в Швеции в результате переворота сменился король. Новый монарх Карл XIII предпочел военным действиям переговоры. По их итогам 5 сентября 1809 года в финском городе Фридрихсгаме был подписан мирный договор.

По Фридрихсгамскому договору вся Финляндия вместе с Аландскими островами вошла в состав Российской империи. Русско-шведская граница устанавливалась по Ботническому заливу, по рекам Торнео и Муонио. Швеция приняла на себя обязательство подписать мир с Францией и Данией, а также разорвать союз с Великобританией и присоединиться к Континентальной блокаде. Восстанавливалась в полном объеме русско-шведская и русско-финская торговля. В частности, Россия обязывалась продавать Швеции 50 000 четвертей пшеницы беспошлинно каждый год.

А пока шли бои в Финляндии, 27 октября 1807 года в Фонтебло Наполеон заключил договор с Испанией о разделе Португалии, которую французские войска заняли месяц спустя. После того как под предлогом выполнения своих союзнических обязательств французы фактически оккупировали половину испанской территории, Наполеон вызвал испанского короля Карла IV и инфанта (наследника — Д.Г.) Фердинанда, в Байону, где и заставил их отречься от престола. А 4 июня 1808 года испанским королем стал Жозеф Бонапарт, старший брат Наполеона. Это вызвало в Испании общенациональное восстание, и после высадки в Португалии английских войск восстание охватило всю эту страну. В ноябре-декабре 1808 года Наполеон лично возглавил поход в Испанию и, разгромив повстанцев, занял Мадрид.

В феврале 1809 года последовало первое распоряжение о созыве финского сейма в городе Борго. 16 марта российский император Александр I лично открыл его, подписав накануне манифест о государственном устройстве Финляндии. При открытии сейма Александр I, сидя на специальном троне, произнес по-французски речь, в которой, между прочим, сказал: «Я обещал сохранить вашу конституцию, ваши коренные законы; ваше собрание здесь удостоверяет исполнение моих обещаний». На другой день члены сейма принесли присягу в том, что «признают своим государем Александра I Императора и Самодержца Всероссийского, Великого Князя Финляндского, и будут сохранять коренные законы и конституции края в том виде, как они в настоящее время существуют».

19 ноября 1809 года Александр I утвердил «Положение об учреждении главного управления в новой Финляндии». Согласно этому документу, Финляндия входила в состав империи на правах широкой автономии и именовалось Великим княжеством Финляндским. Высшим административным учреждением этого княжества становился Комитет главного управления, состоявший из 12 местных жителей (6 дворян и 6 недворян). Председательствовал в комитете генерал-губернатор. Судом и государственным хозяйством управлял Правительственный совет. Делопроизводство велось на шведском языке. Вопросами внутреннего законодательства ведал финский сейм, избиравшийся представителями четырех сословий. У княжества была своя Конституция, таможня, внутренние налоги и казна. Все ее доходы шли на местные нужды, минуя имперские власти. Княжество было освобождено от содержания армии, флота и других военных расходов. Позже Финляндия получила еще и собственную денежную систему, что способствовало быстрому развитию там буржуазных отношений.

Присоединение Финляндии завершило эпоху русско-шведского военного противостояния. Война 1808–1809 годов стала последней в истории отношений двух стран. Ну а сам факт вхождения Финляндии в состав России имел важное значение для обеспечения безопасности Санкт-Петербурга и всей русской Прибалтики.

Между тем, став союзником Наполеона, Александр столкнулся с широким недовольством у себя в стране. Даже императрица-мать по приезде сына из Тильзита заметила, что ей «неприятно целовать друга Бонапарта». Высшее духовенство проклинало Наполеона, дворянство фрондировало, военные говорили о «тильзитском предательстве». Один из ближайших людей в окружении Александра, Н. Н. Новосильцев еще в Тильзите предупреждал: «Государь, я должен вам напомнить о судьбе вашего отца». Само слово «Тильзит», как заметит позже А. С. Пушкин, стало «обидным звуком» для русского слуха. Некоторые остряки в великосветских салонах стали называть царя «приказчиком Наполеона».

Унизительность положения Александра почувствовал и Наполеон. Он и предложил разрешить наметившийся кризис во время личной встречи в любой точке на полпути между Петербургом и Парижем. Александр выбрал Эрфурт.

Отправляясь на встречу, Наполеон сказал своему министру иностранных дел Ш. М. Талейрану, что хочет до начала переговоров «ослепить императора Александра картиной своего могущества». Поэтому в Эрфурт были приглашены все вассальные на тот момент Франции государи (короли, князья, герцоги, курфюрсты) и знаменитости европейской культуры, включая И. В. Гете и слывшего «Вольтером Германии» К. М. Виланда. Из Парижа был вызван первый состав труппы «Комеди франсез», в составе которой был пользовавшийся общеевропейской популярностью актер и реформатор театра Ф. Ж. Тальма.

27 сентября 1808 года Эрфурт принимал высоких гостей. При первом свидании императоры с жаром обнялись и расцеловались. Все две недели, пока шли переговоры, Эрфурт был наполнен событиями: балы следовали за парадами и перемежались спектаклями, концертами и высочайшими аудиенциями.

Однако за этой ширмой шли напряженные переговоры. И страсти здесь бушевали нешуточные. Хотя Наполеон и Александр нуждались друг в друге, каждый, естественно, преследовал собственные интересы: Наполеон хотел опереться на Александра в осуществлении Континентальной блокады и в надвигавшейся войне с Австрией, Александр — на Наполеона в завершении трех войн, которые вела тогда Россия против Швеции, Ирана и Турции.

В отношении Англии два императора условились действовать в «совершеннейшем между собой согласии». Нейтральным условием мира с Англией должно было быть признание ею Финляндии, Валахии и Молдавии за Российской империей и установленного Францией оккупационного режима в Испании.

Наполеон предоставил Александру «свободу рук» в войне с Османской империей, обещая при этом вступить в войну на стороне России, если османов поддержит Австрия. И, наоборот, в случае, «когда Австрия начнет войну с Францией, Российская империя обязуется объявить себя против Австрии и соединиться с Францией…». В обмен на обязательство выступить вместе с французами, если потребуется, против Австрии Наполеон предлагал русским Галицию⁹. Александр, впрочем, отказался от этого предложения. Его поведение в Эрфурте определялось не только общественным мнением в России, но и другими соображениями. Континентальная блокада наносила все более ощутимый ущерб российской экономике, а потому пора было думать не о французских, а о своих собственных интересах. К тому же русский император прекрасно знал о серьезных проблемах французов в Испании, охваченной партизанской войной. Да и в оккупированных Францией территориях Пруссии и Австрии зрели патриотические настроения. Поэтому Александр уже решал принципиально новую внешнеполитическую задачу: постепенно и очень осторожно Россия начала дрейфовать от Парижа к Лондону.

Итогом Эрфуртского свидания императоров стала «Союзная конвенция между Россией и Францией». Она официально продлевала франко-русский союз. Но при этом интересы России в ней были учтены в значительно большей степени, нежели в Тильзите.

Наконец, еще один кризис был связан со второй женитьбой Наполеона, который не переставал думать о наследнике и разуверился в его рождении в браке с законной супругой Жозефиной. 15 декабря 1809 года в Париже в присутствии высших сановников империи и всей императорской семьи был подписан протокол о его разводе с женой.

Еще раньше в строжайшей тайне Наполеон приказал составить список достигших брачного возраста европейских принцесс. В него вошли по две русских, австрийских, баварских и саксонских, и по одной испанской и португальской девушке. В Эрфурте Наполеон через Талейрана зондировал возможность своей женитьбы на великой княжне Екатерине Павловне, но, прознав про это, вдовствующая императрица поспешно отдала руку дочери немецкому принцу Георгу Ольденбургскому, о чем я уже рассказывал ранее. Наполеон тут же поручил французскому послу в Петербурге Коленкуру официально просить у царя руки другой его сестры — Анны Павловны. «Если бы дело касалось только меня, то я охотно дал бы свое согласие, но этого недостаточно: моя мать сохранила над своими дочерьми власть, которую я не вправе оспаривать», — ответил Александр. Мария Федоровна согласилась на брак Анны Павловны с Наполеоном, но невесте шел шестнадцатый год. Поэтому условием этого брака она ставила отсрочку, как минимум на два года, что было равнозначно отказу. Впрочем, иного трудно было ожидать при резко враждебном отношении матери Александра и всего русского общества к Наполеону.

Получив ответ из Петербурга, Наполеон недолго раздумывал. В тот же день через австрийского посла в Париже Меттерниха он предложил свою руку дочери австрийского императора Марии Луизе, на что незамедлительно получил отцовское согласие.

Теперь переместимся на фронт Русско-турецкой войны, разразившейся в 1806 году Русские войска численностью 40 000 человек под командованием генерала И. И. Михельсона взяли и удерживали крепости Хотин, Бендеры, Аккерман, Бухарест, а также осаждали Измаил. 14 июня 1807 г. состоялось сражение с турками при Обилешти, где им было нанесено поражение. Положение турецкой армии осложнялось тем, что с 1804 года вспыхнуло крупное восстание в Сербии. Связанная до начала войны с Портой союзным договором, Россия не оказывала помощи повстанцам. Но с 1807 года ситуация изменилась. В Сербию кружным путем был доставлен отряд генерала Исаева, который вместе с сербскими повстанцами во главе с Карагеоргием захватил Белград и объявил о протекторате России над Сербией.

Одновременно боевые действия разворачивались в Закавказье. Там русскими войсками командовал генерал-фельдмаршал И. В. Гудович. Под его командованием русские войска разбили турок на реке Арпачей. Правда, предпринятый в 1808 году Гудовичем штурм Эривани окончился неудачей.

На море русский Черноморский флот овладел Анапой, а Средиземноморская эскадра под командованием адмирала Д. Н. Сенявина в Дарданелльском и Афонском морских сражениях в июле 1807 года разгромила турецкий флот, блокировала Дарданеллы и захватила остров Тенедос. Эти неудачи, плохое состояние армии, сопровождавшееся открытым мятежом янычар в Константинополе, заставили Порту искать мира. Перемирие было заключено с 12 августа 1807 года по 3 марта 1809 года. По его условиям русские войска должны были оставить придунайские княжества, Турции возвращались захваченные корабли и остров Тенедос.

Переговоры о заключении мира продолжились. Однако были вскоре прерваны — на этот раз переворотом в Стамбуле, где к власти пришел новый султан Махмуд II. Он сначала продолжил переговоры, но выказал упорство по условиям мира и в конце концов возобновил войну. Сменяющие друг друга главнокомандующие русской армией П. И. Багратион и Н. М. Каменский в 1808–1809 годах вели позиционные бои в дунайских княжествах, маневрируя и осаждая турецкие крепости, но уклоняясь от генерального сражения. Наконец в 1811 году командующим Дунайской армией был назначен М. И. Кутузов.

К этому времени перспектива войны с Францией для все была более чем очевидна. Поэтому численность русских войск явно уступала турецким: 5 дивизий по приказу Александра I были отправлены за Днестр для усиления западных границ империи. Оставшимся в составе русских войск 45 000 штыков противостояло 80 000 человек турецкой армии. Собрав в один кулак разбросанные по всему Дунайскому театру военных действий силы и усилив их в последний момент двумя переданными под его командование дивизиями, Кутузов перешел в наступление и под Рущуком нанес поражение превосходящим турецким силам. А в октябре-ноябре 1811 года русская армия окружила турецкие войска в укрепленном лагере на берегу Дуная при Слободзее и после боя заставила их капитулировать.

Этот разгром подвиг Порту к переговорам. Они состоялись в Бухаресте и завершились 28 мая 1812 г. подписанием Бухарестского мира. По его условиям в состав России включалось междуречье Прута и Днестра с крепостями Хотин, Бендеры, Аккерман, Килия и Измаил. Россия также получала право торгового судоходства по всему течению Дуная и военного — до устья Прута. Граница с Османской империей теперь устанавливалась по реке Прут до Дуная, а ниже по Киликийскому руслу Дуная — до Черного моря. В обмен Россия возвращала Турции Анапу и все завоеванные у нее территории в Закавказье, за исключением тех областей, которые ранее добровольно вошли в состав России. Также одним из пунктов договора оговаривалась широкая автономия Сербии в делах внутреннего управления, а Россия получала право контролировать этот пункт договора. В целом, Бухарестский мир имел для России большое значение, поскольку обеспечил нейтралитет Османской империи во время Отечественной войны 1812 года.

Наконец, тут нельзя не вспомнить и о Русско-персидской войне, длившейся с 1804 по 1813 год. Война эта велась за военное и политическое доминирование на Кавказе. Противоречия с Персией в данном вопросе стали нарастать с 1801 года, когда император Павел I подписал указ о включении в состав России Восточного Кавказа. Новый император Александр I издал указ о создании на территории Картли-Кахетинского царства Грузинской губернии. В 1803 году он присоединил Мегрелию, тем самым граница России вплотную подошла к территории современного Азербайджана. Там находилось несколько ханств, самым большим из которых было Гянджинское ханство со столицей в городе Гянджа.

В целях обеспечения безопасности Грузии Россия решила присоединить Гянджу к своей территории. Русские войска под командованием генерала П. Д. Цицианова вторглись в Гянджинское ханство и 3 января 1804 года взяли Гянджу. Расширяя экспансию, Цинцианов вторгся в Эриванское ханство. Не дойдя до Эривани, русская армия встретилась с 20-тысячным персидским войском во главе с сыном шаха Аббаса-мирзы. Разбив персов трижды, русская армия осадила Эривань, но из-за недостатка продовольствия и боеприпасов отступила. С этого момента началось русско-персидское противостояние. Официально персидский шах объявил войну России 10 июня 1804 года.

Но боевые действия начались лишь год спустя. 9 июля 1805 года двадцатитысячное персидское войско под командованием Аббаса-мирзы начало вторжение в русские владения в Закавказье. На его пути оказался отряд полковника Ф. К. Карягина, численностью в 500 человек. В его распоряжении было всего лишь 2 пушки, однако ни численное превосходство, ни лучшее вооружение не сломило дух отряда. На протяжении 3 недель подчиненным Карягина удавалось отбивать многочисленные атаки персов, а когда положение стало критическим, то отступить с минимальными потерями. Во время отступления, чтобы не оставлять пушки противнику, солдат Гаврила Сидоров предложил устроить «живой мост» через расщелину и лег туда вместе с товарищами, пожертвовав собой. Отряд был спасен. За этот поход Карягин получил золотую шпагу, офицеры и солдаты — жалование и награды, а Гавриле Сидорову поставили памятник на полковом плацу в г. Манглиси. Потери персов оказались настолько велики, что Аббас-мирза отказался от похода на Грузию.

В 1806 году началась Русско-турецкая война (см. выше), и основные русские силы с персидского направления были переброшены на войну с турками. До этого генерал Цицианов успел присоединить Ширванское ханство, осадил Баку и договорился о сдаче города. Однако во время передачи ключей он был предательски убит и обезглавлен родственником хана. Война продолжилась. Командование русскими войсками принял генерал С. А. Булгаков. Под его командованием Баку был взят. Установившееся затем относительное затишье продолжалось до сентября 1808 года, когда была вновь предпринята попытка взять Эривань, и вновь она не увенчалась успехом. Затем вновь наступил перерыв в боевых действиях. Это позволило русским войскам сосредоточиться на турецком направлении.

В 1810 году отряд полковника П. С. Котляревского захватил крепость Мигри и, перейдя Аракс, разгромил авангард войск Аббаса-мирзы. После начала вторжения Наполеона в Россию в 1812 году персы решили воспользоваться моментом и активизировали свои действия на Кавказе. Вновь собранная армия, ведомая Аббасом-мирзой, начала постепенно брать одну крепость за другой. Сначала Шах-Булах, а затем Ленкорань. Ситуацию удалось преломить все тому же Котляревскому. В конце 1812 года он разгромил персов у Асландузского брода и чуть не взял в плен самого Аббас-мирзу, после чего отправился в Ленкорань. 1 января 1813 года крепость была взята. После этого война была прекращена. В Тифлисе при посредничестве английского посла в Персии сэра Г. Оусли начались предварительные мирные переговоры.

Согласно договору, Персия признавала переход к Российской империи Картли, Кахетии, Мегрелии, Имеретии, Гурии, Абхазии, всего Дагестана, части Армении и большей части современного Азербайджана. Кроме того, Гюлистанский мирный договор установил правовые нормы в торговле сторон. И ожидалось, что это увеличит масштабы торговли между Россией (и в первую очередь Кавказских владений) с Ираном. Но Гюлистанский мир был обнародован только в 1818 году, после чего Россия и Иран получили реальную возможность приступить к воплощению в жизнь договорных обязательств.

Литература

1. Безотосный В. М. Наполеоновские войны. М., 2010.

2. Мироненко С. В. Самодержавие и реформы. Политическая борьба в России в начале XIX в.. М., 1989.

3. Рей М. П. Александр I. М., 2013.

4. Сафронов М. М. Проблема реформ в правительственной политике России на рубеже XVIII и XIX вв. Л., 1989.

5. Сахаров А. М. Александр I. М., 1998.

6. Чандлер Д. Военные кампании Наполеона. Триумф и трагедия завоевателя. М., 2000.

7. Чибиряев С. А. Великий русский реформатор: Жизнь, деятельность, политические взгляды М. М. Сперанского. М., 1989.

8. Шильдер Н. К. Император Александр Первый. Его жизнь и царствование: в 4 т. Т. 2. 1801–1810. СПб., 1897.

9. Эйдельман Н. Я. Грань веков. М., 1992.

Глава II.
ЭПОХА ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ВОЙНЫ 1812 ГОДА

Теперь вернемся в Европу. Как уже мы с вами явно видели в предыдущей главе, там, по сути дела, не прекращались боевые действия. К 1810 году диапазон возможных приоритетов — с кем и против кого «дружить» — был невелик. Выбор мог быть в пользу Франции или Англии. Причем Россия, согласно тильзитским соглашениям, находилась в союзе с Францией против Англии, но тяготилась этим союзом. Охлаждение союзной «дружбы» началось почти сразу же, как только два императора покинули Тильзит. Дипломатические разногласия стали обнаруживаться во многих актуальных для каждого государства вопросах. А стратегического партнерства просто не получалось, и особенно это стало заметно в 1809 году после отказа Наполеону в сватовстве с одной из русских великих княжон. Правда, Александр I долгое время старался формально не нарушать достигнутых договоренностей. Вероятно, он был уверен, что его союзник рано или поздно допустит стратегический просчет. Ждать ему пришлось недолго — в 1808 году Наполеон ввязался в испанскую авантюру и завяз в клубке им же созданных проблем на Пиренейском полуострове. Перед встречей в Эрфурте русский император дал в Кенигсберге аудиенцию прусскому министру, барону Г.Ф.К. Штейну, который по ее итогам записал следующее: «Он (Александр — Д.Г.) видит опасность, грозящую в Европе, вследствие властолюбивых замыслов Бонапарта, и я думаю, что он согласился на свидание в Эрфурте только для того, чтобы еще на некоторое время сохранить мир».

Здесь я немного отвлекусь от нашего повествования, чтобы рассказать о том, какие точки зрения существуют в историографии на этот англо-франко-русский треугольник, сложившийся в Европе накануне 1812 года.

Доминирующий взгляд в отечественной историографии еще с дореволюционных времен заключался в том, что борьба с постреволюционной Францией естественно вытекала из угрозы наполеоновских завоеваний в Европе. И это объективно способствовало англо-русскому сближению независимо от формального франко-русского союза. Другая точка зрения — идея закономерной и жизненной необходимости союза Франции и России из-за отсутствия между ними непримиримых противоречий. Она возникла во времена расцвета следующего русско-французского союза в конце XIX столетия и была обоснована трудами таких историков, как А. Вандаль и А. Трачевский. В советской историографии приверженцем этого взгляда выступил известный специалист по истории Франции эпохи Наполеона А. З. Манфред, интерпретировавший идею общности интересов и объективной заинтересованности сторон при отсутствии территориальных споров между ними. Правда, несмотря на большой авторитет А. З. Манфреда, это концептуальное положение не получило поддержки среди большинства советских, да и современных отечественных исследователей.

Я тоже не склонен верить этой концепции. И вот почему. Давайте представим себе, что в результате реального, а не формального франко-русского союза Великобритания была бы поставлена на колени. Даже не важно, произошло бы это с помощью санкций (Континентальная блокада) или военным путем. Что Россия получала в итоге? Она оказалась бы без союзников, один на один с могущественной империей, безраздельно доминирующей в Европе. Нетрудно предугадать, куда после Англии была бы направлена победная поступь наполеоновских солдат. То есть союз с Францией означал не купирование возможного русско-французского военного столкновения, а лишь его отсрочку. Такова объективная реальность. Вряд ли Александр I не просчитывал такой вариант.

С точки зрения внутриполитической ситуации в России франко-русский союз тоже не мог состояться. Главной социальной базой самодержавия было дворянство, которое тогда было единственной значимой общественной силой в империи. Если политический вектор хотя бы гипотетически менялся не в его пользу, а император пренебрегал дворянскими интересами или всего лишь настроениями, то дворяне быстро напоминали ему, кто «делает царя» царем. В XVIII столетии, как мы с вами помним, в таком случае долго на троне не засиживались. Причем венценосцы могли потерять не только корону, но и жизнь. Что же могла предложить Франция на рубеже XVIII–XIX веков российскому дворянству, благополучие которого напрямую зависело от крепостного права и внешней торговли? Идеи свободы, равенства и братства? Отрицание религии? Лозунг «Мир хижинам, война дворцам!» и в придачу французскую гегемонию в Европе? И могло ли после этого русское дворянство поверить, что Франция — это естественный союзник России? Представить такое трудно даже сегодня, в эпоху исторической «постправды».

Кроме того, союз союзом, а геополитику никто не отменял. Мы обсуждали в прошлой главе, что Наполеон несмотря на союз с Александром подзуживал Османскую империю против России, вел переговоры со шведами и в тех же целях восстанавливал Великое герцогство Варшавское — эти игры французский император получил как политическое наследство еще со времен королевской Франции. Кроме того, ему и самому нравилось делить и перекраивать карту Европы. А еще лучше — всего мира. Так что столкновение было неизбежным.

Обычно рассказ о подготовке Наполеона к войне с Россией начинают с рассказа о формировании им так называемой «Великой армии», т. е. армии вторжения, которая насчитывала 600 000 человек и по тем временам действительно была крупнейшей из всех, известных когда-либо в истории. Она состояла из 13 пехотных и 4 резервных кавалерийских корпусов. На ее формирование французский бюджет выделил астрономические по тем временам 100 млн франков. Дополнительная мобилизация увеличила численность французских вооруженных сил на 250 000 чел. Ударная сила оставалась за французскими частями, но, помимо них, в состав «Великой армии» входили войска Австрии и Пруссии, германских государств, итальянские, польские, испанские, голландские части. В общем, «Нашествие двунадесяти языков» — название, которое получила эта кампания еще до того, как она была официально названа Отечественной войной — вполне себя оправдывало. Я не буду на этих страницах подробно останавливаться на том, что эта армия имела реальный и успешный опыт ведения войны в Европе, возглавлялась наиболее опытными на тот момент военачальниками, обладавшими харизмой победителей и уважением своих солдат. Маршалы Даву, Ней, Мюрат, Ланн, Жюно и др. слыли воплощением героизма, военной дерзости и олицетворением победы.

Но само по себе формирование подобной армии знаменует другой, не менее примечательный тренд — по замыслу Наполеона необходимо было перевернуть идею антифранцузских коалиций наоборот: положение общего врага вместо Франции должна была занять Россия, против которой необходимо было направить всю Европу со всеми вассальными государствами (эти же замыслы ныне реализует объединенная Европа в свете российской СВО на Украине). В истории это происходило как минимум трижды: в 1812, 1853 и в 1941 годах. Два раза из трех Россия из этого противостояния выходила победителем, хотя в начале каждой из этих кампаний имела минимальные шансы на успех. Обычно поражения этих коалиций европейцы объясняют какими-то факторами неодолимой силы, типа русского генерала Мороза. Однако же причины этого лежат глубже, и мы их коснемся в свое время. Таким образом, в 1811–1812 годах Наполеон сколачивал первую из подобных коалиций.

Брак Наполеона с эрцгерцогиней Марией-Луизой, казалось бы, обеспечил ему поддержку со стороны Австрии. Переговоры с Венским кабинетом происходили непросто, но в итоге Франции удалось навязать австрийцам военный союз, согласно которому Австрия отдавала в распоряжение Наполеона тридцатитысячный военный корпус. Подобный же договор был заключен и с Пруссией, предоставляющей французам 20 000 солдат, а также все необходимое продовольствие во время прохождения французской армии через прусские земли. Помимо этого, он обязал глав государств, входящих в Рейнский союз — саксонского, баварского, вестфальского и пр. королей и курфюрстов — дать войска для «Великой армии». В Великом герцогстве Варшавском 3 марта 1812 года был сформирован Польский корпус численностью 36 000 штыков. Его возглавил князь Юзеф Понятовский, получивший звание французского дивизионного генерала. Неаполитанское королевство и Королевство Италия (основано Наполеоном в 1805 году) послали в «Великую армию» в общей сложности 34 000 солдат и офицеров. Командовал ими пасынок Наполеона принц Евгений Богарне. В итоге общая численность «Великой армии», собранной Наполеоном для участия в Русской кампании оценивается разными историками в диапазоне от 400 000 до 600 000 штыков в зависимости от того, учитывают ли авторы общую численность войск или разделяют собственно армию вторжения и тыловые части, ее обеспечивавшие.

Приготовления военные закономерно сочетались с мерами дипломатического характера. По замыслу Наполеона необходимо было связать России руки на юге и на севере. Эта задача казалась ему не такой уж и сложной: на юге нужно было только активизировать действия Порты, заставить турок вести военные операции энергичнее. На севере надо было втянуть Швецию в войну против ее восточного соседа, прельщая ее возвращением недавно потерянной Финляндии.

Наполеон предлагал шведам заключить союз, по которому они бы получили Померанию, а взамен должны были объявить войну англичанам и выставить против России армию от 30 до 40 000 человек. Однако шведский король принял совсем другое решение и, как мы обсуждали выше, заключил мирный договор с Россией в Фридрихсгаме в апреле 1812 года. Этот договор среди прочего имел секретные статьи, по которым Россия не возражала против присоединения Норвегии к Швеции, а также оговаривали высадку 25–30-тысячного шведского корпуса на территорию Северной Германии, чтобы осуществить диверсию в тылу главной французской армии. Почти одновременно с этими событиями в мае 1812 года главнокомандующий русской армии в Молдавии М. И. Кутузов подписал Бухарестский мирный договор, тем самым окончив войну на юге. Таким образом, в этой дипломатической схватке Наполеон потерпел поражение.

Тем временем в Париже продолжались безуспешные попытки русского посла князя А. Б. Куракина добиться от Наполеона вывода французских войск из Пруссии. Куракин был уверен в решении Наполеона воевать с Россией. «Все заставляет думать, что война уже давно решена в мыслях императора французов», — писал он в своих донесениях в Петербург. В России пытался убедить Александра I в обратном генерал-адъютант Луи де Нарбонн. Их встреча состоялась в Вильно. Александр в беседе с Нарбонном подтвердил все свои предшествующие требования, переданные с послом Куракиным, и заметил, что ничто не способно заставить его «заговорить другим языком». Но при этом Александр подчеркнул свое нежелание вести военные действия против Франции: «Я не обнажу шпаги первым, — заявил он своему визави. — Я не хочу, чтобы Европа возлагала на меня ответственность за кровь, которая прольется в эту войну… Я все еще готов договориться обо всем в целях сохранения мира, но нужно, чтобы это было сделано письменно и в той форме, которая установит, на чьей стороне добросовестность и справедливость».

Помимо своей официальной миссии, Нарбонн имел в Вильно множество частных встреч и неформальных контактов. К графу тайно приходили некоторые знатные поляки, французские эмигранты, имевшие тесные связи в высшем русском обществе. Однако русская контрразведка следила за каждым шагом французского представителя и его интерес к военно-политической ситуации в России не стал секретом для принимающей стороны.

Вернувшись во Францию, Нарбонн сообщил Наполеону слова Александра о том, что Россия ни в коем случае не начнет первой военные действия, не перейдет через Неман, у нее нет никакого союзного договора с Англией. Однако по трем очень важным вопросам французскому агенту не удалось составить верное мнение. Он полагал, что в случае войны генеральное сражение будет дано сразу же после вторжения Наполеона в Россию, и оно будет приграничным. По его сведениям, между Россией и Швецией не заключен союз, хотя Швеция, вероятнее всего, и выступит против Наполеона. И, наконец, он считал, что мир России с Турцией не удастся подписать еще очень долгое время.

В мае 1812 года Наполеон со своей новой супругой и частью двора посетили Дрезден. В Европе этот визит расценили как смотр войск перед грядущим походом на Россию. В Дрезден прибыли также австрийский император Франц I, король Пруссии Фридрих Вильгельм III и множество вассальных Франции европейских монархов. Все это в глазах сторонних наблюдателей того времени, как и многих современных историков, выглядело как грандиозная антирусская демонстрация.

Из Дрездена Наполеон выехал к «Великой армии», которая устремлялась на восток — к Неману. Его маршрут пролегал через Познань, Торунь, Данциг, Мариенбург, Кенигсберг, Инстербург, Гумбинен, Вильковышки. В Данциге находилась крупная база войскового снабжения. Именно там последние два года перед вторжением в Россию велась активная подготовка: именно отсюда «Великая армия» должна была снабжаться всем необходимым для войны с Россией. А 22 июня по приказу императора Наполеона началось движение войск от Вильковышек к реке Неман.

Конечно же, подготовка к большой войне не была секретом для властей Российской империи. Учитывая рост напряженности на западных границах в 1810 году, Военное министерство, возглавляемое М. Б. Барклаем-де-Толли, разработало программу перевооружения армии и укрепления западных границ империи по линии рек Неман, Западная Двина, Березина и Днепр. Но из-за сложного финансового положения эта программа не была выполнена. Укрепления вдоль перечисленных выше рек были построены лишь частично. Увеличение численности русской армии было объективно ограничено системой рекрутского набора, не позволявшей иметь достаточное количество подготовленных резервов. Этот недостаток уже в ходе войны приходилось компенсировать созданием народных ополчений, которые, впрочем, также как и рекруты, нуждались в вооружении и обучении. Словом, к началу войны русскому командованию удалось сконцентрировать на западной границе войска общей численностью 230 000 штыков, разделенных на три армии.

Первая армия под командованием М. Б. Барклая-де-Толли была сосредоточена на фронте, протяженностью 180 км по линии «Россиена — Лида». Вторая армия под командованием П. И. Багратиона располагалась на участке протяженностью в 50 км между Неманом и Западным Бугом. И, наконец, Третья армия генерала А. П. Тормасова стояла на Волыни и была отрезана от будущего театра военных действий лесисто-болотистой полосой Полесья. Ко всему сказанному следует присовокупить отдельный пехотный корпус под командованием генерала П. Х. Витгенштейна, прикрывавший Санкт-Петербург. Иными словами, на линии соприкосновения длиной в 300 км французы сконцентрировали силы, троекратно превосходившие противостоящую им русскую армию.

Несмотря на бытующие в некоторых учебниках утверждения о том, что Наполеон изначально планировал до начала зимы 1812–1813 годов овладеть Москвой, есть множество свидетельств, что, начиная русскую кампанию, он не имел ее строгого плана. В своем воззвании к «Великой армии» от 22 июня 1812 года главнокомандующий писал не о «русской», а о «польской»¹⁰ кампании. Все его распоряжения первых дней войны по дислокации военных сил показывают, что он ожидал вторжения русских войск в Великое герцогство Варшавское и рассчитывал на то, что решающие битвы произойдут в начальный период войны. Мысль о глубоком вторжении вглубь Российской империи первоначально Наполеоном исключалась. По словам Меттерниха, весной 1812 года в Дрездене Наполеон говорил: «Я открою кампанию переправой через Неман; ее границами будут Минск и Смоленск. Здесь я остановлюсь. Я укреплю эти два пункта и вернусь в Вильно, где будет главная ставка командования, и займусь организацией Литовского государства…».

Со своей стороны русское командование с 1810 года разрабатывало свой план предстоящей кампании, более известный в исторической литературе как план Фуля¹¹. Этот прусский генерал, принятый на русскую службу, пользовался безграничным доверием Александра I и перед началом войны был его главным военным советником. По плану Фуля (который в свою очередь отражал взгляды известного прусского военного теоретика Д. Г. Бюлова) оборонительная война должна вестись двумя армиями, одна из которых удерживала бы неприятеля с фронта, а другая наносила ему удары с тыла и флангов. Для этого он предполагал создать укрепленный лагерь Первой русской армии в районе города Дрисса Витебской губернии, оборона которого должна была бы сдерживать натиск наступающей французской армии. А Вторая армия Багратиона должна была действовать во фланг и тыл неприятеля. Третья армия Тормасова находилась в резерве. Собственно говоря, из-за этих стратегических решений и вытекало разделение русских войск на три отдельные армии.

План Фуля так и не был Александром одобрен официально, хотя и начал воплощаться в жизнь. Однако же стремительное наступление французов сделало его нежизнеспособным. Когда Наполеон 24 июня 1812 года перешел Неман, русской армии было приказано отступать к Дрисскому лагерю. 10 июля 1812 года в лагерь вступили войска Первой армии М. Б. Барклая-де-Толли. После осмотра местности специально назначенной группой офицеров стало ясно, что держать оборону в лагере нельзя. С тыла и флангов его опоясывала река, что создавало очень большие проблемы в случае вынужденного оставления лагеря войсками, особенно для артиллерии. Во-вторых, в 250 метрах перед люнетами левого фланга находился лесной массив, который затруднял фронтальный обзор и способствовал скрытому подходу неприятеля к русским позициям. Тогда же стало известно о попытках французов обойти левый фланг Первой армии и попытках корпуса маршала Даву преградить путь Багратиону к отступлению. В новой ситуации держать оборону в Дрисском лагере становилось просто опасным. И Барклай-де-Толли принял единственно правильное в этой ситуации решение — отступать.

Начало войны застало Александра I в Вильно на балу у виленского губернатора, коим оставался Л. Беннигсен. Не доверяя полученным сообщениям, он послал к Наполеону министра полиции генерала-адъютанта А. Д. Балашова для прояснения ситуации, а сам оставил город. Балашову никуда не пришлось ехать. Французский император принял его в том же Вильно, куда французские войска вошли на четвертый день войны. Разговора не получилось. Император был резок в выражениях и от каких-либо объяснений с Балашовым отказался¹².

В Вильно Наполеон задержался на целых 18 дней, ожидая подхода резервов. Там же появились первые свидетельства о проблемах снабжения «Великой армии». Французские стратеги при планировании операций явно не учли качество русских дорог. В связи с этим своевременный подвоз фуража наступающим французским кавалерийским частям срывался. От бескормицы темп наступления снижался, кое-где начался падеж коней. Чтобы его предотвратить, кавалеристы Мюрата, например, вместо наступления вынуждены были выпасать коней.

После Вильно Наполеон, изменив планы, решил обрушиться на Вторую армию, окружить ее и уничтожить. Для этого выделялись войска Е. Богарне (30 000 чел.) и Ж. Бонапарта (55 000 чел.), а пятидесятитысячному корпусу маршала Л. Даву предписывалось, двигаясь восточнее Минска, зайти русским в тыл и замкнуть кольцо окружения. П. И. Багратиону удалось избежать угрозы окружения только путем форсированного отступления в юго-восточном направлении. Искусно маневрируя среди белорусских лесов, русский полководец быстро отвел свои войска через Бобруйск на Могилев.

24 июня 1812 года Александр подписал манифест о начале войны с Францией. В нем все слои общества призывались к защите веры, Отечества и свободы и решительно заявлялось: «…Я не положу оружия, доколе ни единого неприятельского воина не останется в Царстве Моем». Среди прочих распоряжений 6 июля 1812 года император объявил о создании земского (народного) ополчения. Начавшийся повсеместный созыв земских ополчений был ограничен шестнадцатью центральными губерниями, прилегавшими к сложившемуся театру военных действий. Они составили три округа. Первый округ (Московская, Тверская, Ярославская, Владимирская, Рязанская, Тульская, Калужская, Смоленская губернии) предназначался для защиты Москвы. Второй округ (Санкт-Петербургская и Новгородская губернии) обеспечивал «охранение» столицы. Поволжские губернии третьего округа (Казанская, Нижегородская, Пензенская, Костромская, Симбирская и Вятская) должны были служить резервом двух первых ополченских округов. Военное ведомство оказывало помощь в обучении ратников, выделяло им из своих арсеналов и складов огнестрельное оружие и боеприпасы.

Расходы на формирование и вооружение Московского и Петербургского земских ополчений взяла на себя Русская православная церковь. 25 июля Александр I утвердил доклад Святейшего Синода, по которому православная церковь выделила 1,5 млн рублей на текущие военные нужды. Кроме того, священнослужители активно призывали всех «мирян» и духовенство щедро жертвовать на нужды защитников Отечества. Множество людей разного положения и достояния жертвовало личные средства сверх обязательного военного налога. Помимо добровольных пожертвований от патриотической общественности, существовали и обязательные сословные сборы. Дворянство, купечество, мещане, ремесленники, крестьянские общества на своих собраниях организованно устанавливали общую сумму сбора и сообща делали ее раскладку по отдельным членам в зависимости от состоятельности.

А французская армия продолжала наступать. Правда, по мере продвижения вглубь страны Наполеону приходилось распылять силы. Поэтому на острие наступления численность войск сокращалась. Так на пути к Москве против Третьей армии А. П. Тормасова были оставлены 30-тысячные корпуса Ш. Ренье и К. Шварценберга. Против корпуса генерал-лейтенанта П. Х. Витгенштейна, действовавшего на петербургском направлении, от главных французских сил были выделены корпуса Н. Удино численностью 38 000 чел. и Л. Сен-Сира (30 000 чел.). Для захвата Риги был направлен 55-тысячный корпус Ж. Макдональда. После занятия французами Могилева русские армии продолжили отход в направлении Смоленска. В ходе отступления произошло несколько ожесточенных арьергардных боев — у Мира, Островно и Салтановки.

В конце июля 1812 года Наполеон после приграничных сражений сделал остановку в Витебске для того, чтобы подтянуть резервы и привести в порядок измотанные быстрым наступлением части. Озабоченность главнокомандующего продолжали вызывать тылы его армии: обозы не поспевали за движением войск, растягивались коммуникации. Росли небоевые потери. Обычно главную вину в этом вопросе иностранные исследователи возлагают на русские морозы. Но, как выясняется, у русской армии были и другие «союзники», подтачивавшие мощь и силу французского оружия. Речь идет об эпидемиях кишечно-желудочных инфекций и дизентерии.

Как известно, русская армия уничтожала все на пути наступающего противника. В том числе и собственные провиантские склады. Местные крестьяне, уходя в партизаны, жгли собственные посевы и резали скот. В условиях кризиса снабжения «Великая армия» довольно скоро ощутила нехватку продовольствия, которую французские фуражиры заполняли кто чем мог. Чтобы не умереть с голоду французские солдаты перешли на подножный корм. Благо на дворе стоял август. Они употребляли в пищу то, что могли найти в не до конца разоренных селах по дороге: ели крыжовник, смородину, малину, яблоки, сливы — все часто незрелое и немытое. В итоге среди отмеривших победоносным маршем всю Европу французских войск началась диарея и дизентерия. Главным средством от желудочных расстройств считалось вино. Имевшиеся наличные запасы были срочно употреблены в дело и стали дефицитом. Наполеон ничего не мог поделать с начавшимся воровством и спекуляцией вином собственных интендантов. Затем исчезла соль. Ее (как это ни дико сегодня звучит) заменяли порохом, отчего расстройство желудка усиливалось. Чтобы унять злополучную напасть, гвардейцы распробовали было русскую водку, но от данного недуга она не помогала. Зато дисциплина и боеспособность армии по понятным причинам стала неуклонно падать. Как утверждается в мемуарах французских участников Русской кампании на марше солдаты выбегали из строя так часто, что со стороны казалось, будто всем дано слабительное. Диагностировать же, кто и чем заразился, не было ни времени, ни врачей. Но по виду отхожих мест можно было безошибочно установить, чья тут останавливалась армия: русская или французская.

Так или иначе, но Наполеону надо было серьезно пересмотреть план начавшейся кампании. Как мы обсуждали ранее, по его первоначальному замыслу театром военных действий должна была стать Польша и там же должно было произойти генеральное сражение. Но русские армии отступили, не дав ему возможности их разбить одним ударом. Уже находясь в захваченном Витебске, Наполеон на военном совете обсуждал вопрос, продолжать ли наступление или следует остановится в зимних квартирах в Белоруссии. В конце концов он решил все же выступить к Смоленску. Там можно было надеяться либо перерезать русским дорогу на Москву, либо втянуть русских в генеральное сражение, если Барклай-де-Толли решит защищать город.

А тем временем 3 августа 1812 года под Смоленском Вторая армия Багратиона соединилась с Первой армией Барклая-де-Толли, который принял на себя общее командование. На состоявшемся затем военном совете русский генералитет принял решение ударить основными силами по кавалерийскому корпусу Мюрата, находившемуся в 68 километрах к северо-западу от Смоленска в местечке Рудня. Но уже выдвинувшись в наступление, Барклай-де-Толли получил известие о возможном нападении французов через соседнюю, пореченскую дорогу и при отсутствии точных разведданных три дня простоял в нерешительности.

За это время французы добыли сведения о планах русских и решили молниеносно переправиться через Днепр, взять Смоленск с юга и отрезать русской армии путь к отступлению вглубь России. Застать Смоленск полностью врасплох не получилось. Во-первых, хоть ненадолго, но продвижение французов задержала 27-я пехотная дивизия генерала Д. Неверовского, дав 14 августа бой у городка Красный. Во-вторых, сюда подошел 15-тысячный корпус генерала Н. Раевского.

Вместе с И. Паскевичем Раевский сумел в считанные часы организовать грамотную оборону города. Учитывая толщину крепостных стен¹³, Раевский пехоту отвел за них, а артиллерию расположил в предместьях и на Королевском бастионе. В восемь часов 16 (4) августа, со стороны Красного показались 3 колонны французов под командованием маршала Нея. Предполагая, что город обороняет только дивизия Неверовского, понесшая большие потери, они с ходу попытались атаковать. Основной удар пришелся на Красненское предместье и Королевский бастион (пятиугольное насыпное укрепление, построенное еще польским королем Сигизмундом III в юго-западном секторе Смоленской крепости). Их защищала дивизия Паскевича. К полудню к городу подошли главные силы Наполеона и начался обстрел стен крепости. Благодаря отваге и мужеству солдат Раевского и Паскевича в первый день город удалось отстоять.

Ночью к Смоленску подошли две русские армии, Наполеон все еще надеялся дать здесь русским генеральное сражение. Однако Барклай-де-Толли, опасаясь быть отрезанным от Московской дороги, решил отправить армию Багратиона к Соловьевой переправе у Валутина для защиты путей отхода. Багратион, также являвшийся сторонником генеральной баталии, вынужден был подчиниться и отступил. С оставшимися 75 000 войск Барклай-де-Толли мог наблюдать за развитием событий с правого берега Днепра, ничем не рискуя. Сражение за Смоленск, по замыслу русского главнокомандующего, превратилось в арьергардный бой с целью задержать противника и нанести ему как можно больший урон.

В ночь с 16 на 17 августа корпус Раевского был сменен 6-м корпусом генерала Дохтурова, которому дополнительно придали 27-ю дивизию Неверовского, 3-ю дивизию Коновницына и одну бригаду дивизии Колюбакина. Войска разместили резервы под прикрытием стен в каменном городе. Русская артиллерия заняла земляные бастионы перед стенами крепости.

Утром Наполеон, зная о присутствии всей русской армии, ожидал выхода противника в поле для генерального сражения. Когда ему донесли об отходе армии Багратиона, он был взбешен. Чтобы предотвратить отход Багратиона, он приказал найти брод для переправы и последующего удара в тыл русских армий с целью их разъединить. Но брода не нашли и, окончательно признав провал своего замысла, корсиканец приказал начать бомбардировку Смоленска. В час дня он повел атаку на город с разных сторон.

Французы овладели предместьями, однако не могли продвинуться дальше старой крепостной стены. Наполеон приказал артиллерии пробить брешь в стене, но эта попытка не удалась, хотя местами палили из пушек почти в упор. Снаряды подожгли постройки в самом городе. Атакующие несли большие потери. Около 2 часов дня Наполеон приказал Польскому корпусу Понятовского атаковать Молоховские ворота и восточные предместья вплоть до Днепра. Поляки легко выполнили приказ захватить предместья, но их усилия проникнуть внутрь города не увенчались успехом. Войска корпуса маршала Даву при содействии поляков повели настойчивый приступ Молоховских ворот, переходя через сухой ров, и оттеснили русских в городскую черту. Русская армия уже не контролируя предместья, сражалась в пределах крепостных стен. Французы укрылись под стенами от артиллерийского огня, но несли потери от огня ружейного. К восьми вечера Наполеон отозвал войска, так и не прорвавшиеся в крепость.

На военном совете в ночь с 17 на 18 августа высказывались различные варианты дальнейших действий: продолжение обороны, а возможно, даже наступление на французов. Однако было сочтено нецелесообразным продолжать оборону сгоревшего города. Смоленск лежал в руинах. Из 2250 домов, насчитывавшихся к 1812 году, уцелело только около 350. Перед отступлением были взорваны пороховые и провиантские склады, а также мост через Днепр. На следующий день русские войска с арьергардными боями отступили от Смоленска¹⁴. С армией его покинули и почти все жители.

По многочисленным воспоминаниям французов, в горевшем Смоленске погибло много русских раненых, которые были оставлены отступавшими войсками и были также лишены медицинской помощи неприятеля, ибо даже на раненых французов не хватало перевязочных материалов.

Французская историография оценивает потери «Великой армии» в Смоленском сражении в 7000 человек, русской армии — в 12 000–13 000 человек. Российские историки приводят потери русской армии — 11 500, французской — 14 000 человек. Таким образом, стратегическое значение Смоленского сражения заключается в том, что Наполеону не удалось достичь своей главной цели — втянуть русскую армию в генеральное сражение, нанести ей поражение, решив тем самым исход всей кампании. Несмотря на то, что Смоленск был русскими оставлен, наполеоновская армия понесла значительные потери, что снизило ее наступательные возможности и создало условия для дальнейшего поражения в войне.

После боев за Смоленск соединенные русские армии продолжили отход в направлении Москвы. Непопулярная ни в армии, ни в обществе стратегия отступления М. Б. Барклая-де-Толли, оставление врагу значительной территории вынудили императора Александра I учредить должность Главнокомандующего всеми русскими армиями. 20 августа 1812 года на нее был назначен недавно вышедший в отставку 66-летний генерал М. И. Голенищев-Кутузов. Это был компромиссный выбор между требованием армии поставить во главе победоносного генерала (Кутузов в мае 1812 года победно закончил турецкую кампанию) и желанием общественности видеть во главе войск именно русского военачальника, облеченного народным доверием (а не шотландца, грузина и т. д.).

Кандидатуру Кутузова единогласно поддержал Чрезвычайный комитет по выбору главнокомандующего. Император не только поставил его во главе действующей армии, но и подчинил ему ополчения, резервы и гражданские власти в затронутых войной губерниях. Новость о назначении Кутузова быстро разлетелась по обе стороны фронта. Среди русских солдат появилась поговорка: «Приехал Кутузов бить французов». Жаждавшие помериться силами с французами русские офицеры верили, что наконец-то грядет генеральное сражение, отступление закончится и характер войны существенно изменится. Во многом аналогичные надежды возлагал на Кутузова и Наполеон. Когда он узнал о появлении во главе неприятельской армии хорошо известного ему противника, то сказал: «Кутузов не мог приехать для того, чтобы продолжить отступление». Корсиканец жаждал генерального сражения и верил, что его русский визави ему не откажет в этом желании.

Однако, прибыв в штаб-квартиру русской армии в Царево-Займище, новый главнокомандующий, вопреки ожиданиям, поддержал непопулярную стратегию своего предшественника и отказался тотчас же дать генеральное сражение неприятелю, посчитав выбранную позицию невыгодной. Отступление продолжилось. И лишь отведя армию на несколько переходов по направлению к Москве, М. И. Кутузов остановился перед городом Можайском. Обширное поле у села Бородино позволяло с наибольшей выгодой расположить войска и перекрыть одновременно Старую и Новую Смоленские дороги. В своей депеше Александру I от 4 сентября 1812 года он сообщил: «Позиция, в которой я остановился при деревне Бородине в 12 верстах вперед Можайска, одна из наилучших, которую только на плоских местах найти можно. Слабое место сей позиции, которое находится с левого фланга, постараюсь я исправить искусством. Желательно, чтобы неприятель атаковал нас в сей позиции; тогда имею я большую надежду к победе».

Несколько слов хотелось бы сказать о спорах вокруг причин Бородинской битвы. Дело в том, что среди исследователей, особенно иностранных, бытует утверждение, что Кутузов мог выиграть войну и без генерального сражения, просто продолжая отступать, растягивать тылы и перерезая коммуникации французской армии. Согласно этой точке зрения, Наполеон вынудил русских принять сражение, а у Кутузова на тот момент просто не было другого выхода.

Популярно и другое мнение: главнокомандующий дал сражение под давлением общественного мнения и в угоду императорскому двору. С этой точки зрения Бородино было этакой «очистительной жертвой» за оставление Москвы. Если бы Кутузов сдал бы «сердце России» без боя, ему бы это не простила ни армия, жаждавшая сражения, ни двор, ни русское общество. Во всех случаях можно констатировать, что, во-первых, Бородинское сражение было запланировано и продумано самим Кутузовым без чьего бы то ни было давления; а во-вторых, какие бы соображения им не двигали, но в итоге этого сражения французская армия понесла невосполнимые потери в живой силе и вооружении. Уверенность в скором победоносном конце войны была подорвана, и это не могло не сказаться на дальнейшем ходе кампании.

В ожидании подхода неприятеля русские войска начали обустраивать позиции на Бородинском поле. На правом фланге было сооружено несколько насыпных валов и на них были установлены пушки. Батарея из 18 стволов, получившая название Курганной, разместилась по центру позиции¹⁵. На левом фланге у деревни Семеновской были сооружены земляные укрепления в форме флешей для артиллерийских батарей. В историографии они получили название Семеновские флеши¹⁶.

Более многочисленная Первая армия М. Б. Барклая-де-Толли заняла оборону на правом фланге вдоль реки Колочь, прикрывая дорогу на Москву. Левый фланг заняла более «потрепанная» в боях армия Багратиона. Роль передового оборонительного рубежа исполнял пятиугольный редут, построенный впереди русской позиции у деревни Шевардино. Здесь держали оборону 27-я пехотная дивизия генерал-майора Д. П. Неверовского и 5-й егерский полк. Во второй линии стоял 4-й кавалерийский корпус генерал-майора К. К. Сиверса. Всего эти силы насчитывали 8000 человек пехоты, 4000 сабель конницы при 36 орудиях.

Когда Наполеону доложили, что русская армия больше не отступает и готовится к сражению, он вздохнул с облегчением. Наконец-то его план разбить русских в генеральном сражении начал реализовываться! К этому времени французская армия насчитывала 135 000 солдат при 587 орудиях. У русских насчитывалось 103 000 чел. регулярных войск, 7000 казаков, около 10 000 ратников земского ополчения и 640 орудий.

Подошедшие к Шевардино три пехотные дивизии корпуса маршала Л. Даву и кавалерийские корпуса генералов Э. Нансути и Л.-П. Монбрена попытались 5 сентября с ходу овладеть редутом. Всего на это полевое укрепление русских войск наступало около 30 000 штыков пехоты, 10 000 сабель кавалерии и обрушился огонь 186 орудий. То есть в начале Шевардинского боя французы имели более чем трехкратное превосходство в силах и подавляющее — в артиллерии.

Огневой бой раз за разом перерастал в рукопашные схватки. Редут трижды за день переходил из рук в руки. Пользуясь численным превосходством, французы после упорнейшего четырехчасового боя к 8 часам вечера все же заняли почти полностью разрушенное укрепление, но удержать его в своих руках не смогли. Генерал П. И. Багратион, лично руководивший боем, проведя уже ночью сильную контратаку силами 2-й гренадерской и 2-й кирасирской дивизий, вновь занял укрепление. Шевардинский редут, таким образом, вновь перешел в руки русских, но был разрушен окончательно. Кутузов понял, что он уже не может представлять серьезного препятствия для неприятельских войск, и приказал Багратиону отойти к Семеновским флешам. В 11 часов вечера русские оставили остатки полевого укрепления и увезли с собой пушки.

Генеральное сражение началось в 6 часов утра 7 сентября 1812 года. Части корпуса Е. Богарне атаковали село Бородино, где занимал позиции гвардейский Егерский полк. Французы смяли русских егерей, но это был всего лишь отвлекающий маневр. Основной свой удар Наполеон направил против Второй армии. Корпуса маршалов Даву, Нея, Мюрата и генерала Жюно несколько раз безуспешно атаковали Семеновские флеши (некоторые историки насчитывали до восьми атак). Когда замысел Наполеона стал очевиден, командующему на флешах П. И. Багратиону передали войска с соседних участков фронта и большую часть резервов. Первая армия стала перегруппировываться и поворачиваться фронтом на Запад. Части Второй армии героически продолжали оборонять флеши и сдерживать превосходящие силы противника. Атаки отбивались плотным ружейным и артиллерийским огнем. Время от времени происходили кровопролитные рукопашные схватки. Французы неоднократно врывались на русские позиции, но всякий раз после контратаки оставляли их. Лишь к 9 часам утра они окончательно овладели укреплениями русского левого фланга, а попытавшийся организовать в это время очередную контратаку Багратион получил свое смертельное ранение и выбыл из строя. Командование армией принял сначала генерал П. П. Коновницын, а затем Д. С. Дохтуров. Русские войска отошли за Семеновский овраг (примерно на одну версту) и продолжали отбивать яростные атаки противника.

После захвата флешей эпицентр сражения переместился на батарею Раевского. Этот опорный пункт, господствовавший над местностью, после падения Багратионовых флешей оказался на острие главного удара. В какой-то момент атакующим войскам Е. Богарне удалось овладеть высотой, но вскоре они были оттуда выбиты контратакой нескольких русских батальонов, одним из которых командовал генерал-майор А. П. Ермолов. В плен попал раненный французский бригадный генерал Ш. О. Бонами, а у русских погиб командующий артиллерией генерал-майор А. И. Кутайсов. В полдень казаки атамана М. И. Платова и кавалеристы 1-го кавалерийского корпуса генерал-адъютанта Ф. П. Уварова совершили свой знаменитый рейд в тыл левого фланга французских войск. Явление русской кавалерии в своем тылу оказалось неожиданным для французского главнокомандующего. О результатах данной миссии среди историков по сей день ведется спор, но очевидно, что она отвлекла внимание Наполеона и почти на два часа задержала готовящийся новый штурм центра русской позиции. Образовавшаяся пауза позволила Барклаю-де-Толли перегруппировать силы и выставить на переднюю линию свежие резервы. Лишь около трех часов пополудни французы предприняли третью атаку на батарею Раевского. Защитников высоты осыпал смертоносный град картечи из 300 орудий, а в атаку были брошены аж три дивизии, подкрепленные с фланга атакой кирасир генерала О. Коленкура (который погиб во время этой атаки). Этими силами французские войска захватили батарею Раевского. В плен попал руководивший обороной израненный генерал-майор П. Г. Лихачев. Но русские отступили всего на 800 метров и, несмотря на упорные атаки двух кавалерийских корпусов, прорвать их новый фронт французы уже не смогли. На крайней оконечности левого фланга русских войск у деревни Утицы после трех часов дня польский корпус Ю. Понятовского после третьей попытки оттеснил русские части от Утицкого кургана и вынудил их встать на одну линию с войсками, ранее оборонявшими Семеновские флеши.

Таким образом, на всех основных участках битвы французы смогли достичь некоторых результатов, но явно незначительных. Русские оставили первоначальные позиции и отступили примерно на 1–1,5 версты. Прорвать же их оборону, несмотря на многочисленные атаки, или совершить обход флангов французам так и не удалось. Поредевшие, но не разбитые русские полки стояли, готовые продолжить бой. Находясь до четырех часов дня на Шевардинском редуте, Наполеон получал донесения от командиров атакующих частей о минимальном продвижении вперед, о стойкости русских войск и требования подкреплений. После взятия батареи Раевского по предложению генерала А. Бертье он осмотрел поле битвы в районе деревни Семеновской и, увидев готовые к бою русские войска, несмотря на неоднократные просьбы его маршалов, окончательно отказался ввести в сражение свой последний резерв — Старую гвардию. До 8 часов вечера противники вели интенсивную артиллерийскую ружейную перестрелку, а когда стало темнеть, французы отошли на исходные рубежи. Русских победить не удалось.

Общее настроение в русских войсках заключалось в том, чтобы наутро продолжить сражение. Кутузов некоторое время разделял это общее убеждение, но, узнав о собственных потерях в войсках (около 50 000 человек), отказался от этого плана. На рассвете 8 сентября русская армия оставила позиции у Бородина и отошла за Можайск, расположившись у деревни Жуковка. Для прикрытия отхода армии Кутузов сформировал сильный арьергард под началом атамана Платова, который вступил в позиционные бои с французской армией.

Когда Наполеону доложили об отходе русской армии, то это сообщение не побудило его к энергичным действиям. Император был в состоянии апатии. К тому же наступательные возможности «Великой армии» были сильно подорваны: лучшие части французской пехоты, которые входили в корпуса Даву, Нея и Жюно, понесли большие потери. Особенно тяжелые потери понесла французская кавалерия. Только 31 августа Наполеон решил сообщить Европе о своей новой «блистательной победе»¹⁷. Но теперь для доказательства этой победы Наполеону надо было вступить в Москву. Обмануть европейскую общественность оказалось легче, чем армию. «Великая армия» восприняла Бородинский бой скорее как поражение, нежели как победу: упадок духа солдат и офицеров отметили многие из окружения Наполеона. Победить русских в генеральном сражении не удалось, она отошла в полном порядке, и это грозило новыми битвами в ближайшем будущем. Для Наполеона самым ощутимым оказалась большая убыль конного состава. Бородино стало кладбищем французской кавалерии, что пагубно сказалось в потере маневренности французской армии на втором этапе войны и, соответственно, важной причиной ее катастрофического поражения в России.

Это сражение недаром получило название «битвы генералов»: у русских было убито или смертельно ранено 4 и ранено 23 генерала; среди французского генералитета еще больше: 12 — убито и 38 — ранено. Примерно на 35 000 человек убавился личный состав армии Наполеона. Количество захваченных в плен с обеих сторон оказалось примерно одинаковым — по 1000 человек и одному генералу¹⁸.

Не могу вкратце не остановиться еще на одном спорном вопросе, который до сих пор разделяет историков. Кто же победил в этой битве? Иностранные авторы, как правило, отдают предпочтение Наполеону, большинство же отечественных — Кутузову. Лишь немногие считают итог ничейным¹⁹. Сегодня, спустя двести лет после Бородина, необходимо признать, что ни один из противников не решил полностью поставленных перед ним задач.

Поэтому, на мой взгляд, ответ на этот вопрос зависит от того, какой результат сражения подразумевается. Если речь идет о судьбе Москвы, то Наполеон безусловно выиграл это сражение. Русские войска уклонились от нового сражения после Бородина и оставили древнюю столицу России. Если же речь идет о разгроме русской армии и «принуждении» России к миру, то тут великий корсиканец явно проиграл. Армия была сохранена, и никто заключать с ним мир не торопился.

Кутузов, так же, как и Наполеон, в своем докладе царю по горячим следам изображал Бородино как бесспорную победу, но, естественно, свою и «баталию… самую кровопролитнейшую из всех тех, которые в новейших временах известны». При этом в своем докладе он умудрился слово «победа» ни разу не употребить вовсе! Об этом свидетельствует виртуозно написанный текст доклада. Правда, позже у него возникли трудности с объяснением отхода русских войск к Москве, а потом уж и за Москву. Но эти первые рапорты сделали свое дело: Александр I, воодушевленный «победой», через пять дней после сражения произвел Кутузова в генерал-фельдмаршалы, пожаловал ему 100 000 рублей, а его жену сделал статс-дамой Двора.

Затем, по мере поступления дополнительной информации, императору стала открываться истинная картина произошедшего. В свете этих данных положение главнокомандующего русской армии грозило оказаться незавидным, но Александр уже не мог отказаться от того, о чем известил свою страну. Как-то было не с руки отменять «победу», да и как уволить признанного «победителя», к тому же еще только что произведенного в генерал-фельдмаршалы? Нужно было сохранять правительственную версию, подождать, пока не прояснится и не изменится ситуация дальше. Главное — существовала армия, значит, не все еще было потеряно.

Ну а вопрос, что делать дальше, как известно, решался на военном совете в подмосковной деревне Фили. 13 сентября там был собран военный совет, который должен был решить судьбу Москвы. В Филях собрались военный министр Барклай-де-Толли, начальник штаба Первой армии Ермолов, генерал-квартирмейстер Толь, генералы Беннингсен, Дохтуров, Уваров, Остерман-Толстой, Коновницын, Раевский, Кайсаров. Кутузов поднял вопрос о том, стоит ли ожидать врага на позиции и дать ему сражение или отдать Москву без боя. Барклай-де-Толли ответил, что в позиции, где стоит армия, сражение принять невозможно. Поэтому необходимо отступить по дороге на Нижний Новгород, где соединяются южные и северные губернии. Мнение командующего Первой армией поддержали Остерман-Толстой, Раевский и Толь.

Генерал Беннигсен предложил ждать врага и дать ему новый бой. Его позицию поддержал Дохтуров, Коновницын, Уваров и Ермолов. Они предложили активную стратегию — самим идти на врага и атаковать его с ходу.

Теперь уже фельдмаршал Кутузов (был произведен 11 сентября) подвел итог совещанию и сказал свои знаменитые слова о том, что с потерей Москвы не потеряна еще Россия и его первая обязанность сберечь армию, соединиться с подкреплениями. Он приказал отступать и взял всю ответственность за это решение на себя. С учетом стратегической обстановки и целесообразности это был тяжелый, но верный шаг. Каждый новый день вел к усилению русской армии и к ослаблению сил Наполеона. Император Александр I не был удовлетворен решением Кутузова, но сам не решился снять его с поста главнокомандующего. Некоторые генералы также были недовольны решением Кутузова. Беннигсен отправил Аракчееву письмо, где выразил свое несогласие с главнокомандующим. Выражал свое недовольство и Ермолов. Он обвинял Кутузова в лицемерии, считая, что «князь Кутузов показывал намерение, не доходя Москвы, собственно для спасения ее дать еще сражение… в действительности же он вовсе не помышлял об этом». Мнение Ермолова о двуличии Кутузова популярно в исторической литературе до настоящего времени.

Так или иначе, Александр I передал вопрос об оставлении Москвы на рассмотрение Комитета министров. Однако на заседании Комитета министров 22 сентября, где обсуждался рапорт Кутузова, ни у кого из министров не возникло вопроса о смене главнокомандующего.

13 сентября 1812 года основные силы русской армии вышли из деревни Мамоновка к Москве. Как известно, отступление русской армии из Москвы получило в отечественной историографии название «Тарутинский маневр» М. И. Кутузова. Суть его состояла в том, что, пройдя через Москву, русские войска отступили на юго-восток по Рязанской дороге, но затем неожиданно свернули на запад и, пройдя вдоль реки Пахры, вышли на Калужскую дорогу. 3 октября возле села Тарутино был организован укрепленный лагерь русской армии. Выбор этого места определялся несколькими обстоятельствами. Во-первых, Кутузов сохранил сообщения с южными районами и в то же время прикрыл оружейные заводы в Туле и калужскую базу снабжения. Во-вторых, расположение Тарутинского лагеря способствовало и тому, что русское командование имело устойчивую связь с армиями А. Тормасова и П. Чичагова. Наконец, Наполеон теперь не мог двинуться из Москвы на Петербург без опасения, что ему могут ударить в тыл. Ко всему этому можно добавить, что для французской армии русские войска как бы «растворились» на русских просторах. Только через несколько дней кавалеристы одного из разведывательных отрядов маршала И. Мюрата вышли на след русских.

В течение следующих суток русская армия непрерывным маршем проходила через Первопрестольную и покидала ее в юго-восточном направлении. И только тогда москвичи открыли страшную для себя правду: Москва сдана неприятелю. Главная заслуга в том, что город фактически не готовился к такому развитию событий, всецело лежит на генерал-губернаторе столицы Федоре Васильевиче Ростопчине (1763–1826). Он сменил на этом посту престарелого графа И. В. Гудовича, получившего отставку в самом начале войны. А вслед за тем курьер из Вильно привез царский рескрипт о новом градоначальнике.

49-летний граф считался необычайно молодым и энергичным по сравнению со своим пожилым предшественником, а между тем уже имел за плечами немалый жизненный опыт. Длительное заграничное путешествие по Европе в молодости, участие в Русско-турецкой войне 1787–1791 годов под началом Суворова, затем короткая опала в конце екатерининского царствования обеспечила ему головокружительный взлет с воцарением Павла I. С 1799 по 1801 год он фактически руководил Коллегией иностранных дел, входил в число ближайших советников императора. Павел I наградил Ростопчина графским титулом и огромными земельными владениями, но в феврале 1801 года, в период обострившейся придворной борьбы и готовившегося заговора против императора, внезапно удалил его в отставку. И вот — новое пришествие Ростопчина во власть в тяжелую годину войны.

К моменту своего назначения у Федора Васильевича была готова развернутая программа действий. Однако, видимо, сам граф ни на секунду не допускал мысли о том, что древняя столица России могла быть отдана иноземным супостатам, и вместо того, чтобы готовить вверенный ему город к любым возможным превратностям войны, все свои усилия сконцентрировал на том, чтобы передать свою уверенность москвичам.

Поэтому, вступив в должность, он первым делом стал бороться с французским «якобинским» влиянием в Москве. И, что самое главное, им был определен источник этого тлетворного влияния. Это были некие «московские мартинисты», ответственные за все происходящие в Первопрестольной неуважительные кривотолки по отношению к правительству. Вероятнее всего, имелись в виду все неблагонадежные с точки зрения военного времени люди, начиная от простых французов, оказавшихся волею случая или службы в России, и кончая масонами. «Я уверен, — писал он в письмах Александру I, — что Наполеон, который все направляет к достижению своих целей, покровительствует им и когда-нибудь найдет сильную опору в этом обществе, столь же достойном презрения, сколько опасном».

Именно борьбу с этим воображаемым заговором мартинистов Ростопчин и объявил одной из основных своих задач на посту московского главнокомандующего. Градоначальник лично сочинял частушки и памфлеты патриотического содержания, уверявшие московских обывателей о том, что Москва ни при каких условиях не склонится ни перед мартинистами, ни перед союзным им французским супостатом. Эти памфлеты иллюстрировались карикатурами в лубочном стиле, печатались в типографии московского губернатора и в изобилии расклеивались по городу. Впрочем, такая пропаганда, хотя и имела успех у определенной части публики, не успокаивала, а наоборот, возбуждала подспудные страхи. Они питались новыми слухами о шпионах и акциями самого Ростопчина, который то организовывал высылку из Москвы 40 наспех арестованных им французов-артистов, содержателей магазинов и ресторанов, учителей из дворянских семей, то арестовывал собственного повара-француза по обвинению в попытке отравления себя и т. п.²⁰

Таким образом, благодаря усилиям Ростопчина на организованной эвакуации Москвы можно было поставить крест. Еще до Бородинского сражения наиболее дальновидные московские обыватели стали уезжать из города. Но их было немного. Те же, кто доверился ростопчинской пропаганде, поняв, что их бросили, испытали коллективный шок. Все кто мог и как мог ринулись из города. Вот что вспоминал об этом «стихийном бегстве» почетный гражданин Москвы С. Маракуев, оказавшийся в одночасье среди моря беженцев: «Только мы выехали на равнину, то представилось нам зрелище единственное и жалостное: как только мог досягать взор, вся Московская дорога покрыта была в несколько рядов разными экипажами и пешими, бегущими из несчастной столицы жителями; одни других опережали и спешили, гонимые страхом, в каретах, колясках, дрожках и телегах, наскоро, кто в чем мог и успел, с глазами заплаканными и пыльными лицами, окладенные детьми различных возрастов. А и того жалостнее: хорошо одетые мужчины и женщины брели пешие, таща за собой детей своих и бедный запас пропитания…».

А в Москве несмотря на все усилия Ростопчина начали хозяйничать мародеры. Чтобы скрыть следы своих бесчинств и грабежей, они часто поджигали дома своих жертв и даже церкви, перед осквернением которых также не останавливались. Впрочем, сохранились свидетельства о том, что на улицах брошенной, частью разграбленной, а частью уже дымящейся Москвы, то тут то там появлялся некий черный экипаж с плотно зашторенными окнами. Кони резко останавливались напротив брошенных, но, еще целых домов и чья-то рука из окна экипажа бросала в них горящие факелы. Говорили, что карета эта была очень похожа на губернаторскую… Впрочем, ручаться за правдивость этих сообщений я не буду. Возможно, что мы имеем дело с очередной городской легендой, навеянной трагизмом происходящего или плодом досужих фантазий погорельцев.

Французы входили в город тремя колоннами, через Тверскую заставу, Воробьевы горы и Дорогомиловский мост, одетые в парадную форму, под музыку походных оркестров. Наполеон наблюдал за происходящим с высоты Поклонной горы западнее Москвы, с которой тогда открывался панорамный вид на город. Утверждают, что он ожидал ключей от города, которые должны были ему передать московские бояре… Но картина покинутой Москвы нарушала все ожидания французов относительно того, что и как должно происходить в занимаемом ими городе. Никто не нес Наполеону ключи. Не было ни бояр, ни кого-либо другого из числа московской администрации. А над покоренным городом все явственнее наблюдалось зарево разгоравшегося пожара. Французские войска оказались в обезлюдевшем, враждебном городе, где оставались лишь те, кто не мог уйти. На улицах орудовали мародеры. Где-то уже бушевал огонь. В этой обстановке победители остро ощущали состояние «нарушенной действительности», влекшее за собой страх, подавленность, и толкавшее их совершать подчеркнуто варварские поступки. Поэтому французские солдаты внесли свою лепту в разграбление и пожары древней русской столицы. В этой обстановке Москва не могла не сгореть, и спор о причинах пожара, о том, кто именно сжег Москву, представляется не столь значимым.

Наполеон занял Кремль 15 сентября. До этого момента он, похоже, не рассматривал бушующий в городе огонь как серьезную угрозу своей армии. Однако как раз в этот день поднялся сильный ветер и пламя стало стремительно распространяться по городу. Большие, но все же локальные очаги пожаров в разных частях столицы стали превращаться в одну стену огня. Угли от деревянных построек Охотного ряда и Китай-города летели за стены Кремля, и у скрывшегося за ними Наполеона была реальная опасность стать самой именитой жертвой этого огненного шоу. С большими предосторожностями император и его штаб сумели вырваться из власти огненной стихии и разместиться в Петровском путевом дворце. Оттуда Наполеон наблюдал за происходящим.

Пожар бушевал три дня. За это время было уничтожено ¾ городских построек. Практически полностью выгорели провиантские склады, хранилища фуража, торговые лавки и лабазы. Огонь забрал жизни и около 20 000 раненых солдат, как французов, так и русских, оставленных отступавшей русской армией.

Император назвал пожар самым ужасным спектаклем, который он видел в жизни. 18 сентября огонь стал утихать, и французское командование начало поиск поджигателей. Виновниками пожара были названы несколько русских полицейских, простые горожане и каторжники. Суд над виновными был недолгими. Расстрелы начались 24 сентября. Всего было казнено примерно 400 человек, в основном из числа бедных мещан и пойманных на месте преступления мародеров. По мнению отечественных историков, в основной массе казнены были невиновные люди.

Главным следствием пожара было осознание Наполеоном гибельности длительного пребывания победоносных французских войск в сожженной столице непокоренного противника. На стороне неприятеля теперь были не только эпидемии и наступающие холода, но и костлявая рука голода.

В соответствии со сложившимися у него представлениями о войне и мире, после взятия Москвы Наполеон ожидал от русских мирных предложений. Однако же время шло, но мира оккупантам никто не предлагал. И это вызывало недоумение, сменившееся тревогой. Поэтому он решил сам инициировать переговоры, послав в Петербург А. Коленкура, бывшего до войны послом Франции в России. Но тот смог убедить корсиканца, что этот вояж может принести больше вреда, чем пользы, так как даст понять императору Александру о трудном положении французских войск.

Тогда 3 октября Наполеон написал письмо фельдмаршалу М. И. Кутузову, которое поручил передать своему генерал-адъютанту и дипломату, генералу Жаку Александру Бернару Ло, маркизу де Лористону и направил его в Тарутино со словами: «Я хочу мира! Мне нужен только мир, и я непременно хочу его получить! Спасите только честь!».

Лористон прибыл в Тарутинский лагерь 5 октября. Не без труда добившись встречи с главнокомандующим, он вручил фельдмаршалу письмо Наполеона, в котором говорилось: «Ваше Превосходительство! Посылаю к Вам одного из моих генерал-адъютантов для переговоров о многих важных делах. Хочу, чтобы Ваша Светлость поверили тому, что он Вам скажет, особенно, когда он выразит Вам чувства уважения и особого внимания, которые я с давних пор питаю к Вам. Не имея сказать ничего другого этим письмом, молю всевышнего, чтобы он хранил Вас, князь, под своим священным и благим покровом. Москва. 3 октября 1812. Наполеон».

Дальнейшие переговоры проходили с глазу на глаз и продолжались около часа. Лористон предложил заключить перемирие и разрешить ему поехать в Петербург с письмом от Наполеона к императору Александру I, в котором содержались условия мирного договора. Однако Кутузов отказался пропустить дипломата в Санкт-Петербург, хотя и пообещал, что привезенное им письмо будет императору незамедлительно доставлено. На предложение же Лористона о перемирии фельдмаршал ответил отказом, сказав, что не имеет на то полномочий, и напомнил, что не русские начали эту войну, но войну это они только начинают. На этом миссия Лористона завершилась, и он возвратился в Москву.

Между тем, положение «Великой» армии продолжало ухудшаться. Очень остро после пожара встал вопрос снабжения продовольствием. На оккупированной территории разгоралась партизанская война. Отряды фуражиров, которые безуспешно рыскали в округе в поисках съестного, в лучшем случае возвращались ни с чем, в худшем — исчезали навсегда. Отсутствие припасов стимулировало французских солдат к грабежам, способствовало падению дисциплины и превращало некогда «Великую армию» в скопище мародеров.

Существует легенда о том, что, осознав отчаянность своего положения, Наполеон решил переманить на свою сторону русских крестьян, участвовавших в сопротивлении. И для этого готовил манифест об отмене крепостного права в России. Якобы он даже приказал перевести ему документы из уцелевших московских архивов по истории Пугачевского бунта и долго и тщательно их изучал. Материализовались или нет эти планы во что-то более осязаемое, мы уже никогда не узнаем. Во время отступления из России 21 ноября 1812 года по приказанию французского главнокомандующего был сожжен весь его архив, который был с ним во время похода. Формально — чтобы не отягощать обоз. Но как знать, не делалось ли это для того, чтобы уничтожить некоторые документы, которые могли характеризовать Бонапарта перед историей не лучшим образом? Вырвавшись в декабре 1812 года из России и оказавшись в Париже без армии и без победы, он так объяснял свою позицию по этому вопросу: «Я мог бы, — говорил он в речи перед Сенатом и Законодательным собранием, — вооружить наибольшую часть населения России против нее же самой, провозгласив свободу рабов. Множество деревень просило меня об этом. Но когда я увидел грубость нравов этого народа, я отказался от этой меры, которая повлекла бы гибель тысяч лучших русских семейств»²¹. Поэтому обсуждаемая нами легенда вполне могла быть отражением страхов самих русских помещиков, которые, особенно в начале вторжения, не понимали, кого следует бояться больше: французских супостатов или собственных крепостных. Да и крестьяне плохо различали собственных и пришлых господ. Те и те говорили по-французски… И мундиры в общем, на непосвященный крестьянский взгляд, мало чем различались…

Но партизанское движение в тылу врага все же было. Правда, на наш современный взгляд сильно довлеет опыт партизанского движения другой войны — Великой Отечественной 1941–1945 годов, где «народные мстители» тоже внесли свою значительную лепту в победу над врагом. Но все же у партизан начала XIX века были свои нюансы. Скажем, современные учебники по истории акцентируют широкий народный характер партизанской борьбы в 1812 году. Между тем масштаб народного движения против завоевателей в России поначалу был невелик, значительно уступал таковому в Испании. И происходило это прежде всего потому, что у России была армия, которая и сражалась с Наполеоном. Желание простых русских людей драться с неприятелем находило выход в народном ополчении, куда крестьяне записывались с ведома и согласия своих владельцев и властей.

А те отряды, которые все же стихийно возникали, прежде чем начать боевые действия, стремились заручиться согласием на то военных или гражданских властей. Скажем, к востоку от Москвы крестьяне Богородского уезда Герасим Курин и Егор Стулов создали отряд числом 5000 человек. Причем перед тем, как громить оккупантов, они отправились на поклон к командующему Владимирским ополчением князю Борису Голицыну, который поддержал их инициативу и выделил им в поддержку отряд из двадцати казаков. Лишь после этого Курин и Стулов начали вооруженную борьбу, отбивали реквизированное оккупантами продовольствие, захватывали пленных. Благодаря этим действиям французские отряды не смогли проникнуть дальше на восток от Москвы. За это Стулов был награжден Знаком отличия Военного ордена и введен в сословие Почетных граждан, а Курин — Георгиевским крестом²².

Свои отряды создали также бежавшие из французского плена солдаты Ермолай Четвертаков и Степан Еременко. Сохранились смутные известия о действиях народных мстителей под командованием Василисы Кожиной в Смоленской губернии, а также неких Самуся и Прасковьи. Правда, свидетельства их подвигов недостоверны. Они имеют своим источником военный фольклор, который в изобилии публиковался русскими журналами как во время самой Отечественной войны 1812 года, так и после нее²³.

С другой стороны, с оккупантами сражались и партизанские отряды иного рода. Дело в том, что действия небольших армейских отрядов в тылах и на коммуникациях противника практиковались русской армией еще со времен Петра Великого. По крайней мере, уже в первом Воинском уставе, собственноручно написанном первым императором, они фигурируют как «летучие ретраншаменты». Отсюда ведут свое начало те «летучие отряды» как регулярных, так и нерегулярных отрядов русской армии, которые направлялись командованием за линию фронта и действовали в тылу противника.

Первый такой отряд был образован по приказу Барклая-де-Толли под Смоленском 5 августа 1812 года. Во главе его был поставлен генерал-майор Фердинанд Федорович Винцингероде. И по праву должен считаться первым партизаном 1812 года. Во главе своего «летучего отряда» 19 августа 1812 года он совершил дерзкий налет на Витебск, во время которого взял 800 пленных. Правда, из-за своего иностранного происхождения (Винцингероде был немцем из Гессена)²⁴, славу первого партизана в народе снискал не он, а Денис Давыдов.

Командирами известных партизанских отрядов также были офицеры действующей армии в разном звании: Александр Фигнер, Николай Кудашов, Александр Сеславин, Иван Дорохов, Александр Бенкендорф, Василий Орлов-Денисов, Сергей Волконский, Виктор Прендель.

Взаимодействие «армейских» партизан с крестьянскими отрядами поначалу было сложным. Униформа, выправка, иностранный язык, на котором общались отправленные партизанить вчерашние гвардейцы, вызывали подозрение у местного населения. Как вспоминал наиболее именитый русский «партизан» Денис Давыдов: «Сколько раз я спрашивал жителей по заключении между нами мира: “Отчего вы полагали нас французами?” Каждый раз отвечали они мне: “Да вишь, родимый (показывая на гусарский мой ментик), это, бают, на их одежу схожо, да и говорите вы промеж собою по-ихнему”». Давыдову пришлось опроститься: подпоясаться кушаком, надеть тулуп, отпустить бороду, усвоить крестьянскую манеру говорить и вместо боевых орденов украсить себя образком Святого Николая, как это делали партизаны из крестьян. Лишь тогда между обоими ветвями партизанского движения и местным населением было достигнуто долгожданное взаимопонимание.

Последнее обстоятельство позволило Главнокомандующему русской армией М. И. Кутузову использовать партизан для скоординированных операций против неприятеля. После отступления из Москвы он направил во все стороны партизан с приказом, «переносясь с одного места на другое, нападать внезапно и, действуя то совокупно, то порознь, наносить всевозможный вред неприятелю». Отряды эти редко превышали 500 человек и были большей частью составлены из казаков, с небольшим числом регулярной конницы. В отдельных эпизодах войны несколько партизанских отрядов, объединив свои силы, вступали в сражение с крупными воинскими соединениями врага. Так, в ходе боя под Ляхово Ельнинского уезда Смоленской губернии в ноябре 1812 года соединенные силы четырех партизанских отрядов под командованием Д. Давыдова, А. Сеславина, А. Фигнера и В. Орлова-Денисова разгромили бригаду генерала Ж.-П. Ожеро численностью более 1500 человек.

Потеряв надежду на заключение мира с Александром I, французский император принял окончательное решение оставить Москву и отступить. Однако он хотел отступать не по разоренной территории, а через еще незатронутые войной области, лежащие к юго-западу от Москвы. Главные силы французской армии планировалось выводить из Москвы по Старой Смоленской дороге, а затем перейти на Новую Смоленскую дорогу и двигаться через Боровск и Малоярославец на Калугу. По информации французского командования, там располагались значительные склады продовольствия, собранного для русской армии. Из Калуги французский император собирался повернуть на запад. Для осуществления этого замысла Наполеону необходимо было так скрыть свой маневр от русского командования, чтобы армия Кутузова, расположенная в Тарутино, находилась там как можно дольше и не успела преградить французским войскам путь. 7 октября 1812 года французская армия выступила из древней русской столицы.

Покидая Москву, Наполеон, разозленный отказом Александра заключить мирное соглашение, приказал маршалу Мортье заминировать Кремль и при уходе взорвать его. Однако же этот план не удалось осуществить. В качестве причин разные авторы указывают деятельность партизан, отсыревшую взрывчатку и фитили, виной чему была дождливая октябрьская погода или же катастрофическое падение дисциплины французской армии, не сумевшей выполнить приказ своего главнокомандующего. Не суть в том.

Чтобы ввести Кутузова в заблуждение, Наполеон предпринял меры для подготовки Смоленска в качестве промежуточной базы. Он распорядился отправить туда всех раненых, подготовить там магазины и склады для снабжения армии и отдал приказ обеспечить все корпуса продовольствием на 20 дней. Этого запаса должно было хватить до Смоленска. Создавая видимость движения на запад, основные свои силы Наполеон направил в сторону Малоярославца и Калуги.

Однако же маневры противника не укрылись от русского командования. Получаемые Кутузовым от партизанских отрядов сведения позволили вовремя разгадать замысел врага и предпринять ответные меры. Отряд Сеславина обнаружил появление французов на Калужской дороге в районе села Фоминское. Он сообщил об этом командиру другого партизанского отряда генералу Дорохову. Дорохов после соответствующей рекогносцировки и проверки передал эти сведения Кутузову. Донесение Дорохова было подтверждено и другими известиями, полученными 8 и 9 октября. Стало совершенно очевидно, что армия Наполеона идет к Калуге через Боровск и Малоярославец. Главнокомандующий отдал приказ своей армии выдвигаться из Тарутина на Малоярославец.

Русская армия выступила к Малоярославцу двумя колоннами. В первую колонну Бороздина вошли 7-й и 8-й пехотные корпуса, 2-я кирасирская дивизия. Во вторую колонну Лаврова входили 3-й и 5-й пехотные корпуса, 1-я кирасирская дивизия. Еще раньше от авангарда Милорадовича к Малоярославцу был направлен корпус Платова, он имел задачу выдвинуться на Боровскую дорогу и вместе с силами Дохтурова прикрыть Малоярославец с севера.

Авангард французских войск под командованием генерала Дельзона занял Малоярославец 23 октября. Вечером того же дня к городу подошел корпус генерала Д. С. Дохтурова и начал наводить мосты через реку Протву. Утром 24 октября Дохтуров, а также присоединившиеся к нему Сеславин и Дорохов перешли реку и заняли позицию в трех километрах от города. Около 5 утра русские начали атаку. Егеря Дохтурова при поддержке артиллерии атаковали неприятеля и отбросили его к реке Луже, мост через которую был разрушен. Постепенно с той и с другой стороны в бои втягивались все новые и новые части. Егерям Дохтурова в начале сражения сопутствовал успех, они смогли даже ворваться в город, однако бригадам Дельзона удалось выбить их из западной части города. Сам Дельзон был убит в ходе кровопролитных уличных боев, после чего русские смогли вновь оттеснить французов к реке Луже. Кровопролитное столкновение продолжалось в предместье и у стен Черноостровского монастыря.

К 10 часам утра к месту сражения прибыл корпус Е. Богарне, пехота которого при поддержке артиллерии успешно контратаковала русских и снова овладела городом. В этот момент Д. С. Дохтуров бросил в бой бригаду генерала Ф. И. Талызина, после чего город снова оказался в руках русских. К полудню ожесточение достигло своего пика. Малоярославец был охвачен огнем. В решающий момент Богарне двинул в бой дивизию генерала Б. Пино, которая еще ни разу не участвовала в уличных сражениях. Натиск новобранцев был отчаянным и выбил русских из города. Французы развили наступление, чаша весов начала ощутимо клониться в их пользу, но после полудня силами прибывшего корпуса генерала Н. Н. Раевского продвижение французов было остановлено. В 2 часа дня столкновения вспыхнули с новой силой. Русские войска снова заняли город, но Богарне ввел в бой итальянскую гвардию, которая оттеснила русских обратно к предместьям. Всего в течение дня город восемь раз переходил из рук в руки и к вечеру остался за Наполеоном. После дневных боев Малоярославец был разрушен до основания, на улицах лежало много убитых и раненых с обеих сторон. К 10 часам вечера артиллерийская стрельба прекратилась, а к 11 часам затихли последние ружейные залпы.

Наутро 25 октября войска стояли друг против друга. Кутузов был готов продолжать сражение. Он предположил, что противник может попытаться обойти русскую армию и направил казаков Платова к Верее, приказал отрядам Давыдова и Шевелева подкрепить казаков. Милорадович получил задачу выдвинуться на запад. Кроме того, главнокомандующий приказал отойти от города на 2,5 версты к югу, заняв новую подготовленную для обороны позицию. Надо сказать, что казаки Платова ранним утром перешли реку Лужа и совершили внезапный налет на лагерь противника. Были захвачены 11 пушек и чуть не пленен сам Наполеон со своей свитой²⁵.

Силы обеих армий были примерно равны: у русских — около 90 000 солдат, у французов — примерно 70 000. Но французы сильно уступали в артиллерии: 600 русских орудий против 360 французских, да и боеприпасов было только на одно сражение. Кроме того, у Наполеона уже не было сильной кавалерии, как при Бородино, и атаковать хорошо укрепленные позиции русской армии в такой ситуации было очень опасно.

Наполеон провел в Городне военный совет, на котором его маршалы высказывались о плане действий. Мюрат предложил дать ему остатки кавалерии и гвардию, с которыми он был готов проложить путь в Калугу. Однако Наполеон сказал: «Мы и так довольно совершили для славы. Пришло время думать только о спасении оставшейся армии». Мнения генералитета разделились, и тогда Наполеон принял стратегическое решение отходить по другой дороге. 26 октября был отдан приказ отступать на Боровск — Верею — Можайск по разоренной Старой Смоленской дороге.

Отступление французской армии к Смоленску изначально приняло вид бегства. Сразу после Малоярославского сражения Наполеон отдал приказ двигаться вперед ускоренным маршем, сжигая позади себя все уцелевшие поселки и города. Естественно, практически сразу после приказа об отступлении в армии стали заканчиваться запасы, которые были вывезены из Москвы. Ввиду этого участились случаи воровства, тайных убийств, неподчинения приказам старшим по званию.

Холод и голод начали свое злое дело, в связи с чем и так сильно пострадавшая французская кавалерия была вынуждена практически полностью спешиться. Артиллерийские и прочие обозы оставлялись и взрывались ввиду отсутствия лошадей, даже повозки с раненными иногда просто бросались посреди дороги, несмотря на крики умирающих. Чтобы как-то решить проблему с ранеными, Наполеон приказал переложить их в кареты офицеров и телеги маркитантов. Однако последние были этим чрезвычайно недовольны, поскольку их фуры «были перегружены добром, награбленным в Москве». В итоге, как пишет граф Сегюр, «маркитанты стали отставать, пропустили свою колонну мимо себя, а затем, воспользовавшись недолговременным одиночеством, побросали в овраги всех несчастных, которых доверили их заботам».

Но вернемся на фронт. Добравшись до Смоленска, Наполеон считал себя в относительной безопасности и даже предполагал удержать русскую армию на этом рубеже. Опираясь на Смоленск, он планировал отвести оставшиеся войска на зимние квартиры между Могилевым, Оршей и Витебском. Однако же наступление русских армий (с севера по приказу Кутузова к Смоленску двигалась армия П. Витгенштейна, а с юга — армия П. Чичагова, передислоцируемая с Дунайского театра военных действий после завершения Русско-турецкой войны) разрушило эти планы. Поэтому после пяти дней пребывания в Смоленске французы продолжили отступление.

Тот же генерал де Сегюр подарил нам легенду, которая вот уже второе столетие будоражит умы ученых и искателей сокровищ. Якобы по приказу Наполеона в неприметном Семлевском озере под Смоленском были затоплены сокровища, которые завоеватели вывезли с собой из Кремля. Судя по сведениям Сегюра, в «золотом обозе» Наполеона было 18 пудов золота, 325 пудов серебра, множество церковной утвари, драгоценных камней, старинного оружия, мехов и т. п. Сняли даже позолоченный крест с колокольни Ивана Великого и двуглавых орлов с башен Кремля. Но до Парижа эти трофеи так и не добрались и исчезли в неизвестном направлении. И вот в 1824 г. французский генерал опубликовал мемуары. Вряд ли бы кто-нибудь помнил о них сегодня, если бы не одна фраза: «Пришлось бросить в Семлевское озеро вывезенную из Москвы добычу: пушки, старинное оружие, украшения Кремля и крест с колокольни Ивана Великого».

Этот пассаж повторил знаменитый английский романист Вальтер Скотт в своей биографии Наполеона Бонапарта (1831). Поскольку читателей у В. Скотта было в разы больше, чем у отставного генерала де Сегюра, то эта легенда получила второе дыхание. В России читателем Скотта оказался вяземский губернатор Н. Хмельницкий, в пределах губернии, вверенной в его управление, тогда находилось Семлевское озеро. Он и инициировал в 1835 году первые поиски клада. Но все усилия были тщетны. Затем, в 1911 году, попытали счастья члены Вяземского комитета по увековечению памяти Отечественной войны 1812 года. На свет божий извлекли лошадиные кости, обломки повозки, ржавую саблю — но не сокровища. Позднее, в 1960 и в 1979 годах, дно Семлевского озера и его окрестности изучали еще две научные экспедиции, вооруженные эхолотами и водолазным снаряжением. Ученые исследовали берега озера, проводили анализы воды. Как же они обрадовались, обнаружив в северо-западной части озера повышенное содержание драгоценных металлов! Но и их надеждам не суждено было сбыться: ничего, кроме камней и строительного мусора, они не нашли. После этого фиаско ученые призадумались: а был ли клад или мы имеем дело со своего рода французским солдатским фольклором, озвученным де Сегюром?²⁶

Преследуя противника параллельным маршем, русское командование решило нанести удар по походным колоннам четырех неприятельских корпусов, растянутым от города Смоленска до селения Красное на пространстве протяженностью 40 верст (около 43 километров).

15 ноября 1812 года, воспользовавшись тем, что Наполеон разделил свою армию на четыре колонны, отстоявшие друг от друга расстоянием дневного перехода, летучий отряд генерала Милорадовича атаковал французов и захватил в плен 2000 человек и 11 орудий. Это заставило императора французов приостановить дальнейшее продвижение войск, чтобы подтянуть остальные эшелоны. Сам он остановился в Красном под защитой Старой и Молодой гвардии.

На следующий день (16 ноября) корпус Богарне при подходе к Красному был встречен Милорадовичем и разбит. Такая же участь постигла корпуса маршалов Даву и Нея. Большая часть входивших в их состав солдат сдалась в плен. Маршал Ней с тремя тысячами сохранивших боеспособность гренадер решил обойти Милорадовича с севера. С большими потерями ему удалось по тонкому льду перейти через Днепр и, отбивая атаки казаков атамана Платова, вырваться из окружения. Маленький корсиканец, так и не дождавшись арьергарда Нея, вместе со Старой гвардией и остатками корпуса Даву покинул Красное, прорвался сквозь заслоны войск генерала Тормасова и ушел к Орше.

Всего от Смоленска до Красного французы потеряли более 6000 человек убитыми и 26 000 пленными, лишились почти всей артиллерии и кавалерии. В бою был захвачен жезл маршала Даву. Практически были уничтожены Итальянский корпус Богарне и корпус маршала Нея.

Отступление французской армии быстро превращалось в бегство. Несмотря на постоянные требования из Санкт-Петербурга окружить и пленить французского императора в ходе нового генерального сражения, М. И. Кутузов не имел желания отдавать такой приказ. Действия возглавляемой им русской армии ограничивались преследованием французов параллельным маршем с юга, создавая постоянную угрозу окружения и отсекая от основных французских войск отставшие соединения. Корпус под командованием генерала П. Витгенштейна охватывал неприятеля с севера, а 3-я Западная (бывш. Дунайская) армия под командованием адмирала П. Чичагова преграждала отход на запад.

23 ноября к городу Борисову подошел французский авангард под командованием маршала Удино. Удино получил приказ удерживать город и начать постройку переправы через реку Березина у деревни Студенка. 26 ноября к Борисову подошли основные силы французской армии численностью 85–90 000 человек (из которых около 40 000 раненных и небоеспособных). Оценив обстановку, Наполеон решил форсировать Березину на этом месте. Чтобы отвлечь внимание русских от места будущей переправы, он приказал предпринять демонстративные действия ниже по течению реки.

Командующий Третьей Западной армией адмирал Чичагов, введенный в заблуждение действиями французов, отвел свои силы на 25 км южнее Борисова, оставив у брода напротив Студенки небольшой заслон. Утром 26 ноября 1812 года передовые французские части из корпуса Удино перешли Березину вброд и оттеснили русский заслон к деревне Стахово. К вечеру того же дня по двум мостам, построенным под руководством генералов Ж. Эбле и Ф. Шасслу у Студенки, переправились главные силы Наполеона в составе 19 000 человек.

На следующий день 27 ноября войска П. Витгенштейна и передовые отряды главных сил русской армии под командованием Кутузова в районе Борисова окружили и принудили к сдаче около 4000 человек французской дивизии генерала Л. Партуно. 28 ноября на правом берегу Березины переправившиеся французские войска маршалов Нея и Удино в составе 12 000 человек смогли отбиться от подошедших войск Чичагова, а на левом берегу (у Студенки) войска генерала К. Виктора в составе 7000 человек, продержавшись до вечера против войск Витгенштейна, ночью перешли реку.

Утром 29 ноября на левом берегу оставались обозы и около 40 000 отставших или нетранспортабельных французских солдат. Эту толпу стала обстреливать артиллерия Витгенштейна. Обезумевшие люди кинулись к мостам. Один из мостов под напором бегущих по нему тысяч людей не выдержал и рухнул. В создавшемся беспорядке переправа застопорилась, люди, столпившиеся на берегу, гибли, не столько от картечи и пуль, сколько в давке и от удушья. Некоторые пытались спастись вплавь, бросаясь в ледяную воду Березины, но гибли, захлебываясь в холодной воде, а также под воздействием огня русской артиллерии.

В это время к переправе отошли части французского корпуса генерала Виктора. Они построились в боевой порядок, штыками проложили себе путь сквозь обезумевшую от ужаса многотысячную толпу к единственному оставшемуся мосту, ворвались на него и, сметая с моста в реку повозки и людей, прорвались на другой берег.

Считается, что общие потери французских войск в сражении на Березине составили, по разным оценкам, от 25 000 до 50 000 человек. Во время боев в трех французских корпусах было убито и ранено 13 генералов. Потери русских войск составили около 8000 человек. Таким образом, насчитывавшая до полумиллиона солдат при вторжении в Россию «Великая армия» покинула ее пределы полгода спустя, имея в своих рядах всего 30 000 из них.

В ходе преследования неприятеля русская армия столкнулась с необходимостью что-то делать с массой французских пленных солдат и офицеров, отставших от своих частей или раненных и не могущих передвигаться самостоятельно. Их судьба была вручена Особой канцелярии министра полиции. Согласно данным русской полицейской статистики, в плену в России к началу 1813 года оказалось 190 000 человек.

Тех, кто еще мог передвигаться самостоятельно, обеспечивали одеждой и обувью по сезону, выдавали деньги на питание и, под конвоем, партиями по две-три тысячи человек, отправляли в отдаленные от войны регионы России. Рядовым полагалось 5 коп., унтер-офицерам — 50 коп., офицерам — 1,5 руб., генералам — 3 руб. Правда, завидным положение пленников все равно не назовешь. Для них, конечно, война закончилась, но еда стоила дорого и покупалась у местных крестьян втридорога, одежда выдавалась не по размеру и быстро приходила в негодность.

Когда пленных стали распределять по губерниям европейской России, наиболее счастливыми считались те, кого местные русские дворяне забирали в качестве домашней прислуги в свои поместья. Так, фактически за бесценок русские помещики обзаводились в своих имениях гувернерами, парикмахерами, поварами и пр. Известны случаи, когда крестьяне пытались выкупать французских пленных у полиции за 2 рубля серебром за голову.

У тех, кто изъявлял желание вновь вступить в бой, но уже на стороне русской армии, была такая возможность. Их отделяли от остальной массы пленных и отправляли в город Георгиевск на Кавказ. После присяги на верность русскому императору эти люди пополняли полки Отдельного Кавказского корпуса, который вел тяжелые бои с горцами Кавказа. Естественно, более всего ценились офицеры, имевшие боевой опыт. Изначально такая практика коснулась польских ветеранов наполеоновских войн, но затем была распространена и на представителей других национальностей. Любопытно, что служба во французской армии включалась в выслугу лет этих «старослужащих» в России. Поэтому к 1815 году многие из французских ветеранов уже ушли в отставку и осели в селах Предкавказья, становясь ремесленниками и земледельцами. По разным оценкам, до 60 000 военнопленных Великой армии таким образом перешли в русскую армию и приняли российское подданство. Вилье превращались в Велировых, Бушены — в Бушеневых… Актерская династия Менглет происходила от пленных французов. Как рассказывал в одном из интервью популярный советский актер Евгений Жариков, его предок был также из числа наполеоновских гвардейцев по имени Жерико и пр.

Из испанцев и португальцев, оказавшихся в русском плену, был сформирован «Гишпанский Императорский Александровский полк» численностью 3500 бойцов. В 1813 году на кораблях их вернули в Испанию сражаться с остававшимися на Пиренеях французскими оккупантами. Правда, испанский король Фердинанд VII, вернувший себе престол после изгнания французов, принял соотечественников прохладно. За службу у Наполеона больше половины офицеров были высланы из страны в колонии²⁷.

В 1815 году, после возвращения на престол Бурбонов, русское правительство разрешило французским военнопленным вернуться на Родину. Считается, что из 190 000 оказавшихся в России пленных в Европу вернулись только 30 000 человек. Все остальные либо погибли, либо остались на новой Родине. Последним из оставшихся в России французских офицеров «Великой армии» считается Жан-Батист-Николя Савен (Николай Андреевич Савин), принявший русское подданство и вплоть до 1874 года работавший преподавателем французского языка в Саратовском Благородном пансионе²⁸. И в этом качестве, кстати, он давал уроки французского языка будущему нашему революционеру-демократу Н. Г. Чернышевскому.

На этом, собственно, Отечественная война 1812 года завершилась. Однако же боевые действия против Наполеона были продолжены уже в Европе. Под влиянием побед русского оружия Пруссия разорвала союзнические отношения с Наполеоном, а 27 марта 1813 года официально объявила о начале войны с Францией. Интересно, что при этом германские княжества, расположенные за Эльбой, сохраняли верность французскому монарху.

Сам французский император после Березины поспешил в Париж и предпринял лихорадочные усилия для восполнения людских и материальных потерь своей армии. По его приказу во вновь формируемую армию было призвано 140 000 новобранцев. Также, желая повысить численность вооруженных сил, Бонапарт приказал перевести 100 000 солдат Национальной гвардии в регулярную армию. Моряков перевели в пехоту, оккупационные французские войска из Испании прибыли в качестве подкрепления. Словом, новая французская армия была сформирована и готова к боевым действиям в Европе уже к весне 1813 года. Во главе с Наполеоном эти войска двинулись походным маршем к Лейпцигу. По дороге к ним присоединились разрозненные французские подразделения под командованием Е. Богарне.

Русская армия, победоносно окончившая кампанию 1812 года, встала на зимние квартиры в Вильно. В феврале наступившего 1813 года русские войска без боя вошли в Варшаву. Союзные же Наполеону австрийцы отошли на юг от границ Герцогства Варшавского, по сути дела, сдав России это марионеточное государство и предав Наполеона, на стороне которого воевали. Данное обстоятельство предопределило выход из войны самого вышеназванного герцогства, которое, как мы уже обсуждали ранее, поставило в состав «Великой армии» около 15 000 солдат.

Март 1813 года русская армия провела на территории Польши. М. И. Кутузов, уже испытывавший к тому времени серьезное недомогание, скептически отзывался об участии русских войск в освобождении народов Европы от Наполеона, полагая, что эту миссию должны совершить сами европейцы. Однако, на взгляд Александра I, окрыленного победами в России и вдохновленного перспективой снискать славу освободителя Европы, эти аргументы не возымели существенного влияния. К тому же Кутузову становилось хуже, и он умер 28 апреля 1813 года. На место главнокомандующего был назначен генерал П. Витгенштейн.

Победы русского оружия и успех партизанского движения привели к тому, что до того весьма лояльный к Наполеону прусский король Фридрих-Вильгельм решился на то, что от него в общем-то трудно было ожидать: в 1813 году он не только выступил на стороне России, но и издал эдикт о ландштурме, который предписывал каждому гражданину Пруссии всеми способами, при любом поводе и любым оружием сопротивляться врагу. В союзе с пруссаками русские войска заняли несколько немецких городов.

В мае 1813 года союзники впервые померялись силами с обновленной армией Наполеона под Лейпцигом. 2 мая русские войска с ходу пытались атаковать французов, но не достигли успеха и вынуждены были отступить. От поражения их спасло отсутствие у Наполеона в достаточном числе кавалерийских частей, способных догнать и разгромить отступавшего неприятеля. Общий итог боя: 20 000 убитых с русской и прусской стороны и 15 000 чел. — с французской.

К середине мая союзники отступили к восточной границе Саксонии. Наполеон направил войска за ними, и 20–21 мая произошла битва при Бауцене. Однако на этот раз уже русские войска воспользовались медлительностью французов, благодаря чему союзникам удалось избежать окружения и разгрома. После успеха при Бауцене французская армия завязла во множестве мелких сражений. В это время русские войска успешно оборонялись. Руководил ими М. Б. Барклай-де-Толли, который был вскоре после того назначен главнокомандующим русской армии.

Летом 1813 года положение французов заметно ухудшилось. Войну Франции объявила сначала Швеция, а позже в войну на стороне русских и пруссаков вступила Австрия. Летом Наполеон, осознав гибельность своего положения, подписал Плейсвицкое перемирие, дав своим войскам возможность отдохнуть и восстановиться. Однако и союзники не просто так потратили передышку от войны. Окончательно сформировалась так называемая VI антифранцузская коалиция, в которую, помимо России, Швеции, Австрии и Пруссии, вошла Англия — старый враг Бонапарта. Совокупная численность войск этого союза составила почти 500 000 штыков. В это же время под французскими знаменами билось чуть больше 150 000 солдат.

В августе превосходящие войска VI коалиции схлестнулись с Наполеоном под Дрезденом. Плохая связь между союзниками и их тактические недопонимания сыграли на руку французскому императору — его войска успешно оборонялись и даже перешли в наступление. Из-за плохой погоды (в дни Дрезденского сражения шел сильный ливень) солдатам приходилось сражаться преимущественно холодным оружием. Это же обстоятельство исключало широкое использование артиллерии. Союзники были вынуждены отступить, потеряв чуть меньше 40 000 человек. Французские потери составили около 9000 чел. Сражение под Дрезденом стало одним из последних военных триумфов Наполеона.

Осенью в объединенные силы союзников влилось около 60 000 солдат бывшего Польского корпуса Ю. Понятовского. После присяги они были переданы под командование Л. Беннигсена. При этом на стороне Наполеона выступила Бавария. Однако же баварцы не смогли компенсировать понесенных французской армией потерь, и Наполеону пришлось придерживаться оборонительной тактики войны.

Следующее сражение предрешило судьбу всей военной кампании VI коалиции. К октябрю 1813 года союзники располагали силами численностью 300 000 человек. Численность противостоящей им французской армии с немногочисленными союзниками составляла 200 000 человек. Местом выяснения отношений вновь стал Лейпциг. В историю это сражение из-за своего масштаба и разнообразия втянутых в конфликт наций вошло под красноречивым названием «Битва народов».

Изначально наполеоновские войска успешно отбивали южные границы города от австрийцев. Контратака маршала Мюрата опрокинула центр позиции союзников. Наполеон был в шаге от победы, но русские казаки и гренадеры, подоспевшие на помощь, остановили атаку французской конницы в 800 метрах от ставки Александра I. К вечеру того же дня войска прусского генерала Г. Л. Блюхера оттеснили французских солдат. В первый день сражения, 16 октября, обе стороны потеряли примерно по 30 000 человек убитыми и ранеными. Следующий день прошел мирно, все готовились к решающему этапу сражения.

18 октября сражение возобновилось. На поле боя сошлось 500 000 человек. Считается, что сражение под Лейпцигом было крупнейшим сражением всей эпохи наполеоновских войн. В конце концов, количественный перевес союзников обусловил поражение французов, но Наполеон сумел организовать отступление на запад, на территорию Франции.

1 января 1814 года русские перешли Рейн. Наполеон, у которого было под рукой лишь 40 000 человек, пытался какое-то время еще давать отпор противостоявшим ему союзным армиям, но его поражение уже было очевидно всем.

Два месяца, умело отбиваясь от австрийцев, русских, пруссаков и англичан, французы оттягивали момент капитуляции. Верные Наполеону войска вступали в бой в основном с маленькими частями армии VI коалиции, так как масштабные бои дать уже были не в состоянии из-за своей малочисленности. Неожиданные успешные действия Бонапарта против Блюхера вынудили союзников в один момент даже предложить перемирие. Но Наполеон отказался от этого: император понимал, что этот договор утратит силу в любой момент, когда того захотят его противники. Также он не хотел отказываться от французских сфер влияния в Европе.

Тогда союзники сами решили отказаться от какого-либо перемирия с Францией и стали концентрировать свои силы в направлении Парижа. 24 марта союзное командование одобрило план наступления на столицу Франции. 25 марта союзные войска под Фер-Шампенуазом разгромили корпуса маршалов Мармона и Мортье. Одновременно были уничтожены дивизии Национальной гвардии под началом генерала Пакто. 29 марта союзные армии (около 100 000 солдат, из них 63 000 русских) подошли вплотную к передовой линии обороны Парижа. Наполеон уже спешил в столицу, но прибыл туда слишком поздно.

В целом настроения в осажденном городе были мрачными. Среди министров фактически не было решительных и сильных людей, способных возглавить оборону города в отсутствии императора. Прибытие разбитых корпусов Мармона и Мортье еще больше деморализовало командование. Город был укреплен плохо и не был готов к длительной осаде. Не было ружей, чтобы вооружить десятки тысяч парижан. Да и не было человека, который бы взял на себя ответственность вооружить простой народ. По крайней мере формальный командующий обороной Парижа брат Наполеона Жозеф Бонапарт не решился отдать такой приказ. Поэтому число защитников города было меньше, чем могло бы быть. Оно оценивается историками в пределах от 28 000 до 45 000 человек.

Зная это, в ночь с 29 на 30 марта 1814 года Александр I и его министр иностранных дел граф К. Нессельроде составили обращение к жителям Парижа, в котором русский император заявлял, что воюет не с французским народом, а только с Наполеоном и что он, как и императоры Пруссии и Австро-Венгрии, искренне желает установления во Франции такой верховной власти, с которой остальные государства Европы могли сосуществовать в мире и согласии.

Союзники спешили овладеть столицей Франции до подхода армии Наполеона и поэтому не стали дожидаться сосредоточения всех сил для одновременного штурма со всех направлений. В 6 часов утра 30 марта наступление на Париж началось с атаки селения Пантен русским 2-м пехотным корпусом под командованием принца Вюртембергского. Одновременно генерал Раевский с 1-м пехотным корпусом пошел на штурм высот Роменвиля.

Наткнувшись на серьезное сопротивление и потеряв около полутора тысяч человек, принц Вюртембергский запросил поддержки у главнокомандующего русской армии Барклая-де-Толли. Посланные им на помощь две дивизии 3-го Гренадерского корпуса сумели переломить ход боя. Французы отступили к возвышенности Бельвиль под защиту артиллерийских батарей. Видя это, Барклай-де-Толли приостановил продвижение русских войск в ожидании действий союзников.

В 11 часов утра левый фланг французской обороны атаковали прусские войска под командованием генерала Блюхера. Пруссаки форсировали канал Урк, приблизились к Лавилетту. Одновременно русские войска развернули наступление на Монмартр — господствующую высоту над городом. Увидев с Монмартра превосходство неприятеля, командующий французской обороной Жозеф Бонапарт покинул поле боя, оставив генералам Мармону и Мортье полномочия для сдачи Парижа ради спасения города.

В 2 часа ночи 31 марта 1814 года после напряженных переговоров капитуляция Парижа была подписана.

К 7 часам утра, по условиям мирного соглашения, французская регулярная армия покинула Париж. В полдень 31 марта 1814 года войска союзных русской, австрийской и прусской армий торжественным маршем вошли во французскую столицу.

В первых числах апреля Сенат Франции издал декрет о низложении императора Наполеона Бонапарта. 4 апреля 1814 года под давлением собственных маршалов Наполеон, находясь во дворце Фонтебло под Парижем, подписал акт об отречении в пользу своего сына Наполеона II при регентстве жены Марии-Луизы. Однако союзники не приняли эти условия. По настоянию Александра I в текст отречения были внесены существенные изменения и 6 апреля 1814 года Наполеон подписал новый акт за себя и своих наследников. В тот же день Сенат провозгласил королем Франции Людовика XVIII из прежней династии Бурбонов.

Сам же Наполеон был объявлен пленником трех императоров, но сохранил при этом за собой императорский титул²⁹. В его исключительное владение передавался остров Эльба в Средиземном море, суверенитет над которым гарантировали страны-победительницы. Туда он должен был удалиться с правом иметь при себе охрану численностью до 400 человек³⁰. 3 мая 1814 года Наполеон прибыл к месту заключения.

Почти пятнадцатилетнее военное противостояние на Европейском континенте сначала привело к практически полному доминированию Франции в Европе, поражению основных монархий Старого Света и созданию громадной Французской империи под властью Наполеона Бонапарта, а закончилось разгромом новоявленного французского императора-выскочки коалицией его бывших союзников (неважно, добровольных или по принуждению). Многократное изменение государственных границ, произошедшие за это время, старые территориальные споры и новые политические реалии требовали не просто подвести итог этой затянувшейся общеевропейской войне, заключить мир и утвердить «новые-старые» «дореволюционные» порядки в Европе, но и гарантировать этот мир на как можно более долгое время. Эту задачу должна была выполнить общеевропейская мирная конференция, вошедшая в историю под названием Венского конгресса.

Это был самый многочисленный и долгий на тот момент саммит в истории международной политики. Он длился с сентября 1814 года по июнь 1815 года — целых девять месяцев. Венский конгресс имел непреходящее значение для всей европейской системы международных отношений первой половины XIX века. Его также можно считать предтечей нынешней системы европейской безопасности. В Вену съехались главы всех существовавших на то время 216 европейских государств (даже после распада СССР и социалистического лагеря сейчас во всем мире государств наберется немногим больше).

Абсолютное большинство участников конгресса — мелкие европейские князья, курфюрсты и герцоги — составляли фон для главных триумфаторов наступившей эпохи. Как тогда говорили, «участников концерта европейских держав»: России, Австрии, Англии, Пруссии и принятой в их компанию «обновленной» Франции с восстановленными на троне Бурбонами. Не для кого не было секретом, что именно Россия внесла в разгром Наполеона решающий вклад, понеся при этом наибольшие материальные и человеческие жертвы. Но это означало только то, что она же могла и диктовать свои условия. Поэтому, съезжаясь в Вену, союзники России по антифранцузской коалиции, не сговариваясь, стремились не допустить ее чрезмерного усиления (точно так же, как в свое время хотели урезонить Наполеона).

Между тем представлявший Россию Александр I находился в зените своей славы. Он пользовался невероятной популярностью. Толпы горожан ликовали, когда видели его на улицах австрийской столицы. То был первый долгосрочный визит царя в Вену. Кроме того, русский император был единственным главой государства, кто лично принимал активное участие в переговорах. Его австрийский и прусский визави подобным не отличились, переложив бремя судьбоносных решений на плечи своих министров иностранных дел³¹.

Организация и содержание конгресса стоило радушным австрийским хозяевам баснословных денег. Достаточно сказать, что население Вены, в то время составлявшее где-то четверть миллиона человек, в период работы конгресса увеличилось еще на сто тысяч «туристов» за счет разных придворных, сопровождавших владетельных особ со всей Европы, разнообразных советников и прочей челяди, а также актерской братии и музыкантов. Повсеместно проявлялись дефицит и дороговизна (особенно в цене поднялись номера в гостиницах и вообще комнаты, сдаваемые внаем, дрова и свечи). Вторым неудобством для горожан был рост уличного трафика. Поэтому первые лица, приезжая в Вену в больших дорожных каретах, пересаживались на окраине города в экипажи поменьше — во избежание пробок. Так, еще в 1814 году появились и были опробованы государственный VIP-транспорт и перехватывающие парковки.

Современные австрийские историки оценивают расходы австрийской казны на организацию и проведение Венского конгресса в 100 млн евро в текущих ценах. Впрочем, такие непомерные траты хозяев с лихвой окупались конфиденциальной информацией, которую они получали от всепроникающей слежки за своими гостями. Причем в этих целях мобилизовали не только профессиональных соглядатаев (всего, согласно австрийским источникам, 6000 агентов полиции), но и «нештатных» сотрудников из числа рядовых граждан. Хозяева домов, где останавливались иностранцы, шпионили за своими постояльцами, тем же самым занималась вышколенная прислуга замков Хофбург и Шенбрун, где размещались высокопоставленные гости. В знаменитых австрийских кофейнях и ресторанах, где любили столоваться члены иностранных делегаций, также сидели «любители поесть» за государственный счет, главной задачей которых было слушать, о чем говорят иностранные клиенты. Я не буду на этих страницах говорить о «прослушке» участников переговоров в ходе самих заседаний Венского конгресса, ибо это уведет меня далеко от заявленной темы. Скажу лишь, что ныне рапорты всей этой армии тайных агентов хранятся в Государственном архиве Австрии. Множество этих свидетельств было утеряно в результате пожара 1827 года, но и то, что сохранилось, производит большое впечатление.

Рабочие заседания конгресса проходили в формате двусторонних консультаций в помпезном зале Государственной канцелярии и там же был подписан итоговый акт конгресса. Работу конгресса координировал специально созданный орган, который носил название «Комитет 8». В него вошли страны, подписавшие Парижский договор, вернувший на французский престол династию Бурбонов. Пленарных заседаний не проводилось, но работали специализированные комитеты по разным вопросам, например, по делам Таскании или Швейцарии или Статистический комитет.

Обсуждение вопросов европейского мироустройства продолжалось и в неформальной обстановке: на великосветских приемах, во время охоты, в антракте спектаклей знаменитой Венской оперы, на многочисленных балах. А их было во время Венского конгресса много. Не случайно же современники прозвали Венский конгресс «Танцующим конгрессом».

Перво-наперво участники высокого всеевропейского собрания занялись решением территориальных вопросов. Сразу же обнаружились противоречия. С подачи Ш. Талейрана поначалу доминировала идея нелегитимности любых изменений, происшедших в Европе с 1789 года. То есть границы и порядки на континенте предлагалось вернуть к тому моменту, как он сложился к началу Великой Французской революции. Этот подход вызвал возражения императора Александра I, который хотя и не отвергал идею консервативной реставрации, но при этом прекрасно понимал необратимость многих перемен в Европе. В конце концов, под влиянием К. Меттерниха договаривающиеся стороны при внешнем признании принципов легитимизма не упустили возможности погреть руки на разделе наследия наполеоновских завоеваний.

Видимо, из общей монархической солидарности было принято решение не наказывать французов чрезмерно жестоко. Было решено вернуть их к «донаполеоновским» границам. Все остальные территориальные «остатки» былого французского величия были поделены между победителями. И тут были свои новации. Впервые в истории решения принимались с учетом выводов специального Статистического комитета, куда входили экономисты, географы и демографы. Работавшие там «эксперты» рассчитывали, насколько каждая территория ценна. России, как государству, внесшему наиболее значительный вклад в разгром Наполеона, отошла большая часть Польши — бывшего Великого Герцогства Варшавского, которое и создавалось Наполеоном как плацдарм нападения на Россию. Пруссия получила кусок Саксонии, Австрия — север Италии вместе с Венецией, а также маленький кусок польских владений — Галицию, которая тогда называлась Червоной Русью. Англия прибрала к рукам оставшиеся «бесхозными» заморские колонии Франции. Германские княжества образовали Германский союз, куда вошли 39 немецких княжеств, курфюршеств и земель. Италия была разделена на семь отдельных частей, со своими правителями в каждой. Швейцария получила свой нейтральный статус. Отдельным государством были провозглашены Нидерланды, а Швеция и Норвегия, наоборот, образовали единое королевство

На этом согласие сторон закончилось и участники конгресса дали волю своим амбициям. Александр I, наученный горьким опытом, выступал за установление политического равновесия между участниками европейского концерта держав, который бы не позволил ни одной из них чрезмерно усилиться, чтобы стать угрозой остальным. Поэтому он был заинтересован в продолжении соперничества Австрии и Пруссии и в создании противовеса им в лице Франции. Пруссия настаивала на принятии самых суровых мер к побежденной Франции и не преминула воспользоваться возможностью присоединить к себе Саксонию и часть рейнских княжеств. Великобритания, также заинтересованная в поддержании баланса сил в Европе³² для закрепления своего господствующего положения на морях и в колониях, действовала заодно с Пруссией против Франции. Франция, стремившаяся обеспечить принятие конгрессом максимально приемлемых для себя решений, всеми силами противилась удовлетворению прусских притязаний на германские земли. К тому же в союзе с Австрией Франция выступала резко против включения Великого княжества Варшавского в состав Российской империи.

В конце концов Великобритания, Франция и Австрия в самом начале 1815 года подписали секретный договор о совместных действиях на конгрессе и взаимопомощи в случае опасности со стороны прочих держав. Договор был направлен против Пруссии, но в первую очередь против России. Из-за этого Венский конгресс чуть не оказался на грани срыва, но помощь пришла откуда не ждали.

Как известно, 26 февраля 1815 года Наполеон бежал с острова Эльба и высадился вместе со своей маленькой армией в бухте Жуан под Антибом. Буквально через несколько дней Антиб, Канны, Грасс и другие города на средиземноморском побережье Франции признали власть вернувшегося императора. Самым ярким событием тех дней, когда Наполеон без единого выстрела вернул себе власть, стал эпизод у деревни Лафре. Там правительственные войска перегородили дорогу беглому императору и угрожали, что откроют по нему огонь, если он не сдастся в плен. Вместо того чтобы начать кровавое и явно неравное сражение, Бонапарт без оружия подошел к своим вчерашним подданным и сказал: «Солдаты, узнаете ли вы меня? Кто из вас хочет стрелять в своего императора? Я становлюсь под ваши пули». Войска ответили ему не огнем, а криками: «Да здравствует император!», и, подхватив Наполеона на руки, присоединились к малочисленному отряду правителя Эльбы. Армия перешла на его сторону.

19 марта 1815 года Людовик XVIII вместе с семьей бежал из Парижа в сторону бельгийской границы. Кстати говоря, любопытная деталь: о вышеупомянутом секретном договоре союзников против России Александр I узнал от… Наполеона. Когда бывший император вошел в покинутый Бурбонами Париж, то нашел текст этого договора среди прочей корреспонденции на рабочем столе Людовика XVIII в Елисейском дворце. Беглый монарх, видимо, так торопился, что впопыхах забыл уничтожить этот документ. Маленький корсиканец тут же отослал его Александру. Результатом этого было бурное выяснение отношений русского императора с К. Меттернихом. Правда, возвращение Бонапарта сплотило союзников лучше любых слов. Александр сжег текст договора и объявил о том, что русская армия готова к продолжению войны. Была спешно создана уже седьмая по счету Антифранцузская коалиция.

Однако же на последний бой Бонапарту дали не русские, а английские и прусские войска. Несмотря на несколько попыток внести раскол в стан своих противников или заручиться поддержкой тестя — австрийского императора Франца II, Наполеон не добился желаемого и вынужден был вновь взяться за оружие.

В его распоряжении к моменту начала боевых действий находилось чуть меньше 200 000 человек. Сражаться с VII коалицией отправились 128 000 из них, вооруженных 344 орудиями. Также у Наполеона в резерве была национальная гвардия. Правда, затяжная война и массовая гибель французских мужчин заставили его мобилизовать фактически всех, кто мог держать оружие. А это в своей массе была «зеленая», необстрелянная молодежь. Времени на ее обучение и получение боевого опыта просто не было. VII коалиция сразу противопоставила Бонапарту примерно 700 000 человек, оставляя в запасе еще около 300 000 обученных и готовых к бою солдат.

Прекрасно зная о численном преимуществе противников, Наполеон не стал дожидаться, пока они вторгнутся во Францию, и сам начал вторжение в Бельгию. Первыми на битву с Наполеоном явились англичане и пруссаки. Австрийцы опаздывали, задерживаясь у Рейна (возможно, не без умысла). Англичан возглавлял герцог Артур Веллингтон, а прусские войска вел Гебхард Блюхер.

Начало кампании внушало французскому главнокомандующему сдержанный оптимизм. Новые наполеоновские солдаты разгромили пруссаков в сражении при Линьи, не проиграли битву при Катр-Бра, но основное выяснение отношений было впереди.

Английские войска остановились примерно в 20 километрах от современной столицы Бельгии. Неподалеку от них, на юге, находилась деревня под названием Ватерлоо. Веллингтон оставался на занятой позиции, ожидая Наполеона и прибытия подкрепления от Блюхера.

18 июня обе стороны были готовы к бою. 72 000 французов противостояли 70 000 англичан. Французы были готовы атаковать, но помешал дождь, шедший всю ночь и превративший будущее поле битвы в болото. Перед сражением Бонапарт провел грандиозный смотр своим войскам — последний в его жизни. Лишь в 11 часов утра он решил, что почва пришла в подходящее состояние, и отдал приказ о наступлении.

Французская артиллерия начала обстрел английских позиций. Затем в атаку пошла пехота под командованием маршала Нея. Однако англичане, зарывшись в землю, хотя и несли большие потери, но оказывали отчаянное сопротивление. Полуторачасовой натиск Нея не увенчался сколько-нибудь значимым успехом.

В это время Наполеон заметил, что с северо-востока к полю битвы идет многотысячный отряд. Сначала казалось, что это спешит маршал Груши, который по плану должен был подойти к Ватерлоо со своим корпусом. Однако же вскоре выяснилось, что в зоне видимости были прусские войска, ведомые генералом Блюхером. И спешили они на помощь Веллингтону.

Стремясь опередить противника и разгромить англичан, Наполеон ввел в бой тяжелую кавалерию. Однако же и это не принесло желаемого перелома. Ближе к вечеру Блюхер с 30-тысячной армией дошел до места сражения, начал атаку на правый фланг французской армии. Подкрепление позволило Веллингтону также перейти к наступлению. Не имея резервов (корпус Груши так и не появился на поле битвы), к концу дня Наполеон отдал приказ об отступлении. Сдерживала натиск союзников Старая гвардия императора³³.

Перед лицом военного поражения и оккупации Франции союзными войсками 22 июня 1815 года Бонапарт подписал третье и последнее отречение от престола в пользу сына. Толпы французов протестовали против этого решения, но тщетно. Так заканчивались грандиозные «100 дней» Наполеона³⁴.

Через неделю после того бывший император Франции уже находился на побережье Атлантического океана. Он хотел отправиться доживать свои дни в Америку. Однако англичане, контролировавшие моря и океаны, запретили дважды поверженному императору свободно перемещаться по миру. Наполеон доверился британцам и на судне «Беллерофон» отправился на остров Святой Елены, где и умер в изгнании 5 мая 1821 года. Согласно медицинскому заключению, причиной смерти был рак желудка³⁵.

Пока в Бельгии шли бои, работа Венского конгресса продолжилась. Помимо приведенных выше изменений границ в Европе, я хотел бы отметить еще несколько интересных и важных фактов. Впервые в истории на Венском конгрессе были публично осуждены работорговля и рабовладение. Была принята специальная декларация об осуждении работорговли. В ней впервые появилось упоминание о принципах «гуманизма и универсальной морали». Считается, что этот документ стал прототипом будущих деклараций и международных законов о преступлениях против человечности³⁶.

Также успешно урегулированы были вопросы судоходства по международным рекам в Европе. Суда получили, в частности, право свободно ходить по рекам Рейн и По, а также их притокам.

9 июня 1815 года все перечисленные решения были закреплены Заключительным актом Венского конгресса. Правда, за скобками этого основополагающего документа остался еще очень важный вопрос — проблема поддержания мира, добытого столь дорогой ценой. Собственно говоря, в этих целях уже после Венского конгресса главными его участниками был создан Священный союз европейских монархий.

Инициатором его создания был Александр I. Надеюсь, читатель еще не забыл предыдущую главу, где мы обсуждали, что сей русский монарх начинал свое правление как сторонник либеральных политических взглядов. Но к 1815 году он существенно пересмотрел свое мировоззрение. После бесславного конца «Великой армии» Наполеона, когда Россия сыграла ведущую роль в освобождении Европы и завоевала — в прямом и переносном смысле — ведущее положение на континенте, царя не оставляла мысль гарантировать свои завоевания и новый общеевропейский порядок, сложившийся по итогам Венского конгресса. Чтобы сделать это, требовалось, во-первых, исключить или предупредить возникновение разногласий между ведущими державами Старого Света, которые и становились причинами войн, и, во-вторых, исключить новые революционные выступления на континенте, поскольку именно они и представлялись главной угрозой сложившемуся статусу-кво. А поверженный Наполеон виделся как порождение, плод и закономерный итог французской революции.

Заключение традиционного межгосударственного союза для достижения этих амбициозных целей Александр I считал совершенно недостаточным. На собственном опыте он прекрасно знал цену таким договорам, которые легко нарушаются в силу текущих политических разногласий, интриг, личных амбиций, территориальных споров и пр. В его понимании Европу должны были объединить более общие, как бы мы сегодня сказали, «общеевропейские ценности». И эти ценности русский император видел в христианских основах европейской цивилизации. В нынешних условиях доминирования в европейском политическом дискурсе секуляризма и безусловно декларируемого примата прав человека (включая идеи гендерного самоопределения) такой взгляд на вещи кажется архаизмом. Однако же для Европы первой четверти XIX века христианство еще не было пустым звуком. Словом, русский император решил заключить не столько и не только политический, сколько религиозный союз, полагая, что соглашение, основанное на христианских принципах любви и милосердия, окажется более крепким, чем любое другое.

Предложенный Александром I своим венценосным визави текст предполагаемого Акта о создании Священного союза был составлен крайне необычно для дипломатической практики своего времени. Проект содержал минимум политических формулировок, но зато был насыщен отсылками к тексту Священного Писания и, более того, прямо исключал «какие-либо правила», кроме христианских заповедей!

Согласно этому документу, Россия, Австрия и Пруссия брали на себя обязательства быть «соединенными узами действительного и неразрывного братства», всегда «подавать друг другу пособие, подкрепление и помощь» и управлять своими подданными и войсками «как отцы семейств… в том же духе братства, которым они одушевлены, для охранения веры, мира и правды». Более того, договор прямо объявлял Всевышнего стоящим выше правителей трех государств. Потому присоединиться к Священному союзу в любое время могли любые государства, «желающие торжественно признать в сем акте священные правила» — то есть исповедующие христианство.

Император Франц II и король Фридрих Вильгельм III, получив предварительный текст соглашения, подписали его, внеся незначительные коррективы, ибо они, вероятно, не воспринимали эту затею всерьез. 26 сентября 1815 года Священный союз стал политической реальностью.

Первоначально к этому объединению даже в России отношение было довольно скептическим (за исключением самого Александра I и его сотрудников, разделявших религиозное рвение царя). Что же до Австрии и Пруссии, то их отношение прекрасно иллюстрируют слова канцлера Меттерниха, сказанные в разговоре с императором Францем II. Он откровенно назвал этот договор «пустым и трескучим документом». Но очень скоро и главные его участники, да и другие европейские государства рассмотрели и оценили те возможности, которые открывались с подписанием инициированного русским царем договора.

Обращение к истокам христианства и обещание в любых обстоятельствах предоставить поддержку другого христианского монарха в конце концов перевесили общеевропейский скепсис. Всего за три года — с 1815 по 1818 год — к Священному союзу присоединились полсотни государств Старого Света. А в конечном итоге его подписантами стали почти все европейские монархии³⁷.

За первые семь лет существования Священного союза состоялись четыре его конгресса. На них обсуждались детали совместной деятельности его участников. Первый такой конгресс состоялся осенью 1818 года — в Аахене, второй — в конце 1820 года в Троппау (Силезия), в первой половине 1821 года состоялся третий конгресс Священного союза в австрийском Лайбахе (нынешняя Любляна в Словении), в конце 1822 года — последний — в Вероне. Главным результатом всех этих собраний стала выработка принципа вмешательства во внутренние дела стран — членов Священного союза с целью поддержки и сохранения существующего политического строя. Именно на основании этого принципа на протяжении всей второй четверти XIX века войска одних европейских монархий участвовали в подавлении революционного движения в других. К этому вопросу мы вернемся в следующей главе.

Русские войска продолжали оккупировать Францию до 1818 года. Считается, что это был самый массовый выезд россиян за рубеж со времени образования государства Российского. К тому же по приказу Александра I в ознаменование окончания войны офицерам и солдатам было единовременно выплачено их трехлетнее жалование. Поэтому победители могли позволить себе вкусить все прелести парижской жизни. Это привнесло в жизнь французской столицы особый колорит. Чаще всего, рассказывая об этом, упоминают бивуак донских казаков, который располагался на берегу Сены в Булонском лесу. Одетые в необычные для европейцев одежды, казаки там жгли костры и готовили себе еду, которую покупали у местных торговок. В прудах Фонтенбло они выловили и съели поголовно всех карпов. Выстроив на берегу Сены бани, ежедневно ходили на помывку, а затем, распарившись, купались нагишом в Сене и купали там своих коней. Это действо привлекало кучу зевак, а сам бивуак стал на время модным местом для прогулок обывателей.

Еще один полулегендарный эпизод времен пребывания русских войск в Париже связан с будущими организаторами русских тайных обществ — Павлом Пестелем и Сергеем Муравьевым-Апостолом. Дело в том, что мистические настроения в начале XIX века были присущи не только русскому императору Александру I (об этом речь пойдет позже), но и многим его подданным. Так, вдоволь насладившись прелестями парижской жизни, названные русские офицеры решили испытать судьбу: они отправились к известной гадалке Марии Ленорман, предсказавшей смерть Робеспьеру, Наполеону и многим другим историческим личностям своей эпохи. И не то чтобы мадам Ленорман была точна в обозначении даты их кончины, но обстоятельства ее предсказывались ей с пугающей точностью. Русские офицеры удостоились ее аудиенции и… не избежали ее смертного приговора: Ленорман категорически заявила, что на родине обоих повесят. На удивленное восклицание визитеров о том, что в России не казнят дворян, а уж тем более таким позорным способом, гадалка холодно ответила: «Значит, для вас сделают исключение». И, как показало время, не ошиблась…

Старинный королевский дворец Пале-Рояль превратился в место сборищ офицеров-любителей азартных игр и куртизанок. Известно, что генерал Милорадович проиграл все свое трехлетнее жалование именно там. Здесь же на антресолях, чтобы далеко не ходить, находилась и ссудная касса. Деньги доставались просто: достаточно было принести записку от командира, о том, что ее податель — человек чести, который обязательно вернет долг. А его, естественно, никто не возвращал. И с этим связан еще один исторический анекдот. Когда в 1818 году из Санкт-Петербурга, наконец, пришел приказ о возвращении армии в Россию, командующий русским оккупационным корпусом граф М. С. Воронцов понял, что он не сможет его выполнить. За три года пребывания в Париже его подчиненные задолжали местным банкирам, портным, рестораторам, домохозяевам, куртизанкам полтора миллиона рублей — астрономическую по тем временам сумму. А русский бюджет не предусматривал оплату частных долгов солдат и офицеров армии Его Величества. Но приказ есть приказ и его надо было выполнять. И тогда Воронцов решился на нестандартный поступок. Он продал за требуемые полтора миллиона рублей родовое имение Круглое под Петербургом, наследованное им от тетки — Екатерины Дашковой. Это подорвало его материальное благосостояние, но позволило оплатить долги своих подчиненных и, соответственно, выполнить царский приказ полностью и в срок. Русская армия покинула Францию.

Литература

1. Безотосный В. М. Наполеоновские войны. М.: Вече, 2010.

2. Безотосный В. М. Российский генералитет эпохи 1812 года: опыт изучения коллективной биографии. М.: РОССПЭН, 2018.

3. Бессонов В. А. Партизанская, народная или «малая» война в 1812 году: представления современников и оценки историков // Российская история. 2012. № 6. С. 81–92.

4. Брагин М. Г. Кутузов. 4-е изд., испр. М.: Молодая гвардия, 1975.

5. Жилин П. А. Фельдмаршал Михаил Илларионович Кутузов: жизнь и полководческая деятельность. М.: Воениздат, 1988.

6. Заграничные походы русской армии. 1813–1815 гг. Энциклопедия: в 2 т. / отв. ред. В. М. Безотосный. М.: РОССПЭН, 2011.

7. Левченко В. Герои 1812 года. М.: Молодая гвардия, 1987.

8. Орлик О. В. «Гроза двенадцатого года». М.: Наука, 1987.

9. Орлик О. В. Россия в международных отношениях 1815–1829: от Венского конгресса до Андрианопольского мира. М.: Наука, 1998.

10. Рэй М.-П. Александр I. М.: РОССПЭН, 2013.

11. Сироткин В. Г. Дуэль двух дипломатий: Россия и Франция в 1801–1812 гг. М.: Наука, 1966.

12. Тарле Е. В. 1812 год. М.: АН СССР, 1959.

13. Тарле Е. В. Наполеон. М.: Ритм, 1992.

14. Труайя А. Александр I. Северный Сфинкс / Серия ЖЗЛ. М.: Молодая гвардия, 1997.

Глава III.
РОССИЯ В КОНЦЕ 1810-Х — ПЕРВОЙ ПОЛОВИНЕ 1820-Х ГОДОВ

Но за фасадом блестящей эпохи наполеоновских войн и впечатляющих побед русского оружия крылись неутешительные экономические итоги. Только общие потери русской армии (включая убитых, раненных, пропавших без вести, умерших от болезней, последствий ран и пр.) составили, по самым приблизительным подсчетам, 180 000 человек. А ведь было еще и народное ополчение, формально не считавшееся регулярными войсками. В 1812 году в него было набрано около 400 000 чел. (см. предыдущую главу). Ополченцы из западных губерний непосредственно участвовали в боях с Наполеоном в России и после его изгнания были распущены по домам. Ополчения из других губерний участвовали в Заграничном походе русской армии. В целом потери ополченцев, по разным оценкам, скорее всего, составили треть от общего числа — около 130 000 чел³⁸.

Все эти цифры касаются лишь участников боевых действий, оставив за скобками мирное население. Его убыль в районах, где шли интенсивные бои, была тоже значительной. К сожалению, комплексных подсчетов таких потерь не проводилось, но, например, твердо установлено, что только в одной Смоленской губернии убыль мужского населения из числа крестьян в 1812–1813 годах составила 100 000 чел. Правда, в какой-то степени их заместили те иностранцы, которые дезертировали в ходе боевых действий, отступления из Москвы, были пленены или укрыты русскими помещиками исходя из каких-то своих целей. А их, как я рассказывал в предыдущей главе, было порядка 200 000 чел. После войны все эти люди были амнистированы и, те кто изъявил желание остаться в России, записаны в крестьянское сословие.

Теперь поговорим о материальных потерях. Они для своего времени тоже были гигантскими. Только в Москве ущерба насчитали больше 340 млн рублей серебром (и это при том, что немалое количество предъявленных гражданами претензий было отвергнуто), а в наиболее пострадавшей от войны Смоленской губернии — около 74 млн рублей. Считается, что общая сумма материальных убытков составила фантастические даже для нашего времени 1 млрд рублей серебром. Чтобы было более понятно, я напомню, что в первое десятилетие XIX века совокупные ежегодные доходы русского государственного бюджета составляли обычно около 100 млн рублей. В целях покрытия военных расходов правительство в 1812–1814 годах провело эмиссию почти на четверть миллиарда бумажных денег, что привело к падению кредитного рубля до 20 копеек серебром. Для восстановления разрушенных городов, в первую очередь сгоревшей Москвы, правительство выплачивало их жителям специальные пособия, сумма которых в общей сложности составила 15 млн рублей. От окончательного экономического краха Россию спасли тарифный устав, подготовленный М. М. Сперанским еще в 1810 году (он обеспечил преобладание вывоза товаров над их ввозом в страну), и денежная помощь Англии.

Русское общество и крестьянство ожидали, что одним из итогов войны должны были стать долгожданные перемены в участи крепостных крестьян. Современник войны 1812 года и будущий декабрист Николай Тургенев, к примеру, сообщал в своих дневниках, что «когда неприятель ушел, крепостные крестьяне полагали, что своим героическим сопротивлением французам, мужественным и безропотным перенесением для общего освобождения стольких опасностей и лишений они заслужили свободу. Убежденные в этом, они во многих местностях не хотели признавать власть господ».

Однако если в верхах и думали о подобной награде, то после изгнания Наполеона она наверняка казалась уже чрезмерной. Вместо одного большого подарка в виде отмены крепостного права решено было сделать много мелких. Всенародным объявлением от 31 августа 1814 года (именно в нем сказано: «А крестьяне, добрый наш народ, да получат мзду свою от Бога») были отменены рекрутские наборы на 1814 и 1815 годы, всем крестьянам прощены недоимки и штрафы со всех видов платежей. Ранее, в мае 1813 года, Александр I распорядился, «чтобы о крестьянах, которые в бытность неприятеля в Смоленской губернии выходили из повиновения, оставить всякие розыски и дел о них не заводить». Крестьяне не поняли, что все это и есть их награда, и решили, что воля объявлена, но помещики ее скрывают.

Экономическая подоплека этих решений власти упиралась в тяжелейшие последствия войны для аграрного производства — основы экономики России. Разорились сотни тысяч крестьянских хозяйств, недоимки по налогам к 1814 году возросли до 160 млн рублей. К тому же из-за больших человеческих потерь в послевоенной Европе значительно возросли цены на хлеб и сельскохозяйственное сырье. Поэтому помещики были заинтересованы в быстром восстановлении хозяйства и делали это, естественно, за счет усиления эксплуатации своих крепостных: повышали размер оброка, увеличивали барщину и расширяли барскую запашку. Какая уж тут свобода? Ответом на усиление гнета стал подъем антикрепостнического движения. В 1816–1820 годах в России были зафиксировано 87 волнений помещичьих крестьян, из которых самое крупное произошло в 1818–1820 годах на Дону. В выступлениях против помещиков в этом районе приняло участие около 45 тыс. крестьян, вступивших в открытую вооруженную борьбу с посланными на усмирение бунта карательными отрядами.

Перечисленные выше печальные итоги войны, особенно в свете обязательств, которые Россия взяла на себя при создании Священного союза, сочетались с необходимостью иметь большую и боеспособную армию. При этом уроки войны с Наполеоном показали удручающе низкую мобилизационную готовность русской рекрутской армии. Ведь количество рекрутов при таком типе комплектования войск было ограничено, а при больших потерях восполнить их без нового рекрутского набора было довольно проблематично. Ко всему сказанному надо добавить, что перед тем, как бросить в бой новобранцев, их надо еще хотя бы как-то обучить искусству войны… Ответом на эти вызовы текущего момента стала весьма странная с точки зрения современного человека система, которая сочетала крепостной крестьянский труд с военной подготовкой. В истории этот военно-хозяйственный эксперимент вошел под названием «военных поселений».

Строго говоря, первые военные поселения появились еще в 1810 году, но свое широкое развитие они получили уже после окончания наполеоновских войн. Разные авторы среди приоритетов, которые стремилось достичь правительство с помощью введения этой формы подневольного труда, называют разные цели. Помимо упомянутой выше военно-мобилизационной задачи, в ней виделся способ облегчить расходы на содержание армии. Ведь войска вместо размещения в казармах обустраивались на земле и должны были посвящать значительную часть своего времени крестьянскому труду. Это предполагало к тому же обустройство быта, в том числе обзаведение семьями. В указе Александра I о введении военных поселений было прямо сказано: «Надеемся […] не только содержание воинов привесть в лучшее и обильнейшее прежнего состояние, но и дать им оседлость и присоединить к ним семейства». Солдата ведь призывали на 25 лет. Если он и возвращался домой, то уже в очень зрелом возрасте. Не только обзаведение семьей, но и появление потомства тоже могло быть проблемой. В этой связи можно предположить, что, вводя военные поселения, власти в какой-то форме хотели компенсировать демографические потери Отечественной войны. Но это из разряда догадок.

А вот что точно известно, так это то, что, создавая военные поселения, Александр на несколько лет прекратил рекрутские наборы. Император был убежден в том, что армия как носитель идеалов воинской дисциплины и долга могла преобразовать в этом духе и сельское хозяйство. Такие крестьяне, воспитанные и дисциплинированные, казались ему совершенно необходимым условием для будущего их освобождения — ведь без правильного воспитания в духе дисциплины, ответственности и трудолюбия они не смогут воспользоваться плодами грядущей свободы. К тому же предполагалось, что чисто экономическая отдача от таких солдат-крестьян будет выше, если они будут жить в едином месте, создавать семьи, обустраивать жилища, воспитывать детей, заботиться об их пропитании.

Так или иначе, но с 1815 года целые территории изымались из гражданского управления и передавались в военное. Выбирались земли с государственными крестьянами. На них создавали так называемые «зоны оседлости». Живших в их пределах земледельцев освобождали от любых повинностей, но взамен они были обязаны из своего состава укомплектовывать (и содержать!) целые военные части. Выглядело это следующим образом.

Поселенный полк делился на две части: 1) действующую, состоящую из двух батальонов, и 2) поселенную, состоящую из одного батальона. Кроме того, имелся резервный батальон. Поселенный батальон комплектовался из солдат действующей части «беспорочного поведения», преимущественно женатых и обязательно в прошлом земледельцев, возрастом от 18 до 45 лет. Включенным в поселенный батальон присваивалось звание хозяев-поселян. Они и составляли основную часть поселений. Хозяева-поселяне должны были содержать солдат двух действующих батальонов, батальона резерва и их семьи. На каждого хозяина приходилось по два солдата действующих частей, которые назывались «постояльцами». Казна должна была выдавать некоторый провиант постояльцам, с передачей его в руки хозяев. Постояльцы, в свою очередь, обязаны были в свободное от военной службы время помогать хозяевам, а солдатские семьи находились в полной зависимости от последних. Хозяева-поселяне обязаны были также поставлять фураж.

За время правления Александра I были созданы поселения: для пехоты — в Санкт-Петербургской, Новгородской, Витебской и Могилевской губерниях; для кавалерии — в Слободской Украине и в Херсонской губернии. Позже география мест расширялась. В частности, в 1837 году военное поселение было создано на Кавказе. К 1820 году все военные поселения России состояли из 126 пехотных батальона и 250 кавалерийских эскадронов. В начале царствования Николая I в действующей армии насчитывалось 370 000 человек из числа военных поселян. То есть всего за 10 лет существования военных поселений их население составило треть русской регулярной армии.

Правительство создавало условия для поселян, наделяя их инвентарем и скотом. Также ежегодно выдавались ссуды на общую сумму до 5 млн рублей. Однако же при этом поселенцы не обладали никакими гражданскими правами, а все сферы жизни по-военному жестко контролировались. Для всего требовалось получить разрешение начальника. То же касалось сроков проведения и видов сельскохозяйственных работ. Это в равной степени касалось и личной жизни каждого поселянина, в том числе и создания семей.

Изначально военные поселения формировались без четкой структуры управления. Жизнь поселян четко делилась на несколько временных этапов: 1) после рождения и до семи лет — детство, когда ребенок еще не имел каких-либо обязательств; 2) в возрасте с 7 до 12 лет — дети занимались обучением; 3) с 12 до 18 лет дети использовались на мелких хозяйственных работах; 4) с 18 до 45 лет мужчины несли военную службу, сочетаемую с хозяйственной деятельностью; 5) после 45 лет наступала отставка от военной службы, которая предполагала занятие только сельскохозяйственным трудом.

С 1817 года система военных поселений находилась в ведении специального имперского чиновника — Начальника военных поселений. В 1821 году был образован Штаб военных поселений (с 1826 года — Главный штаб Его Императорского Величества военных поселений). С 1832 года и до своего расформирования в 1857 году военными поселениями руководил Департамент военных поселений Военного министерства.

С созданием военных поселений тесно связана фигура Алексея Андреевича Аракчеева (1769–1834) — одного из последних фаворитов Александра I, получившего в конце его царствования почти необъятную власть. О роли этого человека в государственной жизни России говорит тот факт, что время его пребывания у кормила власти в России вошло под емким названием «аракчеевщина». Данное обстоятельство заставляет нас несколько слов сказать о личности и делах этого человека.

Итак, Алексей Андреевич Аракчеев происходил из не самого родовитого дворянского рода, представители которого из поколения в поколение служили в русской армии. Прадед Аракчеева был ветераном Северной войны, а дед был убит в 1735 году, во время похода русской армии в Крым. Отец Аракчеева — Андрей Андреевич служил в лейб-гвардии Преображенском полку, вышел в отставку в чине поручика, женился на Елизавете Андреевне Витлицкой и полностью отдался хозяйству. Воспитанием сына Алексея занималась мать — женщина набожная, умная, властная и энергичная, державшая всю семью в строгости и послушании. Она привила Аракчееву трудолюбие, стремление к строгому порядку и аккуратности. Азы грамоты и счета Аракчееву дал местный сельский дьячок.

В 1785 году Аракчеев поступил в Петербургский артиллерийский и инженерный шляхетский корпус. Кадетам там преподавали арифметику, геометрию, начала тригонометрии, фортификацию и артиллерийское дело, а также иностранные языки. В старших классах преподавание велось только на иностранных языках. Помимо профильных предметов, кадетов обучали танцам и фехтованию. Там Аракчеев получил репутацию отличного ученика «как по наукам, так и по поведению». Не имея больших склонностей к гуманитарному циклу, он тем не менее продемонстрировал блестящие успехи в изучении военно-математических наук. Поэтому, будучи еще кадетом, он в чине сержанта даже был назначен преподавателем арифметики и артиллерии и одновременно наставником младших учеников корпуса. В 1786 году его за успехи в учебе и преподавании наградили серебряной медалью. В 1787 году, по завершении курса, он был оставлен в корпусе для преподавания математики и артиллерии. Два года спустя Аракчеев получил чин подпоручика и был назначен командиром одной из лучших артиллерийских команд своего учебного заведения. Тогда же он составил свое первое учебное пособие — «Краткую артиллерийскую записку в вопросах и ответах», которая затем была принята к использованию в корпусе.

В 1790 году Аракчеева назначили адъютантом начальника корпуса генерала П. Мелиссино. В 1792 году Мелиссино, в свою очередь, командировал своего адъютанта в качестве артиллериста-практика в Гатчину — в войска великого князя Павла Петровича. Убедившись в опытности нового артиллериста, наследник назначил его командиром артиллерийской роты, произвел в капитаны, а затем и в премьер-майоры. В короткий срок Аракчеев привел в образцовый порядок весь гатчинский артиллерийский парк. Кроме заведования артиллерией ему поручили устройство школы для младших офицеров, а годом позже — заведывание хозяйственной частью гатчинских войск. В начале 1796 года на Аракчеева были возложены обязанности инспектора гатчинской пехоты, и чуть позже — коменданта города. Тогда же ему был присвоен чин подполковника, а в конце года — и полковника артиллерии. После восшествия на престол Павла I Аракчеев был произведен в генерал-майоры, награжден орденом Святой Анны I степени и назначен командиром сводного гренадерского батальона лейб-гвардии Преображенского полка. В день коронации Павла І Аракчееву был пожалован титул барона. За беспорочную службу новый император подарил ему имение Грузино в Новгородской губернии с 2000 душ крепостных. Затем ему были одна за одной поручены три ответственные должности: коменданта Петербурга, командира Преображенского полка и генерал-квартирмейстера всей армии (1797). Именно Аракчеев был назначен наставником по военному делу наследника престола, великого князя Александра Павловича (будущего Александра I).

Стиль Аракчеева отличался педантичностью и крайней дисциплиной, соединенной с колоссальной волей и невероятной работоспособностью, Его жесткая требовательность, по воспоминаниям современников, часто граничила с жестокостью (которую мемуаристы преувеличивали, вложив свою лепту в создание позднейшего образа Аракчеева как «гатчинского капрала», «обезьяны в мундире» и пр.).

После кратковременной опалы в 1799 году Аракчеев вновь попал в фавор: он получил должность инспектора всей артиллерии и был пожалован уже графским титулом. В его герб император вписал девиз: «Без лести предан». Однако вскоре последовала вторая опала.

Из ссылки Аракчеева возвратил уже Александр І. Вновь вступив на службу, он был опять назначен инспектором артиллерии (1803–1808) и на этом посту внес огромный вклад в переустройство вверенного ему артиллерийского дела в русской армии. Во всяком случае, большая заслуга в том, что Отечественную войну 1812 года Россия встретила с первоклассным артиллерийским парком и выученными канонирами, принадлежит именно Аракчееву. Однако же не столько военная, сколько военно-административная деятельность была подлинным его призванием.

Вероятно, в силу этих своих качеств 13 января 1808 года он был назначен военным министром. Управлять вверенным ему министерством Аракчееву приходилось в условиях военного времени: Россия продолжала вести войны с Ираном, Турцией и со Швецией. За два года своего министерства Аракчеев не только сумел обеспечить всем необходимым действующие на фронте войска, но и провести ряд значительных преобразований в комплектовании и обучении строевого состава русской армии. По его проектам учредили особые рекрутские депо для начальной подготовки новобранцев и учебные карабинерные полки для обучения унтер-офицерского состава. В Военном министерстве появилась должность дежурного генерала, в значительной степени освободившая министра от необходимости вникать во всевозможные мелкие дела.

За более общими заботами Аракчеев не забывал артиллерию. При его непосредственном участии был создан Военно-учебный артиллерийский комитет и начат выпуск «Артиллерийского журнала».

По его предложению в ряде округов построили паровые лесопильные заводы, механические прачечные в госпиталях, а на озере Ильмень и реке Волхов с 1819 года пустили буксирный пароход для перевозки строительных материалов.

О растущем доверии императора к своему военному министру говорит тот факт, что он доверил Аракчееву прием на службу и увольнение по своему усмотрению чиновников комиссариатского и провиантского департаментов до 6-го класса включительно. В знак особого расположения 30 августа 1808 года Александр І повелел переименовать Ростовский мушкетерский полк в полк имени Аракчеева (с 27 января 1811 года — гренадерский графа Аракчеева полк).

Аракчеев мог бы оставаться на посту военного министра и дальше, но подал в отставку в знак протеста из-за того, что император скрыл от него подготовку учреждения Государственного совета под руководством М. М. Сперанского. Правда, рекомендовал на свое место М. Б. Барклая-де-Толли. И эта рекомендация была принята.

После начала Отечественной войны 1812 года Аракчеев был призван на службу и фактически стал личным секретарем и главным докладчиком императору. Он ежедневно готовил государю доклады о положении на фронте и по другим сюжетам: о международном положении, снабжении армии, подготовке резервов и пр. Уже в 1814 году Александр I хотел отметить военно-административную работу Аракчеева званием фельдмаршала, но последний от этой чести категорически отказался. Однако же и после войны все дела, касающиеся государственного устройства и управления, рассматривались и готовились к всеподданнейшему докладу только канцелярией Аракчеева. Через него шли представления всех министерств и нередко даже «мнение» Государственного совета. Практически именно Аракчеев осуществлял в то время наряду с Александром I общее руководство внутренней политикой России, беря на себя бремя исполнения непопулярных решений. Лишь ему полностью доверял монарх³⁹.

И вот в 1817 году — новое назначение. Особым императорским указом Аракчеев был назначен Главным начальником военных поселений⁴⁰. Первоначально он был противником их создания, но затем подчинился воле государя. Согласно регламентирующим документам, подписанным им в должности главноуправляющего, каждое военное поселение должно было располагать: штабным городком с квартирами офицеров, госпиталем, школой, церковью, плацем, экзерциргаузом, гауптвахтой, конным заводом и др. Для мобильности боевых частей в поселения проводились хорошие дороги. Дети поселян были одеты и обуты за казенный счет, аккуратных поселян и их детей поощряли подарками и доступом к бесплатному образованию в военных училищах. Хорошо организованные военные поселения оценивались некоторыми современниками как части, превосходящие по качеству военной подготовки даже гвардию.

Однако же у этой системы были и свои очевидные изъяны. И прежде всего это — солдатчина. Военные порядки распространялись здесь на все, включая сферу сельскохозяйственных работ, да и личную жизнь, что вызывало известное недовольство поселян. Офицеры не только измеряли угол подъема ноги на учебном смотре, но и контролировали чистоту рубашки землепашца, опрятность избы, высоту изгородей и прямолинейность канав. Всякая вещь в поселении была инвентаризирована под своим номером и должна была лежать в определенном месте. Привычных способов снять стресс, вроде выпивки и азартных игр, поселяне тоже были лишены. В ряде случаев начальство перегибало палку и делало жизнь солдат-крестьян невыносимой. Достаточно вспомнить, например, практиковавшийся в ряде поселений порядок выбора невесты по жребию или приказу офицера.

Поэтому нередки были выступления поселян с требованием вернуть старые порядки. В 1819 году в Чугуеве, где располагались уланы, несколько тысяч поселенцев восстали, потребовали ликвидации поселения и возврата их к прежней жизни. Восстание жестоко подавили. Причем в силу хорошей военной подготовки смутьянов властям пришлось использовать для их усмирения части регулярной армии. Чугуевская история произвела на общество сильное впечатление, а Аракчеев, как Главный начальник военных поселений получил то реноме, с которым он и вошел в историю. Его называли «чертом, дьяволом» за то, что к крестьянскому труду он добавил военные упражнения.

Из всего сказанного вытекает и спорность экономических итогов этого проекта. В своем большинстве военные поселения были убыточны. То есть кое-как они могли прокормить сами себя. Большей задачи перед ними и не ставили. Однако же говорить об этих поселениях в терминах хозяйственной и экономической эффективности явно не приходится. К тому же, несмотря на такую «самоокупаемость», поселяне требовали ежегодных крупных бюджетных вложений: на перевооружение, обмундирование, строительство дорог, школ и т. д.

Несмотря на все это, как и на личное неприятие Аракчеева, новый император Николай I «зоны оседлости» не упразднил. Более того, к началу Крымской войны поселенцев насчитывалось более 800 000 человек. Эта же война предвосхитила и конец военных поселений. Выяснилось, что пестовавшаяся Аракчеевым и его преемниками система комплектования армии и военной подготовки поселян не отвечала реалиям современной войны. В 1857 году Александр II распрощался с этим непопулярным в обществе и бесполезным для военного дела институтом. Армию ждали большие перемены, и больше ей не ставили задачу самоокупаемости и преобразования менталитета русского крестьянства.

Последнее десятилетие царствования Александра I в полной мере обнажило все противоречия его мятущейся натуры. Помнится, этот цикл лекций я начал с известных слов А. С. Пушкина, характеризовавших первые годы царствования этого императора как «дней Александровых прекрасное начало». Но тот же Александр Сергеевич в 1833 году незадолго до своей трагической кончины в поэме «Евгений Онегин» дал почившему монарху совсем иную характеристику:

Правитель слабый и лукавый.
Плешивый щеголь, враг труда,
Нечаянно пригретый славой,
Над нами царствовал тогда.

Но А. С. Пушкин никогда не был близким другом или сотрудником Александра I. Тем более ценны нам слова одного из ближайших помощников царя в его первый, «либеральный» период своего правления — М. М. Сперанского. А он утверждал: «Вы знаете подозрительный характер государя. Все, что он делает, он делает наполовину. Он слишком слаб, чтобы управлять, и слишком силен, чтобы быть управляемым». Эта двуличность подчеркивается как большинством современников, так и многими биографами царя. Причины видят разные. Факт заключается в том, что столь радикальная смена курса с либерального в начале царствования на реакционный в конце заставляли большинство наблюдателей и тогда, и сегодня видеть в нем либо либерала, отчаянно искавшего и не находившего в России массовой поддержки своим идеям, или же лицемерного реакционера, который за либеральными начинаниями первой половины царствования скрывал свои помыслы об абсолютизме и стремился сначала упрочить свою власть, после чего, воспользовавшись победой над Францией в Отечественной войне, вернуться к закабалению русского народа.

Я со своей стороны хочу только добавить, что Александр I был не первым из русских правителей, кто за время правления столь радикально поменял свои убеждения. Его бабка Екатерина II вступила на престол с твердым желанием создать в стране «законную монархию» на принципах европейской просветительской философии, но это был лишь эпизод ее царствования. А само правление вошло в историю своими наиболее крепостническими законами в русской истории. Если смотреть дальше, то и Иван Грозный, как известно, в XVI веке начинал с реформ, а кончил опричниной. Почему так происходит? Только ли в силу возрастных изменений? Известна народная мудрость: «Если бы молодость знала, если бы старость могла!». Действительно, каждый знает, что в разном возрасте взгляд одного и того же человека на одни и те же вещи может кардинально измениться в силу полученного опыта, знаний, сложившихся предпочтений и пр. В конце концов меняется мир. Меняемся мы. Ничто не вечно под Луной. И, кстати говоря, вопрос о божественной природе своей власти первым задал себе не Александр I, а именно Иван Грозный⁴¹. Но Грозный искал ответ в толковании (похоже, что довольно вольном) Библии. Александр тоже был не чужд теологических исканий. Но в своеобразной форме мистицизма, которым был пропитан весь «послевоенный» период его царствования.

Строго говоря, философский мистицизм проник в Россию еще в середине XVIII века вместе с распространением масонства. Под влиянием профессора философии Московского университета Иоганна Шварца, а также вошедшего в образованную им масонскую ложу директора издательства Московского университета Н. И. Новикова, бывшего студента Шварца, и издателя А. Ф. Лабзина в России стала печататься и распространяться литература мистического направления. Это были прежде всего переводные издания немецких и французских авторов: Эккартсгаузена, Юнг-Штиллинга, Беме, г-жи Гюйон, Дютуа и др. После Французской революции 1789 года отношение Екатерины II к масонским организациям стало подозрительным, их деятельность была приостановлена, «типографская компания» закрыта, сам Новиков в 1792 году был арестован и посажен в Шлиссельбургскую крепость⁴². С воцарением Александра I деятельность масонов возобновилась. Снова стала издаваться и мистическая литература.

Новый импульс развитию мистицизма в России придало увлечение им самого Александра I. По его собственному признанию, под влиянием событий Отечественной войны он от религиозного индифферентизма обратился к вере и, можно сказать, впервые в своей жизни стал читать Библию, «находя, что слова ее вливают новый, прежде никогда не испытанный мир» в его сердце и «удовлетворяют жажде его души». Толчком к этому стала аудиенция одного из ближайших к царю людей — друга детства, назначенного после вступления на престол Александра обер-прокурором Святейшего Синода князя Александра Николаевича Голицына (1773–1844). Князь явился к старому другу в самое трудное для царя время — в середине 1812 года, когда все рушилось и армия безнадежно отступала под натиском Наполеона. Представ перед Александром, он объявил, что в этой страшной войне мы победим и что эту истину ему возвестило Евангелие.

Этот визит произвел на Александра большое эмоциональное влияние. Он решил почитать Евангелие, но не найдя его у себя, обратился к жене. Елизавета Алексеевна отдала ему свой экземпляр, отпечатанный по-французски. Царь засел за чтение, читал, по собственному его выражению, с превеликим вниманием и на каждой странице, даже открытой наугад, находил ответ на мучившие его вопросы.

Еще одним человеком, спровоцировавшим уход царя в мистику, была баронесса Варвара Юлия фон Крюденер — жена русского поверенного в Баварии А. К. Крюденера, получившая некоторую известность как писательница. Правда, тут случилась незадача. С ее сочинениями познакомился сам Бонапарт, благо писала баронесса по-французски. Говорят, что, прочтя ее роман «Валерия», великий корсиканец обронил своему библиотекарю следующие слова: «Посоветуйте этой сумасшедшей впредь писать свои романы по-русски или по-немецки, чтобы мы были избавлены от этой невыносимой литературы».

Уязвленная этой ставшей известной характеристикой ее творчества, Крюденер тут же напророчила неприятности для всей Европы от пребывания свергнутого к тому времени Наполеона вблизи европейских границ на острове Эльба. Строго говоря, для подобных предсказаний особого дара предвидения не требовалось. Наполеон не раз ставил в тупик оппонентов своими нестандартными решениями и действиями. Поэтому многие его недоброжелатели предупреждали о том же, что и Крюденер, но без налета всякой мистики. И неприятности появились, но «кликушество» фрау Крюденер было истолковано именно как пророчество. Ее известность сильно выросла. Тогда, оседлав эту волну, Варвара Юлия начала свою пророческую деятельность. Она проповедовала в Бадене, а затем и в других местах; предсказывала великие события и перевороты, которые должны были совершиться в 1816 году. Предсказания эти были темны, неопределенны, легко поддавались всевозможным толкованиям. Однако же на публику, измученную неопределенностью своего бытия в постнаполеоновском мире, производили сильное впечатление. Слава ее росла.

С императором Александром I баронесса решила познакомиться через фрейлину императрицы Елизаветы Алексеевны Р. С. Эдлинг, буквально закидав ее письмами. В русском царе она видела «избранника Божия и победителя Змия», то есть Наполеона. Вначале Александр отказался принять баронессу, но она буквально путешествовала за русской армией по Европе. В конце концов эта встреча состоялась в 1815 году в немецком городе Гейльбронне. Здесь император вспомнил о предсказаниях Крюденер, известных ему со слов Эдлинг, а сама баронесса «случайно» оказалась в том же месте, в то же время. Увидев в этом знак Всевышнего, Александр попросил ее прийти. К нему пришла маленькая и некрасивая женщина примерно пятидесяти лет, «облеченная» совсем не в солнце, а в очень простое платье и с накладными волосами. Ни секунды не раздумывая и без тени сомнения, она сказала царю: «Из всех народов и государей я славлю вас как избранника Божиего!». Потом они вместе молились, стоя на коленях.

В Париже Александр посещал ее собрания. Он был не одинок. Прорицательница была очень популярна, к ней ходили и королева Гортензия, и Шатобриан, и герцог Ришелье, и мадам Рекамье. О влиянии баронессы на царя много говорили в Европе. Злые языки даже утверждали, что текст манифеста о создании Священного союза был написан ее рукой. Однако же это были сплетни. Ко времени написания манифеста Александр уже порвал всякие отношения с провидицей. Вот его слова: «Возможно, что у нее добрые намерения, но сколько же непоправимого вреда она нанесла!» Царь не сообщил, какой это был вред, но думаю, что приведенные выше слова М. М. Сперанского здесь более чем уместны. Русский император тяготился любой формой влияния на него.

В какой-то мере провиденциализм, которым увлекся царь, можно понять. В конце концов в 1812 году против Российской империи выступила почти вся Европа и не было ни одного рационального резона (военного, экономического или какого другого), чтобы не считать, что Государство Российское, им возглавляемое, будет растоптано этим «нашествием двунадесяти языков». Однако же, вопреки всякой логике, Россия не только выстояла, но и освободила от французской оккупации всю Европу. Поневоле начнешь задумываться о богоизбранности страны и о том, что без вмешательства неких сверхъестественных сил тут не обошлось. Как показывает история, русский император не только уверовал в сверхъестественное, но и попытался использовать «духовные скрепы» в строительстве Священного союза.

Коснулся этот новый тренд не только внешней, но и внутренней политики. Правда, здесь он ассоциировался с реакцией, доходящей кое-где до мракобесия. Все началось с того, что в конце 1812 года обер-прокурор Святейшего Синода А. Н. Голицын представил Александру I записку об открытии в России филиала английского Библейского общества. Эта организация родилась в Лондоне в 1804 году и ставила перед собой цели популяризации Библии и ее перевод на разные языки мира. Инициатива Голицына была одобрена царем, и первое заседание русского отделения этого английского общества прошло в доме заявителя на Фонтанке уже 11 января 1813 года. В 1814 году по высочайшему указу обществу был придан новый статус: из филиала английского общества оно было преобразовано в Императорское Русское Библейское общество. Возглавил его тот же Голицын, а в губерниях Российской империи стали активно развиваться местные отделения, в которые входили аристократы, чиновники, духовенство.

Одной из главных целей Русского Библейского общества, как, впрочем, и его английского прообраза, была популяризация Библии. А. Н. Голицын довольно быстро понял, что на этом пути в России имеется существенное препятствие — почти повальная неграмотность населения. Для его преодоления нужна была самая малость — создание в России больше начальных школ для обучения письму, чтению и счету. Идея была правильная и, главное, вполне далеко идущая. Стране действительно нужны были грамотные люди (правда, не только и не столько для чтения Библии). Голицын срочно потребовал у Министерства народного образования для этих нужд аж 2 миллиона рублей — огромные средства по тем временам. Деньги, естественно, не дали. Их в 1816 году неоткуда было взять в разоренной войной стране. Но этот демарш привел к серьезному (и, добавим от себя, совершенно деструктивному) изменению в только что сложившейся системе народного просвещения. Министр народного просвещения, престарелый граф А. К. Разумовский давно просился в отставку — и он ее получил. Министерство народного образования, которым он руководил, было преобразовано в 1817 году в Министерство духовных дел и народного образования, а новым министром был назначен… Голицын.

Это совмещение привело к полному абсурду. Выбор веры, как и свобода совести вообще, — личное дело каждого. Веру нельзя насаждать, как Петр в начале XVIII века насаждал в России картофель. С этим институт церкви не вполне справлялся, а тут министерство… И как совместить этот «прозелитизм» с вполне секулярными знаниями и системой их получения, чего требовала повседневная хозяйственная и экономическая практика? Поэтому самый большой урон в этой ситуации понесло именно светское образование. Под знаменем христианского благочестия стало преследоваться любое вольнодумство. Особенно прославились на этом поприще два чиновника новоявленного министерства: М. Л. Магницкий и Д. П. Рунич. Магницкий практически разгромил Казанский университет, Рунич преуспел в этом же в Петербурге.

В Казани возникла фантастическая система образования: студенты маршировали на занятия строем, политэкономию должны были проходить по Библии, «провинившихся» обували в сермяк и лапти и с табличкой «грешник» на груди сажали в карцер. Даже математику надо было преподавать, ссылаясь на Священное Писание. Из двадцати казанских профессоров одиннадцать были уволены. Иностранных преподавателей высылали за границу. Были запрещены многие книги. Даже «Всеобщая мораль, или Книга о должности человека», авторство которой приписывалось Екатерине II и которая выдержала до того одиннадцать изданий, была изъята из обращения. После Казани подобная же участь должна была постигнуть и Харьковский университет. Но по разным причинам этого не случилось. Прекращены все эти безобразия были только в 1827 году уже при Николае I.

Что же касается коллеги Магницкого Д. П. Рунича, то в 1821 году в результате проведенной им проверки Петербургского университета оттуда было уволено 12 очень авторитетных профессоров, среди которых были, например, любимые учителя А. С. Пушкина — А. П. Куницын и А. И. Галич. В их лекциях инспектор усмотрел «противохристианскую проповедь» и пропаганду принципов, вредных для монархической власти. Рунич добился запрещения ряда книг опальных профессоров, а в отношении профессоров К. Ф. Германа и К. И. Арсеньева учинил суд. Ректор Петербургского университета М. А. Балугьянский пытался защитить своих сотрудников от надуманных обвинений в атеизме, в результате чего был смещен с должности.

Да и в самом Императорском Библейском обществе со временем проснулись свои демоны. Я уже говорил, что одной из главных миссий этого общества было распространение текстов Священного Писания. Так вот, с 1813 по 1822 год в России им было напечатано и распространено более 427 000 экземпляров Библии. Поскольку эта деятельность не противоречила канонам православной веры, русское духовенство вначале поддержало новоявленных российских библеистов. Однако же вскоре в церковной среде стала расти консервативная оппозиция к деятельности общества. Многие авторитетные иерархи были обеспокоены мистическими взглядами, да и вообще обскурантизмом отцов-основателей общества и его президента. Рупором оппозиционеров стал архимандрит Юрьевского монастыря в Новгороде Фотий (в миру П. Спасский). Он являл собой образ истого фанатика, не стеснялся выставлять себя воинствующим орудием Промысла, предназначенным дать бой силам зла, изрекал загадочные тирады, говорил о своих видениях и снабжал представителей столичного высшего общества широковещательными посланиями об апокалиптическом будущем. Два таких послания, в которых содержались намеки на какую-то тайну, были доставлены и Александру. В результате Фотий добился тайной аудиенции у императора и беседовал с ним три часа. После этого Фотий порвал всякие сношения с Голицыным, даже предал его анафеме, обзывая духовным Наполеоном и не скрывал этого от широкой публики. Устранив себя от вмешательства в дела веры и принимая Фотия за истинного выразителя взглядов большинства русского духовенства, государь оставил безнаказанной самовольную анафему и 15 мая 1824 года освободил А. Н. Голицына от его государственных должностей. Он же порекомендовал своему фавориту уйти с поста Президента Библейского общества. В мае 1824 года прекратило свое существование Министерство духовных дел и народного просвещения, а в 1826 году приостановлена деятельность Библейского общества, которая теперь характеризовалась как крамольная и направленная на ослабление в русском народе приверженности к вере и православной церкви⁴³.

Во внешней политике правительство Александра I всячески демонстрировало свою приверженность положениям заключительного акта Венского Конгресса и активно выступало за подавление любых революционных выступлений в рамках Священного союза. Мы уже говорили, что участники этой организации провели несколько конгрессов, в основном собиравшихся с целью купирования возникавших угроз существующему европейскому порядку. Так, Второй Конгресс Священного союза, созванный по инициативе Австро-Венгрии в Троппау, был посвящен революционным событиям в Неаполитанском королевстве. Этот конгресс, в частности, интересен тем, что на нем Россия, Австрия и Пруссия подписали протокол, провозглашавший право вооруженного вмешательства во внутренние дела других государств без официального приглашения правительств этих государств для подавления там революционных выступлений. Решение, очень актуальное для наших дней. Только поводом для современных гуманитарных интервенций все чаще служит не подавление революций, а их поддержка. Правда, эти революции ныне получили довольно неоднозначное определение «цветные». Тогда, в 1820 году, Англия и Франция отказались поставить свои подписи под этим документом, но дали понять, что не станут мешать интервенционистским планам подписантов. В итоге австрийские войска вторглись в Неаполитанское королевство и восстановили там прежние порядки.

В январе 1821 года представители Священного союза вновь собрались в Лайбахе (ныне — г. Любляна в Словении). В центре внимания опять были неаполитанские дела. Однако же неожиданно подоспели известия о начавшемся антитурецком восстании в Валахии и Молдавии. Эти события стали серьезным испытанием для русской дипломатии. Дело в том, что единственным не участвовавшим в Венском конгрессе и не приглашенным в Священный союз европейским государством была Османская империя — исламское государство, которое со времен падения Византийской империи наследовало ее европейские провинции, населенные христианскими народами. Еще в ходе Венского конгресса греки и сербы пытались обратить внимание его участников на свою печальную участь под гнетом мусульман. Главным греческим заступником перед монархами «коллективной Европы» стал сотрудник Александра I граф И. А. Каподистрия — грек по национальности, уроженец Корфу. В свое время он был статс-секретарем республики Ионических островов, а после ее ликвидации в 1807 году перешел на русскую дипломатическую службу и в конце концов дослужился при Николае I до министра иностранных дел. Но, кроме него, «греческую партию» при дворе составляли и другие яркие представители греческой диаспоры в России: участники войны с Наполеоном братья Александр, Дмитрий и Николай Ипсиланти, Александр Стурдза. Они подали Александру I записку о восстановлении Греции, принятую императором благосклонно. Однако же позиция Австрии и Англии, стремившихся не допустить роста влияния России на Балканах, исключала тогда возможность поднять греческий вопрос.

Возмущение началось в вассальных владениях Османской империи — Дунайских княжествах Молдавии и Валахии, на престолах которых султан предпочитал видеть греков-фанариотов. Они считались наследниками старой византийской аристократии, хотя на самом деле это были эллинизированные потомки албанцев, лазов, валахов, молдаван, поднявшиеся уже при османах. В Дунайских княжествах фанариоты ставились в противовес местной феодальной знати — боярам. Правление фанариотов, прежде всего, заинтересованных в получении и удержании власти, сопровождалось многочисленными злоупотреблениями и было весьма тяжелым для местного населения.

Восстание было подготовлено тайной греческой организацией «Филики Этерия» («Общество друзей»), основанной в 1814 году конторщиком торгового дома в Одессе Николаем Скуфасом. Образцом послужили масонские кружки. Общество имело массу сторонников среди греческих общин в городах русского Причерноморья.

В 1818 году в «Общество друзей» вступил Николай Ипсиланти, привлекший туда и своих братьев Александра и Дмитрия. В 1820 году заговорщики решили приступить к действиям против турок. Руководство «Филики Этерия» было предложено графу Каподистрия, но он отказался, т. к. считал, что восстание не будет поддержано Россией и, следовательно, приведет к бесполезному кровопролитию. Тогда возглавить восставших предложили Александру Ипсиланти. Поначалу и он был настроен скептически, но постепенно членам общества удалось склонить князя на свою сторону⁴⁴. В итоге он согласился и в марте 1820 года был объявлен генерал-эфором, то есть блюстителем «верховной власти». Для подготовки выступления в июле 1820 года Александр Ипсиланти выехал в Одессу, где имел контакты с представителями греков, назначал эфоров для распоряжения делами и суммами этерии в Одессе, Москве, Яссах, других городах, рассылал своих агентов и т. п. Первоначально восстание планировалось начать на Пелопоннесе, но вскоре планы заговорщиков изменились.

В октябре 1820 года Александр I посетил Бессарабию. В Кишинев на встречу с ним прибыли молдавский и валашский господари. Попытка прозондировать возможность ввода русских войск в княжества была сразу же пресечена. Каподистрия предупредил господарей, что никакой поддержки в случае волнений в княжествах не будет и что император хочет упрочить мир с Турцией. 13 января 1821 года скончался господарь Валахии Александр Суцо. В ночь с 18 на 19 января в княжестве началось восстание. Уже 25 января 1821 года восставшие обратились к Александру I с письмом, в котором перечислялись все несправедливости, допущенные в правление Суцо, и просили о покровительстве и поддержке. Одновременно с призывом о помощи к русскому императору и графу Каподистрия обратился и Александр Ипсиланти. В Одессе и других русских причерноморских городах начался сбор средств и запись добровольцев. В объятой восстанием Валахии начались погромы и убийства турецких купцов и чиновников.

Проинформированный о происходящем в сопредельных с Россией турецких провинциях Александр I распорядился исключить братьев Ипсиланти с русской службы без права восстановления, а также сообщить об этом властям в Порте. Таким образом, Россия решила не нарушать незыблемость границ послевоенной Европы, декларированную Венским конгрессом, и оказала моральную поддержку султану в его борьбе с восстанием христианских подданных. Это должно было помочь повлиять на турецкие власти, чтобы не допустить расправы над мирным христианским населением.

28 марта отряды под командованием Александра Ипсиланти вошли в Бухарест, но этот успех оказался временным и изолированным. С самого начала греческое восстание продемонстрировало все особенности национально-освободительного движения на имперском пространстве, где никогда не существовало национальных государств. Говоря о независимости Греции, революционеры прежде всего подразумевали наследство Византии, которая всегда была многонациональной империей. В результате их поддержали только греки. Другие христианские народы Балкан вовсе не разделяли греческих имперских мечтаний.

В это время отряды Видинского, Силистрийского и Рущукского пашей с трех сторон начали наступление на Малую Валахию и Молдавию. 13 мая турки взяли Галац, 17 мая — Бухарест. Часть отрядов повстанцев разбежалась, часть была истреблена. Значительная масса жителей Дунайских княжеств, остатки разбитых отрядов, спасаясь от резни турок, потянулись на территорию России. С марта по сентябрь 1821 года, по данным управляющего губерниями Новороссии генерала А. Ф. Ланжерона, на русскую территорию только в Бессарабии перешло около 40 000 «разных наций, звания и пола душ». Таким образом, политика, выбранная с начала восстания Россией, не решила ни одной из поставленных задач.

Последний, Веронский конгресс Священного союза проходил в итальянской Вероне в октябре-декабре 1822 года. Он был самым представительным по числу участников. Кроме главных его членов, в Верону прибыли итальянские монархи, их министры иностранных дел, военачальники. В центре внимания собравшихся стоял вопрос о революционных событиях в Испании. Обсуждались условия, при которых Австрия, Франция, Пруссия и Россия обязывались выступить на подавление испанской революции.

На конгрессе развернулась острая борьба. Австрия, Россия и Пруссия стремились уполномочить Францию начать интервенцию в Испании. В качестве своеобразного бонуса Франции предлагалось еще высадиться и в испанских колониях в Новом Свете. Против этого возражала Англия. Оказавшись в меньшинстве, ее представители обратились за помощью к США, которые в свою очередь, выступили под известным лозунгом «Америка для американцев» (доктрина Монро). Обычно, говоря об этой доктрине, подразумевают принцип неучастия американцев в европейских делах. Однако же при своем появлении он был гораздо шире и предполагал взаимное невмешательство европейцев в дела американского континента.

Поэтому участникам Веронского конгресса пришлось отказаться от интервенции в испанские колонии. Тогда Россия, Австрия, Пруссия и Франция договорились координировать свои дипломатические шаги против революционного правительства Испании. В конце концов в апреле 1823 года французские войска вторглись в Испанию и к осени того же года окончательно разгромили местные революционные отряды. Испанские события оказались последней успешной акцией Священного союза.

Революционные выступления в Российской империи (восстание декабристов 1825 года и Польское восстание 1830 года), революция во Франции и Бельгии в 1830 году продемонстрировали, что былого единства среди участников Священного союза уже не было. В 1833 году в Мюнхенгреце была сделана попытка возрождения этой организации на прежних, контрреволюционных принципах и силами только трех держав: России, Пруссии и Австро-Венгрии. Однако же эта попытка оказалась неудачной, а революция 1848 года в Европе окончательно похоронила эту идею.

Несколько слов стоит сказать и об установившихся в начале XIX века вполне доброжелательных отношениях с США. Начало им положила переписка Александра I с первым президентом США Томасом Джефферсоном. Она привела к установлению в 1808 году официальных дипломатических отношений между Российской империей и Соединенными Штатами Америки. Во время Континентальной блокады американские суда были частыми гостями в русских портах, а в условиях англо-американской войны 1812–1814 годов, несмотря на союз с Англией, русское правительство сохраняло контакты с США. И наоборот, «доктрина Монро», которая стала препятствием для западноевропейских союзников России по Священному союзу в вопросе раздела испанских колоний в Америке, не затронула русско-американских связей, ибо русские владения на Аляске не подвергались сомнению ни одной из сторон.

В 1824 году между Россией и США была подписана русско-американская конвенция о дружественных связях, мореплавании, рыбной ловле и территориальном разграничении на северо-западе Америки, что было с удовлетворением встречено как в России, так и в США.

Начиная с 20-х годов XIX века поведение, образ действий и мыслей Александра I разительно переменились. Многие его сотрудники, жена и близко знавшие императора чины двора стали замечать некую его отрешенность от мира, переходящую в затворничество. Сноха Александра, жена цесаревича Константина Павловича Анна Федоровна, отмечала в своих воспоминаниях, что если еще в 1817 году императорское семейство вело открытый образ жизни, много путешествовало, посещало театры и давало балы, то в 1820 году атмосфера сильно изменилась. Александр стал жить затворником, избегая людей. Много времени он стал посвящать чтению богословских сочинений, мнением о которых он делился с очень узким кругом людей. Среди них были Н. М. Карамзин, А. Н. Голицын и несколько проповедников.

Его распорядок дня становился все более строгим, организованным с неизменной дотошностью и порядком. Лето он проводил в Царском Селе, где работал все утро, а после обеда в коляске без эскорта ездил в Павловск, навещая других членов семьи. Затем он возвращался, ужинал в одиночестве и уходил в свои апартаменты, предаваясь чтению или благочестивым размышлениям.

Зимой император жил в Санкт-Петербурге, в Зимнем дворце и здесь его распорядок дня менялся не сильно. Он вставал в 6 часов утра и работал с бумагами до девяти. Затем он присутствовал на разводе караула на Дворцовой площади и с полудня разъезжая по столице на санях, навещал всех членов семьи, живших во дворцах в разных частях города. Вернувшись в два часа, он обедал и удалялся в свои покои, либо погружаясь в чтение, либо принимая министров.

Как отмечает в своих воспоминаниях его бывший лечащий врач Д. К. Тарасов, император истово молился по утрам и по вечерам, стоя перед иконами на коленях, причем так долго, что «на его ногах образовались большие пролежни, уцелевшие вплоть до его кончины».

Именно на эти, последние годы правления Александра I приходится пик всевластия Аракчеева. Все более тяготясь управлением империей, царь фактически наделил этого своего сотрудника неограниченной властью. В 1822–1823 годах Аракчеев стал назначать министров и других высокопоставленных чиновников империи. Собственно, именно ему обязаны появлением во власти такие деятели следующего царствования, как Е. Ф. Канкрин, А. И. Татищев и др.

А летом 1819 года Александр уехал из столицы в первую дальнюю поездку по северу своей империи. Покинув Петербург, он прибыл в Архангельск, затем направился в Финляндию, где задержался до конца августа, и оттуда поехал в Новгородскую губернию, инспектировать расквартированные там военные поселения. Весной следующего, 1821 года император выехал на юг с инспекцией военных поселян в Полтавской губернии, затем прибыл в Варшаву, где пробыл два месяца перед началом конгресса Священного союза в Троппау. В 1821 году император нанес визит в Витебск и долго жил в гостях у Аракчеева в его имении Грузино. В следующем году он посетил Вильно, Грузино и снова Варшаву. В 1823 году — Москву, Ярославль, Ростов Великий, а позже Волынь, Подолье и Могилев, где инспектировал военных поселян. Вообще говоря, по оценкам биографа Александра I Н. К. Шильдера, за время своих путешествий по империи он проехал никак не меньше 200 000 верст.

Эти беспрерывные поездки, которые не совсем сочетались со стремлением императора к уединению, вызывали у историков разные оценки. Кто-то полагал, что таким образом он бежал от самого себя, другие — что, никому не доверяя, он стремился с помощью своих вояжей убедиться в управляемости своего государства на местах, третьи — что эти путешествия были для Александра продолжением поисков Бога. В пользу последней версии говорит то обстоятельство, что в ходе своих путешествий царь подолгу останавливался в монастырях, посещал отшельников или духовных авторитетов, встречавшихся ему по дороге. В общем, А. С. Пушкин, который, как и многие другие подданные русского императора, наблюдал эти метания царя, был недалек от истины, сформулированной в известной эпиграмме про «блуждающего императора»: «Всю жизнь провел в дороге и помер в Таганроге».

Утомленность бременем правления, апатия и пессимизм императора были таковы, что поговаривали о его намерении отречься от престола. Точнее говоря, поводы для таких суждений Александр давал сам. В молодости, в бытность свою великим князем, он неоднократно говорил своим друзьям по Негласному комитету, что хотел бы отказаться от престола и жить частной жизнью. Позже, уже после победы над Наполеоном он вернулся к этой идее. По рассказам его адъютанта Данилевского, в 1816 году император посетовал, что когда кто-нибудь имеет честь находиться во главе такого государства, как наше, он должен в момент опасности первым становиться лицом к лицу с нею. Он должен оставаться на своем месте лишь до тех пор, пока его физические силы будут позволять это или, чтобы сказать одним словом, до тех пор, пока он в состоянии садиться на лошадь. После этого он должен удалиться. На восклицания присутствующих о том, что и в шестьдесят лет император будет здоров и свеж, Александр выразительно улыбнулся и ответил, что пока чувствует в себе силы «садиться на лошадь», но через десять или пятнадцать лет, к пятидесяти годам…

Спустя три года, посетив Варшаву, император возвращался в Петербург. Великий князь Константин, тогда еще наследник престола, провожал его несколько почтовых станций. Проезжая одну из них, Александр обратился к нему со словами: «Я должен сказать тебе, брат, что я хочу абдикировать⁴⁵; я устал и не в силах сносить тягость правительства; я тебя предупреждаю для того, чтобы ты подумал, что тебе надобно будет делать в сем случае». «При сих словах, — вспоминал Константин Павлович, — государь поцеловал меня так крепко, как еще никогда в 45 лет нашей жизни он меня не целовал». «Когда придет время абдикировать, — сказал в заключение Александр, — то я тебе дам знать, и ты мысли свои напиши к матушке».

Есть еще целый ряд свидетельств подобного же рода, которые доказывают, что мысль об отречении от престола регулярно посещала этого русского самодержца. Именно эти свидетельства по сей день служат «доказательствами» конспирологической версии смерти императора Александра I, который якобы не умер, а удалился от дел под именем старца Федора Кузьмича.

Как известно, Александр I не обзавелся официальным наследником. В законном браке с Елизаветой Алексеевной (принцессой Луизой Марией Августой Баденской) он стал отцом двух дочерей Марии и Елизаветы, умерших во младенчестве. Затем отношения супругов расстроились и почти пятнадцать лет император находился в связи с Марией Нарышкиной, одна из дочерей которой — София — считается внебрачной дочерью Александра. Но и она умерла от чахотки в возрасте 18 лет. Существует много свидетельств того, что вне брака Александр I стал отцом еще одиннадцати детей. Однако же, поскольку все они были незаконнорожденными, то претендовать на престол не могли. Поэтому, согласно действующему на тот момент законодательству, наследником престола должен был стать младший брат Александра великий князь Константин. Константин тоже был в некотором смысле бездетен. Он был женат на принцессе Юлиане-Генриетте Ульрике Саксен-Кобург-Заальфельдской, которая после крещения в православии получила имя Анны Федоровны. За 24 года брака у супругов родилось пятеро детей. Вот только все дети были внебрачными. У Константина дети рождались от любовниц, у Анны Федоровны — от любовников. После развода с женой великий князь жил в морганатическом браке с польской княгиней Иоанной Грудзинской. Это обстоятельство формально ставило препоны на его пути к наследованию престола. Необходимо добавить также, что есть масса свидетельств, говорящих о нежелании Константина стать императором Всероссийским. Своим адъютантам он часто говорил: «Знаю вас, канальи! Меня задушат, как задушили отца».

Эти настроения не были секретом в семье Романовых. В январе 1822 года Константин Павлович прибыл в Санкт-Петербург для объяснения своей позиции императрице-матери Марии Федоровне. Затем он написал письмо старшему брату, в котором еще раз перечислил мотивы своего отречения. Отречение Константина было принято на тайном семейном совете в присутствии Марии Федоровны 16 августа 1823 года. Позже оно было оформлено секретным манифестом Александра I, в котором он принял отречение Константина и признал в качестве законного наследника младшего брата, Николая. Любопытно, что император даже не удосужился сообщить о подписании этого важнейшего документа новому наследнику, не говоря уже о том, чтобы опубликовать этот важнейший документ. Вместо этого в условиях строжайшей секретности четыре экземпляра манифеста были запечатаны его личной печатью и переданы на хранение в Успенский Собор Московского Кремля, Святейший Синод, Правительствующий Сенат и Государственный совет до своего особого востребования или кончины. Объяснить мотивы такого образа действий императора довольно трудно. Собственно, в обстоятельствах этой секретности во многом и кроются корни кризиса 14 декабря 1825 года. Но об этом мы поговорим в свое время.

На последнее в его жизни путешествие Александра толкнула забота о здоровье жены. Весной 1825 года император был в Польше и, вернувшись в середине июня в Санкт-Петербург, обнаружил Елизавету Алексеевну сильно ослабевшей. Она жаловалась на боли в области сердца и одышку. Современные врачи на основе сохранившихся документов ставят ей диагноз сердечная недостаточность⁴⁶. Доктора Ее Величества настойчиво рекомендовали ей сменить климат. Александр I решил, что совместная поездка на юг, в сторону Черного и Азовского моря может способствовать улучшению самочувствия супруги.

В том путешествии сначала в Крым, а затем в Таганрог императора сопровождало много людей: императрица, генерал-вагенмейстер А. Д. Соломко, чиновник Н. И. Шениг, секретарь императрицы Н. Лонгинов, секретарь императора Г. И. Вилламов, лейб-медики Я. Виллие и Д. Тарасов, начальник Главного штаба И. И. Дибич, князь П. М. Волконский и много других. Все они так или иначе писали о случившемся, так что мы неплохо представляем те события.

В начале ноября, когда Александр I верхом на коне выезжал из Крыма, он простудился. Дули холодные ветры, а шинель подбили мехом не сразу. В Таганрог 5 ноября император прибыл уже больным, но казалось, все обойдется. Виллие начал было лечить лихорадку, но царь с 7 ноября не желал принимать лекарства и считал, что они только раздражают его нервы и без них недомогание пройдет быстрее. В следующие несколько дней ему становилось то хуже, то лучше. Явно опасное ухудшение наступило 10 ноября: после обморока император слег в постель. 12 ноября Александр все-таки принял желчегонное лекарство, которое, как казалось утром 13-го, помогло. Врачи снова предлагали пустить кровь, но царь, как и раньше, отказался. Вечером он потерял сознание, начались судороги, затруднилось дыхание, повысилась температура. Доктора наконец начали лечить его, как могли, но было уже поздно, ничего не помогало. Спустя три дня беспамятства и агонии 19 ноября в 10 часов 45 минут император Александр I скончался.

Опираясь на данные вскрытия тела Александра I, современные патологоанатомы полагают, что император заболел острой инфекционной болезнью с септическим вариантом течения, на что указывают «наличие лихорадки с обильным периодическим потоотделением, помрачением сознания, а также приступообразностью симптоматики». Не исключают они и сальмонеллез.

А тогда эта внезапная смерть царя вдалеке от столицы не могла не показаться странной, тем более что кончина любого монарха всегда вызывает разного рода слухи. По крайней мере задержка с доставкой царственного гроба из Таганрога в столицу из-за кризиса междуцарствия 1825 года усиливала эти подозрения.

К этой смерти следует присовокупить, с одной стороны, давно высказываемое Александром I желание отойти от дел и отречься от престола, о чем мы говорили выше. С другой — стремительный уход из жизни и императрицы Елизаветы Федоровны. Ей сильно нездоровилось, и она задержалась в Таганроге еще на полгода. И лишь после подавления восстания декабристов она решила возвратиться в Петербург. Путешествие далось вдовствующей императрице очень тяжело. Не доезжая до Калуги, в Белеве ей стало совсем плохо, и 16 мая 1826 года она скончалась. Такая скоропостижная смерть также породила в народе версию о том, что на самом деле императрица не умерла, а последовала за вслед за мужем. Кое-кто даже отождествлял Елизавету Федоровну с затворницей Сыркова Девичьего монастыря Верой Молчальницей, которая 26 лет хранила обет молчания.

После похорон Александра I слухи о добровольном уходе императора от власти стали понемногу забываться, но в 1836 году в Пермской губернии появился невесть откуда взявшийся странствующий старик. Звали его Федор Кузьмич. За бродяжничество его приговорили к 20 ударам плетьми и ссылке в Сибирь. Вместе с другими ссыльнопоселенцами он был определен на поселение в Томскую губернию и осел в г. Ачинске.

Федор Кузьмич поражал всех, кто его знал, своей образованностью, знанием иностранных языков, был в курсе деталей придворной жизни, хорошо знал историю войны 1812 года. Нашлись и те, кто видел или знал покойного императора Александра Павловича и кто без сомнения признавал его в старце Федоре Кузьмиче. Однако сам Федор Кузьмич не давал ни единого повода, чтобы посеять подозрения в своем тождестве с императором. 20 января 1864 года старец скончался и похоронен на кладбище Томского Богородице-Алексиевского монастыря в Томске.

Уже в самом конце ХIХ века появились смутные свидетельства, вдохнувшие новую жизнь в эту старую легенду. Сторонники тождества старца и Александра I приводят в обоснование своих убеждений тот факт, что в 1873 году наследник престола великий князь Александр Александрович (будущий Александр III) посетил могилу Федора Кузьмича, а когда он стал императором, то лик старца неизменно стоял у него на письменном столе. В 1891 году подобное же паломничество в Томский Богородице-Алексиевский монастырь совершил и будущий император Николай II, пожелавший построить на месте кельи старца каменную церковь. В 20-е годы ХХ века в эмигрантской прессе муссировался слух о том, что в 1921 году большевики в целях реквизиции ценностей под предлогом борьбы с голодом якобы вскрывали могилы императоров в усыпальнице Петропавловского собора⁴⁷. И якобы склеп, где должны были покоиться останки Александра I, оказался пустым. Довольно большая подборка материалов на эту тему содержится в архиве Б. Николаевского, который ныне хранится в Гуверовском институте в США. Однако же до настоящего времени вопрос о том, действительно ли такое вскрытие имело место быть на самом деле, а не является досужим вымыслом русских эмигрантов, не прояснен.

Есть мемуарные свидетельства того, что известный советский антрополог М. М. Герасимов в 60-е годы ХХ века обращался в ЦК КПСС с просьбой проведения вскрытия усыпальницы Александра I с целью, наконец, разрешить обсуждаемый вопрос. Однако получил отказ.

В попытках установить истину в вопросе о том, кем был старец Федор Кузьмич, были использованы графологические методы исследования. Первым записки Федора Кузьмича исследовал известный историк, председатель Русского Исторического общества, великий князь Николай Михайлович Романов. Его вывод был однозначным: оставшиеся после смерти Федора Кузьмича записки явно не были написаны рукой Александра I. Правда, почти столетие спустя в 2015 году на прошедшей в Томске конференции «Дважды вошедший в историю: Александр I — старец Федор Томский» современные графологи устами президента Русского графологического общества Светланы Семеновой оспорили этот вердикт. С ее точки зрения, почерки святого скитальца и покойного императора совпадают. Впрочем, это заявление еще ничего не доказывает. Причина тут кроется в том, что надлежащим объектом графологической экспертизы могут быть только подлинные рукописи. Однако же известно, что почти все оригиналы записок Федора Кузьмича утрачены. Перед смертью он многое самолично сжег. Кроме того, нет никаких доказательств того, что записки старца, которые подверглись экспертизе в 2015 году, выполнены самим Федором Кузьмичом. Нам известно лишь, что он носил их при себе, но никто не видел, как он их писал.

Наверное, однозначно раскрыть эту историческую тайну могла бы генетическая экспертиза. Но и тут есть свои подводные камни. Дело в том, что, как уже я говорил выше, Николай II распорядился возвести на месте могилы старца часовню. Она была построена в 1903 году. И уже тогда при закладке фундамента, захоронение было частично утрачено. А в 1936 году по решению Советской власти эту часовню вовсе разрушили. Судя по всему, вместе с ней уничтожили и могилу. На месте часовни потом были гаражи, которые снесли уже в 90-х годах ХХ века. Во время раскопок под ними нашли гроб без крышки, а в нем останки без черепа. Это было 5 июля 1995 года, и эта дата считается днем обретения мощей Федора Кузьмича. Сейчас на этом месте снова стоит часовня, а обретенные мощи хранятся в Казанской церкви Томского Богородице-Алексиевского монастыря. Все эта сложная история не позволяет со стопроцентной уверенностью считать, что найденное захоронение и останки принадлежит именно старцу. Ну а политико-правовые трудности вскрытия усыпальниц членов царствующей семьи Романовых (самого Александра I или его родителей) по крайней мере пока ставят крест на генетическом исследовании рассматриваемого сюжета. В силу этих обстоятельств легенда об уходе от Александра I от власти под личиной старца Федора Кузьмича имеет право на существование.

Литература

1. Бецкой П. Тайна Федора Кузьмича. М.: ОЛМА-ПРЕСС, 2004.

2. Давыдов Б. Б. Военные поселения в России первой четверти XIX века в оценке прусского офицера // Вестник архивиста. 2009. № 1. С. 150–154.

3. Давыдов М. А. «Оппозиция Его Величества». Дворянство и реформы в начале XIX века. М., 1994.

4. Мироненко С. В. Самодержавие и реформы. Политическая борьба в России на рубеже XVIII и XIX вв. Л., 1989.

5. Рэй М.-П. Александр I. М.: РОССПЭН, 2013.

6. Томсинов В. А. Аракчеев / Серия ЖЗЛ. М.: Молодая гвардия, 2003.

7. Труайя А. Александр I. Северный Сфинкс / Серия ЖЗЛ. М.: Молодая гвардия, 1997.

Глава IV.
ДЕКАБРИСТЫ

Несмотря на то, что со времени восстания 14 декабря 1825 года прошло уже почти двести лет, сюжет этот по сей день будоражит воображение наших современников и, особенно в последнее время, в определенных кругах вызывает ожесточенные споры. Декабристы⁴⁸ занимают особое место в нашем национальном пантеоне, но образ их «двоится». С одной стороны, они — безупречные герои, молодые генералы, прошедшие наполеоновскую кампанию и соблазны Парижа и устроившие первую и единственную в России «революцию достоинства». С другой — неумелые заговорщики и из рук вон плохие бунтари, с треском провалившие план восстания: Каховский не стреляет в царя, «диктатор» князь Трубецкой не является на Сенатскую площадь и фактически самоустраняется от руководства восстанием, капитан Якубович не ведет гвардейцев на Зимний, полковник Булатов не может захватить Петропавловскую крепость, а 4000 солдат и мятежных офицеров весь день нерешительно стоят на холоде, пока на закате их не начинают расстреливать из пушек картечью. Хотя Зимний дворец — рядом, всего в пятистах шагах. С одной стороны — попытки привить родным осинам ростки французского Просвещения, с другой — полный провал их идей, «заморозка» России на следующие 30 лет, пока Крымская война окончательно не обанкротила крепостничество. С одной стороны, они были канонизированы советской властью, обласканы пропагандой и официальной наукой (только научных исследований, выпущенных в советское время, по самым приблизительным оценкам, насчитывается более 20 000 наименований). Их именами назывались улицы и пароходы, с их биографий строили свои жизни поколения советских людей. С другой стороны, нынешняя власть их явно не любит: для нее декабристы — бунтовщики и вольтерьянцы, фармазоны (причем буквально: недавний фильм «Союз Спасения» создает недвусмысленную аллюзию того, что декабристы — агенты влияния Запада). Не буду вспоминать другие выдающиеся перлы нынешней отечественной публицистики. И если Пугачев — это метафора бессмысленного русского бунта, то декабристов сегодняшняя власть воспринимает как метафору обреченного русского восстания.

Современный молодой человек может задать законный вопрос: что все-таки это было? Неудавшийся дворцовый переворот? Выступление первых революционеров, которые, по образному выражению В. И. Ленина, были страшно далеки от народа и вдобавок еще нечаянно разбудили Герцена? А может, мы имеем дело с неудавшимися путчистами, чьи благопожелания, изложенные в их конституциях, буде они осуществлены, послужили бы прологом к какой-нибудь очередной братоубийственной смуте? Все эти вопросы с необходимостью встают сегодня, когда за плечами нашей истории остались три революции, Гражданская и две мировые войны, путч 1991 года, как и довольно кровавые события рубежа истекшего XX века и века нынешнего. Этих вопросов мы в той или иной степени коснемся в этой лекции. Но начнем все же с самого начала.

При допросе перед членами Следственной комиссии сами декабристы, а вслед за ними и историки декабристского движения всегда связывали его начало с ростом общественной активности в преддверии войны 1812 года. Например, в 1810 году в Гвардейском Кавалергардском полку возник офицерский кружок, получивший название «Юношеское братство» (некоторые бывшие участники еще именовали его «Чока»), президентом которого был избран Николай Муравьев (Муравьев-Карский). Члены этого кружка исповедовали смутные, пока еще слабо оформленные идеи гражданского служения и жертвенности на благо Родины.

По общему мнению многих декабристов, да и не только их, разразившаяся затем война сплотила армию и народ в борьбе с оккупантами, но, что еще важнее, заставила всех жителей России почувствовать себя единой нацией и привела к пробуждению национального самосознания в различных его формах: от политических до литературных. Достаточно длительное же (до 1819 года) пребывание русского оккупационного корпуса во Франции также сыграло важную роль в формировании убеждений будущих декабристов. Не случайно же Заграничный поход русской армии в 1813–1814 годах называют самым массовым выездом русских людей за рубеж с момента основания русской государственности. Знакомство с общественно-политическим строем страны пребывания, общение с местными интеллектуалами и общественными деятелями, чтение и обсуждение недоступной в России литературы формировало у русской военной молодежи особое мировоззрение и круг интересов. Совершенно очевидно, что все увиденное, прочувствованное и прочитанное сравнивалось с положением дел на Родине. И это сравнение очень часто было не в еепользу. Как образно высказался об этом на следствии руководитель Южного общества П. И. Пестель: «Происшествия 1812–14 годов… показало столько престолов низверженных, столько царств уничтоженных, а столько новых учрежденных, столько царей изгнанных, столько революций совершенных…что все сии происшествия ознакомили умы с революциями, с возможностями и удобствами оные производить». О том же говорили и другие сидельцы Алексеевского равелина. Так, С. Г. Волконский указывал, к примеру, в качестве причины формирования своих революционных идей «вольнодумческие и либеральные мысли как господствующее тогда мнение». Примечательно, что об этом же сообщают источники, вполне далекие от среды русского офицерства и армии вообще, но по долгу службы обязанные реагировать на умонастроения в России. Так, в донесениях из Санкт-Петербурга французского посланника Эрнеста де Габриака в 1821 году содержатся примечательные строки: «Несомненно, что у многих гвардейских офицеров головы набиты либеральными идеями настолько крайними, насколько эти офицеры мало образованы. Они живут вдали от всех осложнений либерализма: они ценят тон и форму военного командования заграничных армий, но они находят их невыносимыми у них самих».

Конечно же, свою роль сыграл и контраст с русской действительностью. Как сообщал М. А. Фонвизин: «Рабство бесправного большинства русских, жестокое обращение начальников с подчиненными, всякого рода злоупотребления власти… — все это возмущало и приводило в негодование образованных русских». В общем, победители в этой войне ощущали потребность в переменах на Родине. Но как раз этих перемен, особенно после 1820 года, ждать от власти не приходилось. Позднее историки назовут такие настроения острым осознанием своей невостребованности и ограниченности возможностей в крайне зависимом от верховной власти обществе.

В рассматриваемом контексте я хотел бы напомнить, что сам Александр I и его ближайшие советники своими реальными действиями давали повод к либеральным надеждам. Мы констатировали выше, что как минимум двум частям Российской империи — Финляндии и Польше — были дарованы Конституции и введено представительное правление. Более того, в условиях глубокой секретности по поручению царя его ближайший сотрудник Н. Н. Новосильцев разрабатывал аналогичный проект и для России. Этот проект под названием «Уставная грамота Российской империи» обсуждался с царем и в конце концов реализован не был. Но, вероятно, какие-то слухи об этих конституционных потугах в придворном обществе ходили, что дарило надежду одним и вызывало страх у других.

Первым собственно декабристским тайным обществом стал основанный в 1816 году «Союз спасения». Его основали шестеро молодых офицеров: С. П. Трубецкой, С. И. Муравьев-Апостол и его брат Матвей, братья А.М. и Н. М. Муравьевы, М. С. Лунин. Затем к ним присоединился двадцатитрехлетний кавалергард Павел Пестель, быстро ставший одним из лидеров новоявленной организации. В конце концов общая численность общества составила примерно 30 человек. Все участники согласились с необходимостью бороться за установление в России представительной формы правления и ограничение самодержавия. По их мысли, царя следовало «принудить» дать стране Конституцию. Следуя традициям масонских лож, они поклялись на кресте и Евангелии добиться своих целей при смене императора на престоле. Такой экстравагантный выбор времени выступления диктовался нежеланием участников заговора, которые все были офицерами и дворянами, нарушать присягу. Однако же при этом никакого конкретного плана действий принято не было. Бурные споры вызывал также и вопрос о том, как добиться поставленных целей, не спровоцировав при этом «ужасы народной революции».

Споры вызвал устав Союза спасения — так называемый «Статут», составленный Пестелем. Многие участники отвергли его на том основании, что он «годен разве что для разбойников муромских лесов», а не для политического общества. Предложенный Пестелем строго конспиративный, заговорщический характер организации, деление ее по степеням посвящения на «разряды» с подчинением «низших» «высшим» придавало ей сходство с масонскими ложами, а угроза расправы за предательство понималась современниками как признак «якобинства». Немногие русские офицеры хотели уподобляться этим французским радикалам, ассоциируя их, как бы мы сегодня сказали, с террористами.

Год спустя заговорщиков все-таки посетила мысль о цареубийстве, однако же рассматривалась она не как метод достижения поставленных целей, а скорее как «месть за предательство». Дело в том, что во время Отечественной войны в составе «Великой армии» Наполеона участвовал и польский корпус Юзефа Понятовского, состоявший из выходцев Великого герцогства Варшавского (см. главу I). Поэтому поляков русские офицеры считали предателями. Само же герцогство по итогам войны вошло в состав Российской империи как Великое Царство Польское. Причем, в 1815 году Александр I даровал этому образованию в составе Российской империи широкие права самоуправления, закрепленные в специально созданной для Польши Конституции. И вот во время пребывания Двора в Москве в 1817 году по случаю закладки храма Христа Спасителя на Воробьевых горах⁴⁹ среди офицеров Свиты, а затем и гвардии распространился слух о намерениях Александра I в дополнение к дарованной им полякам Конституции вдобавок присоединить к Великому Царству Польскому ряд западнорусских губерний, в свое время входивших в состав Речи Посполитой. После этого многие члены Союза Спасения высказывали идею насильственного устранения императора с помощью покушения, а капитан 37-го Егерского полка И. Д. Якушкин предложил себя на роль цареубийцы со словами: «Рок избрал меня в жертвы, сделавшись злодеем, я не должен, не могу жить: совершу удар и застрелюсь!» Правда, слухи о передаче земель оказались ложными, и идея о цареубийстве в кругах заговорщиков более не поднималась.

Споры же об организационных основах и принципах построения Союза Спасения продолжились и, по большому счету, велись вплоть до 14 декабря 1825 года. Впрочем, судя по мемуарам бывших декабристов, этот спор не окончился до конца жизни его участников. Историки по-разному трактуют ход этой дискуссии: как столкновение «либеральной» и «революционной» линий русского общественного движения; как конфликт разных моделей тайных обществ (при этом одни декабристы ассоциируются с просветительскими организациями, типа немецкого Тугенбунда, а другие — с итальянскими революционными карбонариями). Есть мнение, что линия раскола проходила вокруг приверженности тех или иных участников дискуссии к разным масонским системам (из числа масонов, по данным, собранным Следственной комиссией, вышло около 50 декабристов).

Так или иначе, но в ходе этих споров декабристы поняли необходимость перестройки узкого и заговорщического по своей природе Союза Спасения в более широкую организацию, с привлечением на свою сторону русского общественного мнения, разработкой новой развернутой программы.

Следующая декабристская организация — Союз Благоденствия — возникла в Москве в 1818 году. Через полгода после своего возникновения она насчитывала уже около 200 членов. Формально эта организация считалась «тайной», однако же о ее существовании прекрасно знали все, кто хотел это знать, включая самого императора Александра I. В условиях отсутствия каких-либо возможностей вести легальную общественно-политическую деятельность, отличную от прокламируемой правительством, это объединение привлекало к себе идеями распространения правил нравственности и просвещения, стремлением улучшить положение простого народа и даже сотрудничество с властями в благих начинаниях. Как впоследствии вспоминал декабрист Е. П. Оболенский: «Трудно было устоять против обаяния Союза, цель которого была: умственное совершенствование каждого из членов, обоюдная помощь для достижения цели, умственное образование как орудие для разумного понимания всего, что являет общество в гражданском устройстве и нравственном направлении, наконец, направление общества посредством личного действия каждого члена в своем собственном кругу к разрешению важнейших вопросов…».

Совершенно очевидно, что заявленные цели общества при такой их трактовке должны были достигаться постепенно, путем просвещения и воспитания начал нравственности, гражданственности и патриотизма. Судя по материалам следствия, горизонт событий авторами программы виделся примерно в 20 лет. За этот срок деятельность Союза должна была подготовить грядущие перемены и сделать их бескровными.

Все эти положения содержались в программе Союза Благоденствия. По цвету переплета этого документа ее называли Зеленой книгой. Участникам общества предлагалось избрать для себя одну из четырех возможных областей деятельности: благотворительность, образование, правосудие, общественное хозяйство — и строить свою жизнь в соответствии с этим призванием.

Однако же была и вторая часть программы, доступная только «посвященным». Она осталась ненаписанной — известен лишь ее проект, предполагавший установление в России конституционной монархии.

Для управления обществом была создана сеть филиалов — «управ» в Санкт-Петербурге, Москве, Кишиневе, Тульчине и в других местах. Они подчинялись так называемому «Коренному совету». За почти три года своего существования Союз Благоденствия развил бурную и многостороннюю деятельность. Его члены пытались облегчить жизнь крепостных. Например, при содействии членов Союза был выкуплен у помещика Маслова крепостной поэт и актер И. С. Сибиряков⁵⁰. Однокашник Пушкина Иван Пущин, презрев условности своего времени, поступил на службу надворным судьей и благодаря его деятельности, говоря словами декабриста Ф. Н. Глинки, «многие взяточники были обличены…, многие невинно угнетенные получили защиту». Наконец, во время голода 1820 года в Смоленской губернии члены Союза Иван Якушкин и Михаил Фонвизин организовали Комитет помощи голодающим и спасли таким образом от голодной смерти тысячи людей.

Думаю, что если бы император Александр I вовремя обратил внимание на эту подвижническую деятельность и поддержал ее, то Союз Благоденствия мог бы со временем трансформироваться не в подпольную революционную организацию, а в какое-нибудь мощное благотворительное общество, сродни Ведомству императрицы Марии, что, безусловно, позитивно сказалось бы на всем строе русской жизни. Однако же явной реакции монарха на всю эту деятельность не было. Можно согласиться с теми историками, которые полагают, что отказ верховной власти от реформ и взаимодействия с обществом на этом направлении привел к своеобразному ответу русского общества в виде «просветительской конспирации».

Более того, внутри самого Союза выделилось радикальное крыло, не желавшее долго ждать перемен. Их раздражало и то, что, заявив о себе как «тайное общество», Союз Благоденствия таковым не был. Чем больше становилась численность его членов, тем более прозрачной становилась его деятельность для правительства. Добавим к этому, что на формирование взглядов русских революционеров значительное влияние оказывали революционные потрясения в Испании, Португалии, Неаполе и Пьемонте, случившиеся как раз на рубеже 20-х годов XIX века, не последнюю роль в осуществлении которых играли именно военные. Да и внутри страны было неспокойно. Про бунты военных поселян я рассказывал в предыдущих главах. На это наложилось восстание Семеновского полка, произошедшее в 1820 году.

К Семеновскому полку у императора Александра I было особое отношение. Еще будучи наследником престола, он был Шефом этого полка. Солдаты и офицеры также были весьма привязаны к своему покровителю. Во время Отечественной войны 1812 года командовать полком был назначен генерал-адъютант Я. А. Потемкин — храбрый офицер, ставший за время войны харизматичным командиром, которого боготворил весь полк. Как потом вспоминали его подчиненные: «В обхождении с подчиненными был он дружественно вежлив и несколько менее взыскателен перед фрунтом, чем другие полковые командиры. Дисциплина от того нимало не страдала».

С окончанием наполеоновских войн вновь в моду вошли старые «павловские» приемы военного строя: умение держать шаг, совершать правильные маневры на плацу и пр., от которых постоянно участвовавшая в боях гвардия несколько отвыкла⁵¹. В общем, Я. А. Потемкин обрел влиятельных врагов в лице уже известного нам А. А. Аракчеева и Великого князя Михаила Павловича. В итоге Потемкин был смещен со своего поста и переведен в Рязань, где вступил в командование 2-й пехотной дивизией. На место же Потемкина была назначена креатура Аракчеева — генерал Ф. Е. Шварц. Вступив в командование, новый командир очень скоро своими требованиями к шагистике довел новых подчиненных до греха. Вечером 16 октября солдаты и офицеры первого, «царского» батальона Семеновского полка самовольно вышли на перекличку. Бунтовщики отказались идти в караул, требовали ротного командира и не хотели расходиться, несмотря на увещания начальства. Тогда они были окружены двумя ротами лейб-гвардии Павловского полка и препровождены в Петропавловскую крепость. Это вызвало недовольство уже остального личного состава полка, который из солидарности предложил командованию отправить весь полк в Петропавловку. Командование так и поступило.

Что делать с мятежниками, никто толком не знал, ибо император Александр I был на конгрессе Священного союза в Троппау. Все решения в отсутствии царя принимал генерал-губернатор Санкт-Петербурга М. А. Милорадович⁵² и несколько его штаб-офицеров.

По итогам следствия было принято решение расформировать полк. Нижние чины поротно были под конвоем отправлены в Кронштадт и оттуда — в различные крепости недавно присоединенной Финляндии. Командир полка Шварц и зачинщики «семеновской истории» были преданы военному суду. Новый Семеновский полк был сформирован в середине декабря 1820 года.

В общем, наблюдая все эти события внутри страны и вовне, молодые ветераны наполеоновских войн из числа членов Союза все больше проникались ощущением революционной ситуации по всей Европе, горели радикальными настроениями и не желали ждать, когда их страна созреет для перемен.

Этот раскол между «умеренными» и «радикалами хорошо иллюстрирует фигура генерала М. Ф. Орлова — героя войны 1812 года, человека, который прошел всю войну от начала и до конца и в 1814 году принимал капитуляцию Парижа. Генерал был известен своей решительностью, лично знал царя и не раз исполнял его конфиденциальные поручения. Когда для разрешения назревших противоречий в 1821 году в Москве был собран съезд Союза Благоденствия, то именно Орлов, командовавший на тот момент 16-й пехотной дивизией, потребовал от собравшихся немедленно начать «военную революцию» и при этом ручался за свою дивизию, требуя полномочий в случае чего действовать сообразно обстоятельствам. После отказа участников съезда предоставить ему таковые полномочия Орлов покинул ряды организации, громко хлопнув дверью.

Таким образом, московский съезд не поддержал идею насильственной и быстрой смены власти, которую лелеяли радикалы. Более того, во избежание дальнейшего раскола и для очистки рядов, собравшиеся приняли решение о самороспуске. При этом руководители Союза Благоденствия договорились создать в будущем новую организацию с четырьмя управами в Москве, Санкт-Петербурге, Смоленске и Тульчине. Основная масса заговорщиков подчинилась этому решению. Но не все.

П. И. Пестель, вернувшись из Москвы к месту службы в Тульчин⁵³, спросил у собравшихся его послушать единомышленников: «Ужели ли собравшиеся в Москве члены имели право разрушать общество, и согласны ли мы его продолжить?». На это все присутствовавшие единогласно согласились продолжить начатое дело. Так в марте 1821 года возникла организация, которую мы сегодня именуем Южное общество⁵⁴.

Пестель возглавил новоявленное общество, он же предложил новую тактику — «революционное действие посредством военной силы». Сейчас мы назвали бы это тактикой военного переворота. По мысли Пестеля, этот путч (хоть и называл он это «военной революцией») должен был начаться в столице. Задачей же членов тайного общества в провинции должно было стать «признание, поддержание и содействие Петербургу». Примечательно, что в эти планы было официально включено цареубийство.

Ну а два года спустя, в 1823 году, было образовано еще одно тайное общество в столице. Его организаторы назвали его «Союз убежденных и присоединенных», но благодаря следствию по делу декабристов мы его сегодня называем «Северным обществом». У его основания стояли поручик Генерального штаба Н. М. Муравьев и полковник лейб-гвардии Преображенского полка С. П. Трубецкой. Члены общества делились на «убежденных» (полноправных) и «согласных» (неполноправных). Руководящим органом являлась «Верховная дума» из трех человек: первоначально это были Н. М. Муравьев, Н. И. Тургенев и Е. П. Оболенский, позже — С. П. Трубецкой, К. Ф. Рылеев, А. И. Одоевский и А. А. Бестужев (Марлинский). В начале 1825 года К. Ф. Рылеев привлек в общество П. Г. Каховского, настроенного крайне враждебно по отношению к императорской власти.

Как много позже вспоминал об этих днях А. А. Бестужев: «…целью нашего заговора было изменение правительства: одни желали республику по образу США; другие конституционного царя, как в Англии; третьи желали, сами не зная, чего, но пропагандировали чужие мысли. Этих людей мы называли руками, солдатами и принимали их в общество только для числа».

Оба общества тесно контактировали друг с другом и работали над программными документами. Оба проекта конституционного переустройства России («Конституция» Н. М. Муравьева и «Русская правда»⁵⁵ П. И. Пестеля) имеют очень много общих черт. Оба проекта требуют ликвидации самодержавия, введения в России представительного управления, отмену крепостного права, введение прав гражданского достояния для всех жителей России.

Но и различий в этих проектах тоже немало. Пестель в «Русской Правде» выразил настроения наиболее радикальной части заговорщиков и предлагал установить в России республику. В его понимании Россия должна была быть унитарным государством, хотя при этом предлагал разделить ее на 10 областей, состоящих из 5 округов-губерний; столицу хотел перенести в Нижний Новгород (переименовав во Владимир); высшую законодательную власть передать однопалатному парламенту — Народному вече, состоящему из 500 членов; исполнительную власть передать Державной думе в составе 5 человек, которую избирали на 5 лет в Народном вече; высшую контрольную власть передавали Верховному собору из 120 человек, члены которого избирались пожизненно; распорядительную власть на местах он предполагал передать областным, окружным, уездным и волостным наместным собраниям, а исполнительную власть там должны были осуществлять наместные правления.

Пестель считал, что необходимо полностью отменить крепостное право. «Русская правда» отменяла не только сословия, но и национальные границы — все проживающие в Российском государстве племена и народности должны были слиться в единый русский народ. В результате Пестель фактически хотел создать в России «плавильный котел», по примеру американского. Для ускорения этого процесса предлагалась фактически национальная сегрегация с разделением населения на три разряда: 1) «племя Славянское», коренной русский народ (в него входили все славянские народности империи); 2) присоединенные к России племена; 3) иностранцы (подданные и не подданные). В отношении ряда народностей и вовсе предполагались жесткие меры. Так, выходцев из Средней Азии предполагалось переместить за Арал и образовать там из них некое Аральское казачество; цыган заставить принять православие или выселить из России; буйные кавказские племена раздробить на небольшие партии и расселить по территории страны; с еврейским населением должны быть установлены некие договоренности, оговаривающие его пребывание в России. Все несогласные подлежали депортации в Азию на территорию Османской империи (т. е., по сути, задолго до 1947 года Пестель проектировал создание государства Израиль примерно на том месте, где он и возник почти полтора века спустя).

Аграрная программа Пестеля предполагала безусловное освобождение крестьян от крепостной зависимости, но во главу угла ставила вопрос улучшения их материального положения, а не дарование «мнимой свободы». Для этого земли каждой волости делились на две части, одна из которых объявлялась общественной собственностью, а другая — частной. Для формирования общественного земельного фонда предполагалась частичная конфискация помещичьих земель. Причем если во владении помещика было 10 000 десятин земли и более, то половина отбиралась без какой-либо компенсации. Во всех случаях Пестель установил верхний лимит владения землей не более 5000 десятин. Частные земли могли продаваться, передаваться по наследству, закладываться и использоваться иным способом «для доставления изобилия». Помещики могли сдавать землю в аренду фермерам — «капиталистам земледельческого класса», что должно было привести к организации в стране крупных товарных хозяйств с широким привлечением наемного труда и способствовать буржуазному развитию страны.

Создаваемый общественный фонд земель предназначался для безвозмездного наделения землей всех граждан страны для пропитания каждой семьи. Средний размер участка в каждой волости, по мысли автора «Русской Правды», должен был прокормить семью в составе мужа, жены и трех детей. На частные земли эти законы не распространялись. Интересно, что Пестель, по всей вероятности, верил в рост благосостояния россиян вследствие вышеописанных реформ, но опасался при этом возникновения «аристократии богатства». Поэтому он считал необходимым принять особые меры против всевластия богатых и обнищания масс. Именно этим обстоятельством диктуется его отказ от имущественного ценза для получения гражданских прав. «Богатые всегда будут существовать, — писал он. — И это очень хорошо, но не надобно присоединять к богатству еще и другие политические права и преимущества». По «Русской правде» голосовать, избираться в парламент могли все граждане, достигшие 20 лет. Правда, на женщин эти права не распространялись. То есть ликвидируя имущественное неравенство в вопросах получения гражданства, автор «Русской Правды» провозглашал неравенство другое — гендерное.

Надо упомянуть еще один элемент разбираемого проекта. Это так называемое «Временное верховное правление» — некая переходная форма государственности, которая должна была установиться в России сразу после прихода заговорщиков к власти. «Русская Правда» не содержит упоминаний о времени его функционирования, но из допросов декабристов на следствии можно утверждать, что планировался срок в 10–15 лет. Временное правление составляло Директорию, числом в 5 членов (директоров). Эти революционные чиновники при опоре на тайные общества и воинские части должны были провести размежевание земель на частные и общественные, предупредить и подавить возможные волнения. Описываемая часть пестелевского плана — фактическое введение военной диктатуры — вызывала самые резкие возражения и упреки его в якобинстве.

Таким образом, даже беглый анализ этой программы показывает, что при ее реализации империя раскалывалась бы по ряду «фронтов», что гарантированно вело к гражданской войне. В частности, быстрый и единовременный отказ от монархической формы правления неизбежно вызвал бы консолидацию сторонников идеи монархии, а сам самодержец либо его наследники стали бы флагом такого движения. В «Русской Правде» не был подробно описан механизм великого земельного передела, что вело бы к конфликту между многомиллионной массой крестьян и тогдашними помещиками-землевладельцами. Сегрегация по национальному признаку привела бы к конфликту между народами империи. Ну а расплывчатые прерогативы планировавшегося «Временного военного правления» допускают такой всплеск насилия, который неизбежно обеспечил бы хаос и большую кровь. И это все в условиях коренной ломки государственного устройства и заявленного переноса столицы. Очевидно, что эта «перестройка» вела бы как минимум к гибели исторической России.

Оппонент П. И. Пестеля по конституционному спору Н. М. Муравьев в своей «Конституции» был менее радикален. Он предполагал установить конституционную монархию. Правда, он допускал провозглашение республики, если императорская фамилия не примет Конституцию. Муравьев предлагал учредить двухпалатное Народное вече (Верховная дума — верхняя палата и Палата представителей народных — нижняя палата), куда депутатов избирали на 6 лет на основе большого имущественного ценза. Это, естественно, вело к созданию в стране режима власти богатых — крупных землевладельцев и представителей буржуазии. Исполнительную власть осуществлял избиравшийся Народным вечем «державный правитель», который утверждался императором. Сам император хотя и получал довольно широкие полномочия, но его деятельность подлежала контролю Народного веча.

Необходимость в России монархии Муравьев обосновывал высказанным еще в «Наказе» Екатерины II аргументом — «обширностью территорий страны, требующей обширной власти».

Если в столице (по первоначальному плану в Нижнем Новгороде, затем в Москве) деятельность императора и чиновников могла бы контролироваться Народным вечем, то на местах в огромной стране законность действий «слуг народа» проследить было сложно. Этим Муравьев обосновывал необходимость федеративного характера будущего Российского государства. В сфере государственного устройства Муравьев предлагал разделить Россию на 13 держав и 2 области, создав из них федерацию. Предлагалось создать Ботническую (Финскую) со столицей в Гельсингфорсе (Хельсинки), Волховскую — в центре с Петербургом, Балтийскую — с Ригой, Западную — с Вильно, Днепровскую — со Смоленском, Черноморскую — с Киевом, Украинскую — с Харьковом, Кавказскую — с центром в Тифлисе, Заволжскую — со столицей в Ярославле, Камскую — с Казанью, Низовую — с Саратовом, Тобольскую — с Тобольском, Ленскую — с Иркутском; Московскую область предполагалось оставить со столицей в Москве и Донскую область с центром в Черкасске. Каждая держава получала свой двухпалатный парламент (Державная дума и Палата выборных). Державы получали право отделения. Не случайно в текст смертных приговоров авторов конституционных проектов вошел не только «умысел на цареубийство», но и умысел «отторжения областей от Империи». Эти идеи децентрализации России надолго пережили своих создателей. Их влияние можно обнаружить и в действиях Советской власти в национально-территориальном межевании РСФСР и других союзных республик в 20–30-е годы прошлого века. Да и сепаратисты рубежа ХХ–XXI веков очень часто просто повторяли проект Никиты Муравьева, оглашая, к примеру, планы создания Петербургской (Ингерманландской), Казанской и Сибирской республик.

Многие комментаторы «Конституции» Муравьева утверждают, что он был большим поклонником американского федерализма и скопировал свои идеи о федерализации России именно из американской Конституции. Однако же это не так. Если почитать соответствующий раздел «Конституции», то мы поймем, что, согласно плану Муравьева, Народное вече под контролем императора должно было издавать общегосударственные постановления, а местные Державные палаты и Палаты выборных должны были издавать «частные расположения, касающиеся до областей». Такая интерпретация в корне противоречит американскому образцу, который, как известно, утверждает первоначальную полноту власти каждого отдельного штата, которой он делится с федеральным центром в строго оговоренных границах полномочий.

Муравьев был сторонником сохранения земельных владений помещиков: освобожденные крестьяне по его проекту получали лишь по две десятины земли, то есть проектировался не земельный надел, делавший их самостоятельными, а всего лишь приусадебный участок. Этот участок, при низком уровне агротехники того времени, не мог прокормить большую крестьянскую семью. Для сравнения: даже «полоумный» и «реакционный» государь Павел I планировал наделить государственных крестьян землей по норме 15 десятин на двор. Что будут делать миллионы освобожденных крестьян почти без земли, без дисциплинирующей власти — ответ очевиден. Нечто подобное мы в России проходили в 1917 году, когда почти все уезды бывшей Российской империи после падения царской власти были охвачены аграрными беспорядками еще до победы большевиков и начала Гражданской войны.

Главным способом захвата власти Муравьев считал «военную революцию» сначала в столицах, а затем и в других частях страны. Осуществить ее должны были вооруженные силы, под командованием офицеров-членов тайных обществ. На допросе перед Следственной комиссией на наводящий вопрос о том, как он планировал захватить власть, Муравьев лаконично ответил: «Силой оружия». Это убедило следствие в том, что заговорщики готовили именно военный переворот, а не революцию. Сила оружия, а не что-либо иное, должна была принудить сенаторов и императора капитулировать и подписать манифест.

Я не удержусь от того,