Ольга Шульчева-Джарман

Врач из Вифинии.
Сын весталки

Роман

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 821.161.1-31

ББК 84(2Рос=Рус)6-44

Ш95

Какие перспективы открываются перед молодым врачом Каллистом, потомком бога Асклепия, прошедшим обучение в Гиппократовой врачебной школе на острове Кос и возвратившимся в родную Никомедию? Оказывается, никаких – его дядя сослан, сам он в опале. Только врач Кесарий, христианин, поддерживает Каллиста. Между ними завязывается крепкая дружба. Они спорят о Гиппократе, Асклепиаде, Аретее и Галене, лечат и христиан, и язычников. Впрочем, Кесарий – паршивая овца в своей благочестивой семье, позор для седин отца-епископа и горький повод для увещеваний брата, Григория Богослова. Тем временем на престол вступает император-язычник Юлиан. Недруги путем интриг хотят уничтожить Кесария, но его, тяжело заболевшего, лишенного всех средств к существованию, укрывает христианская дева, диаконисса Леэна. История детства Леэны, обрученной с врачом Пантолеоном, становится отдельной повестью внутри произведения. Это история о настоящей дружбе, преодолевающей смерть.

Автор – историк медицины, что делает роман еще увлекательнее.

Первая книга – «Сын весталки» – открывает цикл «Врач из Вифинии», посвященный жизни и приключениям Кесария и Каллиста.

Иллюстрации Анастасии Врубель

Изображение на обложке «Гигиея. Фрагмент картины “Медицина”»
(роспись потолка для Венского университета). Густав Климт. 1901 г.

УДК 821.161.1-31

ББК 84(2Рос=Рус)6-44

© Шульчева-Джарман О. А., 2022

© ООО «Проспект», 2022

Моему отцу,
Александру Михайловичу Шульчеву,
чья любовь и добрый юмор
всегда вдохновляли и поддерживали меня

Часть 1.
ДВЕ КАППЫ

Врач видит ужасное, касается того, что отвратительно,
и из несчастий других пожинает для себя скорбь;
больные же благодаря искусству освобождаются
от величайших зол, болезней, страданий, от скорби, от смерти…
Гиппократ «О духе»¹

1. О том, как Митродор выполнил волю Асклепия

– Клянусь Аполлоном врачом! Кесарий! Он и в самом деле собирается лезть в воду!

Кесарий ничего не отвечает – он смотрит в сторону реки, слегка откинув голову назад, так, что темные густые волосы опадают на плечи. Каллисту вдруг кажется, что его друг похож на Диониса. Но виноградных лоз вокруг них нет, только над узкой и крутой тропинкой среди глыб желтоватого потрескавшегося известняка ледяной северный ветер поднимает облако пыли.

– Подойдем ближе, Каллист, – говорит наконец Кесарий, слегка улыбаясь. – Может быть, ему понадобится наша помощь.

– Ты что же, Кесарий, опасаешься, что с нашим здоровяком случится припадок или судорога? Он же сам говорил нам, что Асклепий…

Но Кесарий снова не отвечает Каллисту и направляется вниз, к воде.

Кукла, любимая кукла, черноволосая, с голубыми глазами. Алое покрывало, белый хитон. Поверх покрывала – корона, царский венец, сплетенный девочкой из белой акации.

А на покрывале, алом, словно кровь, вышито имя куклы… кривые стежки, белая нитка – девочка сама вышила имя своей любимицы. Куклу зовут Валерия-императрица.

Женщина вздрогнула, пробуждаясь от сна.

«Вам плохо, госпожа Леэна?»

«Нет, Верна. Я задремала».

«Вы кричали во сне. Вам опять снился тот страшный сон?»

Что за ветер! От него у Каллиста даже слезы выступают на глазах! Плащ продувает насквозь, даже фригийская шерсть не защищает от этого мороза. Еще немного – и Сангарий замерзнет, того и гляди. Там, во Фригии, таких морозов нет – Фессал писал ему, что в Лаодикии климат мягче, чем даже на Косе и его родном Лемносе. Это только в дикой Каппадокии зимой бывают снежные бури. Наверное, поэтому Кесарий и не боится холода, даже плащ скинул, а он, Каллист, зябко кутается. Ах, Фессал, Фессал, что Каллист делал бы без твоего подарка – плаща и шерстяного хитона! Замерз бы насмерть в эту зиму! Скоро вернешься из своей поездки назад в Никомедийскую врачебную школу, наверное, уже не будут тебя старшие ребята звать «Телесфором»² – все-таки учился на офтальмика³ в Лаодикии. Надо написать, чтобы глазных мазей, коллириев, не забыл оттуда привести, а то ведь забудет.

В небе ни облачка – как весной! – но его лазурная беспредельность пуста и холодна. И птицы, и камни, и люди – все устали и тоскуют по настоящей весне.

Народ собирается от хлебной раздачи у ворот Никомедии. Хлебом запаслись на день – теперь на зрелище спешат. Римские граждане! Еще помнят, что это была столица при Диоклетиане.

Двое мальчишек – русый и черноволосый – карабкаются на большой плоский камень. Их мохнатый пес лает, встав на задние лапы, опираясь передними на осыпающийся известняк и поднимая морду с умоляющими влажными глазами вверх.

«Моя Вифиния – дивный край,
Такого нигде не найти,
Не найти…»

– поет темноволосый. Ему лет десять, он худенький и быстрый. Его младший брат-погодок кивает круглой головой в такт.

…Евсторгий говорил ее отцу, она слышала, спрятавшись за дверью:

– Он у меня рыжий, да. В мать пошел. И оспины на лице. Когда оспа-то была, Леонта заболел, Эввулион его выходила, ночей не спала. Все боялась, сначала, что он умрет, а потом, что некрасивым останется. Я говорю ей – оставь, для мужчины важна красота не лица, но доблести, а она – что ты понимаешь! А потом заболела сама... умерла... да, Леонид, видишь, а я не заболел... я потом понял – у меня же коровья оспа в детстве была, ну, я же рос у деда в латифундии, совсем в деревне, считай... вот и не заболел. А Эввулион свою похоронил…

Девочка побледнела от гнева. Отец сговаривает ее замуж! За кого?

– Я пойду в весталки⁴, папа! – завопила она, вбегая в таблинум⁵.

– Что за непослушная девчонка! – воскликнула мачеха, прижимая руку к животу.

– Конечно, в весталки! – сказал отец, лаская ее. – Мы ждем письма из храма Весты. Евсторгий, посмотри-ка – а это моя дочка, ей восьмой год!

– Рыженькая! – засмеялся высокий патриций с глубокой складкой между густых бровей.

О утопающая в масличных садах по весне Никомедия, древний вифинский город, Диоклетианова столица Римской империи, беспечно и вольготно раскинувшаяся на побережье Пропонтиды – Мраморного моря! Здесь и зимой бьют горячие подземные ключи, здесь и весной дует суровый Аркт.

«Построил себе император дворец
У моря, у моря,
Лазурного моря…»

С берега Сангария дворец тоже виден. В тяжелое время пришел к власти этот фракийский солдат, сын вольноотпущенника, Диокл, ставший императором Диоклетианом.

Древняя вифинская земля хорошо помнит его орлов – он в смутные годы железной рукой удержал Римский мир от катастрофы и назвал столицей город Никомеда на берегу Мраморного моря. Пусть далеко старый Рим и рядом – Рим Новый, город Константина, но дворец Диоклетиана по-прежнему высится над берегом – словно огромная сторожевая башня или гигантский опустелый муравейник.

Окна дворца обращены к морю. Теперь в нем нет роскошно разодетых придворных вельмож и мускулистых легионеров императорской когорты – три четверти века минуло, и теперь там сидят скучные чиновники, там суды, таможня. А в правом крыле, что выходит на море, – приемная архиатра⁶, клиника-иатрейон и библиотека.

Но помнит, помнит Никомедия свою столичную славу, которую ей даровал великий Диоклетиан, взойдя на императорский трон в давние смутные годы. Больше семидесяти лет назад. До Константина.

Бело-сизые чайки носятся над морем, взмывают вверх, потом бросаются вниз, припадают к воде и кричат:

– Хи! Ро! Хи! Ро! Хи-ро-хи-ро-хи-ро!

«О, пой душа моя,
Пой, моя флейта!
Розы и мальвы,
Море и сосны».

– Это все проделки Финареты, – говорит безбородый раб Верна старческим скрипучим голосом. – Она куклу оставила на скамейке… будто не знает, что…

– Финарета не виновата, – говорит Леэна. – Она не должна все время помнить о причудах бабушки…

Она наливает себе сирийский нард. Кукла Валерия… Она отдала ее Леонте, и он положил куклу в карман плаща – синего, как небо…

+++

– Понимаешь, Леонта, – сказала она, – это самая моя любимая кукла. Я с ней попрощалась. Мне было ее жалко – с ней бы никто так не играл, как я играла. Она бы грустила.

– Теперь ты будешь грустить без нее! – улыбнулся рыжий Леонта, придвигая скамью к ее маленькой постельке. – Оставь ее себе!

– Нет, Леонта, – серьезно сказала девочка. – Я уже попрощалась с ней. Теперь у меня будет другая жизнь – после того, как ты меня вылечил, и я проснулась.

Леонта держал куклу Валерию в левой руке, а правой щупал пульс девочки.

– Ты еще слаба, Леэна, – сказал он. – Посмотри-ка, разрез на шее уже заживает. Останется только маленький шрам.

– Это ничего, – сказала девочка. – Это красиво. Как у амазонок!

Леонта рассмеялся и сказал:

– Ты сама как маленькая амазонка! Я приду завтра и заберу куклу. А пока играй с ней.

– Как ты не понимаешь, Леонта! – возмутилась девочка. – Я уже попрощалась с ней. Я как будто умерла для нее. Она понимает. Она все понимает.

Леонта улыбнулся и кивнул, все еще не забирая куклу.

– Мы все равно обручены с тобой, Леонта, – примирительно сказала девочка. – Кукла будет у тебя до нашей свадьбы. А потом я буду весталкой, моряком или гетерой. Ты хочешь стать моряком? Тогда мы можем вместе плавать по морю.

– Моряком? – в голосе юноши появился призвук грусти по неисполнимой мечте. – Моряком – нет, меня очень укачивает на корабле. Я в детстве мечтал быть флотоводцем. Но не переношу ни малейшей качки. Поэтому я решил оставить мечты о море и учиться врачеванию.

– Я вырасту, мы поженимся, и я вылечу тебя от морской болезни, и мы сможем стать моряками. Только одно условие – мы возьмем Верну. Это мой друг, мне его папа подарил, когда мне исполнилось три года. Он у нас дома родился, поэтому он не просто раб, а Верна⁷.

– Верну мы возьмем обязательно, – согласился Леонта. – Но как же весталкой…

– Сейчас меня не взяли в весталки, потому что у меня мама уже умерла, так они в письме и написали – и после этого я и заболела, потому что очень хотела быть весталкой, а мачеха сказала, что я никогда не буду. А они красивые, весталки. Они все время как невесты – у них волосы на семь кос копьем расчесаны, и они священный огонь хранят. Ты же мне разрешишь так ходить каждый день, как невесте? И я огонь буду хранить. Он священный, поэтому наш корабль не сгорит. Ну и Верна присмотрит, если что.

– Верна – отличный парень, судя по всему, я хочу с ним подружиться, – ответил девочке Леонта.

– Я поправлюсь и вас познакомлю! Только ты не забудь куклу. Это моя любимая кукла.

– Хорошо, – ответил тогда Леонта и положил куклу Валерию в карман плаща.

У мальчишек нет флейты, и младший брат насвистывает под песню черноволосого. Мохнатый пес подвывает. Он уже забрался на камень и сидит рядом с маленькими хозяевами – ждет зрелища.

У реки, на шелковистом, словно хранящем воспоминания о нежной вифинской весне песке, дрожащие от холода рабы в коротких туниках натягивают простыни для купальни, отгораживая своего хозяина от любопытных взоров с каждой минутой растущей толпы зевак.

Розовощекий, кудрявый толстяк, похожий на еще не состарившегося Силена, торжественно разоблачался от своих многочисленных одежд на виду у взволнованной публики. Он не только не выказывал какого бы то ни было неудовольствия из-за столь большого стечения людей, но благостно и покровительственно улыбался, поворачивая свою крупную, умащенную благовонным маслом голову направо и налево, что еще более роднило его с эллинским лесным божеством.

– Он всю Никомедию собрал на это представление, – проворчал Каллист.

Здесь были и городские бездельники – наверно, тащились за странной процессией еще из самой Никомедии, и уличные мальчишки с веселыми собаками, и разный прочий люд. К ним живо присоединялись другие зеваки, после только-только закончившейся у городских ворот хлебной раздачи стремившиеся насладиться бесплатным зрелищем.

Тем временем толстяк-Силен приветливо помахал рукой стайке девушек, закутанных с ног до головы в теплые покрывала – от стыдливости и от холода – и они, совсем смутившись, попробовали отвернуться, но при этом не спускали с силенообразного купальщика своих искрящихся любопытством глаз. У одной из них от ветра слетело покрывало, и огненные пряди взлетели над ее головой, подобно языкам пламени.

В стороне от юных дев, прямо на земле, сидела молодая женщина, одетая ярко, как танцовщица или флейтистка. Она была одна – из девиц с ней никто не заговаривал, и она, небрежно отбросив на плечи дорогое алое покрывало, обнажила голову, не боясь холода. Густые пепельные волосы мгновенно спутались на ветру, под порывом ветра растрепавшиеся косы ударили ее по щекам. Но она оставалась недвижима и смотрела вдаль.

«Словно Ариадна, брошенная Тесеем», – вдруг подумалось Каллисту.

– Лампадион! – раздался встревоженный голос Кесария. Ариадна посмотрела вверх и заметила друзей.

– Ей совершенно ни к чему сидеть зимой на земле у реки в такой холод! – с тревогой и раздражением проговорил Кесарий и повернулся к своему рабу. – Трофим, скажи Лампадион, что я не велю ей сидеть на ветру и требую, чтобы она ушла в повозку Митродора! Немедленно!

Но тут купальщик, услышав свое имя и тоже завидев Каллиста и Кесария, снова улыбнулся, обнажая безупречные белые зубы. Величественно взмахнув рукой, как истый ученик прославленного ритора Либания, что полжизни прожил в Никомедии, прежде чем уехать в Новый Рим, а затем на родину, в Антиохию, молодой Силен произнес:

– Трижды благословенный Асклепий Пэан явился мне в прошлый день Зевса в сонном видении и милостивым гласом спросил меня, желаю ли я исцелиться от гнетущего меня недуга.

– От какого недуга? – благоговейно спросил кто-то из толпы по-гречески, но с сильным вифинским акцентом, – должно быть, кто-то из сельских жителей.

Розовощекий толстяк не удостоил его ответа и вдохновенно продолжал:

– «О Митродор!» – сказал мне Асклепий Целитель, Асклепий Спаситель, Асклепий Сотер, – и как сладко было мне, смертельно больному, слышать его божественный, бессмертный голос и видеть движение его спасительных уст, произносящих мое имя! «О Митродор!» – так сказал он, Асклепий Мегас, великий Асклепий, хранитель Пергамона и спаситель Рима от чумы, солнце Трикки и хвала Эпидавра, песнословимый от Египта до запада Африки!

– Ну, теперь-то уже не так, как до Константина, – проворчал старческий голос из толпы.

– «О Митродор!», – возопил толстяк, в третий раз цитируя речь своего ночного видения. – Он рек сие – и само то дело, что его божественные, целительные уста произносят мое имя, было весьма утешительно для моих многострадальных тела и души, раздираемых болезнями. «Искупайся в Сангарии, священной вифинской реке в ближайшие дни, и твои недуги оставят тебя, и ты совсем позабудешь о своих мучительных, бессонных ночах, полных страданий». Так он сказал, целитель страждущих Пэан! И я, по слову его, здесь – не устрашает меня ни холодный ветер, ни насмешки, ни запреты властей, касающихся древнего благочестия. Я чаю скорого избавления от своих страданий, о Асклепий Мегас!

Митродор с этими словами скинул с себя нижний хитон из дорогой тонкой материи, оттолкнул перепуганных рабов, и, не растираясь, вбежал в воду. Толпа ахнула.

– Я знал, что он здоров, но не думал, что до такой степени, – пробормотал Каллист себе под нос, наблюдая, как Митродор, подобно диковинному египетскому водяному коню гиппопотаму, плещется в воде. Пытаясь подавить с каждым мгновением растущее раздражение от доносившихся до него восклицаний Митродора, он сказал:

– Кесарий, клянусь Пэаном, ты напрасно о нем беспокоился. Зачем только мы вышли из дома в такой холод? Сидели бы сейчас с тобой у очага, пили бы вино…

Он обернулся, удивленный молчанием друга. Кесария рядом с ним не было. Он в растерянности стоял внизу, у того места, где до этого сидела Ариадна-Лампадион.

– О чудо! – неслось тем временем с воды. – Воды кажутся мне теплыми, словно в летней купальне! Поистине, посрамлены все неверующие силе твоей, Пэан!

– Умирает! – раздался девичий визг. – Архедамия умирает!

Пока Каллист добирался до стайки испуганных девушек по замерзшему склону на ледяном ветру, там уже за дело принялся Кесарий, высящийся среди перепуганных созданий, как маяк на Родосе.

– Это только обморок, – услышал Каллист его спокойный голос. – Она не умерла.

– Видишь, Нимфодора, я тебя сразу сказала, что это просто обморок, – затараторила рыжая девушка, присевшая на камень и держащая на коленях другую, худую, с длинным некрасивым лицом, и давая ей нюхать какой-то маленький сосуд. Кесарий, склонившись над девушкой, взял ее за запястье, щупая пульс.

– Дитя мое, – проговорил он ласково, – дитя мое, очнись.

Девушка медленно открыла глаза – огромные, цвета зрелого меда.

– Попей воды, дитя мое, – сказал Кесарий, поднося к ее губам флягу. – Это обычная вода, не бойся.

– Мы больше не возьмем тебя никогда с собой, Архедамия, – жестко сказала подруга Нимфодоры, прищуриваясь и морща носик. – Ты нам все всегда портишь. Если у тебя синкопы, то мы-то почему должны страдать?

– Перестань, Гиппархия! – возмущенно проговорила рыжая, вытирая краем своего светлого покрывала слезы Архедамии.

– Ты тоже не послушалась госпожу Леэну и прибежала сюда, – заметила Нимфодора. – Кстати, ты мою куклу принесла?

Финарета побледнела.

– Забыла! – визгливо вскрикнула Нимфодора. – Я больше никогда-никогда-никогда тебе не дам моих кукол!

– Бабушка… – прошептала рыжая девушка, бледнея с каждым мгновением больше, чем Архедамия на ее руках. – Бабушка… увидит куклу…

– И накажет тебя! Очень хорошо! – назидательно сказала Нимфодора.

– Нет… ей станет плохо с сердцем… – проговорила Финарета, и неожиданно добавила твердым голосом: – А ты дура, Нимфодора!

– Прекратите, – весомо проговорил Кесарий, и наступила тишина, в которую ветер с реки отчетливо принес ликующее:

– Всяких целителя болей, Асклепия петь начинаю!

– Тьфу, – произнес в сердцах Каллист, обнаружив свое присутствие.

Кесарий обернулся к нему.

– Этой девушке стало плохо, Трофим заметил и позвал меня, – сказал он.

Каллист тоже взял Архедамию за запястье. Пульс плохой – словно конский галоп. Ей не на берегу в мороз гулять надо, а в Пифии Вифинской или в Астаке⁸ серные ванны принимать.

Архедамия смотрела то на него, то на Кесария своими глубокими, печальными глазами. Она была некрасива до жалости – скуластое лицо, неровные крупные зубы. «Словно жеребенок-последыш», – подумал Каллист. Рыжая девушка заботливо укутывала ее в покрывало, исподлобья кидая на Гиппархию осуждающие взгляды. Присутствие Кесария и Каллиста явно удерживало их от словесной перепалки.

– Трофим! – позвал Кесарий. От ближнего валуна отделился раб в двух шерстяных туниках и поспешил на голос хозяина, то и дело оборачиваясь на купальщика.

– Найди повозку или носилки! – приказал Кесарий. – Эту девушку нужно отнести домой.

– О нет! – умоляюще воскликнула Архедамия, и слезы заструились по ее впалым щекам. – Пожалуйста!

– Ее будут ругать дома, если узнают, что ей стало опять плохо, – объяснила Гиппархия. Рыжая девушка энергично кивнула:

– Их дом неподалеку. Мы ее сами отведем.

– Вон их дом, – с готовностью показала Нимфодора Кесарию на большой особняк, окруженный облетелым виноградником, в отдалении, на этом же берегу реки. – Ее отца зовут Ксенофан, – добавила она.

– Я хочу встать, – неожиданно резко проговорила Архедамия. – Отпустите меня!

Она оттолкнула руку Кесария, оперлась на плечо рыжеволосой подруги и, тяжело дыша, выпрямилась.

– Я отведу тебя домой, Архедамия, – сказал Кесарий.

– Нет! – воскликнула рыжеволосая. – Вы только сделаете хуже. Пожалуйста, не надо! Если ее отец узнает, что ей стало плохо…

– Идите, идите отсюда! – вмешалась в разговор рабыня в шерстяном покрывале, очевидно, кормилица Архедамии. – Не надо нам тут всяких проходимцев!

– Мы – врачи, – сказал Кесарий.

– Знаем мы вас, врачей, – проворчала кормилица, отстраняя Кесария. – Толку от вас никакого, только деньги берете. Лечи вон свою певичку бесстыжую, а девиц благородных не трожь! Идем, дитя мое, пока нас не хватились!

Архедамия, поддерживаемая с двух сторон кормилицей и рыжеволосой подругой, медленно пошла по тропинке среди валунов.

– Трофим, – сказал вполголоса Кесарий рабу, – иди за ними и, если что-то случится, зови меня.

Каллист смотрел им вслед, вспоминая, где он мог видеть Архедамию. Нет, его никогда не приглашали к ней – у него, помощника архиатра Никомедии, хорошая память на больных. Ее отца зовут Ксенофан… постой-ка, какой-то Ксенофан хотел недавно пригласить врача по поводу головной боли у своей дочери. Каллист послал Фессала, тот пришел назад нескоро и такой воодушевленный – говорил, что после беседы с ним больной девушке стало намного легче. Посидоний еще сказал тогда, что ей наверняка легче стало, когда Фессал беседу прекратил. Старшие ученики все время подсмеиваются над незадачливым лемноссцем…

– Мы даже не успели еще повидать Леонтия архиатра, – проговорил вдруг Кесарий, не пытаясь прятать лицо от ледяного ветра. – Как он себя чувствует?

– Так себе… неважно. Он ждет нас завтра после полудня, будет рад тебе.

…Вечерами Каллист, отпустив учеников, часто заходит в кабинет архиатра Леонтия, и они за чашей терпкого лесбосского вина разговаривают о философии и медицине, о триаде философа Плотина и об онках-частицах врача-философа Асклепиада. Асклепиада здесь называют не по имени, а просто – «Великий Вифинец».

Он известен на всю экумену – отвергший учение Гиппократа и создавший свою собственную школу в Риме вифинский врач, друг Цицерона, и сам – оратор, Асклепиад Вифинский. «Податель прохладной воды» – так его называли в Риме. Он лечил тяжелейшие болезни холодными ваннами, и успешно. Его последователь, Антоний Муза, холодными ваннами вылечил императора Августа от болезни, которую другие врачи признавали неизлечимой. Муза был рабом, и Август не только освободил его, но и дал ему все права гражданина, чего не может иметь простой вольноотпущенник, и подарил перстень, какие носят люди из сословия всадников.

Если покопаться в родословной, вполне может оказаться, что Асклепиад с Каллистом – родственники. Асклепиад родом из Прусы-на-море, а родня Каллиста по отцу – тоже из тех краев. А мать Каллиста с острова Кос. Ее брат, Феоктист, в молодости поселился в Вифинии, получив неожиданное наследство недалеко от Никомедии. Здесь вырос и его племянник Каллист, уехавший потом на Кос – учиться медицине.

– Итак, ты полностью отвергаешь учение Великого Вифинца, дитя мое? – говорил, бывало, Леонтий врач, смеясь в седую бороду. Он называл всех учеников «дитя мое» и порой обращался так даже к своему помощнику.

– Нет, конечно. Лечить безопасно, легко и приятно – разве не должен каждый врач стремиться к этому?

Леонтий неспешно кивает, соглашаясь со словами Каллиста или же со своими долгими мыслями. Он сидит в старом кресле, обитом плотнотканой ликийской шерстью, а ноги его укутаны одеялом из заячьих шкурок. Архиатр Леонтий всегда мерзнет – даже летом он одевает под хитон тунику и никогда не расстается с плащом. Плащ у него тоже из ликийской шерсти, некрашеный, старый – местами уже протерся.

– Не к лицу старику роскошь, – говорит он.

Они пьют из серебряных кубков – у него никогда не водилось стеклянной посуды.

– Мы не при дворе Диоклетиана, – шутит он. – Говорят, там меньше трех золотых перстней на одной руке носить считалось нищетой. Для мужчин, ты подумай, дитя мое! Мужчина с тремя золотыми перстнями – да это не муж, а евнух. И еще серьги некоторые носили. Представь себе. А уж про одежды я не говорю – шелка, виссон тончайший, пурпур… Роскошный был у него двор, роскошный… Константин против него был аскет. Он когда юношей в почетных заложниках у Диоклетина был – чтобы отец восстание на Оловянных островах не поднял, шутка ли, Британский легион у Констанция Хлора был под началом, и любили его солдаты, – так вот, когда Константин здесь жил, кажется, вот в этом крыле его комната и была, он от тоски по родине сильно занемог. Тошно ему было от этой восточной роскоши! Да, он вырос в Британии, там нравы попроще, а характер северные ветра воспитывают получше нашего теплого Нота… Там, говорят, даже снег выпадает и лежит. Ты ведь читал про зиму у Овидия, дитя мое?

Видел я сам: подо льдом недвижен был Понт необъятный,
Стылую воду давил скользкою коркой мороз.
Мало увидеть – ногой касался я твердого моря,
Не намокала стопа, тронув поверхность воды.
…В эту погоду взлетать нет силы горбатым дельфинам
В воздух: сдержаны злой все их попытки зимой.
Сколько Борей ни шумит, ни трепещет бурно крылами,
Все же не может поднять в скованных водах волну.
Так и стоят корабли, как мрамором, схвачены льдами,
Окоченелой воды взрезать не может весло,
Видел я сам: изо льда торчали примерзшие рыбы,
И, между прочим, средь них несколько было живых.

– Бр-р, – ежится Каллист. Он не любит читать латинских поэтов, отчасти оттого, что плохо знает этот варварский язык. – Это не только там такие холода. Каппадокия, например, не очень и далеко от нас, а ее вообще «страной снега» называют. Вот приедет к нам скоро архиатр Кесарий Каппадокиец приедет из Нового Рима, а снег к его приезду, видимо, и выпадет, а Пропонтида замерзнет. Будем на Кос пешком ходить. Погода очень изменилась за последние годы, вы не находите, Леонтий архиатр?

– Вчерашние наши гости, что привели больного с водянкой, вифинцы из деревни близ Зимней бухты, убеждали меня, что это боги гневаются на нечестие христиан и все идет к тому, что весна никогда не наступит, – смеется Леонтий. – В деревнях народ суеверный, до сих пор думает, что христиане детей едят по ночам.

– Да, поселяне – это особый разговор. Они и слыхом не слыхивали, кто такой Плотин, а услыхав, непременно бы спросили – от чего этот Плотин помогает, если ему жертву принести? – пренебрежительно передергивает плечами Каллист. – Вся их вера – смесь суеверий, никакой философии. А их жрецы – что за темные, алчные люди… Философия – удел немногих, как эллинов, так и христиан. Если сравнить Кесария и его брата с большинством христиан…

– Кесарий врач приезжает на днях, ты говорил? – Леонтий говорит не «иатрос», «врач», а «иэтер», по-ионийски, как сам Гиппократ. Да, и Гомер писал – «прекрасные оба врачи, “иэтэр агафо”», Махаон с Подалирием. – Со своим другом Митродором?

– Он не друг Кесарию, – ответил поспешно Каллист, сам не понимая, отчего слова Леонтия вызвали у него такой протест. – Так… родственник дальний, кажется. Он тем более эллин, Митродор, а Кесарий – христианин.

Леонтий поднял на него глаза, пряча улыбку в бороде.

– Ты ведь тоже эллин, дитя мое? Последователь божественного Плотина?

– Да… как и вы, Леонтий архиатр.

Леонтий зябко кутается в плащ. Раньше, когда он еще мог оперировать, говорят, что он завязывал концы плаща на голове с помощью особой повязки. Это – давняя традиция, сейчас уже никто, наверное, так не делает. Когда Каллист, еще ребенком, впервые увидел бюст Гиппократа, он спросил у дяди Феоктиста, отчего у Гиппократа покрыта голова. Дядя не знал.

– Так еще мой учитель поступал, – объяснил Каллисту Леонтий спустя много лет. – Чтобы руки освободить во время операций. Я ведь на Лемносе учился, в Гефестии. Дивный остров! Что за грязи! Лаодикийские с ними рядом не стояли, просто расхвалено это место. А лемносские исцеляют любую болезнь, воистину! Мой учитель только недавно умер и до последнего дня вел прием больных, а я – такая развалина…

Он вздыхает и сердито стучит посохом о мраморный пол, хмурит снежно-белые брови. Ни дать, ни взять Зевс, осердившийся на своего внука Асклепия, воскрешавшего мертвых.

Но вместо того чтобы послать смертоносную молнию, Леонтий добродушно смеется.

– Впрочем, мне не следует жаловаться – я не настолько болен, как великий Плотин. А я уже перешагнул его срок.

Его голубые, по-старчески прозрачные глаза сияют неземной радостью, словно в них отражается свет вифинской весны. Он часто так чему-то радуется, что Каллисту становится немного завидно. Но спрашивать он робеет. Он уверен, что старик знает, что такое таинственный экстаз, который великий Плотин пережил всего четыре раза за всю жизнь. О, если бы ему, Каллисту, тоже привелось пережить это!

– Какое тихое море! В такую погоду можно и на Кос, и на Лемнос отправиться! – подходя к окну, воскликнул Каллист, чтобы сменить тему разговора.

– В январе море обманчиво, дитя мое, – качает головой Леонтий. – Помнишь, какой шторм был в первых числах, только к пятому распогодилось?

– К христианскому празднику Феофании? В городе говорят, что это произошло молитвами пресвитера Пистифора. Он, видите ли, день и ночь руки к небесам воздевал и ничего почти не вкушал. Умолил, видно, в конце концов, Посейдона! – Каллист фыркнул, но его собеседник остался серьезным.

– Если это и могло произойти из-за чьих-то молитв, то – лишь епископа Анфима, мученика, – проронил он.

Каллист не отходил от окна – простого, круглого и, как близнец, похожего на своих соседей. Вся стена дворца Диоклетиана взирает ими на морские воды, словно глубоко запавшими от ожидания глазницами.

Море плещется совсем рядом, – многосмеющееся море! Оно светло-зеленое, а у берега – золотистое, будто камень электрон. Ветра нет, и кажется, что оно твердое, словно застывшее стекло, но не скованное мертвым льдом, а усмирившееся навек, словно дорога на запад, к Оловянным островам. Не те же ли мысли приходили молодому заложнику Диоклетиана, сыну Констанция Хлора, Константину, томившемуся здесь вдали от родной Британии? Сердце влекло его на запад, в Камулодун – но вооруженные легионеры стояли на посту у его дверей в никомедийском дворце Диоклетиана.

– Константин смелый юноша был, бежал отсюда. В лодчонке по морю. Под парусом, на веслах. Никто так и не знал, кто подстроил побег, – говорит Леонтий. – Подозревали Пантолеона, но ничего не смогли доказать, а Диоклетиан своего врача любил и доверял полностью. Только за колдовство на императрицу Валерию его не простил, боялся колдовства. А было ли там колдовство? Куклу ему подкинули в карман плаща, вот и все. Долгое ли дело для завистников. Так и погиб молодым, даже до тридцати всего пару лет не дожив. Возрастом был как Кесарий, наверное. А талантлив был, как второй Великий Вифинец! Трахеотомию с легкостью делал! От врат Аида девочку, дочь Леонида, спас тогда, во время эпидемии… – Леонтий неожиданно умолкает.

…Каллист помнил, как Константин Великий входил в Никомедию. Это было одним из самых ранних воспоминаний его детства.

Процессия, главные Никомедийские ворота, поющие люди, одетые в белое, в руках у них флейты и пальмовые ветви, а в середине – шесть христианских жрецов, несут на плечах продолговатый ковчег, покрытый ослепительно белым полотном. Струи фимиама наполняют воздух невыносимо прекрасным ароматом. Каллисту хочется плакать.

– Константин! Император Константин! – кричат люди с крыш.

Константин спрыгивает с коня и медленно идет навстречу процессии. Его глаза широко раскрыты. Оруженосцы отстают от него на шаг. Константин протягивает руки вперед, навстречу белоснежному ковчегу. Процессия останавливается. Жрецы опускают ковчег ниже. Константин прижимается лбом к сухому дереву его крышки и несколько мгновений стоит неподвижно.

Над дорогой, рекой, полями, морем, над всей Вифинией воцаряется молчание, только неустанно бьются, развеваются на сильном восточном ветру знамена с золотыми буквами «Хи» и «Ро».

– Что это, няня? – говорит маленький Каллист и начинает плакать.

– Тише, а то в ссылку сошлют! – шикает няня. – Вон уже диогмит⁹ смотрит! Император Константин приказал в Новый Рим тело какого-то героя христианского перенести… Льва, кажется… Идем-ка домой, дядя заругает!

И они возвращаются в огромный дом, где царит прохлада, а в молчаливом безветрии горят свечи перед статуей Исиды с младенцем Гором на руках…

…Гиппархия и Нимфодора, оставшиеся наблюдать за купанием почитателя Асклепия, о чем-то оживленно переговаривались. Тем временем вернулся запыхавшийся Трофим.

– Не извольте беспокоиться, хозяин, – раздался его певучий лидийский говорок. – Они уж дошли, девицы эти. Здесь и правда близко. А кормилица заметила меня и обещала собак спустить, если я не уйду, так что я не стал там долго задерживаться. Семья там зажиточная. У них, навроде, и свой раб-лекарь есть… А Лампадион в повозке сидит, велела вам передать, чтобы вы о ней не волновались, ей сегодня хорошо. И то верно, Асклепий – спаситель всяческих, милостивец, и на нее, бедняжку, верно, взглянул, целитель, и фтизу отвратил! Смотрите-ка, и с другом вашим ничего не стряслось – так что день, считайте, задался!

Митродор как раз выбрался на берег и предоставил трясущимся от холода рабам вытирать и одевать его розовое, как у младенца, тело.

– Вы видели? – хвастливо обратился он к двум врачам. – Мне до сих пор тепло, и приятная теплота эта так и льется, так и разливается по всем моим членам. О, как близок бог ко мне! Удовольствие сие выше человеческого разумения! О, как бы я жаждал, чтобы и вы приобщились к нему!

– Приобщимся, – ответил Каллист вместо молчащего Кесария. – Мы собрались сегодня в бани.

2. О чем можно узнать в никомедийских банях

– Даров источник многих в банях мы найдем:
Смягчить мокроту могут, влагу тела взять,
Избыток желчи гонят из кишок они,
Смягчают зуд, – приятен и докучен он,
И обостряют зренье; если ж кто-нибудь
Стал плохо слышать, уши прочищают тем.
Забывчивость уносят, память же хранят,
Для размышленья разум проясняют вмиг,
К беседе оживленной направляют речь…¹⁰

Митродор счастливо вздохнул и подставил круглую и гладкую спину умелым рукам раба-банщика. В алейптерионе¹¹ было тепло, он находился рядом с горячими банями.

– Да ты еще и поэт! – сказал Каллист насмешливо. – Тоже Асклепий вдохновил?

– Я не обижаюсь на тебя, Каллист врач, – великодушно ответил страдалец, нежась в ароматах благовоний, которые хранились до этого по меньшей мере в пяти изящных сосудах, теперь безжалостно опустошенных и валяющихся под скамьей из розового мрамора, на которой и возлежал тучный Митродор. – Ты еще не пришел в возраст великого врача Галена, который сам посылал своих пациентов к Асклепию Пергамскому!

– И который часто сетовал, что они слушаются более Асклепия, чем его! – продолжил Каллист, пригубляя прохладный напиток из чаши. – Все-таки здесь хорошо – я согрелся, наконец. Что за суровая зима в этом году! Кто тот мудрец, хотел бы я знать, что изобрел кальдарий, тепидарий¹² и догадался проложить эти трубы с горячей водой под полом! Гипокауст¹³ – великое изобретение, воистину! Асклепиад был прав, когда предписывал лечение с помощью него!

– Каллист, а ты видел мою статую? Там, в палестре, рядом с Махаоном и Подалирием? – вдруг заволновался Митродор уже под тремя парами рук массажистов. – Сходство поразительное, не находишь? Благодарные жители Никомедии поставили. За то, что интересуюсь их городом и обычаями… – тут он понизил голос, – обычаями старой веры!

– Пришлось, наверное, какое-то из твоих имений продать, чтобы в казну города пожертвовать? – не сдержал желчного вопроса Каллист. Статую, на которой был изображен атлет-красавец, мало похожий на Митродора, он уже видел. Такие статуи в банях ставили при жизни не только императору, но и щедрым благотворителям, атлетам-олимпионикам, философам, риторам и известным врачам. Они стояли рядом со статуями древних великих философов и знаменитых врачей.

Митродор не ответил ему, нежась под руками массажистов.

– Ты с Лампадион приехал? – раздался чей-то вкрадчивый неприятный голос.

– Отстань, Филогор, – поморщился Митродор. – Не хочу даже говорить об этом. Не продам ее тебе. Хочешь ее пение слушать – приходи, я никогда не отказываю, я гостеприимный, как Филемон и Бавкида, вместе взятые, чтобы бога случайно не упустить.

– Ну зачем тебе она, – продолжал зудеть Филогор. – Ты же философ, воздержник… В чистоте пребываешь, богам угождаешь…

– Отстань, Филогор, – раздраженно повторил Митродор. – Не тебе ее божественное пение слушать.

Каллист отошел от Митродора и огляделся, ища взглядом Кесария – но его в алейптерионе уже не было.

– Барин¹⁴ в холодный бассейн ушли, – услужливо подсказал ему Трофим, собирающий простыни.

Каллист прошелся пружинящей походкой по пустой палестре¹⁵. Вот Асклепий, вот Махаон с Подалирием, а вот и «благодетель Никомедии Митродор Каппадокийский». Красавец-герой, с диском для метания в руке! Каллист, несмотря на свое раздражение, расхохотался – так нелепо выглядела статуя рядом с тучным оригиналом, постанывающим от массажа на мраморной скамье. Кесарий говорил, что Митродор – его дальний родственник, троюродный или четвероюродный брат по отцу. Удивительно, как они с Кесарием непохожи! А вот Кесарию статую рано или поздно поставят, за великие врачебные дела, за тот же ксенодохий¹⁶, если Кесарию удастся добиться разрешения на его открытие за государственный счет…

Каллист вздохнул и продолжил прогулку по палестре уже спокойным шагом. Обилие статуй – в основном копий фигур греческих атлетов, выполненных по заказу императора Адриана, восторженного любителя греческой старины, более двух веков назад, – делало почти незаметным отсутствие людей. Большинство сегодняшних посетителей грелись в тепидарии, горячих банях, пользуясь в эти студеные дни бескорыстным теплом подземных вод, по приказу того же Адриана заключенных в трубы и подведенных к этому храму здоровья.

Здесь все – почти как на Косе, где он провел юность, только значительно богаче… О, знаменитый на всю Империю остров Кос, родина Гиппократа! Он каждый день ходил в клинику мимо дома с портиком, увитым плющом и повиликой – здесь когда-то сыновья Гиппократа Фессал и Дракон¹⁷ серьезно и сосредоточенно приводили в порядок записки своего великого родителя.

Интересно, его незадачливого ученика Фессала с Лемноса – сероглазого, стройного, как девушка, и боящегося даже в руки взять хирургический нож, назвали в честь сына великого коссца? Правда, иглу офтальмика он должен научиться держать – это искусство для молодых врачей, юношей, у которых ловкая и крепкая рука. Низдавить за считанные мгновения катаракту, введя иглу в глаз – большое искусство. Сможет ли Фессал овладеть им? На Лемносе, впрочем, все болезни лечат целебными грязевыми ваннами – зачем ему хирургия. Но речи говорит он хорошо. Лучше бы в риторы пошел. Хотя, если подумать, то великий врач, Асклепиад Вифинец, был ритором непревзойденным, а с хирургией у него тоже были нелады, как говорили злые языки. Но, с другой стороны, мог бы не-хирург сделать правильный надрез на шее, открывая путь воздуху в трахею при стремительно развивающемся удушье, когда горло, миндалины и язычок покрываются грязно-серыми пленками, закрывая обычный путь для дыхания? Ведь именно Великий Вифинец первым не побоялся сделать такую смелую операцию, трахеотомию, и спасал многих – и мужчин, и женщин и даже детей, для которых такая болезнь – приговор…

Каллист жестом подозвал раба и потребовал новую сухую простыню – та, которую он накинул после омовения, стала уже совсем мокрой и неприятно холодила плечи. Бросив взгляд на нежащегося уже под двумя парами умелых рук Митродора (третий раб отошел за новыми маслами), он усмехнулся Дорифору. Местный скульптор-копиист наградил олимпионика-копьеносца не греческими, как у Поликлета, чертами лица, а широкими скулами и крупным носом жителя Никомедии, в жилах которого смешалась кровь греческих колонистов и фракийцев-варваров из племен вифинов. Дорифор, слегка улыбаясь, смотрел на земляка.

«Как считает Хрисипп, красота заключается в соразмерности частей – таких, как соотношение между пальцами, а также ладони и запястья, предплечья и плеча, и прочей каждой части к любой из всех остальных частей, как написано в Поликлетовом “Каноне”. Ибо обучив нас в своем трактате всей соразмерности пропорций тела, Поликлет создал и творение, чтобы доказать свое мнение; он изваял статую согласно принципам своих писаний и назвал ее, как и свой трактат, “Каноном”», – пробормотал Каллист знакомые ему с первого года обучения во врачебной школе на острове Кос слова великого врача Галена.

Им, ученикам косской врачебной школы, разрешалось ходить в бани только три раза в неделю. Правила во врачебных школах строгие, никаких товарищеских пирушек, и даже на ипподром лишний раз не сходишь без личного разрешения архиатра. Не говоря уже о том, чтобы встречаться с девушками. За такие вещи попросту изгоняли из школы. Клиника, библиотека и комната в доме для учеников – вот три места для пребывания. Да, если есть желание, то храм. Храм Асклепия Пэана в асклепейоне. Учеников-христиан там не было – кто же из христианских родителей отпустит свое неразумное дитя учиться медицине на остров Кос, прямо в гнездо эллинского нечестия, где большинство эллинских храмов до сих пор не закрыто? Впрочем, если бы такие ученики и были, христианских церквей на Косе теперь стало не меньше, чем эллинских храмов.

Но Каллист не любил молиться в храме. Он уходил вглубь заросших кипарисовой порослью аллей, где воздух был резок и свеж, а на забытой всеми полянке среди одичалых маргариток стояла статуя Асклепия Сотера. Асклепий был без посоха и змеи. Он держал на руках тело погибшего юноши, вглядываясь с великим состраданием и любовью в его лицо, и словно вдыхал в его уста утраченное дыхание. Юношу звали Ипполит…¹⁸ Хотя ноги умершего еще бессильно свисали, не находя опоры, веяние вернувшейся жизни сквозило в его чертах, словно скульптор запечатлел его за мгновение до пробуждения. Как-то Каллист пришел сюда рано утром, вскоре после того, как ему принесли печальные вести из Никомедии. Он плакал и не хотел, чтобы его увидали товарищи, пока он не сможет совладать с собой. Каллист помнит до сих пор, как луч восходящего солнца упал на лицо юноши, и ему показалось, что тот открыл глаза и изумленно смотрит на Асклепия, как будто одновременно узнает и не узнает его, и не верит тому, что с ним происходит…

В памяти Каллиста вдруг встал его первый день на Косе – первый день, когда он сошел с корабля со своим скарбом, который тащил единственный раб. Солнце не палило, словно скрывшись в какой-то дымке, над морем была радуга. Где-то там, за морем, в Никомедии его дядя Феоктист ждал вестей, выйдя из дома под портик.

Неожиданно почувствовав ком в горле, Каллист резко встряхнул головой и решительно направился к бассейну, в прохладный зал-фригидарий¹⁹, над входом в который Атлант нес пламенеющий шар – восходящее солнце. С обеих сторон Атланта поддерживали две девы, судя по всему, тоже коренные вифинки – с высокими лбами, полными губами и удлиненными прямыми носами, над которыми сходились густые брови. Они словно были родными сестрами Антиноя, любимца Адриана – безутешный после смерти юного друга, император желал видеть дорогие черты во всех окружавших его изображениях. Одну из дев звали София, мудрость, и она носила серебряное одеяние, роднящее ее с луною, а вторую, в белых ризах, звали, согласно надписи, Арета, добродетель.

Сверху, из огромных трехстворчатых окон, лился дневной свет.

Каллист разбежался и прыгнул в бассейн – холодная вода обожгла его, словно огонь, смывая боль воспоминаний о прошлом, о Косе и о дяде. Он быстро проплыл до противоположной стенки и выбрался наверх по мраморным ступеням. Раб подал ему простыню, и он, переводя дыхания, завернулся в нее.

– Осторожнее в воду прыгай, бассейн здесь слишком мелкий, – раздался знакомый голос.

Только сейчас он заметил, что Кесарий стоит рядом с ним и энергично растирает морской губкой жилистые руки.

– А, ты тоже искупался? – спросил его Каллист, окидывая взглядом пустой зал. – В уединении?

Тот кивнул. Совершенно не расположен сегодня к разговорам, как видно. Молчит и молчит со вчерашнего дня, как приехал из Нового Рима. Бледный, усталый. Только от растирания губкой его кожа слегка порозовела.

Кесарий накинул льняную простыню, как тогу. Уродливый шрам на правом бедре исчез под белоснежной тканью.

– Скажешь речь? Сенату и народу римскому? А, Кесарий? – не удержался Каллист, хлопая его по плечу.

– Тише, – нахмурился Кесарий. – Я не хочу, чтобы каждый в этой бане знал, что Кесарий Каппадокиец приехал из столицы.

– Нас некому услышать, – повел плечом его друг, словно поправляя копье Дорифора.

– А рабы? Они слышат все, что надо и не надо. Это просто Трофим не сплетник, но это – моя великая удача и его великая добродетель… Нельзя ни в коем случае допустить, чтобы по городу разнеслась весть о том, что я здесь. У меня есть второе имя – Александр, так меня и называй на людях.

– Согласен… Александр. К чему только такая скрытность?

– Я потом объясню тебе, не в банях же говорить об этом, честное слово… – проговорил Кесарий и крикнул двум рабам у двери, с любопытством пялившимся на него и Каллиста: – Эй, что вы прислушиваетесь, лентяи? Одежду в аподитерии²⁰ как следует стерегите, там для вас работа, а не здесь!

– Знаешь, Александр, здесь холодно, – Каллист продолжил разговор, намеренно употребляя новое имя друга, чтобы привыкнуть к нему и не подвести Кесария, случайно оговорившись в самый ответственный момент. – Как ты только решился плавать в бассейне? Такое впечатление, что вода подается сюда прямо из этого злополучного Сангария, где купался наш Митродор.

– Нет, Сангарий холоднее, – уверенно заметил новоявленный Александр.

– Может, проверим? – хохотнул Каллист.

– Не надо, – слегка сдвинул брови его собеседник. – Ты не привык. Вода в реке, действительно, холодная. Мне не понравилась.

Повисла долгая пауза. Копье Дорифора беззвучно упало на землю с плеча Каллиста.

– Ты что, искупался сегодня в Сангарии, Кес… Александр? – вовремя успел поправить себя потрясенный Каллист.

– Да, на рассвете. Когда ты сладко спал на перине! – синие глаза Кесария задиристо блеснули.

– Во-первых, я не сплю на перинах, во-вторых…

– Не обижайся, не обижайся! Я знаю, что ты ведешь философский образ жизни! – засмеялся Кесарий. – В такой холод пошел со мной на реку следить за Митродором!

– Ладно уж, – махнул рукой Каллист. – Не оставлять же тебя одного следить за этим тяжелобольным иерофантом Асклепия Пэана!

– Спасибо, – серьезно ответил Кесарий и быстро добавил: – Ты не хочешь сыграть в мяч?

– Давай, – кивнул Каллист, нагибаясь, чтобы достать со дна тростниковой корзины гладкий кожаный мяч. – Встанем по разные стороны бассейна – кто не отобьет, пусть лезет доставать.

– Ты самоуверен, друг мой, – сказал Кесарий, ловко отбивая подачу. – Надеешься, что заставишь вместо себя лезть в этот бассейн несчастных рабов?

– Вовсе не самоуверен, – возразил Каллист, ударяя мяч сцепленными руками – по-римски. – А лезть придется, возможно, совсем не мне…

– Вот я и говорю – несчастным рабам! Заставишь их лезть в воду вместо себя!

Мяч описал красивую дугу, и Кесарий, подпрыгнув, послал его назад сильным ударом слева.

– Ты не думай, что рост – единственное преимущество игрока! – заметил Каллист.

– Нет, конечно. Еще и острый глаз, и природная выносливость, умение пользоваться обеими руками с одинаковым мастерством…

– А также философский склад ума!

– И постоянные упражнения… Увы, жизнь члена сената не очень благоприятствует сохранению здоровья…

– Для сенаторов холодные ванны чрезвычайно полезны, – заметил Каллист, уверенно отбивая мяч.

– …как и длительные пешие прогулки. Это гармонизирует движение онков²¹, а также…

– …препятствует застою этих частиц, постоянно проходящих через тысячи канальцев тела. Знаю-знаю, ты сторонник Великого Вифинца!

– Тем самым в теле не останавливается ход постоянный соединений и разложений, и для болезни не остается места, – продолжал Кесарий.

– Так пишет Асклепиад в трактате «О частицах», – уточнил Каллист.

– Кроме того, настоящий философ живет согласно своей философии, а не только ее проповедует. Это относится и к врачебному искусству. Я стараюсь следовать Асклепиаду и в этом.

Мальчишки, сидящие на теплом полу рядом со статуей Асклепия – как раз над трубой с горячей водой из подземного источника, – вполголоса переговаривались.

– А ты мог бы так отбить?

– Я-то? Да запросто.

– Я, когда вырасту, буду тоже бороду брить.

– А я буду отращивать. Это только римляне бреются. Вон, смотри, какая у бога Асклепия борода! И там, у врача Гиппократа. Видел?

– Ну и что, что у бога Асклепия и врача Гиппократа. Вон, они оба греки, а без бороды.

– А они тоже сегодня на Сангарий ходили на этого толстого дядьку смотреть. Тот, кстати, с бородой.

– Борода только у евнухов не растет, вот как у Фотина или у Верны.

– Он в соседнем зале, ему массаж делают. Трое рабов. Два банщика, один его собственный. С собой привез.

– Он рабыню красивую с собой привез, я думал, она в баню пойдет, а она не пошла!

– Ты дурак, Севастион, зачем ей в баню, порядочные женщины в баню не ходят.

– Ксен, это ты дурак, какая она порядочная, она же его рабыня!

– Ну и что, рабыня тоже порядочной может быть.

– У Асклепия собака – на твоего Мохнача похожа, Севастион!

– Который сейчас нижний боковой отбил – помощник архиатра Леонтия.

– А второй – каппадокиец. Хорошо ему – с его ростом любой мяч взять можно.

– Он левша, гляди!

– Вот и нет – он левой, как и правой может подавать! Смотри!

– А наш отбил! Молодец! Бей каппадокийцев!

– Тихо ты, Ксен!

– Я – Поликсений, понял, дурак?

– Может, он не каппадокиец.

– Как же – «не каппадокиец», держи карман. Ты слышал, как он гамму и каппу выговаривает?

– «Кгаппадокия!»

– «Хгкаппадокия»!

– У вас все равно так не получится. Видели, какой у него шрам на правом бедре? Он, наверное, олимпионик.

– Да он не олимпионик, а врач.

– Откуда ты знаешь?

– А он друг нашего помощника архиатра.

– Врач с кем угодно дружить может.

– Будет наш никомедийский архиатр с кем угодно дружить!

– Ты же сказал, что он помощник.

– Какая разница! Он потом будет архиатром вместо старого Леонтия. Вот увидишь, Ксен.

– Я Поликсений, дурак!

– Будешь драться? Будешь?

– Отпусти моего брата, ты!

– А он тебе не брат, Севастион! У вас отцы разные!

– Вон пошел отсюда, слышал? Он мне самый что ни на есть брат!

– И Севастиан мне старший брат!

– Ну беги, жалуйся ему! Севастиону своему!

– Он Севастиан, это я Севастион, понял? Он в соседнем зале, понял? И вообще, он будет на следующей неделе в церкви мученика Анфима Исайю пророка читать. Так пресвитер Пистифор сказал.

– Ну и не хвастай.

– А у каппадокийца «ихтюс» на груди! Видишь, рыбка серебряная? Не то что ваши дельфины!

– Он христианин!

– Смотри, каппадокиец левый нижний опять взял! Спорим, он олимпионик?

– Спорим, у него шрам от копья? Спорим, он на войне с персами был?

– А вот пойди, спроси!

Мяч, просвистев над головой Кесария, вылетел в окно.

– Не отбил, – весело сказал константинопольский архиатр. – Хорошая подача!

– Вот так-то, – сказал Каллист. – Рост – не всегда преимущество. Жаль, нас только двое – в «треугольник»²² нельзя сыграть.

– Позовем Митродора? – предложил Кесарий, ища глазами другой мяч.

– Да ну его, – махнул Каллист рукой. – Сделаем перерыв, пока раб мяч принесет. Что ты там про Гиппократа говорил?

– Что его система неправильна. И Асклепиад это вполне убедительно доказал.

– То, что Великий Вифинец недолюбливал Гиппократа, всегда заставляло меня сомневаться в правильности е г о системы, – заметил Каллист, беря с подноса у раба кубок с напитком.

– Недолюбливал? Мягко сказано, – неожиданно оживился Кесарий, протягивая руку за смоквами. – Знаешь, как он называл его учение? «Фанату мелетен» – «Размышление о смерти» – ни больше, ни меньше!

– Он высмеивал тех, кто придерживается учения о жидкостях тела, то есть гуморальной философии – нахмурился Каллист. – «Фанату мелетен», учение о смерти – цель любой настоящей философии. А он высмеял врачей, считая, что они, философствующие о четырех жидкостях человеческого тела, как учил Гиппократ, не о здоровье философствуют, а о смерти! Вот мне совсем не по сердцу такое зубоскальство.

– А те слова, что, дескать, «природа – врач болезни», как древний «фессалиец, рожденный на Косе»²³ любил повторять, Асклепиад великолепно опроверг в своих «Комментариях на Афоризмы Гиппократа». Он пишет, что излечивает только врач, а природа может действовать на болезнь и вредно, и благотворно. Я считаю, что он прав. Врач – человек, который желает выздоровления больному и сострадает ему, а природа никому не сострадает, да и не может. Она в вечном беспечальном круговороте, как говорил еще Гераклит. Не надо ставить ее выше человеческого милующего сердца!

В запальчивости Кесарий повысил голос.

– Да я и не спорю с этим, – сказал Каллист. – Но всякая болезнь должна пройти все стадии, прежде чем разрешиться. Нельзя оборвать ее на середине! В этом Асклепиад совершенно неправ.

Но Кесарий был совершенно не расположен спорить. Он уже стал по-прежнему сдержан и немного грустен.

– Мы так стремительно побежали спасать Митродора от грозящих ему судорог, что и не успели толком поговорить. Ты надолго в Никомедию? – продолжил сторонник Гиппократа.

– Хотелось бы остаться на неделю. Я потом тебе все объясню…Позволишь воспользоваться твоим гостеприимством?

– О чем ты спрашиваешь! После всего того, что ты для меня сделал…

Кесарий болезненно нахмурился.

– Оставь это.

– Вот ваш мяч, дядя! – раздался мальчишеский голосок. Перед ними стоял худенький черноволосый мальчик. Каллист узнал в нем хозяина мохнатого пса. На его шее был надет болтающийся на грубой льняной нитке медный, простой работы дельфин. Мальчик протягивал мяч Кесарию. Тот взял его, потрепал ребенка по щеке.

– Спасибо, дитя мое.

Из-за статуи Асклепия вынырнул второй мальчик, поменьше ростом, коренастый и русоволосый и подошел к первому. На его шее тоже был дельфин.

– Дельфос-адельфос²⁴, – пошутил Кесарий. – Вы – братья?

– Да, у нас еще есть старший брат Севастиан. Он уже крестился.

– Он чтецом недавно стал. Он уже совсем взрослый.

– И еще у нас есть маленькая сестра, Поликсена. Она месяц назад родилась.

– Его Поликсений зовут, а сестричку – Поликсена. А меня – Севастион.

Черноволосый мальчик не сводил с Кесария глаз.

– А у нас такая игра есть, – сказал он. – Мы бросаем мяч и называем имена севастийских мучеников, все сорок. Кто собьется или мяч уронит, тот проиграл!

– Вот как! – удивился Кесарий. – И ты все сорок имен знаешь?

– Конечно! – бодро начал черноволосый. – Кирион, Кандид, Домн…

На Домне он замялся и, покраснев, смолк.

– Дяденька, – выпалил Поликсений, набравшись смелости. – А у вас шрам – от персидского копья?

– Нет, дитя мое, – Кесарий немного грустно улыбнулся и взъерошил его жесткие волосы. – Идите, поиграйте в мяч с ребятами.

Он высыпал в ладони Поликсения горсть засахаренного миндаля, взяв его с блюда, что было в руках стоящего рядом раба и отдал мяч Севастиону.

– А правда, Кесарий, откуда у тебя этот шрам? – спросил Каллист, когда дети убежали, весело отбивая мяч от мраморного пола.

– Александр, – слегка раздраженно поправил его Кесарий. – Я же просил тебя. Потом как-нибудь расскажу… не теперь.

Они молча направились к залам горячих и теплых бань. На пути им встретилось несколько человек, которые сетовали, что кальдарий сегодня очень многолюден.

– Дяденька, а вам здесь статую поставили, – вдруг подал голосок невесть откуда снова взявшийся черноволосый Севастион.

– Статую? – Кесарий как вкопанный остановился на пороге перед входом в кальдарий.

– Вон там! – радостно воскликнул Севастион.

– Святые мученики! – воскликнул Кесарий. – Каллист, что за шутки? Почему ты мне ничего не сказал? Зачем вы ставите мне статуи? Я что, по-твоему, на Митродора похож? Это ты подговорил никомедийцев?

– Клянусь Гераклом! – воскликнул Каллист, раздосадованный упреком друга и позабывший, что плохая примета поминать Геракла, если ты под крышей дома, а не снаружи, тем более что землетрясения в Вифинии нередки. – Зачем это мне понадобилось тебе статуи в бане ставить?

С этими словами он решительно потянул дверь кальдария на себя.

– А Евдоксий епископ на Соборе сказал, что Сын подобен Отцу! – раздался из-за приоткрытой двери чей-то звонкий голос. От клубящегося банного пара лица говорящего было не различить.

– Ну уж да, это просто удивительно, если знать, у кого он учился, – возразил бас.

– У кого? – запальчиво спросил тот же звонкий голос.

– Да у Аэтия Софиста! Ты и этого не знал? Тебе бы, Севастиан, сначала разобраться, что на земле творится, а потом только на небеса лезть и рождение Сына изучать! – заметил другой мужской голос, менее басовитый, но с неприятной хрипотцой.

– Аэтий учит, что Сын вовсе не подобен Отцу, – раздалось слева. – «Аномиос»²⁵! Так он восклицал на Соборе.

– Вы там или входите, или дверь закройте – дует! – раздраженно крикнул кто-то Кесарию и Каллисту.

– А мне кажется, что он в чем-то прав, – заметили справа. – Если и Сын, и Отец одинаковы, то это значит, что между ними нет различий. А это уже возрождается древний Савеллий.

– Дверь закройте! Что за привычка – на пороге стоять! – раздался нестройный хор недовольных голосов.

– Сам император Констаций считает, что истинное исповедание – это считать Сына подобным Отцу, а о прочем не распространяться. Все эти слова о «подобен по сущности» – уклонение от простоты, яже во Христе, от чего нас предостерегал великий в апостолах Павел.

– Да закройте же дверь! Фотин! Эй, Фотин! Скажи им, чтобы они дверь закрыли. Куда этот бывший Кибелин жрец запропастился…

– Павел велик был тем, что спорил, когда дело того заслуживало, и уступал ради мира, когда уступить было возможно, – неожиданно услышал Каллист ровный голос Кесария.

Все обернулись к ним.

– Ты не из Афанасьевых ли? – звонко спросил вынырнувший из банного тумана прыщавый юноша, названный Севастианом.

На щеках Кесария выступили алые пятна, но он ничего не ответил, только слегка прикусил губу, сделал шаг назад и захлопнул дверь – они с Каллистом так и остались снаружи, в прохладных банях, а разочарованные спорщики за дверью и в тепле вернулись к своему разговору и сразу забыли о непрошеных гостях, желавших погреться.

– Мне следовало промолчать, – раздосадовано проговорил Кесарий. – Теперь мерзни здесь из-за этих банных богословов.

– Это ваши христианские споры порой такие смешные! – заметил Каллист.

– Постыдные более, чем смешные, – ответил ему Кесарий, снова болезненно хмурясь. – Брат и его друг Василий делают все возможное, чтобы они прекратились… но у меня мало надежды. Человеческая природа склонна к спорам и разделениям.

Кесарий посмотрел на друга, и тот увидел, что в его глубоких синих глазах было страдание.

– Не печалься так, – возразил Каллист неожиданно мягко. – Расскажи, как твой брат Григорий?

– Григорий? Нечем похвалиться… Отец взвалил на него непосильную ношу!

Кесарий с размаху ударил ладонью по мраморной колонне.

– Ты что! – перепугался Каллист. – Так и пальцы сломать недолго.

– Думаешь, повешусь, как философ Зенон? – спросил Кесарий, морщась от боли и быстро растирая пальцы.

– Жаль мне твоих рук. У тебя в них крот умер, как еще наш старый Евлампий говаривал²⁶. Он бы предрек тебе славную карьеру хирурга и не ошибся!

– Крот, да… – кивнул Кесарий. – Именно что так. Аполлонов зверек. Помер, не выдержал. Так и Григорий, боюсь, надорвется. Здоровье у него слабое для того, чтобы быть пресвитером, даже в Назианзе.

– Григорий – пресвитер? – ужаснулся Каллист. – Ты шутишь. А как же его уединение, философия?

– А как же помощь престарелому отцу-епископу? О, почему Григорий не может хоть иногда не уступить! – воскликнул, почти застонал, Кесарий. – Он всю жизнь уступает – то друзьям в Афинах, то Василию, то отцу… Они словно рвут его душу на части, отвлекают от философии, которая милее всего его сердцу. Жестокие, бессердечные люди – они только пользуются им, его даром слова, всеми его талантами! Он мечтал об уединении – а отец взваливает на него это огромное поместье в Арианзе, это жало в плоть, а потом еще и священство!

– Дяденька, пойдемте, покажу вам статую вашу! – снова, как из-под земли, вырос неугомонный Севастион. – Во-он она, там, в углу, рядом с Демокритом!

Кесарий, резко развернувшись, быстро зашагал к статуе. Каллист обеспокоенно поспешил за ним.

– Слушай, Кесарий, я, честное слово, не знаю, кто ее поставил… – начал смущенно Каллист, подойдя к бюсту. – Но здесь ты старше своих лет.

– Да что это за шутки? – воскликнул Кесарий. – Распорядись, чтобы ее убрали! Вылитый мой папаша! Не хватало еще таких статуй в Никомедии! И еще надпись – «величайший из врачей, не имеющий равных»!

– Конечно, распоряжусь, – растерянно проговорил помощник архиатра. – Но, мне кажется, сходство поразительное.

– А тут еще какая-то надпись есть, – сказал Ксен. – Севастион, ты прочитал ее?

– Не-а, – ответил довольный Севастион.

Разгневанный Кесарий, еще продолжая, подобно Зевсу, метать громы и молнии, вперил орлиный взор в надпись и неожиданно смолк. Смолк и оправдывающийся Каллист. И тогда в тишине Ксен, встав на цыпочки, без запинки прочел надпись на основании бюста:

– «Асклепиад Вифинский, величайший из философов и величайший из врачей».

Кесарий, не находя слов, махнул рукой и снова, на этот раз случайно, задел по колонне.

– Да, это царские термы! И дали им это названье
Те, кто в былые года были в восторге от них.
Ведь не обычным огнем здесь прозрачная греется влага.
Право, сама по себе здесь горячеет вода.
Да и холодная льется вода для тебя в изобилье, –
Всякой, какой захотел, можешь омыться струей! –

раздался издалека знакомый голос, полный трагических обертонов.

– Что за докучливый человек этот твой Митродор! – раздраженно выдохнул Каллист. – И зачем мы с утра ходим вокруг него, как адепты вокруг храма Исиды? Только что не на коленях…

– Я понимаю, ты устал от него… Он шумный, – понимающе сказал Кесарий, хмуря лоб и отчаянно растирая ушибленные пальцы. – Но я не хотел оставлять его одного во время этого Асклепиевого омовения. Такие ребяческие прихоти могут свести нашего Митродора в могилу, как его отца. Тот умер от сердечного приступа, войдя в холодную реку в знойный день. Они ведь внешне очень похожи – у него склонность к плеторе, такая же, как и у его родителя…

– Конечно – столько жрать, – пробормотал Каллист. Кесарий сделал вид, что не услышал.

– Его мать, Элевсиппа, просила мою, чтобы я присмотрел за ним при омовении в Сангарии, – продолжал Кесарий. – Знала, кого попросить. Отца бы я и слушать не стал. Хотя Элевсиппа из его родственников, дочь его брата, но к нему даже подступиться боится после того, как отец христианином стал. Ну, там всегда сложности с родней были. Они, если им что-то надо от меня, всегда через маму просят.

Каллист знал, что своей матери, Нонне, Кесарий никогда не мог отказать. Когда она приезжала посещать его в Константинополь – маленькая, худенькая и стремительная, в покрывале диакониссы, всегда накинутом будто наспех, так что две-три седые пряди неуместно оказывались рядом с юными и теплыми синими глазами – Кесарий становился совершенно другим человеком. Он, обычно спокойный и невозмутимый, начинал смущаться и суетиться, раздавал противоречивые приказания рабам и словно уменьшался в росте, склоняясь к Нонне, чтобы услышать в очередной раз: «Ох, Александр, как я рада, что тебя вижу! Я привезла тебе твоих любимых лепешек с тмином!» «Александр, ты опять переутомляешься! Не отворачивайся – я все вижу по твоим глазам!» или: «Александр, а это твой друг Каллист? Тот самый, чей дядя?..» – и ее большие глаза становились печальными и глубокими, она брала Каллиста за руку, так, словно видела не помощника архиатра Никомедии, а маленького мальчика из никомедийского поместья, которого надо было приласкать, накормить и убаюкать на коленях, чтобы он позабыл все свои злоключения.

Каллист неожиданно словно услышал торопливую скороговорку Нонны: «Александр, сладкий мой, пожалуйста, присмотри за Митродором… Элевсиппа очень просила меня… Он ведь такой неосмотрительный!» – и засмеялся.

Кесарий-Александр неожиданно покраснел, как школьник, не выполнивший урок из Гомера.

– Ну и что, – сказал он с вызовом, обращаясь не то к Каллисту, не то к Асклепию, шепчущемуся с дочерью Гигиеей. Асклепий и Гигиейя не ответили, продолжая беседу о чудесных исцелениях, непонятных смертным, только священный уж усмехался, глядя на друзей-врачей с вершины посоха странствующего врача-периодевта²⁷ с поперечной перекладиной.

– Митродор – твой брат, выходит? – спросил Каллист.

– Да уж, какой брат, просто дальняя родня, – усмехнулся Кесарий. – Вон, шагает, умащенный и омытый!

– Вот и я! – радостно воскликнул приближающийся Митродор. – Тепло, которым Асклепий Великий одарил меня, продолжает оживлять мои члены.

Он почесал волосатую, как у Пана, грудь.

«Тебе бы побриться, варвар, – подумал Каллист. – Киника из себя строишь».

– Ты знаешь, Кесарий, – обратился Митродор к натягивающему на плечи льняную простыню троюродному брату, – я нашел человека, который был свидетелем чуда Асклепия.

– Мы уже видели сегодня одно чудо. Довольно с нас – я боюсь злоупотребить благостью богов, – заметил Каллист.

– Мне горько слышать это от тебя! – воскликнул Митродор, разворачиваясь к нему, как боевая триера. – В то время, как Кеса…

– Называй меня, пожалуйста, Александр, как мы условились!

– …Александр понимает мои искания божественного, ты не перестаешь отпускать язвительные замечания. Это удивительно – ведь он из семьи христиан, и разделяет во многом их взгляды, в то время как ты происходишь из семьи…

– Оставь в покое мою семью! – неожиданно крикнул Каллист, сжимая кулаки.

На мгновение повисла тишина. Митродор осторожно кашлянул и продолжил:

– У меня сегодня будет отличный ужин. Тот повар, которого я купил в Новом Риме, творит чудеса, почти такие же, как Пэан! Я приглашаю вас, друзья мои!

Он простер руки в театральном жесте в стороны, словно пытаясь обнять обоих. Заметив, что губы Кесария дрогнули, он опередил его ответ:

– Нет-нет! Приглашены только вы! Филогора я не позвал! Полная секретность! Как я и обещал тебе, о несравненный Александр! Лампадион тоже приехала со мной! Я так благодарен тебе за нее, так благодарен!

Кесарий нахмурился. Митродор смущенно закашлялся, но продолжал жизнерадостно:

– Любуетесь статуей Асклепиада Вифинского? Старинная, еще времен Адриана! Там у входа большая есть, но эта, как говорят, сделана с его прижизненного портрета.

– Верна, я решила стать или весталкой, или моряком, или гетерой!

– Я тоже буду… весталом или моряком! – вскричал маленький раб, друг Леэны, дочери Леонида. – А гетерой – даже не знаю…

– Ты не сможешь стать гетерой, – засмеялась Леэна. – Это особые смелые женщины, которые дружат с мужчинами и им помогают!

– Тогда я буду дружить с тобой! – сказал мальчик-раб. – Можно?

– Конечно! Мы вместе будем весталками! Или гетерами, ладно уж. А теперь мне надо выбрать платье – завтра меня поведут к самой императрице Валерии. Хорошо бы, чтобы она меня взяла к себе жить – я терпеть не могу противную мачеху… и этого маленького противного нового братика Протолеона. Папа теперь не отходит от него, а обо мне совсем забыл.

3. О деяниях Асклепия Пэана и его жрецов

– Где же теперь Григорий, твой брат? – спросил Каллист Кесария после того, как они возлегли на пиршественные ложа в доме Митродора. У богатого здоровяка были дома и в Новом Риме, и в Никомедии, и, конечно, на родине, в Кесарии Каппадокийской – но туда он редко наведывался, проводя большую часть времени при дворе императора и приезжая в древнюю языческую Никомедию за древней мудростью и благочестием. Вифинцы быстро смекнули, что Митродор платит за старинные благочестивые истории золотом, и всякий раз к его приезду таких историй ему представляли на выбор несметное количество.

– Григорий сначала поехал к Василию в Понт – за поддержкой, – ответил Кесарий, поправляя венок из сельдерея на густых черных волосах. – Сказал, что от меня ведь он вряд ли ее получит – я все время твержу ему одно и то же, без риторических ухищрений. «Надо стремиться к свободе, Григорий! Надо быть тверже!» Отец ведь тоже возмущался тем, что младший сын, подумать только, остался при дворе, а не вернулся в родной Назианз. Метал громы и молнии, не хуже Зевса из трагедий. Мне удалось сбежать в Новый Рим от его тирании, а Горгония, наша старшая сестра, вышла замуж. В заложниках у папаши осталась только наша бедная мать, чью статую как раз надо бы изваять, и из чистого золота, и несчастный сын-первенец Григорий.

Кесарий поставил кубок на стол и подул на ушибленные пальцы. После удара о колонну там, в банях, они распухли.

– Приложи компресс из бараньей травы, – посоветовал Каллист.

– Знаю, приложу потом. Где я здесь баранью траву найду? – слегка раздраженно ответил Кесарий, и продолжал уже спокойнее:

– Василий, конечно, сможет его утешить. Так Григорий все время мне говорил, – недовольно произнес Кесарий. – Григорий ценит его дружбу, как ничью другую. Кажется, что это Василий – его брат, а вовсе не я. Представляешь, когда они учились в Афинах…

– Василий тоже учился в Афинах? – удивленно спросил Каллист.

– А что в этом странного?

– Он же, как ты говоришь, очень искренний христианин, а Афины – эллинская школа. Ваши же учителя ненавидят нашу мудрость.

– «Наши учителя», как ты выразился, бывают очень и очень разные, Каллист, – серьезно сказал Кесарий. – А что до Афин, там не смотрят, эллин ты или христианин, только деньги плати и будь достаточно разумным, чтобы понимать то, что тебе преподают. Там среди учителей много христиан, кстати. Проэресий софист, например. Он – армянин из Каппадокии.

– Как-то не верится, – пожал плечами Каллист. – Судя по большинству пресвитеров и епископов, они совершенно далеки от философии, риторики и софистики, но только и знают, что ее ругают, ибо ничему подобному не учились. Даже ваш беспокойный египтянин Афанасий, который тебе по душе, не учился у философов.

– В Египте жил и Ориген, в присутствии которого стеснялся говорить сам Плотин философ.

– Я читал про него в «Жизни Плотина» Порфирия. Но ваш Арий, который теперь зовется великим мудрецом, изобличил этого последнего разумного последователя Христа в каких-то грехах и ересях, так что надежды на то, что я встречу христианина-философа, кроме тебя, все меньше и меньше.

– Я не совсем христианин, – заметил Кесарий. – Я еще не крестился.

– Видимо, поэтому мне так легко с тобою общаться! Не крестись, прошу, как можно дольше – я не вынесу, если ты начнешь ужасаться и затыкать уши при словах Гиппократовой клятвы!

– Я ее не давал. Я не клялся богами. Моим пациентам достаточно слов «да, да» и «нет, нет», как говорит Христос в Евангелии.

– То есть уши ты затыкать не будешь? – засмеялся Каллист.

– А что может повредить моим ушам? Имя Аполлона? – усмехнулся Кесарий. – Но мы говорили про Василия.

– Да, – кивнул Каллист.

– Так вот, в Афинской школе у старших учеников был такой обычай – с насмешками и непристойными танцами вести нового ученика в городскую баню, а потом, к тому же, не входить в нее, а вламываться, как дионисийствующие безумцы, в запертую дверь. При этом они не скупятся на острые слова, и это все называется у них Афинской мистерией. Если новичок выдержит все это варварство, то они принимают его в свой круг, если нет, то горе ему!

– Диомид рассказывал, что такое есть в армии, но я никогда не думал, что в философской школе… – растерянно проговорил Каллист, воображению которого предстала вдруг безумная и устрашающая картина дионисийствующих врачей-асклепиадов, тащащих его, новичка Каллиста, и вламывающихся в двери косской бани. Он потряс головой, чтобы согнать наваждение, радуясь, что не стал учиться на философа, а посвятил себя целомудренному искусству врачевания.

– Ну, наш Григорий прошел через все это, покорно вломился в баню, а когда приехал Василий, мой благородный брат сумел уговорить весь этот философский сброд сделать для Василия исключение. Оратор он искусный, и это был первый его успех. Василий ведь почти императорских кровей, больше, чем племянник императора. Юлиана ведь в баню водили, а Василия – нет.

Угол точеного рта Кесария дернулся в судороге. Он смолк.

– А какие у него были неприятности, когда он стал на сторону Василия в софистическом состязании с армянами? – продолжал он. – Глупее ничего было нельзя и придумать! Сначала поверить, что эти ученики искренне хотят поупражняться в науке, и обещать им поддержку, чтобы и они поразились мощи мысли Василия. Василий только-только прибыл в школу, но мой брат сразу счел его совершенным, как будто встретил платоновскую идею, а не человека из плоти и крови. С чего бы Василию знать софистику лучше Григория, проучившегося более года в Афинах? Конечно, армяне едва не заклевали его, как неоперившегося птенца, и поделом ему было бы. Но мой брат, как он с гордостью мне сказал, «развернул корму», когда понял, что соревнование приведет не к славе Василия, а к противоположному. И тогда мой Григорий с легкостью – скажу, как Марк-евангелист, потому что его слово порой грубо, но живописует события в точности, – надел на них намордники. Нажил себе врагов на оставшиеся восемь лет, зато, по его же словам, «возжег факел дружбы». Факел факелом, но Василий живет так, как сам выбирает, а Григорий…

– Уже пришел рассказчик, – возвысил голос Митродор, возлежащий во главе стола. – Внемлите ему.

– Мой дед, – неторопливо сказал старец в белом хитоне, – был дарован родителям самим Пэаном. Было это так. Мать его долго не имела детей, и отец хотел разводиться с нею. Однако его тесть был человек зажиточный и влиятельный, и это останавливало отца от такого решения. Наконец, по настоянию тестя и особенно тещи, они решили отправиться в благочестивое паломничество к Асклепию Пэану Сотеру, Целителю и Спасителю. Тогда еще не взошел на престол император Константин, и многое было иначе… Но времена меняются, и мы меняемся вместе с ними, – торопливо прибавил он, глядя на Кесария, отодвигающего подальше от себя блюдо с сырыми перепелиными яйцами.

– Кесарий врач, – раздался шепот.

– Что такое? – Кесарий привстал на ложе. Рядом с ним стоял безусый человек в длинном хитоне, с деревянным крестиком на шее, скуластый – наверное, фригиец.

– Вам письмо от брата… и еще – вот катаплазма²⁸, приложите к руке.

Кесарий растерянно смотрел то на письмо, то на вестника.

– Мне указала на вас Лампадион, – сказал Фотин. – Она сейчас не может подойти, она петь готовится. Я никому ничего не скажу, я – могила.

Кесарий быстро написал что-то на вощеной дощечке и отдал Фотину, добавив золотую монету.

– Спасибо за хорошую весть, – сказал он.

– Эй, Кибелин жрец, здесь не для христиан собрание! – раздались тем временем голоса – спутники старца заметили Фотина.

Фотин ничего не отвечал и бесшумно удалился.

– Что это странное собрание у вас? – спросил Каллист Митродора. – Почему вы жреца матери богов прогнали? Они хотя и скопцы, и вообще странные, но ведь тоже – древнее благочестие…

– Ах, Каллист, – покачал головой Митродор. – Позволь мне самому разбираться, кого звать, а кого нет. Ты даже не понял, что этот молодой скопец – христианин.

– В софронистерий²⁹ бы тебя, Митродор, – раздраженно пробормотал Каллист, так ничего и не поняв.

– Асклепейон в Эпидавре³⁰ был – да и есть по наши дни – самое священное местопребывание Асклепия… Пелопонесская земля Арголиды хвалится, что он был там рожден от Аполлона-Иатроманта Коронидой, дочерью Флегия, и вскормлен козой пастуха Аресфана, а пастушья собака охраняла его на Миртовой горе Титион! Эпидавр, стоящий на море, божественный Эпидавр, знавший времена запустения и славы! Великий благочестивый император Адриан отстроил его и обновил – и с тех пор его статуи из золота и мрамора украшают святилище Асклепия! Туда-то они и отправились – с пением, с молитвой, ведя жертвенных животных и надеясь на испытавшего смерть и возвращенного к жизни сына бога Аполлона, целителя смертных и облегчителя злых страданий…

Он кивнул музыкантам, и под нежные звуки лютни и флейты девичий голос вознесся ввысь, через крышу особняка, к звездному небу, где на небосклоне Змееносец, Офиухос, воскрешенный и вознесенный в сонм богов Асклепий, держал обеими руками своего верного спутника – ужа. Лампадион, стройная и сероглазая, с копной пепельных волос, рассыпанных по тонким плечам, пела прекрасно.

– «Рыжая как-то пришла, с волосами, покрывшими плечи,
Дочь Кентавра; ее когда-то нимфа Харикло
Около быстрой реки родила, и имя дала ей
Окиронея. Она постиженьем отцова искусства
Не удовольствовалась: прорицала грядущего тайны.
Так, исступленье едва пророчицы дух охватило,
Только зажглось божеством в груди у нее затаенным,
Лишь увидала дитя, – «Для мира всего благодатный,
Мальчик, расти! – говорит. – Обязаны будут нередко
Смертные жизнью тебе: возвращать ты души им сможешь.
К негодованью богов однажды на это решишься –
Чудо тебе повторить воспрепятствует молния деда.
Станешь ты – ранее бог – бескровным прахом, и богом
Станешь из праха опять, два раза твой рок обновится»³¹.

– Я не думал, что нас позвали на Пэанову мистерию, – прошептал Каллист Кесарию.

– Красивый голос у Лампадион, правда? – проговорил Кесарий притворно-безразлично и сразу же добавил: – Митродор дорожит ею больше, чем своим ученым рабом-секретарем Мамантом.

– Она ведь наверняка фригийка? – спросил, не зная отчего, Каллист, всматриваясь в широкоскулое лицо девушки. Тонкие пепельные волосы в сиянии факелов окружали голову Лампадион словно ореолом. «Венец Ариадны», – подумал вдруг молодой человек.

– Возможно и фригийка, но она выросла в Александрии, в Египте... Она рабыня с детства, – ответил Кесарий и скороговоркой продолжил: – Я ее лечил… по просьбе Митродора… У нее приступы меланхолии, тоскует… по родине… Красный перец ей в первый раз хорошо помог, а теперь она снова начала таять… Говорит, у нее где-то есть брат, если жив еще… Когда они, еще совсем дети, с родителями путешествовали на корабле куда-то, их захватили пираты… Взрослых утопили сразу же, а детей как рабов продали…

– Так, может быть, она свободнорожденная? – потрясенно спросил Каллист. – Можно же это доказать и освободить ее! – с воодушевлением добавил он.

– Как докажешь? – вздохнул Кесарий. – В суде нужны свидетели. Мой Трофим тоже – украденный ребенок, наверняка свободнорожденный. Я хотел доказать это в суде, да свидетелей нет, и родителей он не помнит, и его никто ребенком не помнит. Таких краденых детей увозят далеко, чтобы никто не узнал.

– Бедная… Такая красивая… и голос… Но тебе не кажется, что она близка к фтизе?³² – спросил Каллист, но Кесарий не ответил. Лампадион смолкла. Каллист хотел еще что-то спросить, но рассказчик, выразительно посмотрев в его сторону, возгласил:

– Так! Эпидавр – место явлений Асклепия! Оттуда его священную змею передали в Афины, на Кос и в царственный Рим! Недаром поэт сказал:

«Привет тебе, Пэан-владыка, царь Трикки,
Обитель чья – и Эпидавр, и Кос милый!»³³

– В Афинах его почитание ввел Софокл, который и удостоился его видения, и стал его жрецом, а в Рим он отправился, милостиво вняв мольбе посланцев, прибывших за ним на корабле, и в виде огромной змеи поднявшись на их корабль, – продолжал старец, полузакрыв глаза.

Каллист сладко зевнул, отпил из кубка и откинулся на ложе. Голос благообразного старца становился все более и более неразборчивым, сливаясь с шумом ночного ветра, пока не исчез совсем.

…Ветер затих. Высоко на цветущих ветках весело щебетали птицы. Перед Каллистом стоял старик в жреческом хитоне и льняных сандалиях – обувь из кожи убитых животных считалась нечистой, оскверняющей ритуальную чистоту храма. Человек говорил, поглаживая благородную седую бороду:

– Нет, я не могу тебя взять. Иди в другое место, пусть тебя примут там.

– Священнейший Иасон – мне некуда идти… Я же рассказал вам все! Неужели мне нельзя остаться здесь даже младшим помощником младшего жреца-асклепиада? Неужели Асклепий Пергамский…

– Ты дерзок, юноша. Ступай!

Каллист в отчаянии схватился за край безупречно белого хитона, но жрец брезгливо оттолкнул его.

– Если ты не понимаешь, я скажу тебе прямо. Я не собираюсь вызывать недовольство императора Констанция. Твой дядя сослан за государственное преступление, его имение конфисковано – зачем мне в асклепейоне врач с таким прошлым?

– Священнейший Иасон! Но дядя был осужден несправедливо! Он увлекался философией, читал божественного Плотина…

– …занимался теургией³⁴, чтил богов. Все это похвально. Непохвально то, что его судили и сослали. Извини, Каллист, но сейчас власть в руках христиан. Я не могу их злить. Тем более если главный христианин – император. Не задерживай меня. Я не могу ставить под угрозу существование асклепейона в Пергаме. Это ты можешь позволить себе думать о своей жалкой судьбе, а у меня под началом – сотни людей. Мы и так после землетрясения не можем храм восстановить в былой славе! Легко ли мне смотреть на эти руины!

– Но вы же знали моего дядю! – простонал Каллист в отчаянии.

– Возьми себя в руки. Знал. Так что, мне тоже сдать имение в казну и ехать вслед за ним? Уезжай из Пергама как можно скорей.

– У меня нет ни гроша, я все истратил на дорогу сюда…

Лицо жреца Иасона мгновенно побагровело, бородавка на благородном крупном носу затряслась.

– А это уже кара богов за твое расточительство. Ты что, вздумал у меня денег клянчить?! Вон отсюда! К христианам иди клянчить!

Каллист пошатнулся, как пьяный, закрыл лицо руками и пошел назад, в цветущую весеннюю рощу храма Асклепия Пергамского³⁵. Он шел долго, не разбирая пути, потом упал на землю. Ветер нес запах кипарисов и роз, что окружали внизу, в долине целебный источник. Туда спешили паломники по отделанной мрамором дороге, среди колонн, украшенных к празднику цветными тканями.

Он приподнялся на локте и вытер кровь из разбитой губы. Внезапная догадка осенила его, и он усмехнулся.

«Боишься осквернить асклепейон моим присутствием, Иасон? Ну подожди… Посмотрим, что ты будешь делать, если я и в самом деле оскверню его…»

Он снял с плеча запыленную дорожную сумку и, достав буковый пенал, вынул оттуда два хирургических ножа. Деловито потрогав лезвия, он выбрал один из них, а другой спрятал.

Теперь надо найти место, где его нескоро найдут… Надо, чтобы его тело увидели паломники – тогда слухи мгновенно распространятся по городу. А если его увидят, когда он будет еще жив, и успеют вытащить за пределы асклепейона?

Мысли стремительно неслись в голове Каллиста, словно охваченной бешеным суховеем из нубийской пустыни. Он поднял взор – сверху на него презрительно смотрел кто-то, с носом, поразительно похожим на нос главного жреца. На постаменте было написано – «Гален, врач, любимец Асклепия Сотера».

Он вдруг, совершенно не к месту, вспомнил, что Гален молился Асклепию, чтобы стать врачом, а не архитектором, как желал его отец, сам богатый и знатный архитектор. И Асклепий явился во сне отцу Галена и изрек, что его сын должен поступить на обучение жрецам Пергамского асклепейона – храма Асклепия. Но Иасону Асклепий не явился и не велел ему, чтобы тот принял в асклепейон нищего племянника сосланного философа Феоктиста…

Асклепий тоже был неподалеку. Он стоял, обнажая правую половину торса в величественном жесте. Его плащ опадал на постамент легкими, невесомыми складками, у ног сидел верный пес, а верный уж обвивал дорожный посох бога – целителя и странника. Печально глядел он на Каллиста – он не мог ничем помочь молодому вифинцу и только опирался на свой посох с поперечной перекладиной наверху.

Не может и Асклепий помочь… Человеческая злоба сильнее благости вознесенного Асклепия, сына бога. Рядом с этой статуей Каллист молился вчера. Здесь же он и убьет себя – кровь от мрамора будет долго не отчистить. Главное – чтобы правильно перерезать жилы, так, чтобы никто не успел перевязать, даже если и заметят, и не успели вытащить за ограду. А лучше – в место для смертельного удара, что зовется сфагэ³⁶, и расположено на шее, куда поднимается полая вена, пройдя диафрагму, вступив в сердце, и поднявшись из него к шее.

Он посмотрел – до ограды было далеко. Рядом как раз проходит аллея для паломников. Рано или поздно сегодня на ней кто-нибудь покажется. Его заметят. Асклепейон будет осквернен.

Он решил привязать себя к статуе – чтобы его подольше не могли освободить и выбросить прочь, пока он еще будет жив.

«В асклепейоне нельзя умирать!» – цедил он себе под нос, прикручивая веревку к посоху Асклепия. – «А обманывать и предавать друзей можно? Да, Иасон?»

Вдруг до него донесся разговор – кто-то шел по аллее.

«Ни раньше, ни позже!» – раздраженно подумал он.

– Вот уж спасибо тебе, сынок, – дребезжал голос. – Вот уж спасибо! Увидела я свет великого Феба! Да у тебя в руке, воистину, его крот подох! Ты уж возьми, возьми петушка-то! Не гнушайся! Мы с дедом небогатые, но петуха-то, петуха Асклепию Спасителю позволить можем!

– Ты, бабушка, отдай петуха-то бедным. Пусть похлебку сварят, – раздался молодой веселый голос.

– Ах ты, сынок! Как можно! Бедным! Скажешь тоже! Асклепию надо петуха в жертву, а не бедным в похлебку! Не кощунствуй!

– Бедным нужнее, бабушка, а мне и Асклепию петух ни к чему. Иди с миром, я тороплюсь очень.

– Сынок, ты вот послушай меня – я хоть и дура старая, как ты думаешь, но всегда Асклепию молилась, и петуха на все-все праздники приношу сюда. И когда слепнуть стала, всегда приносила, и по два петуха в год приносила. Только вот припаду к его статуе, зажмурю глазоньки да и молюсь, молюсь: «Батюшка Асклепий-Целитель, отец родной, дай здоровьичка! Дай моим глазонькам свет видеть! Прими петуха этого!». И Гигиейе, матери нашей милосердной, тоже завсегда лампаду возжигала. И не оставили, благодетели, тебя послали! Как ты ловко иголкой-то эту… как ты ее назвал… катаракту енту… Здешние врачи дорого за катаракту берут, а ты и петуха взять не хочешь.

– Да зачем мне петух, бабушка? Я уезжаю сегодня! – начал раздражаться ее собеседник.

– Асклепию в жертву! Чтобы дольше прожить, не болеть и большим человеком стать, может, ко двору к императору попадешь! Даром, что император христианин, наш батюшка Асклепий Пергамский все может! – хитро подмигнула бабка, всовывая корзину с петухом высокому молодому человеку в легком золотистом плаще.

– Да не буду я приносить петухов Асклепию, бабушка! Я христианин! – отмахнулся он от старухи.

– Что это ты, сынок, такое говоришь?! Ой, горе-то… Ой, нечестие какое… Ой, бедные твои родители… Что ж ты хулишь-то Асклепия Сотера? Вот увидишь, помянешь мое слово – покарает тебя Аполлон, отец его! Стрелу огненную пошлет в грудь! Он за сыночка своего знаешь, как стоит?

Она погрозила молодому врачу толстым коричневым пальцем.

– Хорошо, бабушка, хорошо. Пошлет стрелу. Уже послал. Иди с миром.

– Умен, да уж, умен! Насмешник! Будешь ли счастлив, поглядим! Нечестивец! Срамник! А петуха возьми! – заключила она, и решительно поставив к его ногам корзину, быстро, не оборачиваясь, заковыляла прочь, то и дела что-то шепча и сплевывая в сторону.

Ее собеседник раздосадованно махнул рукой и повернулся к Каллисту.

– Эй, а что ты там делаешь? – крикнул он. – Ты служка храмовый? Забери этого петуха.

– Заберу, – процедил тот и тихо, сквозь зубы, добавил: – Проваливай.

Но молодой человек уже подходил к нему.

– Погоди, а я тебя видел сегодня. Это ты с рассвета Иасона ждал?

Каллист не ответил.

– Поговорил с Иасоном?

– Поговорил… – процедил Каллист.

– Ты откуда? – быстро спросил незнакомец. – Не вифинец?

– Вифинец, – с вызовом ответил Каллист.

– А что сюда приехал? От Никомедии до Пергама путь неблизкий.

– А ты каппадокиец? – злобно спросил в ответ Каллист.

– А как ты догадался? – рассмеялся его собеседник. – По акценту? «Кгхаппа»!³⁷ – засмеялся он, нарочито гортанно произнося название первой буквы имени Каллиста.

Взгляд незнакомца упал на хирургический нож в руке Каллиста, и вифинец в замешательстве выронил его в траву.

Лицо неожиданного собеседника Каллиста мгновенно сделалось серьезным.

– Что, Иасон тебя не принял? – уже другим тоном спросил он.

– А тебе какое дело? – голос Каллиста сорвался.

– Ты где учился?

– В Никомедии, а потом – на Косе, – неожиданно для себя ответил Каллист незнакомцу.

– А почему не вернулся в Вифинию?

– Ты любопытен сверх меры. У вас, христиан, это пороком не считается?

– А ты не хочешь назад в Никомедию?

– Знаешь, что? – Каллист сжал кулаки.

– Мне кажется, лучше быть помощником архиатра в Никомедии, чем младшим кадиловозжигателем в Пергаме, – спокойно ответил его собеседник.

– Мне нельзя в Никомедию, – сумрачно ответил Каллист.

– Почему? Император запретил?

– Я племянник теурга! Понял? – крикнул Каллист в лицо незнакомцу. – Я – эллин, язычник, пес, свинья! Мне с обрыва в бездну броситься надо! Ясно? Я – не хрис-ти-а-нин! Ты слышал? Понял? Теперь иди отсюда!

– Слышал, – невозмутимо продолжил таинственный путник. – Ну, эллин. Ну, нехристианин. И что теперь? Не жить? У тебя же лично нет запрета на проживание в Никомедии? Так?

– Ну… нет, – уже тише ответил Каллист.

– Ну, вот и поехали обратно в нее. Как тебя зовут, племянник теурга?

– Каллист.

– А я – Кесарий. Тоже «Кгхаппа»! На одну букву имена – добрый знак. Ведь так вы, эллины, говорите?

Он весело рассмеялся. Рассмеялся и Каллист, пожимая протянутую руку Кесария.

– Не забудь свой нож… Вон он валяется. Ты голоден? Сколько дней не ел? Два? Три? Скоро в обморок падать начнешь…

Кесарий говорил быстро, то и дело отбрасывая темные волосы со лба.

– В баню, жаль, не успеем, сегодня уже надо ехать. Не могу ждать. И так задержался с этой бабулькой. Поешь по дороге, рабы соберут нам что-нибудь… Ты что любишь? Петухов жареных?

Он нагнулся, поднимая корзину.

– Кесарий, послушай, я должен тебе сразу все сказать…

– Вареных?

– Мой дядя был сослан за теургию, его имение конфисковано… У меня нет ни гроша.

– Ты не раб, я надеюсь?

– Нет, конечно.

– Значит, выкупать из рабства тебя не надо. Уже меньше сложностей и большая экономия.

– Кесарий, император может быть недоволен, что племянник теурга…

– При чем тут племянник? Хотя про твоего дядю, и то, что его имение несправедливо прибрали к рукам, знают очень многие. Император велел мне найти хорошего помощника архиатра в Никомедию. Я его нашел. В Пергаме.

Каллист онемел.

– Император? Тебе? – вымолвил он.

Кесарий, по всей видимости, наслаждался произведенным эффектом. Потом он сказал с деланной небрежностью:

– У меня поручение от императора Констанция – составить отчет о проверке Пергамского асклепейона. Постоянно стоит вопрос о его закрытии, так как это не только лечебница, но и действующий храм Асклепия. Я проверил. Везу отчет. А заодно налог с Пергамского храма. Так что у нас будет сопровождение из легионеров. Почетная охрана.

В глазах Каллиста появилось сомнение. Кесарий, заметив это, откинул свой золотистый плащ. На его тоге была сенаторская кайма.

– Веришь теперь?

Каллист судорожно сглотнул.

– Бери свои вещи, и идем. Петуха тоже бери – не оставлять же его здесь… Бабушка так радовалась, что стала видеть хорошо после того, как я низдавил³⁸ у нее катаракту… Все видит, сказала, лучше прежнего!

– Погоди, – сказал серьезно Каллист.

– Что? – встревоженно обернулся Кесарий.

– Хорошо видит, говоришь, теперь?

– А ты сомневаешься?

– Это не петух, а курица, – торжественно сказал Каллист, и через мгновение оба расхохотались.

…

– Какая курица? Ты что, уснул? Митродор тебя не простит!

– Кесарий? Далеко еще до Никомедии?

– Дружище, ты уже два года, как здесь!

– А, точно… приснилась какая-то ерунда.

Каллист понял, что уснул, положив голову на грудь возлежащего рядом Кесария.

– Я словно птеригион пришел к тебе удалять³⁹, – пошутил он. – Ты же хорошо глаза оперируешь!

– Правый птеригион? – уточнил Кесарий. – Правый – лежа, левый – лучше сидя.

– Я тут подумал, – неожиданно для самого себя сказал Каллист, – давай ты меня сводишь на христианскую мистерию какую-нибудь.

– На мистерию нельзя. Могу на огласительные беседы. Только так, чтобы нас не узнали, – сказал Кесарий без особого воодушевления и зевнул.

– Давай, – согласился Каллист. – Это как подготовительные беседы перед Элевсинскими мистериями? Думаю, что это тоже интересно. Прямо завтра и сходим. Спрошу у Фессала, он интересуется всем этим.

– Погоди спрашивать Фессала, я кое-что другое придумал, – сказал Кесарий.

– Что?

– Потом, – шепнул Кесарий.

– У тебя на каждый вопрос это «потом», – несколько раздраженно произнес Каллист.

– Угу, – ответил Кесарий немногословно.

Каллист протер глаза и изо всех сил уставился на старца в хитоне.

– …и тогда мать моего деда отвели на абатон⁴⁰ – все ли вы знаете, что такое абатон?

– Расскажи, благочестивый старец! – кто-то пискнул из угла.

– Это особая галерея храма Асклепия, где жаждущие исцелений погружаются в священный сон… Со времен Константина выросло уже поколение, которое не знает, что такое абатон!

– Но-но, – сказал Митродор, косясь на Кесария.

– Я знаю, что такое абатон, – сказал Кесарий. – Приглашали туда консультировать… как-то раз… в Потамее… сложный случай катаракты.

Он снова зевнул и замолчал.

– … отвели на абатон. И там она увидела сон, как будто к ней Асклепий подвел маленького мальчика, едва научившегося ходить, белокурого, как младенец Аполлон Летоид. И Асклепий Мегалос посадил этого ребенка к ней на колени и сказал: «Это твой сын!» А когда она проснулась, маленький белокурый мальчик сидел на ее коленях и улыбался.

Каллист хмыкнул. Митродор укоризненно посмотрел в его сторону.

– Отец моего деда сначала не поверил, что Асклепий мог совершить такое чудо. Но жрец, который был поблизости, упрекнул его в неверии и показал ему мраморную табличку, в котором точно такое чудо было описано и засвидетельствовано много лет назад, а также вотив – статую маленького мальчика на дельфине. Родители чудесно рожденного таким образом ребенка отблагодарили Асклепия Пэана, заказав у лучшего скульптора статую для украшения храма.

– Как мальчика-то назвали? Палемон? – спросил набожно Митродор.

– О нет, хозяин – ибо не из вод он был спасен богами, умерший, но подарен Асклепием и создан как бы из ничего… Назвали его Асклепиад, потому что его вторым отцом словно был сам Асклепий… И Асклепиадом назвали моего отца, а потом и меня, и я так назвал своих сыновей, а они назовут внуков…

Митродор о чем-то усиленно размышлял.

– Как вы там не путаетесь, – пробормотал Каллист. – Номера даете?

– Моего старшего сына зовут Асклепиад Рыжий, второго сына – Асклепиад Долговязый. Мы привыкли чтить традиции, – с благородным упреком в голосе обратился к Каллисту, расслышав его вопрос, старец в хитоне.

– Пэан воистину дал тебе хороший слух! – ответил Каллист. – Налей мне еще красного вина, мальчик, – обратился он к рабу.

– А как же правило, что в асклепейоне нельзя рожать? – спросил, наконец, Митродор.

– Благороднейший и благочестивейший Митродор прав, – нараспев продолжил старец. – Роды и смерть оскверняют храм Асклепия. Но здесь было рождение не как одно из рождений! Мой дед родился по воле великого Асклепия Пэана.

– Радуйся, Пэан! – грянули певцы из тьмы, и зазвенели струны невидимой арфы.

Митродор прижал к уголкам глаз кусочек тончайшего полотна.

– Как милостив ты, Пэан! – умильно вздохнул он.

– Хорошее вино! Передать тебе, Кесарий? Да ты спишь?

Кесарий сладко спал, свесив голову с подушки. Лампадион, вынырнув из темноты, сняла с его головы увядший венок из листьев сельдерея и возложила свежий.

– А тебе не положено, философ! – засмеялась она, когда Каллист тоже потянулся за новым венком. – Хочешь, кифару дам, сыграешь нам? У тебя руки красивые, пальцы изящные, как у хорошего кифариста.

– Нет, – резко ответил Каллист.

– Фекла… – пробормотал сквозь сон Кесарий, улыбаясь. – Ты же знаешь, Фекла, я…

Лампадион провела рукой по его волосам, прерывисто вздохнула и ушла.

Леонта взял за руку Вассиана и произнес: «Пойдем со мной в сад – скоро рассвет!»

– Я много лет не видел рассвета, Панталеон врач, – невесело засмеялся Вассиан. – Но откуда ты знаешь, что я люблю встречать рассвет? Я надеюсь, что однажды Асклепий Пэан исцелит меня солнечным светом на рассвете, и я увижу его – благого, милостивого, бога, любящего людей… Я слышу щебет птиц, встречающих солнце, и доли мгновения надеюсь, что сейчас, сейчас он отверзет мне очи…

– Расскажи мне о себе! Я так мало о тебе знаю, Вассиан! – попросил Леонта. – Ты образованный человек – говорят, что ты учился в асклепейоне?

– Говорят… – усмехнулся Вассиан. – Что ж ты не договариваешь? Я был иеревсом, жрецом Асклепия, но был изгнан из Эпидавского асклепейона, когда стал терять зрение и не мог оперировать катаракты так хорошо, как в былые времена.

– Они изгнали тебя, больного?! – возмутился Леонта.

– Ты искренний и добрый юноша, – вздохнул Вассиан. – Или… уже научился очень хорошо притворяться при дворе Диоклетиана. Неужели ты не слыхал, что я оскорбил Пэана Асклепия ложью, и он меня наказал? Наказал не сразу, нет… Я думаю, Леонта, что это не его наказание, это просто Тюхе-Судьба. Но когда я стал терять зрение, другие иеревсы⁴¹ мне припомнили мою хитрость – тогда-то они ничего не могли сделать, да и за ребенка родители внесли большие деньги… они-то, родители, были рады… А потом иеревсы решили на всеобщем совете, что я поплатился зрением за свой обман, и изгнали меня, как нечистого, как оскверняющего своим присутствием храм Асклепия.

– Разве иеревсы в асклепейонах не лгут людям? – спросил Леонта. – Разве не устраивают там представлений, в которых людям являются и Асклепий, и Гигиейя, дочь Пэана, словно живые – а на самом деле переодетые иеревсы со своими дочерьми?

– Это – священное действие, а не обман, – отвечал Вассиан. – Обман – это то, что сделал я. Принес годовалого ребенка женщины-вдовы, умершей в ту ночь в гостинице от фтизы, и посадил его на колени другой женщины, бесплодной, пришедшей со своим мужем издалека…

– Ты совершил благое дело, – в трепете произнес Леонта.

– Но Асклепий покарал меня, – покачал головой Вассиан. – Наверное, ему виднее. Я не знаю, почему Асклепий, человеколюбивый Асклепий, так поступил со мной!

4. О старшем брате и брате молочном

Рабы опустили богатые носилки на землю, Кесарий резко откинул занавесь и легко спрыгнул на каменную мостовую. Каллист выбрался следом.

– На постоялый двор? Зачем мы сюда приехали? Задумал съезжать от Леонтия архиатра? – удивленно спросил он. – Старик обидится, не вздумай!

– Тс-с. Не задумал я съезжать. Мы в гости.

– Я что-то устал от хождения по гостям, – проворчал помощник архиатра. – Вчера Митродор, сегодня мы снова в гости… Всю неделю таскаюсь по пирам, а у меня же и обязанности есть.

– Леонтий позволил тебе отлучиться, я просил за тебя, – ободряюще ответил ему Кесарий, направляясь ко входу в роскошную гостиницу.

Прежде чем он подошел к входной двери, та распахнулась, и навстречу Кесарию вышел еще один Кесарий, только бородатый и в длинном белом хитоне.

Каллист подумал, что перепил вчера у Митродора лесбосских вин.

– Шлама, ахи!⁴² – закричал второй Кесарий, подбегая к первому.

Каллисту стало нехорошо, и он прислонился к стене гостиницы.

– Шлама! – закричал Кесарий, заключая своего двойника в объятия и подводя его к Каллисту.

– Это – Абсалом, или просто Салом, мой брат, – радостно сказал он.

– Брат? – потрясенно переспросил Каллист, глядя то на безбородого, то на бородатого Кесария.

– Молочный, – раздался негромкий голос за спиной Кесария.

– Господин Григорий? – обернулся в тревоге Абсалом. – Вы же обещали в постели лежать и брата вашего дожидаться! Ну вот, видишь, ахи⁴³, он не слушает никого, что ты тут будешь делать! – и он в отчаянии хлопнул себя ладонями по бедрам.

– Да, молочный, Грига, молочный, – сказал Кесарий, обнимая невысокого, тонкокостного человека с редкой бородой и ранней лысиной, которая уже отчетливо определялась и резко контрастировала с молодыми чертами лица. – Я приехал с Каллистом, будем вдвоем тебя осматривать, лечить и убеждать следовать правильной диэте⁴⁴.

– Я здоров, – отмахнулся Григорий. – Здравствуй, Каллист! Я очень рад тебя видеть. Ты не крестился еще? А я вот уже пресвитером стал… – он тяжело вздохнул. – И сбежал, – добавил он, криво усмехнувшись.

– Сбежал? – удивленно спросил Каллист.

– Хватит, право слово, во дворе разговаривать, пройдем в дом, наконец! – потребовал Кесарий.

Они прошли в комнаты, где остановился Григорий и единственный сопровождавший его раб, Абсалом. Беглец расположился в самой лучшей части гостиницы, с видом на море, и обстановка снятых им комнат говорила, что Григорий не нуждался в деньгах. Правда, стол был накрыт скромный – местное вифинское вино, жареная курица, свежевыпеченный хлеб и луковицы.

– Ешьте, друзья мои, ешьте, – сказал Григорий, опускаясь в кресло. – Я не в силах ничего проглотить, кроме хлеба, намоченного в вине. Что за ужасное потрясение! Зачем я согласился на это! Теперь приходится бежать, обманывать нашу несчастную мать и сурового отца, лгать, что еду на воды…

– Так ты все-таки не на воды? – сдвинул брови Кесарий. – Я-то решил, что ты передумал ехать в пустыню к Василию и занялся собственным здоровьем.

– Василий ждет меня, – со вздохом проговорил Григорий. – Как ты не понимаешь, Кесарий! Молитва, уединение, книги! Он меня ждет!

– Подождет, – веско ответил Кесарий. – Не девушка.

– Он – мой друг! – вспылил Григорий. – Ты не понимаешь, что такое дружба!

– Григорий, мне кажется, у тебя сильная дискразия, – вмешался в разговор Каллист. – Тебе не следует сейчас напрягать свои силы.

– Слышал? Ты слышал? Каллист, к твоему сведению, врач гиппократовой школы, если ты мне не доверяешь, как атомисту безбожному! – закричал Кесарий.

– Я никогда не называл тебя безбожным атомистом, – прошептал Григорий, вжимаясь в кресло и накрываясь по самый подбородок толстым шерстяным покрывалом.

– Не ты, папаша называл! – рявкнул Кесарий. – Ему онки⁴⁵ Асклепиада как кость в горле! Еще бы он и разбирался в том, что говорит, совсем хорошо было бы!

На несколько мгновений воцарилось молчание. Его снова нарушил Каллист.

– Мне кажется, благоразумно сначала восстановить гармонию желчи и флегмы на водах, хотя бы здесь, в Астаке, а потом отправиться в уединение философствовать. Не думаю, что такое избыточное смешение флегмы и особенно черной желчи могут способствовать философской жизни.

Григорий с тревогой смотрел на Каллиста и на брата.

– И сколько времени мне придется пробыть на водах, Кесарий? – спросил он умоляюще.

– Два месяца, я думаю, – заявил тот.

– Месяц! – с неожиданной твердостью возразил Григорий.

Они начали спорить, но победил Кесарий.

– Полтора, и ни неделей меньше! – с каппадокийским акцентом произнес он.

– Хорошо, брат мой, – вздохнул Григорий. – Я не хочу тебя опечаливать непослушанием твоему врачебному искусству.

– Не только моему, но и искусству Каллиста, – уже более умиротворенно сказал Кесарий и обратился к Абсалому: – Салом, иди сюда, что ты стоишь у дверей, садись с нами за стол!

– Нет-нет, я пойду, посмотрю, как там наши лошадки, – быстро сказал раб-сириец и вышел.

– У меня есть письмо для тебя, Кесарий, – проговорил Григорий, доставая из корзины со свитками две вощеные таблички. – Черновик. Само письмо тебе в Новый Рим отправлено. Я подумал, что будет лучше, если ты его сразу прочитаешь.

– Давай его сюда. Это папашино? – спросил Кесарий.

Григорий молча и печально кивнул.

– Та-ак… «Погряз в нечестии и роскоши… питаешься рожками свиными… живешь с козлищами… вот до чего тебя довели твои платоны и безбожные атомисты эпикуры…»

– А разве христианам свинину нельзя есть? – встрял Каллист. – Я думал, только иудеям.

– Это не та свинина, – коротко ответил Кесарий и продолжил пробегать глазами письмо: – «Подобает тебе, сын неблагодарный и блудный, слушаться отца своего, ибо в самой Троице Отец есть больше Сына по чести, достоинству божества и самому имени Отца…» Что это за ересь? – прервав чтение, обратился он к Григорию.

– Ну ты что, отца разве не знаешь? – тяжело вздохнул Григорий, полудремавший в кресле. – Он всегда так пишет, если мне не поручает. Я-то тебе от его имени с условными знаками всегда пишу, как мы договорились…

– Отца-то я знаю, – перебил Кесарий. – Дикая маслина, привитая к благородной и разросшаяся так, что благородную своими ветками закрыла. А вот ты как не уследил за ним, богослов?

– Что? – подпрыгнул Григорий, сбрасывая остатки сна. – Там разве богословие есть?

Он схватил письмо и начал его перечитывать.

– Папаша случайно не подписывал четвертое определение Сирмийского собора?⁴⁶ – поинтересовался Кесарий. – Арианское. Это омии⁴⁷, если я не ошибаюсь.

– При мне – нет, – растерянно произнес Григорий. – Я бы проследил.

– Судя по этому тексту, он с ним познакомился и вполне одобряет, – заметил Кесарий.

– О, святые мученики! – схватился Григорий за голову. – Он все-таки подписал его! То-то эти монахи вокруг него крутились! Что сейчас начнется! Да его низложат! Ехать домой, скорее ехать! – он порывисто выбрался из кресла, роняя шерстяное покрывало.

– Стой! – схватил его за руку Кесарий. – Ты себя убьешь, потакая отцу!

– Кесарий, брат мой, – проговорил Григорий, и на бледном лице его выступили алые пятна, – Кесарий! Вернемся вместе! Не оставляй меня одного!

– Ты что, Григорий? – уже не горячо, а тихо и холодно проговорил Кесарий. – Не ради ли моего возвращения ты затеял этот театр с письмом?

– Нет, клянусь тебе, нет, я не знал, что там, в письме! – заламывая руки в отчаянии, воскликнул несчастный пресвитер.

– Точно? – остывая, но все еще с подозрением, спросил Кесарий.

– Нет, клянусь, нет! – горячо воскликнул Григорий. – Умоляю, поедем! Неужели императорский двор тебе дороже брата?

– Не дороже, – ответил Кесарий. – Поехали со мной в Новый Рим. Там не будет папаши, а твои блестящие риторские способности принесут тебе славу, и, думаю, ты даже откроешь свою риторскую школу.

– Я не могу ехать в Новый Рим, – резко ответил Григорий. – И вот что я тебе скажу – я вовсе не должен умолять тебя возвратиться в Назианз! Я могу тебе приказать, как старший брат! Я тебе вместо отца, когда он отсутствует!

Кесарий остолбенел от таких слов брата и некоторое время молча глядел на Григория. Потом, громко ругнувшись по-каппадокийски, он выскочил за дверь и хлопнул ею так, что она чуть не упала с петель. Григорий рухнул в кресло. Он был близок к обмороку.

Каллист склонился над ним и взял его за запястье.

– Григорий, у тебя пульс быстрый и высокий. Я думаю, кровь надо пустить, – осторожно сказал он.

– Давай, – неожиданно и с отчаянием согласился Григорий. – Если все близкие мне кровь пускают, то почему бы и тебе так не сделать…

Каллист несколько растерялся, но все-таки достал хирургический нож и, подвинув глубокое медное блюдо, взял полулежащего Григория за левую руку и сделал точный маленький разрез на сгибе локтя. Густая, похожая на старое вино, темно-алая струйка побежала вниз, каплями застучала по меди.

– Вот и все, – сказал Каллист, перевязывая страдальцу локоть. – Выпей-ка вина теперь.

Он подал ему чашу, и Григорий послушно выпил разбавленного вина.

– Спасибо тебе, прекрасный Каллист⁴⁸, – слабо улыбнулся Григорий. Его бледное лицо слегка оживилось. – Тебе не зря дали это имя! Кесарий много рассказывал о тебе…

– Кесарий? – встрепенулся Каллист. – Мне кажется, он прав, и тебе не стоит ехать домой, а лучше на воды… или в Новый Рим.

– Кесарий очень добрый, – вздохнул Григорий.

Каллист с удивлением уставился на него. Меньше всего он ожидал сейчас услышать такое от старшего брата Кесария.

– Ну да, он же очень добрый человек, просто вспыльчивый. И меня он очень любит, поэтому так волнуется обо мне. Просто у него нрав, как у нашего отца. С этим ничего не поделать…

Григорий вздохнул.

– А ты не собираешься креститься? – неожиданно спросил он Каллиста.

– Нет, – честно ответил Каллист. – Я – последователь божественного Плотина.

Григорий закивал с пониманием.

– Но я хотел бы узнать о христианстве побольше, – добавил Каллист. – Мне очень интересно, как вы учите о Триаде. Как я понимаю, Плотин и христиане в этом близки.

– Триада… о, если бы я разрешился от оков этой плоти и оказался навсегда там, где моя Триада… – вздохнул Григорий. – Ведь кто сумел с помощью разума и созерцания, отвергнув это плотское облако, соединиться с Богом, насколько это возможно человеческой природе, тот безгранично счастлив – как восходя здесь, так и становясь богом там. И это – дар истинной философии! Мы становимся выше той двойственности, что характерна для материи, и приходим в единство, что зримо очами ума в Божественной Троице.

– Клянусь Гераклом, Григорий! – потрясенно произнес Каллист. – Конечно, тебе надо в уединение… только сначала на воды, конечно. Здоровье поправить. Ты же ведь тоже последователь Плотина? А экстаз у тебя был хоть раз? Когда становишься из многого – единым, когда исчезает, как он пишет, всякая двойственность и, созерцая, становишься одним с созерцаемым, и уже не созерцаешь, но сливаешься с ним воедино, и великий Свет льется от Первоначала…

– Да, Каллист! Свет! Бог есть свет, и свет высочайший, – Григорий приподнялся в кресле и простер в риторском жесте перевязанную у локтя руку. – И всякий другой свет есть лишь некая слабая Его струя и отблеск, достигающий земли. Он положил тьму покровом своим, чтобы нелегко было видеть омраченной природе сокровенную его красоту, которой немногие достойны, а только очищенный ум мог приближаться к Чистейшему… Христос назвал себя Светом мира, а мы – его ученики. Мы тоже должны светить всему миру, содержа слово жизни, то есть животворную силу для других.

Каллист внимательно слушал Григория.

– Вы считаете, как я понимаю, что надо стремиться очистить тело, а не отложить его совсем? – спросил он. – Это мне близко. Иначе бы я не стал изучать врачебное искусство.

– Мы должны очищать себя целиком – мы приносим себя Богу целиком, словно жертву всесожжения. Око, осязание, вкус, гортань, голову, руки, ноги, чрево, нервы, чресла… Отдаем себя целиком, чтобы воспринять обратно целиком, чтобы священнодействовать собственное спасение.

– То есть вы тоже готовитесь на смерть? Но вы же отрицаете самоубийства? – спросил Каллист.

– Нет, мы не лишаем жизни себя, но следуем за Христом, – произнес Григорий. Глаза его стали светлыми. – Для тебя не секрет, да и ни для кого не секрет, что Он умер как преступник, жестокой смертью – принося себя в жертву за нас. И для него я и живу, для него я говорю, Он – Бог мой, Свет Отца, Слово великого Ума, превосходящий всякое слово!

Григорий, словно почувствовав в себе силы, привстал и, опираясь на стол, на котором стояли наполненные чаши с вином (Кесарий и Каллист не успели к ним притронуться), заговорил горячо, словно молясь у жертвенника:

– О, высочайший Свет от высочайшего Света, образ бессмертного Отца и печать Бога безначального, податель жизни, создатель, все, что есть и будет – все живет для Тебя! Ты, Сын Божий, Премудрость, Слово, Сила, Пастырь, Агнец и Жертва, Бог, равный Отцу, Человек и Первосвященник, приходящий к чистым и делающий человека богом! Приди к нам! Исцели, о великий Спаситель!

Он простер руку и взял вставшего с благоговением рядом с ним Каллиста за запястье.

– Прииди к нам и исцели, – проговорил Каллист, повторяя слова Григория, касаясь своей щеки, как делал при молитве его дядя.

Они молча сели и, склонив головы, пребывали в молчании.

+++

Кесарий в гневе выскочил наружу и, не зная, куда направиться, пошел быстрым шагом в сторону реки. Было холодно, дул пронизывающий ветер, и разгоряченный от спора каппадокиец быстро остыл. Кесарий вспомнил, что оставил плащ у Григория, но он был слишком разозлен, чтобы сейчас возвращаться туда.

– Рыбки не хотите купить? – спросил кто-то и добавил: – Свежая рыбка, только что из реки.

– Фотин?! – удивился Кесарий.

– Я самый, – сказал молодой человек без бороды, которого в насмешку в Никомедии звали «кибелиным жрецом», так как он был евнух. – Встретились с братцем? Он на постоялом дворе остановился. Но я никому не сказал, я – могила.

– Уф, догнал, – Абсалом накинул на плечи Кесария плащ. – С ума сошел, ахи, так выскакивать на холод? Зима ведь!

Кесарий промолчал.

– Рыбу давай, я всю твою рыбу куплю, – деловито сказал Абсалом, обращаясь к Фотину. – Господину Григорию ухи приготовлю, а то он совсем ничего не ест. Только молится. И ты, ахи, зря его обижаешь, – продолжил он, беря за плечо Кесария. – Отец на него кричит, теперь ты кричать стал. А он и правда тебе старший брат. Все-таки нужно уважение проявлять.

Кесарий молчал.

– Ладно, пошли назад, – промолвил он наконец, поворачиваясь спиной к реке. – И правда, холодно. А ты, Салом, старше нас всех, даже Григория.

Абсалом улыбнулся.

– Госпожа Горгония – самая старшая, – сказал он. – Я пойду уху готовить и с Фотином рассчитаюсь.

Провожая взглядом Кесария, спешащего в гостиницу, Фотин спросил Абсалома:

– Ты брат ему?

– Молочный, – не сразу ответил Абсалом.

– Молочный… – повторил со странной интонацией Фотин, то ли сочувствуя, то ли возмущаясь. – Вот то-то и есть… Так ты – раб, выходит? А мать твоя – сириянка?

– Да, – отвечал Абсалом. – Ее Мирьям зовут. Я – раб мар⁴⁹ Григория, и она тоже. А Кесарий и Григорий младший – сыновья мар Григория.

– Ни то, ни это особенно не сладко, как вижу, – присвистнул Фотин. – Я-то – бывший раб, я все понимаю.

– Пойдем, ухи поедим, я тебе лошадок покажу, славные у нас лошадки, – сказал Абсалом, и они пошли с Фотином в сторону кухни, откуда доносились голоса рабов и валил густой дым от топившейся печи.

… Кесарий вошел в комнату и осторожно закрыл за собой дверь.

– Грига, я вернулся, – заявил он и, встав позади кресла брата, шутливо схватил Григория, не давая тому встать. – Как ты, больше не хочешь власть отцовскую надо мной употребить?

– Кесарий, самый лучший из братьев! – радостно воскликнул Григорий. – Садись же, наконец, садись же за стол!

– Погоди, а что это у тебя с рукой? Каллист? Что здесь случилось? – взволнованно произнес Кесарий, заметив пятна крови на хитоне Григория.

– Искусство врачевания Каллиста придало мне новые силы, – заметил Григорий.

– Григорию стало нехорошо, я кровопускание небольшое сделал, – нехотя ответил Каллист. Рабы уже все убрали, и он не хотел, чтобы Кесарий узнал о происшедшем. Последователи Асклепиада не любят кровопускания, так как не считают, что человек состоит из четырех жидкостей, крови, флегмы, желчи и черной желчи, а также пневмы. Они считают, что есть только частицы-онки, и кровопускание помогает тогда, когда онки малого размера и могут выйти из вскрытого сосуда. А какого размера онки у Григория, по мнению Асклепиада, Каллист не знал.

– Каллист… – Кесарий растерянно перевел взгляд с брата на друга.

– Со мной все хорошо, я уже и вина выпил, и Триаду с Каллистом обсудил, – торопливо перебил его Григорий. – И на воды я поеду. На две недели. За это время отца не низложат, я надеюсь. Напишу ему письмо.

– Да, ты говорил, что найдешь, с кем мне поговорить о христианстве, Кесарий, – поспешно подхватил Каллист. – Уже не надо искать, беседа с Григорием убедила меня, что христианское учение заслуживает большого внимания.

Кесарий рассмеялся, как человек, с плеч которого неожиданно упала тяжелая глыба.

– Так я Григория и имел в виду! Мы с ним договорились тайно встретиться в Никомедии, поэтому я свое имя и скрывал.

– Чтобы нашему отцу не донесли, – добавил, пряча в бороде улыбку, Григорий.

– И еще омовение Митродора в честь Асклепия, и пир, и все такое… ну, ты ведь уже понимаешь, что у нас дома творится, Каллист?

– Понимаю, – кивнул тот. – Боюсь, что тебя узнали все-таки. Ты заметный.

Григорий расхохотался первым, потом к нему присоединился и Кесарий. В это время вошел Абсалом, сопровождаемый рабами и несущий свежую уху и жареную рыбу. Все четверо весело принялись за еду – Кесарий уговорил молочного брата сесть с ними за стол, а потом предложил сыграть в сенет, египетскую игру странными фигурами со звериными головами. Григорий и Каллист отказались и начали снова обсуждать Плотина, свет и Триаду, а Салом и Кесарий начали сражение на большой расчерченной доске. Они сыграли вничью и были очень рады. Можно было бы продолжить, но уже становилось поздно, а завтра Григорий должен был выехать в Астак на воды.

– Кесарий, – сказал Григорий, когда друзья прощались, – я хочу попросить тебя сходить на огласительные беседы вместе с Каллистом. Ему будет непривычно отправиться туда одному, он совсем не общался с христианами… ну, ты меня понимаешь…

– Попросить? Не приказать, как старший брат и отец? – засмеялся Кесарий. Григорий виновато улыбнулся в ответ.

– Ладно, схожу, – ответил Кесарий. – А ты папаше скажешь, что я катехуменом⁵⁰ стал. И мама тоже будет рада, я думаю.

5. О богословии, капусте и никомедийском рынке

Никомедийский рынок гудел, словно тысячи бубнов в руках у фригийских танцовщиц. Верблюды и мулы, навьюченные мешками и корзинами всех видов и размеров, возвышались над суетой торговых рядов, а ослы увеличивали эту суету, то и дело упрямо преграждая путь мужчинам и женщинам, свободным и рабам, грекам и варварам, христианам и эллинам и издавая при этом торжествующий рев.

В шумной, пестрой, многоголосной и многоязычной толпе были и вифинцы из приморских деревень, и греки, по особому покрою хитонов которых было невозможно не угадать в них жителей острова Кос, и большеглазые высокие сирийцы в цветной одежде, и молчаливые тонкокостные и смуглолицые египтяне, и болтливые критяне, и жутковатые аравийцы. Порой в толпе мелькал и римский профиль.

Темнокожие нубийцы-диогмиты, верхом на пегих толстоногих лошадках, с бичами у седел, следили за порядком на столичном базаре. На их лицах было спокойствие, делающее честь любому индийскому гимнософисту. Как видно, они от утробы матери уже имели то блаженное и покойное состояние, к которому стремились мудрецы их белокожих соседей, эпикурейцы и стоики, – им не нужно было прилагать усилия, чтобы достичь атараксии или апатии⁵¹.

Не поколебался их покой и тогда, когда в овощных рядах раздались истошные крики:

– А я говорю: не было, не было, не было!

Народ, привлеченный неистовым криком, заторопился к лавке зеленщика. Высокий, сухопарый грек намертво, подобно парфянскому псу, вцепился в покупателя своей капусты. Тот лишь беззвучно раскрывал рот и был похож на вытащенную удочкой из воды рыбу. Судя по профилю и одежде, эта незадачливая рыба была из реки Тибр.

– Не было! Не было! – верещал продавец капусты. – Понял меня? Не было!

– Да отстань ты! – неожиданно забасил римлянин с сильным акцентом, и в нем сразу пропало сходство с рыбой, зато появилось что-то, роднящее его с капустными кочанами, попадавшими на землю с прилавка. – Что ты привязался? – он добавил в свою коверканную греческую речь несколько крепких латинских словечек. – Я говорить – сколько цена капуста твой?

– Капуста?! Мне ли продавать капусту нечестивому савеллианину?! – завопил пуще прежнего продавец. – Убирайся отсюда!

При этом он не выпускал хитон покупателя из своих худых и жилистых рук.

Нубийцы, наслаждаясь атараксией, смотрели в сторону горизонта, где за Иерусалимской пустыней и желтыми песками дельты Нила лежала их знойная родина.

– Что здесь происходит? – любопытствовали новые зеваки у стоящих в первых рядах. – Нам не видно! Вы посмотрели, уступите место!

– Он дал ему за капусту четверть динария и хотел сдачи. А тот говорит – не было четверти динария! Вообще ничего не было!

– Не было! – донеслось от корзин с капустой. – Было, когда не было! Было, было, было, было!

– О, это ужасно, – вздохнула пожилая римлянка в темной столе, обращаясь к своим рабыням, несущим корзины с покупками. – Как хорошо, что завтра мы уезжаем из этого варварского места! О чем они спорят, Фото?

– Он говорит, госпожа Туллия, что было, когда не было, – с готовностью начала объяснять хозяйке молоденькая рабыня.

– Безумие! Как это называется у греческих врачей – френит!⁵² Безумцам разрешают здесь торговать на рынках!

– Не было! – тем временем кричал владелец капусты, которого добровольцы из толпы уже смогли оттянуть от покупателя.

– Не было, прежде чем произошел! Было время, когда Сына не было! А ты сливаешь! Сливаешь! Как Савеллий нечестивый! Не смей сливать! Пустите меня! Я ему покажу, как сливать Божество!

– Эй, почтенный! – обратился к нубийскому философу-диогмиту высокий черноволосый молодой человек. – Ты что, не видишь, что у тебя под носом делается? Смертоубийство!

– Не извольте беспокоиться, – пробасил нубиец-диогмит сверху на прекрасном греческом языке. – Здесь такие споры – дело привычное. О богах христианских спорят. Об отце и сыне. Поспорят – и разойдутся. Никакого смертоубийства. Сами-то как изволите думать – было или не было?

– Не твое дело, – отрезал молодой человек и хотел идти, но его уже обступили.

– Пусть каппадокиец скажет нам, было или не было! – сурово загнусавили слева.

– Пусть скажет! – язвительно протянули справа.

– Они хитрые, каппадокийцы!

– Змея, говорят, одного каппадокийца укусила – и померла. Отравилась!

– Так было или не было?

– Да, скажи нам! Скажи! – подбежал к растущей заново толпе какой-то вертлявый человек с длинными, по-женски уложенными волосами.

Его товарищ в пестром плаще мима запрыгнул на прилавок и запел:

Не всегда был Бог Отцом,
Было время – был один Он,
Не был Он еще Отцом,
Позже стал Отцом.
Не всегда с ним был и Сын,
Сын был создан из не сущих,
Все, что есть, что Бог создал,
Из не сущих создано.
Даже Слово Божие
Из ничто Им создано!
Было, когда не было,
Было – Слова не было,
Прежде, чем Он начал быть,
вовсе Сына не было.
Сын был Богом сотворен,
Из не сущих создался,
Он начало возымел
Бога изволением⁵³.

– Александр! – раздался голос из толпы. – Наконец-то я тебя нашел! Эти треклятые верблюды…

Каллист, подобно непутевому ученику Сократа – Алкивиаду, спасающемуся от погони, отчаянно прокладывал себя проход в толпе. В руке у него, в отличие от Алкивиада, не было копья, но выглядел он более чем внушительно. Плечами врезавшись в плотно обступивших Кесария людей, раздвинув мясника и женоподобного мима, он схватил товарища, как Зевесов орел – Ганимеда, и утащил его от рыночных богословов.

Через несколько минут они оказались в тихом месте рынка, среди ювелирных лавок, где на прилавках лежали золотые и серебряные украшения и никто уже не спорил о времени рождения.

– Давненько я не был на базаре, – вытер пот со лба Каллист.

– Надо было нам взять носилки, по шесть рабов на каждые. И еще с глашатаем – чтобы оповещал благочестивых жителей Никомедии о том, что Каллист и Кесарий, врачи, направляются на беседы для катехуменов в храм святого мученика Анфима! – язвительно сказал Кесарий.

– Что это там они кричали, эти безумцы? – спросил Каллист.

Кесарий откинул волосы со лба и ничего не сказал.

– Это христиане? – продолжал Каллист.

– Ты спросил, чтобы мне еще стыднее стало? – резко ответил каппадокиец.

– Нет, что ты, – смутился его друг. – Я просто очень путаюсь во всех этих учениях… Это кто были? Никейцы?

– Нет, что ты… Ариане, – смягчившись, ответил Кесарий. – Судя по всему, аномеи. Они учат, что Сын не подобен Отцу, совсем другой. Между ними пропасть… Хотя кто их на рынке разберет, может, они и омии…

– А что сливал этот капустник-латин?

– Не знаю, что он там слил, но продавец обвинял его в том, что он не делает различия между Отцом и Сыном, следовательно, сливает Троицу в одно. Как Савеллий Ливиец сто лет тому назад, – обреченно продолжал Кесарий.

– Да… Как это ты в этом разбираешься… А мим кто?

– Омий. Наверное. Они говорят, что Сын – подобен Отцу, но не полностью, как творение может быть похоже на создателя. Вообще-то омии уклоняются от определений. Шут с ним, с мимом. Скорее всего, он просто мим и не более того.

– А еще кто есть?

– Омиусиане. Говорят, что Сын – подобен по сущности Отцу. Омиусиос.

– А никейцы? Это вы с Григорием?

– Ну, не только мы с Григорием…– улыбнулся Кесарий. – Мы молодые еще…Есть старшее поколение. Самый старший – Афанасий, епископ Александрийский. Осий Кордубский – он уже умер… Аполлинарий… Был еще Александр Александрийский – в его доме воспитывался молодой Афанасий. Меня мать Александром в его честь назвала.

– Вот как! А я подумал про Великого, Македонского. А что говорят никейцы?

– Что Сын – единый по сущности с Отцом. Омоусиос.

– То есть, как Савеллий?

– Нет, – замотал головой Кесарий, разбрасывая густые пряди своих темных волос. – Совсем нет! Усия – что, забыл – у Аристотеля – это сущность. Сущность – да, у них одна. А сами они – разные. Савеллий, наоборот, говорил, что Отец и Сын – одно и то же.

– Что ты сердишься? Тебе понятно, а мне нет.

– Да уж, мне кажется, тебе зато с христианами все понятно…

– Мне непонятно знаешь что? Мне непонятно, что вы этим друг другу доказываете, и откуда знаете, что является правильным. Вам вестники приходят, или вы философствуете? Ну, станешь ты верить, что Сын – лишь подобен, и что? Или что было время, когда его не было? Что в твоей жизни изменится? Ведь Сын – это Иисус? Так?

– Так.

– Человек?

– Не только.

– Потом Богом стал?

– Богом Он всегда был. Человеком – стал… А, вот мы пришли – сейчас послушаешь Пистифора, говорят, он хорошо объясняет. Не на рынке же христианство изучать!

Над тихой городской улочкой возвышалась каменная церковь мученика Анфима. На ее кровле был позолоченный крест, а над распахнутыми дверьми – тоже позолоченные изображения креста.

– Григорий так возмущается этими уличными спорами! Знаешь, он же такой ранимый, и потом – он ко всему прочему, поэт. Он как-то в Новый Рим приезжал меня навестить – якобы уговаривать вернуться в Назианз. Папаша только под таким видом его отпускает. Простудился, как всегда, по дороге. Пошли мы в Констанопольские бани. Входим в кальдарий, а банщик ему: «Сын – тварь, как и прочие твари! Ктисма!» Аномей попался. У нас в Новом Риме обычно омии на каждом шагу, а тут – аномей, представь себе! Редкая птица! Мой Григорий взвился на дыбы. Раскраснелся весь, охваченный справедливым возмущением и риторским пылом. Чуть его удар не схватил. Пришлось банки для кровопускания ставить. Банками не так опасно… да и не я люблю эти кровопускания! Но ты правильно ему кровь пустил тогда, – поспешно добавил Кесарий, и продолжал: – Григорий терпеть не может, когда простолюдины с умным видом при нем чушь городят. Пришлось вести его в императорский зверинец, чтобы отвлечь. Смотрели на дрессированных слонов и медведицу. Он радовался, как ребенок, потом слово написал, о высоте человеческого разума и достоинстве человека перед прочими творениями. Могу дать почитать – я переписал себе. Там такое есть:

«Страшная медведица ходит на открытом воздухе,
Сидит на судейском троне, словно некий умный судья,
Держит в лапах, как можно подумать, весы правосудия,
И зверь кажется имеющим ум.
А ведь это человек научил его тому, чему не научила природа!»⁵⁴

– Он прирожденный ритор, твой брат.

– Его же в Афинах насильно удержали, хотели, чтобы он преподавал там.

– А почему он не остался?

– Он любит уединение, размышление, молитву… Он никогда не хотел быть ритором. Василий уговорил. А сам сбежал.

– Как?

– Уехал тайком на корабле. Уговорил Григория остаться и уехал. Такое впечатление, что он от брата моего с его факелом дружбы попросту устал. Поэтому я против, чтобы он в Понт ехал к Василию… Что это мы все стоим у входа? Все вошли уже, а мы все про медведицу да про Василия. Ты же сам хотел узнать, в чем заключается наше учение о сотерии⁵⁵.

– Послушай, – вдруг сменил тему Каллист. В его голосе было колебание. – А ты уверен, что мне можно в ваш храм? Туда же не пускают нехристиан? Даже выгоняют!

– Ну да, не пускают… но только на Евхаристию. А сейчас не Евхаристия. Евхаристия по утрам в воскресенья и дни памяти мучеников. На Евхаристии и мне нельзя присутствовать.

– Как так?! Ты же христианин!

– Я же не крестился еще. Считается, что я катехумен. Оглашенный. И долго им буду еще. Крещусь, когда помирать буду, не раньше. Здесь как раз для таких беседы проводятся. Основы вероучения, подготовка ко крещению. Называется – «оглашение». Как раз, что нам с тобой нужно.

– А я кто?

– Ты… интересующийся. Внешний, это называется. Заходи же, пожалуйста.

Они нырнули в полумрак базилики. Там уже было полно народа – кто-то сидел на скамьях, кто-то – на полу, на подоконниках. Несколько матрон и юных девушек чинно расположились поодаль. Одна из девушек оживленно что-то объясняла своей подруге, показывая на изображения молодого пастуха с овцой на плечах и дельфина в морской пучине. Из-под ее светлого покрывала выбивалась огненно-рыжая прядь.

– Окиронея, дочь кентавра, – пробормотал Каллист. Ему показалось, что где-то уже ее видел.

– Впишите ваши имена, – передал список кто-то из переднего ряда.

Ах да – она тоже была на берегу Сангария во время купания Митродора. Он вписал свое имя и передал вощеную дощечку Кесарию. Они сидели на полу, от масляного светильника над их головами бежали по бесконечному кругу тени. Было холодно.

– А когда все начнут молиться, мне что делать?

– Мы же говорили об этом – раз ты не можешь сказать, что искренне веришь во Христа, то зачем тебе притворяться, что ты молишься? Будешь спокойно сидеть, и все.

– А если меня кто-то узнает, Кесарий?

– А если меня кто-то узнает?

– Извини, Александр… Кто эта рыжая девушка там, слева? Не знаешь?

– Ты за этим разве сюда пришел, а? – повернулся к нему заросший бородой сосед. – Держи глаза долу и обуздывай плоть.

– Я не с тобой разговаривал, кажется, – ответил Каллист.

Бородач смерил его взглядом и, отвернувшись, забормотал что-то.

– Не знаю, – шепотом ответил Кесарий. – Разве это я в Никомедии живу?

– Тише! – зашипел ему в ухо кто-то сзади. – Отец Пистифор идет!

Какая холодная эта зима! Так сказала нянюшка сегодня и велела надеть теплую тунику, а не ту, что подарил папа… Папа велел говорить, что это подарок от него и новой мамы – но она-то знает, что новых мам не бывает! Это только какая-то глупая девочка из одной истории спросила подружку – почему у них теперь стали такие вкусные пироги? И добавила – у вас теперь кухарка новая или мама новая?

… Эту историю она читала в каком-то учебном свитке, тогда она была совсем маленькой, еле доставала до скамьи. Папа тогда ждал к обеду своих гостей и отдавал распоряжения кухарке, а она теребила его за длинную тогу и спрашивала: “Где мама? Где мама?” Чтобы она не плакала, папа дал ей поиграть каким-то старым свитком. Она тогда быстро угомонилась и потом кто-то из гостей случайно наткнулся на нее в саду – и удивленно воскликнул: “Боги! Леонид! Твоя дочь умеет читать! Ей нет еще и пяти!”

Но свиток начинался не с этой истории. Она помнила наизусть слова, с которых он начинался. Слова сложились из непонятных значков сами, и она так и не поняла, как она научилась читать.

“…благородством и возвышенностью духа он настолько превосходил и Леонида, и чуть ли не всех царей, правивших после Агесилая Великого, что, не достигнув еще двадцати лет, воспитанный в богатстве и роскоши своей матерью Агесистратой и бабкой Архидамией, самыми состоятельными в Лакедемоне женщинами, сразу же объявил войну удовольствиям, сорвал с себя украшения, сообщающие, как всем казалось, особый блеск и прелесть наружности человека, решительно отверг какую бы то ни было расточительность, гордился своим потрепанным плащом, мечтал о лаконских обедах, купаниях и вообще о спартанском образе жизни и говорил, что ему ни к чему была бы царская власть, если бы не надежда возродить с ее помощью старинные законы и обычаи”.

Слова были сложными и цеплялись друг за друга. Она читала неделю первую строчку. Надо же, у кого-то были и мать, и бабушка одновременно. Наверное, греки. У них красивые греческие имена, как и у нее. Может быть, это их родственники, которые могут скоро приехать? К папе приезжает так много разных людей. Может быть, Агесистрата и Архидамия похожи на ее греческую нянюшку, которая так смешно выговаривает латинские слова, но печет такие вкусные лепешки? Ведь этот кто-то уже достиг двадцати лет и хочет жить по-спартански.

Про Спарту папа часто говорил. Не ей, а своему управляющему и секретарю. “Вот у нас в Спарте было так…” – начинал он, и они почтительно кланялись, пряча улыбки. Наверное, они рады, что есть Спарта. Там цари ходят в потрепанных плащах и спят на голой земле, а их матери с бабушками не говорят им одеться потеплее. Потому что они все понимают.

– Что ты делаешь здесь, Леэна? Разве госпожа Теренция не запретила тебе лазать по деревьям?

– Госпожа Теренция занята с малышом Протолеоном, он все время плачет и хочет кушать. Она велела мне не мешать.

– Так что ты делаешь на дереве?

– Жду, учитель Каллисфен!

– Чего же ты ждешь, дитя? Спускайся скорей!

– Я жду гонца из Рима! Может быть, они передумали и решили взять меня в весталки? Бывает же такое? Ведь я не виновата, что у меня мама умерла?

– Вот как!

Учитель расхохотался и почесал лысеющую голову свинцовым стилем.

– Уже темнеет. Сегодня гонцы не придут. Спускайся и иди ужинать.

– Сейчас! Я должна рассказать еще немного.

– Что же ты рассказываешь там наверху, на дереве?

– Я себе рассказываю. Я еще сегодня не закончила.

– Ну, смотри, я дойду до той беседки и вернусь – постарайся успеть все рассказать. Я должен привести тебя к ужину.

“…греки только дивились и спрашивали друг друга, какой же был порядок в лаконском войске под водительством Агесилая, прославленного Лисандра или древнего Леонида, если и ныне воины обнаруживают столько почтения и страха перед юношей, который моложе чуть ли не любого из них. Впрочем, и сам юноша – простой, трудолюбивый, нисколько не отличавшийся своей одеждой и вооружением от обыкновенных воинов – привлекал всеобщее внимание и восхищение. Но богачам его действия в Спарте были не по душе, они боялись, как бы народ, последовав этому примеру, не изменил установившиеся порядки повсюду”.

– “Не изменил установившиеся порядки повсюду”. А кто у нас сейчас царь, учитель Каллисфен?

– У нас не царь, малышка. У нас император. Он зовется dominus.

– Ну хорошо, а кто у нас сейчас император?

– Великий Диоклетиан.

– Он тоже был с Леонидом? Против Агиса?

Учитель склонился к ней, глядя в глаза Леэне сурово и пристально.

– Какого Агиса?

– Царя. Из Спарты.

– А! – у раба-учителя вырвался вздох облегчения. – Нет. Этот Агис жил очень давно. Идем быстрее, Леэна. Холодно.

6. О Пистифоре, Исайе и катехуменах

Статный, уже не молодой мужчина, в длинном, до пят, белесом хитоне с алой каймой, украшенной крестами, прошествовал к возвышению в центре церкви. Он шагал уверенно, слегка склонив голову – его длинные седые волосы и борода ниспадали на грудь. За ним следовали два рослых молодца в более коротких ризах, обнажающих их загорелые голени, оплетенные ремнями сандалий. Но на их поясах не было мечей, зато в руках были свечи. Встав посреди собрания, он воздел руки вверх, устало и торжественно опустил их, осеняя народ:

– Слава Отцу через Сына во Святом Духе⁵⁶.

И медленно начертил на своем высоком скорбном челе указательным пальцем крест. В собрании произошло шевеление – кто-то перекрестился подобно Пистифору, кто-то изобразил крест на груди.

– А ты что? – спросил бородач у Каллиста. – Боишься знамения силы Божией? Видно, долго служил ты демонам…

– Александр, ты не мог бы поменяться со мной местами? – толкнул Каллист Кесария.

– Что вы встали, ничего не слышно! – зашипели сзади.

Рыжеволосая девушка с интересом обернулась в их сторону. Каллист на несколько мгновений замер, глядя на нее. Она рассмеялась, кутаясь в легкое светлое покрывало. Ее подружка прыснула со смеху, уткнув лицо в ее плечо. Одна из матрон что-то строго им сказала, и девушки со всей серьезностью воззрились на Пистифора. Рыжеволосая достала стиль и вощеные таблички, приготовившись записывать.

– Время воистину скоротечно – вот мы и отпраздновали Святое Богоявление, но это не повод для того, чтобы впадать в невоздержание и пресыщение. Итак, продолжим наши беседы. Мы собрались здесь не для того, чтобы один поговорил, а другие порукоплескали, но чтобы вы получили полезное – говорю это о мере, который каждый может вместить таинственные слова Писаний. Святые мученики следовали им – и Бог Иисуса Христа провел их сквозь огонь и воду и вывел в покой, чтобы они были царями и священниками с Сыном Его. Вы многие следовали в прошлом эллинским басням – теперь я предлагаю вам сравнить то и другое и избрать полезнейшее. Эллины почитают героев – а мы почитаем мучеников, ибо это несравненно превосходнейшее. Они не испугались временных страданий тела, но предали себя на страдания, и за то получили славу у Бога и Отца Господа нашего Иисуса Христа. Мы называем мучеников свидетелями – что же они засвидетельствовали? Они засвидетельствовали, что готовы перенести всякое лишение ради небесных благ. Так и мы должны следовать им в посте и всяческом утеснении своих желаний телесных, чтобы получить нам сию небесную награду. Всякий, напоминаю, кто собирается омыться водами спасительного крещения в субботу перед Пасхой, должен соблюдать пост. Вы часто спрашиваете, что такое пост, поэтому я скажу вам, чада мои, как вам подобает поститься. В среду и пятницу нельзя ничего вкушать до захода солнца. В остальные же дни – пища без масла, зелень или зерна вареные, а также хлеб, но в меру. В воскресенье позволительно выпить вина, но не упиваясь, ибо в нем есть блуд, как написано. Рыба да не будет на вашей трапезе в эти дни.

– Слушай, это так всегда христианам жить положено? – удивился Каллист.

– Это пост перед крещением. В среду и пятницу, впрочем, у нас всегда пост.

– А ты же ел на пиру у Митродора. В среду.

– Ел. Так я поэтому и не крещусь пока. Я и венки ношу. Это тоже нельзя. А как на пиру без венка? Все носят. И потом, я же государственными делами занимаюсь. Они часто на пирах и решаются. Да что ты пристал, все люди на пиры ходят, даже Грига ходил со мной в Александрии на пиры, это он потом крестился и перестал… Фемистий философ говорит, что можно предаваться истинной философии среди государственных дел, а не в уединении…

– Фемистий? Так он же эллин, – еще больше удивился Каллист. – А еще я хотел спросить тебя про Ламп…

– Тихо, – прервал его Кесарий. – Ты же узнать хотел о христианском учении.

– Чтобы достигнуть спасения, надо приучать себя к умеренности и добровольным страданиям, как поступали святые мученики и первый среди мучеников – Сын Божий, – донесся до них голос Пистифора.

– Так Он тоже – мученик? – спросил Каллист шепотом.

– Конечно, мученик. Свидетель Отца. Тихо.

– Замолчите – ты, козел лохматый, и ты, баран кудрявый! – раздался свистящий шепот сзади.

– Не обращай внимания, Каллист. Будь философом.

– …

– И теперь мы выслушаем чтение из пророка Исайи о Сыне Божием, Рабе Господнем и Отроке Господнем, который был сотворен из вечности для жертвы за жизнь мира по благости Отца и Бога.

Каллист опустил лицо в ладони, чтобы охладить горящие щеки. Когда он поднял взгляд, то с раздражением увидел в проходе того самого прыщавого юношу из бань. Меньше всего ему подходило имя Севастиан. Теперь на юноше был, явно маловатый ему, белый хитон без каймы. Он подошел к Пистифору, поклонился, целуя у него руку, и взял протянутый ему свиток. На щеках молодого человека выступили алые пятна – такие же, как у Каллиста. Он перекрестился – рука его дрожала – и неестественным басом начал нараспев:

– Слушайте Меня, острова,
и внимайте, народы дальние:
Господь
призвал Меня от чрева,
от утробы матери Моей называл имя Мое;
и соделал уста Мои как острый меч;
тению руки Своей покрывал Меня,
и соделал Меня стрелою изостренною;
в колчане Своем хранил Меня;
и сказал Мне: Ты раб Мой, Израиль, в Тебе Я прославлюсь…⁵⁷

Мученик епископ Анфим в алом хитоне и синем гиматии смотрел на собрание сверху, со стены над окном, грустно улыбаясь. В правой руке у него был простой белый крест. Его спутник обнимал его за плечо и держал в руке кодекс. Крест сиял золотом из его нимба в лучах заходящего солнца.

– Так говорит
Господь, Искупитель Израиля,
Святый Его
во время благоприятное.
Я услышал тебя и в день спасения помог Тебе;
и Я буду охранять Тебя,
и сделаю Тебя заветом народа,
чтобы восстановить землю,
чтобы возвратить наследникам наследия опустошенные,
сказать узникам: «выходите»
и тем, кто во тьме: «покажитесь»…

От всех окон к епископу Анфиму и его другу среди теней стен шли люди в хитонах с крестами в руках – большие четкие буквы называли их имена почти вслух – Дорофей, Мигдоний, Индис, Мардоний, Горгоний, Зинон, Евфимий. Безбородый юноша в белом хитоне и дева, одетая, подобно весталке, с двух сторон протягивали руки к спутнику Анфима, созывая священный хоровод. Буквы плясали над их головами, зовя их по сияющим именам: Феофил и Домна.

– Не будут терпеть голода и жажды,
и не поразит их зной и солнце;
ибо Милующий их будет вести их,
и приведет их к источникам вод.
И все горы Мои сделаю путем,
и дороги будут подняты.
Вот, одни придут издалека;
вот, одни от севера и моря,
а другие из земли Синим.
Радуйтесь, небеса, и веселись, земля,
и восклицайте, горы, от радости;
ибо утешил Господь народ Свой
и помиловал страдальцев Своих…

Голос чтеца перестал срываться – теперь он звучал сильно, вдохновенно. Он поднял глаза от книги – в его серых глазах стояли слезы. «Как Фессал», – отчего-то подумал Каллист, удивляясь, что уже не злится на него.

– Забудет ли женщина грудное дитя свое,
чтобы не пожалеть сына чрева своего?
Но если бы она и забыла, то я не забуду тебя.
Вот, Я начертал тебя на дланях Моих!

Солнце опускалось за горизонт – его лучи заглядывали сквозь решетку. Крест в нимбе спутника Анфима вспыхнул на мгновение, ослепив Каллиста.

– Кто поверит слышанному от нас
И кому открылась мышца Господня?
Ибо Он взошел пред Ним,
Как отпрыск и как росток из сухой земли…
Он был презрен и умален пред людьми,
Муж скорбей и изведавший болезни…
Он был презираем, и мы ни во что ставили Его.
Но он взял на Себя наши немощи и понес наши болезни⁵⁸.

Буквы «Хи» и «Ро», скрещенные, как на знаменах Константина, угасали, отдавая свет. Тишина разлилась, словно ночное море. Парус реял на мачте Каллиста – вдалеке горели маяки Коса, над головой сияли Плеяды.

– Чему нас учит это слово Писания? – смял ткань нездешнего видения твердый голос Пистифора. – Учит тайне жертвы Христа, Сына Божия, который был рожден Отцом от начала мира – не миров, как учит злочестивый Ориген! – рожден для сотворения и искупления, как первый из всех сотворенный, второй бог по Первом, чтобы быть закланном при Понтийском Пилате для нашего спасения.

– Я хочу спросить об одной вещи, досточтимый Пистифор!

Все с удивлением посмотрели на хорошо сложенного молодого человека со светлыми волосами, курчавыми, как баранье руно. Оттолкнув своего черноволосого товарища, он поспешно, почти бегом подошел к кафедре Пистифора.

– Почему ваш Бог убил своего Сына, я хочу знать? – крикнул он в лицо Пистифору.

+++

– Бабушка, а что было на огласительных беседах!

– Что, Финарета? Анфуса, положи эту корзину под сиденье справа. И садись в повозку. Едем.

– Ты представляешь, бабушка, этот Пистифор опять начал свою арианскую ерунду говорить про второго и первого бога…

– Финарета, не надо так говорить. Некрасиво. Пресвитер Пистифор – арианин, но это не значит, что ты должна так выражаться.

Пара пегих мулов, выпуская пар из мягких влажных ноздрей, неспешно пустилась прочь из Никомедии по кирпичной Диоклетиановой дороге. Высокая матрона в темном покрывале диакониссы укутала рыжеволосую девушку, несмотря на ее слабые возражения, в большое шерстяное одеяло.

– Холодно. Зима. Так что Пистифор?

Она строго нахмурила брови, но в уголках ее светлых глаз наметились веселые морщинки. Финарета, ничуть не смущенная, продолжала, с трудом высунув руки из-под одеяла:

– Сегодня пришли какие-то новенькие. По виду одеты как философы. Один высокий такой, черноволосый, очень красивый – на Антиноя похож – у него «ихтюс» на груди, а другой совсем как эллин… кудрявый такой, как барашек.

– Ты с пользой провела время, Финарета!

Рабыня Анфуса покивала головой в такт словам пожилой хозяйки и, вздохнув, поджала губы.

– Я все записала, бабушка. Как всегда. Хотя Нимфодора мне мешала, хихикала… Вот, давай я прочту? – весело продолжала Финарета.

– Про Антиноя можешь не читать. Я знаю эту не слишком красивую историю.

– Да нет же. Не про Антиноя. Второй смешной такой – сначала он пересаживался и на меня смотрел…

– Финарета, это милость Божия, что мы не живем в Никомедии. Я в нашем-то имении с тобой справиться не могу.

– А что же я плохого делаю? Настоящая майя⁵⁹ должна быть внимательна ко всем мелочам, как учил меня архиатр Леонтий.

– Не к таким. Жаль, он уже слишком стар, чтобы продолжать с тобой заниматься. Ты его слушалась более, чем меня.

– Говорят, у него новый помощник! Нимфодоре сказала Архедамия, а той сказала двоюродная сестра Хрисофемиды, Гиппархия, что он к их соседям приходил с учениками. Они с рабынями из слухового окна смотрели – говорят, очень симпа…

– Финарета!

– …очень знающий врач. Архедамия даже прикинулась больной, чтобы ей родители его вызвали – она же часто болеет, ей ничего не стоит прикинуться, ей все верят, правда, отец ее ругается, когда она больна. А помощник архиатра прислал своего ученика, смешного такого, Фессал зовут, он час ей рассказывал, что такое настоящая диэта⁶⁰ – как нужно обливаться, купаться, делать гимнастические упражнения, и даже сказал, что надо на лошади ездить, а она боится их, ее как-то кобыла за палец укусила…

– Я недоумеваю только об одном – когда ты обо всем этом узнала?

– А в церкви мученика Анфима, бабушка! – выпалила Финарета и, ойкнув, смолкла. Матрона вздохнула.

– Бабушка, настоящая майя должна уметь правильно и досконально собрать анамнез, – сказала Финарета, прижимаясь к плечу пожилой женщины и просительно глядя на нее снизу вверх через свои огненные пряди.

– А н а м н е з, а не иное! – кратко ответила матрона, пытаясь быть строгой. – Читай, что там у тебя.

– А, вот!

Она начала читать с вощеной таблички.

«Пистифор: Это слово Писания учит нас тайне жертвы Христа, Сына Божия, который был рожден Отцом от начала мира – не миров, как учит злочестивый Ориген! – рожден для сотворения и искупления, как первый из всех сотворенных, второй бог по Первом, чтобы быть закланном при Понтийском Пилате для нашего спасения.

Барашек: Почему ваш Бог убил своего Сына, я хочу знать?

П.: Изобрази на себе знамение креста, чадо, а потом говори».

– Бабушка, ты бы видела, как он перекрестился! – Финарета залилась звонким смехом. – У него не крест получился, а ромб.

– Что же он спросил? И прекрати называть его «барашек».

– Хорошо, бабушка… Я потеряла место, где я читала… Ах, вот оно! «Бара… Совопросник Пистифора сказал: Я не понимаю, отчего Богу надо убивать этого Отрока, про которого сейчас читали.

П.: Чадо, это совершено для нашего спасения.

Совопросник: Так это похуже, чем Кронос, который своих детей пожирал!

П.: Что ты сказал?

Совопросник: Я говорю, что такой Бог недостоин именоваться Богом! Ты сам не понимаешь христианского учения!»

Матрона с интересом смотрела на рыжую девушку.

– Вот как? И одет был, как философ, ты говоришь?

– Ну да, как философ – хитон и плащ. И его друг тоже. Бабушка, что началось! Настоящая драка! Не знаю, что бы с ним сталось, но его друг выскочил – прямо как Эпаминонд – и успел его вытащить наружу, иначе его бы схватили аколуфы⁶¹. Все бросились за ними, но Фотин успел открыть им дверь, и они убежали.

Матрона покачала головой, о чем-то размышляя.

– Госпожа, там Диоскуры! – воскликнул раб, сидящий на козлах.

– Будет тебе, Прокл.

– Я вижу – вон они, на конях, впереди! Никомидийская земля полна божественных чудес!

– Ах, зачем мы не взяли Верну или Агапа.

– Да благословит хозяйку Зевс Ксений. Хозяйка позволяет мне хранить старую веру.

– Куда ей деться, хозяйке твоей, – ответила матрона. – Храни, но тише. И давай без Ксения.

– Когда было асклепиево омовение в Сангарии, я видел свет над водами – свет Пэана.

– Ничего там не было! – фыркнула Финарета.

– Дитя мое, – медленно проговорила матрона совсем иным тоном. – Ты хочешь сказать, вы с Нимфодорой все-таки пошли туда…

Финарета покраснела, как мак, и умолкла.

– Я забыла куклу на скамейке, бабушка… куклу Нимфодоры… – пролепетала она.

– Ничего, я ее не видела. Верна унес ее в твою комнату, – утешающе произнесла Леэна, беря Финарету за руку.

– Не видела? Правда, не видела? – обрадовалась девушка. – Ох, а я-то так боялась… А мы к дубу Леонты не свернем?

– Нет, не будем… – ответила Леэна. – Нет у меня сил сегодня. Потом.

Скрывая волнение, она стала застегивать булавку на своем темном покрывале, но та вырвалась из ее дрожащих пальцев, и палла⁶² сползла на плечи, обнажая седые волосы, убранные в косы, и ничем не прикрытый шрам на старческой морщинистой шее диакониссы.

– Хозяйка, вон Диоскуры приближаются! От них свет исходит, как от пеановых вод! – вопил раб – почитатель Зевса Ксения, но его никто не слушал.

– Какое милое дитя! Как тебя зовут?

Добрая и прекрасная императрица Валерия, от которой пахнет сирийским нардом и какими-то еще нежными благовониями, а на тонкой шее сверкают золото и драгоценные камни, склоняется к маленькой девочке. Да, такой Леэна и представляла императрицу – и у куклы ее тоже были такие же украшения на шее, как это она угадала?

– Леэна, дочь Леонида, – девочка старается вести себя одновременно и с достоинством, и вежливо, как ее учили, когда готовили для собеседования в весталки.

– А что ты любишь делать больше всего, маленькая дочь Леонида? – улыбается императрица Валерия. У нее синие глаза и черные волосы, убранные в косы под тончайшую сеточку из золота. Леонид расправляет плечи от гордости за дочь – не каждая приведенная на смотрины девочка удостаивалась внимания непредсказуемой Валерии.

– Читать книги и лазать по деревьям! – выпаливает Леэна. Теренция скривляет губы в улыбке и пытается ущипнуть падчерицу за плечо.

Валерия всплескивает руками и неожиданно нежно целует Леэну в лоб.

– Спасибо, дорогая домина Валерия! – восклицает дочь Леонида и добавляет: – Можно, я вас тоже поцелую? Раньше я целовала маму, а потом она умерла, и мне некого больше целовать…

– Конечно, можно, дитя мое, – говорит Валерия, бросая понимающий взгляд на безмолвно ярящуюся Теренцию и притихшего Леонида.

– И поэтому меня не взяли в весталки, хотя я очень хотела. Теперь мне остается одно, дорогая домина Валерия – идти в гетеры или в моряки. Я пока не решила еще, хотя папа меня уже помолвил, но это можно потом решить.

Теренция багровеет.

– Я, домина, объясню все сейчас, – начинает Леонид, краснея и заикаясь. – Девочка еще мала и не понимает, что говорит. Она чиста, как лилия!

– Да уж… – ядовито шепчет Теренция.

– О, я вижу, патриций Леонид, что твоя дочь достойна риз весталки, но судьба решила иначе. Я тоже не стала весталкой, потому что рано стала сиротой… и знаю, что такое расти с мачехой, – тут она кинула такой взгляд на Теренцию, что та окаменела от ужаса. – Я хочу взять твою дочь в мои личные придворные, моей маленькой кувикуларией⁶³, как мое живое украшение. Ты не против?

Леонид был так растерян, что едва произнес слова согласия.

– А ты, дитя мое? – спросила императрица Валерия ласково у Леэны. – Пойдешь ко мне жить? Я тоже любила лазать по деревьям в твои годы и прочла много книг. Тебе будет хорошо у меня. Я не буду досаждать тебе запретами.

– Да, конечно, дорогая домина Валерия! – подпрыгнула от радости на месте девочка и захлопала в ладоши. – Тем более, – добавила она, – маленький братик Протолеон все время плачет и такой несносный, но все его любят, а меня нет!

– Я буду любить тебя, – серьезно сказала Валерия, беря девочку за руку. – У тебя есть какая-нибудь особая просьба ко мне? Можешь сказать мне на ушко.

Но Леэна выпалила громко:

– Я хочу, чтобы мне оставили моего раба, которого мне подарил папа, когда мне было три года, его зовут Верна, и он мой друг!

Придворные кувикуларии, окружающие Валерию, наконец, позволили себе рассмеяться.

– Хорошо, девочка моя, – ответила императрица и надела на ее шейку нить жемчуга, закрывшую шрам от трахеотомии.

7. О клятве Гиппократа и о трахеотомии Асклепиада

Пронзительная синь утра – как лезвием режет глаза. Луч зимнего солнца ломается о камень, почти звеня. Ничего не видно по сторонам – словно смотришь вниз, в колодец – в сухой колодец. На дне сбегаются ломаные линии расколов и трещин сухой мерзлой земли.

Глоток вина – еще, еще. Не разбавлять! Это упоительное головокружение… Вино переливается через край, густые капли падают вниз – вниз, на хитон, на лицо Кесария. О, он совсем не такой высокий, если смотреть сверху. Каллист смеется чужим, странным смехом. Ему кажется, что, появись здесь Пистифор, он разорвет пресвитера на части, как вакханки разорвали кощунника Пенфея.

– Каллист! Отопри дверь! – кричит Кесарий.

– Я сказал тебе… – он снова делает глоток, и вино течет по его пальцам багряными влажными струйками. – Я сказал – если рабы начнут ломать дверь, я прыгну.

– Каллист!

Кесарий вытирает алые капли со щек.

«Глупец! Что он может сделать, этот архиатр из Нового Рима!» – смеется про себя Каллист, а по щекам его текут пьяные слезы.

Рядом с Кесарием, обхватив голову руками, по-лидийски надрывно причитает Трофим.

– Барин! Вы пьяны! Слезали бы с окна да ложились спать! Ох! Горе-горе-горе!

– Скажи своему рабу – пусть уйдет с глаз долой!

Теперь Кесарий один – там, внизу.

– Каллист!

Ветра нет, голос Кесария доносится так явственно, словно они вместе возлежат за трапезой.

– Я говорю тебе – это неправда! Ты мне веришь? Неправда! Это – не христианское учение!

– Поклянись!

– Клянусь!

– Нет, не так! – злоба и боль переполняют Каллиста. Во рту – сладкий до горечи вкус черного вина.

Рука Каллиста дрожит – вино снова выплескивается. На хитоне Кесария расползается багряное пятно.

– Клянись, что ты не веришь в это… в это… в это… – Каллист захлебывается словами, но находит силы продолжать:

– …что ваш Бог сотворил Себе Сына и убил Его для вас! Вы еще нас упрекаете в диких мифах! Вы – варвары, вы – хуже сарматов, вы…

Он ударяет кулаком по раме, не замечая выступающего кованого гвоздя. Кровь течет по его пальцам, мешаясь с вином. Он не чувствует боли – от ярости.

– Клянись, что ты не веришь в такое!

– Клянусь, Каллист! Клянусь, друг мой! Успокойся! Прислушайся к голосу разума!

– Тогда повторяй за мной клятву! Слышишь? Повторяй!

– Хорошо!..

– Повторяй: «Клянусь Аполлоном врачом, Асклепием, Гигиеей и Панакеей и всеми богами и богинями, беря их в свидетели!»

Лицо Кесария искажается от страдания, он кусает губы.

– Повторяй! – Сердце Каллиста сжимается, но через мгновение начинает бешено стучать, так, что в мозгу, в легких, во всем теле его смешивается все – кровь, флегма, желчь и черная желчь.

– Мой дядя умер от голода на Спорадах! Из-за вас! Убийцы! Ваш Бог – убийца! Клянись, что не веришь тому, что говорил Пистифор!

Он вытирает слезы, размазывая кровь по лицу.

Снизу, после тягостного молчания, раздается сдавленное:

– Клянусь…

Каллист неожиданно чувствует острое наслаждение от растерянности самоуверенного столичного архиатра. Он отомщен! И отомщен тот Отрок, который взошел, как росток из сухой земли, и был убит жестоким Богом христиан.

Не давая Кесарию продолжить, он встает с колен, выпрямляется на непослушных, ватных ногах во весь рост в оконном проеме.

– Повторяй!

Кесарий, бледный, как полотно его хитона, раскидывает руки в стороны, словно хочет удержаться вместе с Каллистом на высоте четвертого этажа.

– Клянусь Аполлоном, врачом Асклепием, Гигиеей и Панакеей, всеми богами и богинями, беря их в свидетели, исполнять честно, соответственно моим силам и моему разумению, следующую присягу и письменное обязательство…⁶⁴ Повторяй! Я говорю, повторяй за мной! – кричит Каллист, охваченный вакхическим безумием, и, как далекое эхо, слышит вторящие ему слова Кесария.

– …считать научившего меня врачебному искусству наравне с моими родителями, делиться с ним своими достатками и в случае надобности помогать ему в его нуждах; его потомство считать своими братьями, и это искусство, если они захотят его изучать, преподавать им безвозмездно и без всякого договора; наставления, устные уроки и все остальное в учении сообщать своим сыновьям, сыновьям своего учителя и ученикам, связанным обязательством и клятвой по закону медицинскому, но никому другому.

– …Я направлю режим больных к их выгоде сообразно с моими силами и моим разумением, воздерживаясь от причинения всякого вреда и несправедливости…

– …Я не дам никому просимого у меня смертельного средства и не покажу пути для подобного замысла; точно так же я не вручу никакой женщине абортивного пессария…

– …Чисто и непорочно буду я проводить свою жизнь и свое искусство. Я ни в коем случае не буду делать сечения у страдающих каменной болезнью, предоставив это людям, занимающимся этим делом. В какой бы дом я ни вошел, я войду туда для пользы больного, будучи далек от всякого намеренного, неправедного и пагубного, особенно от любовных дел с женщинами и мужчинами, свободными и рабами.

По лбу Кесария стекают крупные капли пота, его волосы совсем мокры, словно он вынырнул из воды. Его губы шевелятся, но Каллист уже не в силах слышать слова.

– …Что бы при лечении – а также и без лечения – я ни увидел или ни услышал касательно жизни людской из того, что не следует когда-либо разглашать, я умолчу о том, считая подобные вещи тайной.

Небо. Пустое и невыразимо синее.

– Мне, нерушимо выполняющему клятву, да будет дано счастье в жизни и в искусстве и слава у всех людей на вечные времена, преступающему же и дающему ложную клятву да будет обратное этому.

Каллист рыдает, закрывая лицо руками, теряет равновесие и падает. Назад.

Холодная синева беспредельно вливается в окно.

Он слышит, как рабы срывают дверь с петель – но ему все равно. Он устал, он хочет, чтобы скорее наступила ночь…

«Хорошо, что ты встретишь со мной этот рассвет, Панталеон врач. Я так одинок. Асклепий забыл меня. И тот маленький мальчик, которого забрала бездетная женщина, как своего сына, конечно же, не помнит меня… Пусть этот рассвет не принесет мне исцеления – но он принес мне друга. Целитель Асклепий… он мало может, я знаю… мир слишком зол, чтобы в нем являлось божество во всей своей милости… спасибо ему и за эту малость…»

+++

Светлокудрый юноша по имени Посидоний сидел на родильном кресле в углу опустевшего иатрейона⁶⁵, закинув ногу за ногу, и, отрывая виноградины от большой грозди, наставительно говорил своему брату, похожему на молодого Геракла в хирургическом переднике:

– Итак, как учит Герофил, разум заключен в четвертом желудочке мозга… записал?

– Сейчас, – пыхтел хирург-Геракл, скрипя стилем. – Четвертом… есть. Диктуй дальше.

– Это все про мозг. Проверь. Амонов рог, вернее, амоновы рога – их по одному с каждой стороны, они образуют внутренние стенки боковых желудочков, в самой толще полушарий мозга.. Герофилова давильня винограда находится над наметом мозжечка, где сливаются сосуды, образованные твердой мозговой оболочкой, на внутренней стороне затылочной кости. Грудной проток – орган с неизвестным назначением, из него густая флегма впадает в место слияние левой подключичной и внутренней яремной вен

– Записано, – отозвался гигант, брат Посидония. Он смотрел на своего щуплого наставника с благоговением. Наставник поменял ноги, положив правую на левую, и засыпав в рот горсть виноградин, прожевал их и проглотил, словно пропустив через Герофилову давильню винограда, а затем продолжил:

– Теперь про пульс. Герофил говорит, что человек болен, если пульс его учащается и сопровождается внутренним жаром. Если пульс теряет силу, за этим следует облегчение. Увеличение частоты пульса является первым знаком начала лихорадки. Он использовал частоту пульса как самый надежный признак и, отправившись к постели больного, использовал клепсидру⁶⁶, чтобы измерить пульс при лихорадке… Ты видел клепсидру хоть раз, Филагрий? – прервавшись, спросил брата Посидоний. – Если Кесарий архиатр тебя спросит, скажи, что видел, а то опозоришься. У Леонтия архиатра в приемной иатрейона стоит. Только он ею не пользуется, он на ощупь пульс оценивает, и гораздо лучше, чем клепсидрой, по-моему. Это не говори, когда отвечать будешь, – добавил он и продолжил обучение брата:

– Мужское семя образуется, как считает Герофил, в семенных протоках. Близнецы, dydimoi, или яички…

– Прям как мы, – захохотал Филагрий.

– Мы – двойняшки, а не близнецы, – заметил щуплый Посидоний. – Итак, яички участвуют в образовании спермы, и Аристотель, который считал обратное, неправ, думая, что они просто подобны камням, висящим на ткацком станке во время ткачества…

– Конечно, неправ, – горячо согласился Филагрий, почесывая ляжку.

– Не чешись, неприлично. Забудешься – так перед Кесарием врачом чесаться начнешь, как киник-пес. Забыл, что Гиппократ писал в трактате о благоприличном поведении врача? И не возьмет тебя Кесарий в Новый Рим.

– Он и так нас никуда не возьмет, – вздохнул Филагрий. – Ну, тебя еще может быть и возьмет, ты так много книг прочитал… а я все оперирую и оперирую, читать некогда.

– Это ты зря делал, что читал мало, – заметил Посидоний. – Но ничего, будем наверстывать. Итак, мужское семя образуется из крови в семенных протоках… А Гален пишет, что печень, сердце, мозг и яички – общие начала функций для всего тела.

– Там больной с катарактой ждет! – хлопнул себя по лбу Филагрий.

– У него правосторонняя катаракта. Сейчас придет Фессал, он левша, пусть он низдавливает⁶⁷, – наставительно произнес Посидоний. – А ты пиши дальше.

Дверь иатрейона хлопнула.

– Кто там? – спросил Посидоний, спрыгивая с родильного стула.

– Каллист врач принимает? – раздался взволнованный голос раба.

– Нет, у него гемикрания⁶⁸, – ответил быстро Посидоний.

– Он хозяину на сегодня назначил гной из груди выпускать, – раб заглянул в иатрейон, словно Каллист там прятался от его больного хозяина.

Дверь вдруг распахнулась настежь, и в иатрейон вошел высокий черноволосый человек, скидывая на ходу плащ. За ним спешил раб в двух шерстяных туниках.

– Готовь инструменты, Трофим, – приказал вошедший, не поздоровавшись с Посидонием и Филагрием.

– Эй, ты кто такой? – возмущенный Филагрий закрыл своим могучим телом аккуратно разложенные на столе ножи, щипцы и зонды. – Это иатрейон Каллиста врача! У тебя разрешение от него есть?

– Есть, – коротко ответил незнакомец, решительно отодвигая Филагрия.

– Я сейчас рабов позову, чтобы его отсюда выставили, – шепнул брату Посидоний и выскользнул из иатрейона.

– А ну-ка покажи разрешение! – Филагрий не пускал незнакомца. – Это имущество Каллиста врача. Мы его ученики.

– Очень хорошо, будете мне помогать… вернее, ты один будешь, второй, как я вижу, сбежал.

– Знаешь, что? – Филагрий упер руки в бока. – Или ты показываешь мне письмо, что Каллист врач разрешил тебе оперировать в его иатрейоне, или я тебя отсюда выкину.

– Переодень передник лучше, у тебя он замаранный, – заметил черноволосый незнакомец. – А в трактатах Гиппократа о враче и о благоприличном поведении не написано, что врач должен ходить как мясник в одежде, измазанной кровью.

– А ну, иди отсюда вон! – разъяренный Геракл-Филагрий хотел толкнуть наглого незнакомца в грудь, но вместо этого неожиданно для себя отлетел в угол, сшибая родильный стул. Филагрий, недоумевая, сел на пол, раскинув ноги и уставился на захватчика. Немного подумав, он закричал:

– Рабы! Рабы! На помощь!

На его крик в иатрейон вбежал Посидоний, а за ним несколько рабов. К удивлению Филагрия, они не принялись выставлять наглеца, а засуетились вокруг его, подавая ему воду для омовения рук, таз, передник и раскладывая инструменты.

Посидоний незаметно отделился от суетящихся вокруг незнакомца рабов и, наклонившись к брату, прошептал трагическим шепотом:

– Вставай, дубина, смени свой передник и иди, извиняйся, пока не поздно!

– Клянусь Гераклом… – начал Филагрий, но Посидоний шикнул на него. – Кто это такой, чтобы я перед ним извинялся? – продолжил он.

– Кесарий врач, архиатр Нового Рима, – ответил разъяренный Посидоний.

Черноволосый незнакомец обернулся, услышав за своей спиной взволнованный шепот братьев, протянул Филагрию руку со словами:

– Вставай, будешь мне помогать. Ты и есть тот молодой хирург, которого мне так хвалил Каллист врач?

– Да, – растерянно ответил Филагрий.

Больше он не сказал ни слова – только подавал Кесарию нужные инструменты и ловко завязывал лигатуры, краснея от неожиданных похвал.

– Разогреть каутерион? – с готовностью предложил Посидоний. – Прижигать будете?

– Нет, – твердо ответил Кесарий и его слегка передернуло. – Обойдемся без прижиганий.

Когда медный таз наполнился зловонным гноем, а Посидоний в очередной раз давал стонущему больному, которого удерживали трое дюжих рабов, филонию с опийным маком, Кесарий сказал, обращаясь к рабам:

– Теперь вашему господину нужен покой, оставьте его в комнате рядом с иатрейоном, я вечером еще осмотрю его. А ты, – он кивнул бледному, словно оперировали именно его, Посидонию, – останешься с больным и будешь следить, чтобы свинцовая трубка, которую мы установили в плевральной полости, не забивалась гноем.

– Можно, я тоже с братом останусь? – попросил великодушный Филагрий. – Только катаракту низдавлю… там ждет больной. Катаракта справа.

– Я уже низдавил, дело быстрое, – ответил Кесарий.

– Хозяин что правой, что левой рукой владеет одинаково, – с гордостью сказал Трофим, протирая инструменты.

+++

– Леонта, ты чувствуешь этот предрассветный ветер? Сейчас взойдет солнце, но я его не увижу… но ты посмотри на него за меня. Посмотри. Первый луч – зеленый. Ты знал это?

– Нет, Вассиан, не знал…

– Спасибо, что ты приютил меня, дал мне пищу и кров… – продолжил Вассиан.

– Ты можешь оставаться у меня, сколько захочешь. Тебе не надо скитаться по дорогам, Вассиан, не надо просить милостыню. Живи у меня! – сказал рыжий юноша, кладя Вассиану руку на плечо.

– Спасибо, добрый Леонта! Знаешь, отчего мне бывает невыносимо горько? – Вассиан не дождался ответа и продолжил: – То, что бог забыл меня.

– Он не забыл! – вскричал Леонта.

– Есть ли такой бог, который не забывает, Леонта? – проронил Вассиан.

+++

…Каллист с трудом оторвал голову от смятой простыни. Что случилось? Где он?

– Нельзя, барин, пить неразбавленное вино, – наставительно говорит Трофим, принеся ему завтрак и воду для умывания. – До добра не доведет. У нас такой раб был… еще у моего прошлого хозяина когда… Хлой звали. Он так спился, что только и годен стал в педагоги, мальчиков хозяйских к учителю в школу водить. А мальчики подросли, стали его напаивать и смеяться, а то и на одеяле подбрасывать. С четырех сторон с друзьями возьмут – и подкидывают. Как-то решили пошутить, ловить не стали, бросили одеяло на землю, он упал, его паралич разбил, хозяин велел ему цикуту в глотку влить, он и помер. Вот так.

Каллист обхватил голову руками и застонал. Трофим с понимающим покашливанием налил ему какой-то мутной зеленой жидкости.

– Вот, хозяин велел вам это дать выпить…

– Хозяин? Кесарий? Где он? Уехал?

– Он больных ваших с утра принимал, а теперь с учениками занимается. Сказал, что вы занемогли. Гемикранией.

Трофим с укором посмотрел на Каллиста.

– Вы-то, барин… поберегли бы себя, – сказал он, подавая ему свежий хитон. – Молодой еще. Этими христианскими спорами себя до добра не доведете. Кто в этих богах христианских разобраться пытается, живо ум теряет. Вот, глядите, как они-то сами промеж себя-то все перессорились. Сам император унять не мог – ни сам Константин Великий, ни сын его нонешний Констанций. Для хозяина-то это вера природная, так как он в такой семье родился, а нам с вами в ихнюю веру вникать нельзя. Френит может случиться.

– Трофим, а что… что вчера случилось? Что у меня с рукой? – тревожно спросил Каллист, чуя неладное.

– Ох, горе-горе! И не помните даже! Право, лучше вам того и не помнить. Чуть не выбросились из вон того окна во двор. Шуму-то было… Хозяину моему наговорили страсть чего. Да, вы наговорили, а он своими руками вас отмывал да перевязывал. Он такой.

В еще больной памяти Каллиста всплыли какие-то страшные фразы, произнесенные… неужели им? Неужели это все не кошмарный сон? Благие боги. Что он наделал.

Он кинулся ничком на ложе. Трофим, что-то бормоча, вышел. Когда шаги раба затихли, Каллист тяжело поднялся, медленно подошел к окну, обхватив перевязанную, ноющую кисть. На галерее внизу сидел широкоплечий Филагрий и его светлокудрый брат Посидоний, рядом с ними примостился Фессал (оказывается, уже вернулся!), еще несколько учеников устроились на перилах. Они с упоением слушали Кесария, который что-то им увлеченно рассказывал. Время от времени с галереи доносился дружный смех. Даже нелюдимый Евстафий смеялся, толкая в бок Фессала.

Все понятно. Он напился и вел себя ужасным образом. Остается одно…

Ящик с ценными лаодикийскими мазями – Фессал вернулся и не забыл, привез! – стоял на табурете у стола. Целое состояние! Каллист бросил на ящик короткий взгляд и отвернулся. Он взял вощеную табличку, сел за стол и быстро написал несколько строк. Потом схватил за неудобную, режущую пальцы, ручку другой, кованый медью, ящик со своими инструментами («брать только самое необходимое!»), набросил на плечи плащ и выскользнул за дверь.

На лестнице никого не было. С галереи доносился громкий, оживленный разговор – и теперь уже слышен был лидийский говорок Трофима.

Каллист, словно вор, прокрался за галереей – в щель он увидел, что Трофим лежит на широкой скамье и подбадривает Фессала, который рассказывает Кесарию и товарищам, как делать трахеотомию по Асклепиаду Вифинскому.

Сегодня – последний день занятий. Завтра – выходной, день солнца.

– Положи палец туда, где ты будешь рассекать больному трахею! – говорит Кесарий.

– Хозяин, не давайте только нож ему! – кричит обеспокоенный Трофим.

– Ему никто его никогда и не даст, – говорит кто-то.

– Он и сам не возьмет! – поддерживает еще один.

– Тихо, – говорит Кесарий, и все замолкают. – Не высмеивайте этого юношу… как тебя зовут? Фессал?

– Да, – хлопает лемноссец большими серыми глазами.

– Как сына Великого Коссца?⁶⁹

Фессал осторожно улыбается и кивает.

– Ты или имя, или нрав измени тогда, Фессал. Одной диэтой да речами больного не излечишь. Ну, где будешь резать?

Фессал пугается и, на удивление, отвечает правильно. Трофим громко его хвалит, Кесарий смеется.

– И тогда, когда ваш больной начал дышать через разрез в трахее, вы спросите – уже есть время спрашивать, он уже не синий, розовеет и дышит – так что вы спросите у остальных?

Ученики молчали.

– Ну, что вы, в самом деле? Обычный случай, когда вам придется ее делать, – человек куском свинины на пиру подавился. А на пиру обычно еще есть певицы и танцовщицы. Вот и спросите – кто даст мне булавку для волос?

Юноши захохотали. Кесарий сделал широкий жест рукой, словно обращаясь к невидимым зрителям – и вдруг замер от удивления. В его ладонь легли две длинные костяные булавки с изображением дельфинов.

– Вот, возьмите, Кесарий врач, – раздался веселый голос Лампадион. Она незаметно подошла сзади и слушала объяснения. Ее пепельные волосы рассыпались по плечам, прикрытым белым хитоном с золотистой вышивкой.

– Да, Лампадион, спасибо большое, – быстро совладав с собой и скрыв удивление, ответил Кесарий. – Видите, какие хорошие, длинные булавки. И вы их складываете, как щипцы… вот так… и с легкостью вынимаете этот проклятый кусок из горла пирующего. И вас несут на руках и увенчивают венками из петрушки и сельдерея, как победителей Александрийского агона.

– А если не на пиру, если пленки в горле? – спросила Лампадион и закашлялась.

– Что ты вообще здесь делаешь, иди-ка ты прочь! – с персидским акцентом сказал один из учеников.

– Это я здесь решаю, кому уходить, а кому оставаться, – резко ответил Кесарий. – Лампадион задала правильный вопрос. Пленки надо удалять, но, конечно, не шпильками. И это будет не на пиру, уж разумеется. Клок шерсти омочить в масле и протирать горло, снимая пленки. Это делать очень осторожно, при отделении выступает кровь – как роса. Кровавая роса. Это страшная болезнь, мало кто выживает, особенно из детей.

Каллист, стараясь не слышать продолжение урока, пробирается к конюшне. «Как вор!» Что ж… Надо ехать в порт… сесть на первый попавшийся корабль… только не в Пергам… В Грецию, на острова – на Кос, может быть? Хотя нет, там его никто не ждет…

Он седлает буланого коня. Вороной конь Кесария тихо ржет – застоялся, хочет прогуляться с другом.

Что же – Каллист проживет и без покровительства Кесария. Но уж, во всяком случае, он точно не станет ждать, когда его выгонят. Сам Кесарий, несомненно, уже написал прошение императору о том, что помощника архиатра в Никомедии пора сменить, дело за малым. Что ж. Он уйдет раньше. Без позора. Куда уж больше позора. Побыл немного в помощниках архиатра, пожил хорошо, поякшался с порядочными людьми – и довольно. Не дано свинье летать. Кесарий – счастливец, Тюхе-судьба ему улыбается, а Каллисту… эта сероглазая певица Лампадион в его сторону и не смотрит, зато к Кесарию даже на урок пробралась, видишь ли, трахеотомию изучать! Ничего, Каллист! Держись, проживешь как-нибудь! Судьба только непокорного тащит, а послушного ведет! Странствующих врачей много, живут худо-бедно, с голоду не мрут. Проживет и Каллист. Камнесечение да катаракты прокормят. Эх… Если бы у него было отобранное императором имение, разве нужна ему была бы эта должность помощника архиатра! А врачебная школа? Да, по ученикам он будет скучать. Сердце Каллиста заныло. Он замедлил, переводя дух.

Кто-то положил руку на его плечо. Каллист отскочил, оборачиваясь.

– Привет!

Перед ним стоял Кесарий.

– Хочешь проехаться верхом? – он отвел со лба непокорные волосы. – Я тоже думал об этом. Буцефал скучает. Прокатимся вместе?

Каллист молчал. В синих глазах Кесария играли искорки.

– Прокатимся вместе! – повторил он настойчиво. – Вдоль Сангария. Какой ясный день!

– Я… хотел уехать… сегодня, – произнес Каллист, залезая в седло.

– Куда? В Лаодикию, что ли? Фессал, кстати, привез тебе оттуда целый ящик мазей. Дашь мне немного?

– Все забирай.

– Говорит, там тепло. Уже маслины зацветают.

Кесарий положил ему руку на плечо. Они ехали рядом. Каллист молчал.

– Я оставил тебе письмо… у себя в комнате, на столе, – сказал Каллист, когда они миновали рощу. – Я сам уеду. Я все понимаю.

– Куда ты уедешь? – спросил Кесарий, слегка натягивая поводья.

– Не знаю! И умоляю тебя – будь великодушен и отпусти меня без позора.

Кесарий резко остановил вороного.

– Что за чушь ты говоришь, – с уже знакомым Каллисту страданием в голосе проговорил он.

– Я… я вчера…

– Не говори ничего. Не надо. Все в прошлом, – Кесарий покачал головой. – И не будем больше об этом.

– Кесарий, я не помню, что я тебе говорил…

– И я не помню. Поэтому не будем говорить о том, чего не помним оба! – улыбнулся Кесарий. – Хорошо?

Он протянул Каллисту руку – тот сильно пожал ее в ответ и глубоко, освобожденно вздохнул.

– А ученики…

– Они ничего не знают. Никто ничего не знает. Архиатру Леонтию я сказал, что у тебя приступ гемикрании.

Кесарий пустил коня галопом, Каллист последовал его примеру, и они пронеслись по кирпичной дороге, ведущей из Никомедии, легко обогнав повозку, запряженную парой мулов. Каллист обернулся – рыжая девушка помахала ему рукой.

– Ее зовут Финарета! – сообщил Каллист другу на скаку. – Та суровая матрона сказала ей: «Финарета, довольно!»

– Я знаю – ее так подруга называла. В церкви Анфима.

Он запнулся, взглянув на Каллиста, но оба тут же рассмеялись.

– Угораздило же меня притащить тебя туда… Чего только не сделаешь ради брата Григория!

– Я сам просил, вообще-то… Хотел послушать ваших учителей.

– Я не знал, что этот Пистифор – арианин. Он аномей, наверное. Да не в этом дело, собственно, – в отчаянии махнул рукой Кесарий.

– Больше я никого из христианских проповедников слушать никогда не стану, – серьезно проговорил Каллист

– Они не понимают христианского учения, – поддержал шутливо Кесарий.

– Ну… кроме твоего Григория, может быть, – продолжил Каллист, не приняв шутки. – Но мне это все не надо, спасибо.

Река виднелась за голыми зимними рощами. Там, среди скал, на берегу, в заветрии, они остановили коней. Над ними высился огромный дуб.

– Можем позавтракать, – предложил Кесарий, указывая на аккуратную корзинку, пристегнутую к седлу. – Я еще не ел ничего. Пистифор своей проповедью о посте пробудил во мне совесть.

Каллист согласился, они спешились, сели, надкусили лепешки с острым сыром.

– Посмотри, это какое-то священное дерево христиан. У вас разве есть священные деревья? – сказал Каллист, указывая на дуб, на нижних ветвях которого висели медные и серебряные крестики, дельфины, изображения исцеленных рук, ног, глаз и ушей.

– Не знаю… – растерялся Кесарий. – Может быть, мученик какой-то здесь казнен был, и это место почитается. – Он присмотрелся к висящим изображениям. – Тут не только христианские изображения, тут еще и вотивы…⁷⁰ Странно, как будто это священное дерево Асклепия. Хотя дуб Асклепия – непривычная вещь, ведь дуб – это дерево Зевса…

– Так это же дуб Пантолеона! – догадался Каллист. – Я много слышал, что его почитают, но сам здесь никогда не был. Говорят, что его здесь казнили. Тоже врач был, как и мы.

Кесарий медленно и серьезно изобразил на себе крест. Они помолчали.

– Пистифор за тобой присылал сегодня утром, – сказал Кесарий.

Каллист напрягся.

– Ему что-то плохо стало. Видимо, после нашего посещения огласительных бесед, не иначе. Дискразия наступила. Я Филагрия послал. Он ему кровопускание сделал. Сам-то я тоже не хотел бы к нему идти. Думаю, он не узнал нас на оглашении – узнают обычно тех, кого ожидают увидеть.

Кесарий опять рассмеялся, блеснув белоснежными зубами.

– Знаешь, я хотел бы забрать Филагрия к себе, в Новый Рим, в тамошнюю школу. Он прирожденный хирург. Ну и брата его, Посидония тогда уж.

– Посидоний интересуется болезнями души, – сказал Каллист, еще не веря, что он вернулся в обычную жизнь с ее делами и планами. – Маниями, меланхолиями… К нему и эпилептиков водят, правда, не могу сказать, что у него хорошо получается их лечить диэтой… Одного, правда, вылечил, но с помощью брата. Филагрий сделал бедняге трепанацию черепа, тот выжил после трепанации, и так перепугался, что перестал пьянствовать… И приступы прекратились.

– Трепанацию? Ну, это как-то слишком! Я бы не решился, – засмеялся Кесарий.

Они посидели, поговорили об учениках, о делах Никомедийской архиатрии, прихлебывая родниковую воду из общей фляги, а когда сыр и лепешки закончились, Кесарий сказал неожиданно:

– Ты знаешь, я завтра уезжаю.

– Как? – опечалился Каллист.

– Принес гонец письмо от императора, вызывает в Новый Рим. Тут уж хочешь не хочешь, а надо ехать. Государственные дела.

– Жаль, – только и сумел сказать Каллист.

– Леонта, что, что ты говоришь? Если Иисус – Бог, то ты прогневаешь Его!

– Христе! Неужели Ты не явишь Себя?! Неужели иеревсы Асклепия и судьба сильнее Тебя? Яви Себя, Христе Сотер! Христе Целитель! Христе, Сын Божий! Вот, видишь – перед Тобой Вассиан, его бросили все – Ты его тоже оставишь? Тогда и я Тебя… тогда и я Тебя оставлю! Слышишь?

– Нет, Леонта! Не гневи Его! – вскричал Вассиан.

Сияние солнца рассекло пополам предутреннюю мглу, и они, Леонта и Вассиан, вместе опустились на колени, щурясь от света и воздевая руки…

8. О матриа потестас и племянницах архиатров

– Почему то, что не позволено женщине, позволено мужчине? Если женщина оскверняет ложе мужа, то она прелюбодействует и подвергается за это тяжкому наказанию по законам, а мужчина, неверный своей жене, остается безнаказанным? Не принимаю такого законодательства, не одобряю такой обычай. Мужчины были законодателями, поэтому и законодательство против женщин, потому и детей отдали во власть отцов, а слабый пол оставлен в небрежении. У Бога не так, но – «чти отца твоего и матерь твою». Смотрите, как равно законоположение! Один Творец у мужчины и женщины, одна персть – оба они, один образ. Один для них закон, одна смерть, одно воскресение. Мы рождаемся от мужчины и женщины – один долг детей по отношению к родителям. Как же ты требуешь целомудрия, а сам не соблюдаешь? Отчего взыскиваешь того, чего не дал? Почему, будучи сам плоть такого же достоинства, не равно законополагаешь?

Кесарий простер руку к воображаемому сенату. Безупречно уложенные складки тоги заструились по его плечам.

– А теперь давай им про змия, про змия! – весело сказала Горгония, беря с серебряного подноса сочное кидонское яблоко⁷¹.

– Если ты думаешь о худшем и будешь говорить, что первой согрешила женщина, то скажу тебе, что согрешил также и Адам. Обоих прельстил змей – ни та не оказалась слабее, ни этот сильнее.

– Вот-вот!

– Горгония, не перебивай Александра, пожалуйста, – сказала маленькая синеглазая старушка с темной столе.

– Но подумай о лучшем! Ведь обоих спасает Христос Своими страданиями! Ради мужчины стал Он плотью? Но также и ради женщины. Ради мужчины умер? Но и женщина смертью Его спасена. От семени Давидова Он называется, чем, может быть, думаешь, почтен мужчина? Но и от Девы рождается – это уже о женщинах! И будут, говорит Бог, двое одной плотью, а одна плоть обладает одинаковым достоинством.

– Молодец, братец! Так их! – Горгония зааплодировала.

– Ну что ты, Горгонион⁷², в самом деле! Доченька, если кто со стороны на тебя посмотрит, подумает, что ты на ипподромы ходишь!

– Там еще не так шумят, бабушка! – раздался звонкий голосок.

– Аппиана, тебя никто не спрашивал. Александр, не слушай никого, продолжай, родной. Они все время тебя перебивают.

– Итак. Я заканчиваю. Хорошо жене почитать Христа в лице мужа, хорошо и мужу не бесчестить Церковь в лице жены.

– Ох, Александр, ты прямо так и сказал в сенате?!

– Да, мама. Теперь примут новый закон о праве матери наравне с правом отца. Патриа потестас и матриа потестас⁷³.

– Да что ты?! – всплеснула руками Нонна. – Какой ты умница, Александр!

– Мама, он шутит! – рассмеялась Горгония. – И вообще, эту речь Григорий написал.

– Ну вот… – расстроено развел руками Кесарий.

– Сынок, как тебе идет эта тога! – Нонна порывисто обняла его. – Ты такой красивый, высокий, стройный... Ты такой прекрасный ритор! О, как я благодарна Богу за тебя! Я просила у Него лишь одного сыночка, а Он дал мне двух дивных сыновей.

– И не менее дивную дочь, – рассмеялся Кесарий, нагибаясь к Нонне и целуя ее, а потом – по очереди – Горгонию и Аппиану. – А о внучке я уже и не говорю.

– Дядя Кесарий, – сказала Аппиана, рассматривающая содержимое изящной золоченой шкатулки с врачебными инструментами, – ты знаешь, что я скоро замуж выхожу?

– Да, Кесарий, ты не забыл – я уверена, что Григорий писал тебе, – что мы сговорили Аппиану за Никовула, сына Флавиана? У которого пять дочерей и один сын? У них имение недалеко от нас.

– Да, да, знаю, – улыбнулся Кесарий. – Долговязый такой. Знаю.

– Мы приехали под тем предлогом, что Аппиане надо выбрать достойное приданое… ну, ты понял, Кесарий, – сказала Горгония. – Сложно каждый раз что-то врать, даже надоело.

– Александр, нам так не хватает тебя, что приходится прибегать ко лжи, чтобы видеть тебя хоть изредка, – проговорила Нонна, с нежностью касаясь пальцами лица сына. Ее глаза заблестели.

– Мама, ну что ты… Как хорошо, что вы приехали! Знаешь, что? Вы купите Аппиане что-нибудь, что ей захочется – это будет подарок от меня, – произнес Кесарий.

– Нет-нет, Александр!

– Отчего же нет? Вы посетите рынок, выберете что-нибудь, чего не найдешь в Назианзийской глуши…

– Я не хочу ходить на Константинопольский рынок, право, Александр, – заспорила Нонна.

– Вас понесут на крытых носилках. В сопровождении охраны.

– Аппиане я на рынок идти не позволю, – заявила диаконисса.

– Бабушка!

– Нет, я сказала! – Нонна погрозила внучке пальцем.

– Дядя Кесарий сказал, что я могу выбрать что хочу, сама. Как же я выберу, если не пойду? – ротик Аппианы скривился, словно она вот-вот готова была расплакаться.

– Дядя совсем не то имел в виду.

– Да, Аппиана, пока бабушка с мамой будут на рынке, ты побудешь с Олимпиадой, эта девочка очень приятная, из хорошей семьи… они христиане. Вам будет о чем поговорить, – примиряюще сказал Кесарий, обращаясь к племяннице. – О нарядах там всяких, украшениях, прическах, косметике…

– Кесарий! – строго сказала Нонна. – Какая косметика?!

– Извини, мама, я оговорился. О книгах, о прялках, о молитвах, о покрывалах…

– Не хочу я к этой зануде Олимпиаде! – заревела Аппиана. – Она только про книжки и говорит. Меня мама посадила с ней прошлый раз, я не знала, куда деться!

– Очень хорошо, про книжки, замечательно, – сказала Горгония. – Тебе неплохо хотя бы узнать, что такие вещи существуют.

Аппиана заревела пуще прежнего.

– Что с тобой? – удивился Кесарий.

– Она так всегда, не обращай внимания! – бессердечно сказала Горгония.

– Дитя мое, у тебя все пальцы в крови! – вскричал Кесарий. – Что случилось?

Он схватил маленькую, как воробышек, девочку, и посадил к себе на колени, вытирая куском полотна кровь с ее ладоней.

– Эй, Трофим, принеси воды и масла!

Аппиана, трясясь от рыданий, уткнулась в белоснежную тогу дяди.

– Святые мученики, что с тобой, дитя мое? – опустилась рядом с ними на колени Нонна.

– Доигралась! – сказала, сурово покачав головой, Горгония. – Я все ждала, когда же ты о нож хирургический порежешься… нельзя все без спроса хватать, даже то, что красивое и золотое…

– Я теперь умру? – спросила девчушка, поднимая на Кесария огромные синие глаза. – Кровь не останавливается!

– Конечно, ты не умрешь. Я тебя сейчас спасу, – заверил Кесарий, ловко перевязывая ее кисть.

– Хорошо, что не в глаз, – Нонна покачала головой.

– Может, заговорить кровь, Кесарий? – заволновалась Горгония.

– Доченька, что ты такое говоришь! Давай я помолюсь! Не надо эллинских заговоров! Ты, верно, у Дионисии этой научилась! – воскликнула Нонна.

– «Ариадна, я – Дионис, кровь, остановись!» – завопила радостно Аппиана. – Так Дионисия всегда заговаривает кровь! Вот когда они с Саломом поженятся…

– Горгония! – строго проговорила Нонна. – Ты тоже привечаешь у себя Дионисию? Не разрешай девочке с ней общаться!

– Да все в Назианзе знают этот заговор, мама, но он только у Дионисии действует, – сказала Горгония. – Обычный детский стишок.

– А Дионис? А эллинские басни? – продолжала Нонна. – Пора прекратить эту дружбу Аппианы с Молпадией! Обязательно надо, чтобы девочка подружилась с Олимпиадой!

– Вот и кровь остановилась, значит, точно, не умрешь.

– Кесарий, что же ты оставляешь острые предметы без присмотра….

– Я?! – расхохотался Кесарий. – Я оставляю острые предметы без присмотра?!

– Мама, Аппиане давно не три года, и она знает, что ножи обычно острые, а иглы – колются. И она сама тайком взяла его шкатулку с инструментами, – сказала Горгония.

– Это не шкатулка. В шкатулке серьги хранят с браслетами, – отозвался недовольно Кесарий.

– Хорошо, Кесарий, ларец, ящик, как угодно! Ты даже не заметил, что я за тебя заступаюсь.

– Спасибо, сестрица… Ну как, Аппиана, уже не больно? Не страшно?

Он несколько раз качнул ее на коленях. Аппиана весело взвизгнула и рассмеялась, махая перевязанной рукой, как крылом.

– Это смилэ, это велонэ, это лавис…⁷⁴ – стала она перечислять инструменты в медицинской шкатулке.

– Ты, дитя мое, тоже хирургом будешь! – рассмеялась Нонна, целуя внучку. – Как это ты все выучила! Умница! Тебя дядя научил?

– Да! – ответила Аппиана и добавила: – Бабушка, я хочу спеть одну песенку. Этой песенке меня тоже дядя научил. Спеть в знак благодарности ему за мое спасение. Мама, можешь мне на кифаре подыграть?

– О, сестрица, ты еще не забыла, как на кифаре играть? – удивился Кесарий. Трофим, незаметно прошмыгнувший за их спинами, подал довольной Горгонии кифару. Она тронула струны, и Аппиана, зажмурив глаза, запела нежным, детским голосом по-латыни:

– Dianae sumus in fide
puellae et pueri integri:
Dianam pueri integri
puellaeque canamus⁷⁵.

Горгония перестала аккомпанировать где-то на второй строчке, но Аппиана, не видя лицо матери, продолжала:

– O Latonia, maximi
magna progenies Iovis,
quam mater prope Delliam
deposivit olivam…

Tu Lucina dolentibus
Iuno dicta puerperis,
tu potens Trivia et notho es
dicta lumine Luna …⁷⁶

– Аппианочка, какая хорошая песенка, – проговорила Нонна, с умилением глядя на внучку и не замечая страшные знаки, которые ее дочь делала Аппиане. – А что же ты перестала играть, Горгонион? Красиво, когда под музыку поют.

– У сестрицы рука болит, – сказал невозмутимо Кесарий и, деловито забрав кифару, ударил по струнам, и они с племянницей закончили хором:

– Sis quocumque tibi placet
sancta nomine, Romulique,
antique ut solita es, bona
sospites ope gentem⁷⁷.

– Я вот, жаль, не знаю латинского… – вздохнула диаконисса. Горгония испепеляющим взглядом смотрела на брата. Аппиана открыла глаза и бросилась бабушке в объятия.

– Тут про девственниц каких-то, которые божественные песни поют, да, Кесарий? – спросила Нонна. – Я ведь кое-какие слова все-таки знаю, не просто так за твоим отцом почти полвека замужем провела. Тут вот и про внуков Ромула, то есть про римлян, то есть нас. Очень патриотичная песня, ничего, что на латинском.

– Правда, тебе нравится? Это меня дядя Кесарий вчера весь день учил. Я дедушке Григорию спою, он же латинский знает. Или в церкви спою. У меня хорошо получается. Дядя Рира может мне подыграть на кифаре.

– Нет!!! – хором воскликнули Горгония и Кесарий.

– Не надо петь эту песенку дедушке, Аппиана, – мягко сказал Нонна. – Расскажешь ему псалом какой-нибудь… покороче. Пойдем, разберем мое рукоделие…

Она взяла внучку за руку и увела.

– Зачем ты ее стихам Катулла научил? – прошипела Горгония, наступая брату на ногу.

– А хорошая песенка, правда? – улыбнулся Кесарий.

– Она вот эту вот хорошую песенку деду споет, и тот ее убьет! Ты понимаешь вообще, что делаешь? – закричала Горгония, замахиваясь на Кесария.

– Пусть девочка развивается, – отвечал молодой сенатор, отодвигаясь от старшей сестры. – А для деда ей нечего петь песенки. Да и он забыл латинский язык уже, наверное. Надо бы его снова в Британский легион послать, вспомнить молодость, я бы оплатил путешествие из собственных сбережений.

– Ничего он не забыл, – махнула рукой Горгония. – Молодость в Британском легионе не забывается. Вот как споет она ему – «Под любым из имен твоих будь, Диана, священна нам!» и все, он ее убьет за нечестие по закону Моисееву! Покалечит! Она же глупая, не сообразит, что это гимн Диане, и его не надо петь для того, чтобы порадовать дедушку-епископа!

– Я все соображаю! – раздался возмущенный голосок вернувшейся Аппианы. – И я не собиралась дедушке это петь. Я нарочно… нарочно это сказала, чтобы вас всех напугать. Я же понимаю, что дедушка латинский знает.

– Аппианочка, лучше спой греческую песенку, которой я тебя учила! – следом за внучкой спешила маленькая диаконисса. – Спой, родная! А дядя и тетя подпоют, я их тоже этой песенке в детстве научила.

– Да, Горгонион, точно, давай, сыграй! – Кесарий весело передал сестре кифару. – А то я не очень хорошо с ней управляюсь.

– Хоть в чем-то ты не одарен, и это признаешь, – хмыкнула Горгония, взяла кифару и запела низким грудным голосом, в котором потонул тоненький голос Аппианы:

– Стремя коней неседланных⁷⁸,

Птичье крыло свободное,
Столион полон адаон,
Птерон орнисон апланон,
Парус надежный юношей,
Пастырь и Царь детей Твоих…

Кесарий слушал, подперев голову рукой. Нонна с надеждой смотрела на него, глаза ее были полны слез. Вдруг он выпрямился и присоединил свой сильный голос к голосу сестры:

– Столион полон адаон,
Птерон орнисон апланон,
Пастырь и Царь детей Твоих
Сам собери
Чад Твоих
Петь Тебе
Энин агиос,
Гимнин адолос,
Устами чистыми,
Христа,
Детей вождя…

Нонна смотрела на своих поющих детей, и улыбалась, и плакала.

+++

– Ты какой-то смурной, брат. Не рад нас видеть? Или расстроился, что Салом с нами не приехал?

– Что ты, сестренка! Я так рад видеть тебя, Горги! Рад видеть всех вас! Такая счастливая неожиданность! А почему Салом не с вами?

– Отец не отпустил, – вздохнула Горгония.

–Но скажи – как вам удалось выбраться из пещеры нашего домашнего Киклопа?

– Ничего нового, брат мой. Надо было только найти подходящего барана… Все старо, все уже выдумано до нас, – Горгония с огромной гроздью черного винограда в руке уютно устроилась на низенькой кушетке среди подушек.

– И кто же был бараном, моя хитроумная сестра? Неужели … я даже боюсь помыслить …

– Ну, конечно, Аппиан, – улыбнулась в ночном полумраке Горгония брату. На ней, как обычно, не было никаких украшений, кроме золотых сережек с зеленоватым нефритом. Она откинула тяжелое покрывало, позволяя густым, уже тронутым сединой, волосам свободно опадать на плечи. Весенние звезды подмигивали с лилового неба.

– Аппиан! Многострадальный супруг твой! – воскликнул Кесарий словно актер из трагедии, незаметно отщипывая виноградины от грозди сестры.

– Тише, мама спит уже… или молится, – дернула Горгония брата за край тоги, одновременно убирая виноград вне пределов его досягаемости, и неожиданно спросила: – Слушай, как я понимаю, ты так прямо в тоге и спишь?

– Нет, спать в ней нельзя никак – сомнется, – серьезно возразил Кесарий.

– Ах, вот как! Я и не подумала. Прости. Тогда, конечно, никак нельзя в ней спать.

– Все дело в складках – они должны правильно лежать. И после стирки она уже смотрится плохо, я ее отдаю, новую покупаю. Иначе будет, как мешок… ну, как наш папаша носит.

– Да, на нем она совсем по-другому смотрится… я даже сначала подумала, что у тебя не тога, а что-то другое… При всем том, что у вас фигуры схожие… Покажись-ка еще! Привстань! Движение способствует перемещению онков! – подтолкнула его Горгония.

Кесарий с легкостью вскочил на ноги, прошелся по просторной комнате.

– Это у него, а не у меня, не тога, а что-то другое. Видишь? Здесь складок с полсотни.

Горгония неожиданно проворно для своей комплекции почтенной провинциальной матроны выбралась из подушек, босиком ступила на лидийский ковер и подошла к брату сзади. Статная, высокая, так не похожая на маленькую Нонну, она была всего на полголовы ниже брата. Сложив руки на груди, она со знанием дела осматривала тогу Кесария. Тот весело улыбался, глядя на сестру.

– Так-так… и этот оставшийся хвост закрепляется не сзади, как у папаши… а подгибается на угол… и потом вперед… понятно! А он ее носит, как полотенце после бани. Да, тебе она идет, – резюмировала Горгония и добавила то ли насмешливо, то ли нежно: – Прямо не младший брат, а один из братьев Гракхов.

– Носить тогу – целое искусство. В прямом и переносном смысле.

– Это у тебя наследственное – любовь к тогам, речам и политике. У меня одно из самых ранних воспоминаний детства – папа выступает перед гостями по поводу кесарского налога. Вы с отцом так похожи…

– Ты нарочно это говоришь, Горги, чтобы меня поддразнить. Но я, как философ, не обращаю внимания на такие вещи. Лучше расскажи, моя Лисистрата, как ты обхитрила Аппиана?

Горгония положила виноград на серебряное блюдо, ополоснула руки в чаше для умывания, на которой были изображены купающиеся нимфы, проказливо поглядывающие по сторонам.

– Собственно, все было очень невинно, – начала Горгония. – Как хорошо все-таки, что наш папаша мне более не господин! Помню, я дни считала до свадьбы – начиная с помолвки, за три года. У меня особый календарик был. И молилась за Аппиана три раза в день. Чтоб не умер. А то папаша мигом бы меня спровадил в диакониссы, чтобы все было, как у людей и не хуже… Но о чем это я?

– О многострадальном Аппиане, сестра моя. Чем вы его опоили?

– Скажешь тоже – опоили… Это по твоей части, медицинско-политической. Мы поступили, как слабые женщины, лишенные прав в вашем мужском мире и призванные пребывать у вас, мужчин, в послушании. И если глава семьи решил, что Аппиане надо купить приданое в Новом Риме, то как мы могли ослушаться!

– Так это идея Аппианы?! – воскликнул потрясенный дядя.

– Этими своими словами ты премного и несказанно обижаешь меня, брат мой, – горько вздохнула Горгония, подвигаясь ближе к очагу. Дрова весело потрескивали, из курильницы на мраморном полу поднималась тонкая струйка благовонного курения. – Идея моя. Естественно. Аппиане еще рановато иметь идеи.

Кесарий рассмеялся, откидываясь на подушки.

– Аппиана, к твоему сведению, только реветь и может. Чем она и занималась около недели, потому что ее подружка, Молпадия, ездила с родителями в Новый Рим, и там ей всего всякого накупили, а свадьба у нее только через три года – позже, чем у Аппианки – только помысли, какое горе, сам прослезишься.

– Девочка плакала целую неделю, прежде чем Аппиан позволил ей такую невинную забаву? – вытирая слезы от смеха, проговорил Кесарий. – Он стал значительнее более суровым, по сравнению с тем, каким я его знал.

– Ошибаешься. Он только через неделю заметил, что с дочерью что-то не то.

Горгония наморщила свой лоб и проговорила задумчиво и величаво:

– «Горгония, с нашей девочкой что-то не так. Ты заметила?», – тут она накинула по самые глаза покрывало, до этого лежавшее на ее плечах, сложила руки перед грудью и тоненьким голоском ответила: – «Да, муж мой». – «Я не люблю потакать девичьим капризам…, – продолжила она опять с деланной суровостью, – и это дальнее путешествие, я понимаю…» – «Очень дальнее, Аппиан, очень!» – «Но я все-таки решил позволить ей съездить перед свадьбой в Новый Рим. Я знаю, ты будешь против, но я должен настоять». – «О, Аппиан, это такая дальняя дорога!» – «Горгония, это твоя единственная дочь. Ты должна понимать, что свадьба бывает один раз в жизни». – «Да, супруг мой… Но я так боюсь! Где нам остановиться в Константинополе? Я так не люблю эти столицы!» – «О вас может позаботиться твой брат». – «Кесарий?» – «Конечно! Он же придворный врач». – «И член сената». – «Именно. Как ты могла о нем забыть? Ах, вы, женщины, такие легкомысленные, такие глупенькие!» – «И правда, как я могла о нем забыть! Какой ты умница, Аппиан! Чмок-чмок-чмок! Но…» – «Что?» – «Не сердись, Аппиан, но я не поеду без тебя». – «Но я занят, эта кесарева подать занимает у меня весь досуг! Поезжайте вместе с твоей мамой!» – «С мамой? Но отец будет против!» – «Я поговорю с ним, Горгония. Иди на свою половину, порадуй Аппиану и начинайте готовиться в дорогу».

Горгония весело отбросила назад темно-русые кудри и снова принялась за виноград. Кесарий, нежно глядя на сестру, сказал с укором:

– И не стыдно тебе, Горги? Так издеваться над бедным супругом? Иногда, глядя на тебя, я думаю, что неспроста древние мужи отобрали у вас власть и заперли вас в гинекее. В этом есть разумное зерно.

– А вот в Спарте не запирали, – сказала Горгония. – И вообще, после твоей речи тебе нельзя уже идти на попятный.

– Да уж, – добродушно сказал ее брат, протягивая ей чашу с вином. – Куда нам тут до Спарты.

– Если бы Аппиан был умный… как ты или Григорий… то он сам бы отпустил нас к тебе в гости, понимая, что я скучаю по брату. Но вы, мужчины, порой бываете такие непонятливые! – Горгония взяла его за руку. – Особенно когда речь идет о каком-нибудь добром деле. Маме тоже надо целую речь готовить перед отцом, чтобы он разрешил ей послать еду или одежду тем или другим беднякам. Все-то ему подробно расскажи, да объясни, да про всех выясни. Но если видно, что люди бедствуют, зачем выяснять и говорить, что церковная казна под его личной ответственностью. Ну не хочешь из церковной, дай из своей, в конце концов, не обеднеешь, а из-за этих проволочек чьи-то дети спать голодными лягут, а Христос так делать не учил.

– Горги, возьми, пожалуйста, у меня денег и передай потом маме – пусть у нее будут свои… ну, понимаешь, которыми она сможет распоряжаться, как хочет… мало ли, срочно кому-то помочь, – неожиданно сказал Кесарий.

Горгония несколько мгновений изумленно глядела на него, потом обняла и расцеловала:

– Кесарий! Ты совсем не изменился! Как хорошо! Какой ты… Новый Рим тебя не испортил!

– Ну что ты, что ты! – весело сказал он в ответ, тоже поцеловав ее. – Отчего это он должен меня портить? Наоборот, здесь я могу проявить все свои наилучшие качества. Кстати, наш многоученый брат наверняка написал об этом в якобы моем очередном письме отцу. Давай я подпишу его, и покончим с этим неприятным делом.

– Вот оно, ношу у сердца, – Горгония протянула ему пергамен. – Быстрее подписывай. Нечего читать.

Она взяла со столика пригоршню фисташек.

– Нет, я обязательно прочту. Ты знаешь, сестрица, на государственной службе я взял себе за правило не подписывать бумаги, не читая.

– Подумать только, как летит время, – проговорила Горгония сокрушенно. – Когда ты был вот такого росточка, – она показала на стоящую на полу чашу с нимфами, – и я тебя сажала на горшок, кто бы мог подумать, что ты возьмешь себе за правило не подписывать бумаги, не читая!

– Горги! – добродушно ответил Кесарий, пробегая письмо глазами. – Я знаю, что, если судьба послала мне старшую сестру, я обречен вовремя и не вовремя слушать про этот проклятый горшок. Я почти смирился с этим – не буду хвастлив чрезмерно, говоря, что до конца. Но я пытаюсь вести философскую жизнь… Так что ты напрасно пытаешься вывести меня из состояния атараксии… или что там у меня… Стой, а это что такое? – возмущенно вскричал он.

– Где? – испугалась сестра.

– Вот! Слушай! «Император нуждается в моих услугах теперь более, чем когда бы то ни было… Падеж среди овец – тринадцать голов, из них маток – семь, падеж среди коз – двадцать голов, в том числе выкидышей у коз и овец семнадцать, у жеребых кобыл – четыре. От куриной моровой язвы поголовье кур уменьшилось на тридцать одну…»

Горгония хохотала, вытирая слезы покрывалом.

– Он что думает, ваш Григорий – я тут кем, гиппиатром в Новом Риме служу при дворе?! Коновалом?!

– Ой, нет… Кесарий, нет! – задыхалась Горгония от смеха. – Это все кесарская подать, будь она неладна! Григорий не нарочно! Он так запутался и переутомился с этой податью, что стал подсчеты на той же табличке проводить, на котором писал твое письмо! Как хорошо, что ты взял себе за правило…

– Дети! Уже далеко за полночь! Вы еще и не думали молиться! Горгония! Надень покрывало, ты не у себя дома! Кесарий! Как тебя все-таки испортила твоя придворная жизнь!

Нонна незаметно вошла в залу и теперь с укором стояла перед ними, закутанная с ног до головы в свое темное покрывало диакониссы. Судя по всему, она не ложилась спать, а проводила ночное время в молитве, когда до нее донесся шумный разговор ее взрослых детей.

– Вот она, потестас матриа! – воскликнул Кесарий, вставая и обнимая Нонну. – Пойдем, мама, посидишь с нами!

– Не хочу, Кесарий, я сердита! – пытаясь казаться строгой, проговорила она, но сын подхватил ее на руки и отнес к очагу, усадив между собой и Горгонией на кушетку.

– Не сердись, мама, мы тебя очень любим, – проговорила Горгония, и сестра с братом поцеловали Нонну в щеки с двух сторон одновременно, а потом стали покрывать поцелуями ее руки.

– Дети… – прослезилась диаконисса. – Какие вы у меня хорошие… Кесарий, а ты теперь никогда уже не молишься? – строго спросила она, взяв сына за руку. – Ты же обещал мне! А Евангелие читаешь? Тоже перестал? Это все твой придворный философ Фемистий! Чему может тебя научить эллин?

– Мама, как так не молюсь, как так не читаю! – рассмеялся Кесарий. – А философ Фемистий – достойный человек, у него стоит поучиться…

– Сегодня ты читал Евангелие? А утром молился? Отвечай, отвечай мне, Сандрион!

– Нет, еще пока нет. Но я прочту. Еще есть время.

– Он прочтет, мама, – торопливо сказала Горгония.

– Вот видишь… За суетой ты забываешь о главном… Ты хоть крестишь себя перед сном? – вздохнула маленькая диаконисса.

Она благоговейно начертила на его груди крест.

– Видишь, я даже «ихтюс» ношу, – сказал Кесарий, показывая маленькую серебряную рыбку на шее. – Не совсем еще отпал от Христа в этом Вавилоне. И в день солнца в церковь хожу. Иногда, – добавил он тише.

– Погоди-ка, кто это там бродит… – Горгония зорко пронзила взглядом тьму галереи. – Аппиана! Быстро в кровать!

– Я хотела попить… – раздался знакомый плаксивый голос.

– Ну-ка подойди сюда… Открой рот… Не попить, а запить… Это же надо – так объесться пастилы! Утащила, поди, корзинку целую в комнату… Зубы все почернеют и выпадут. Кесарий, скажи.

– Да, мама права, Аппиана. Сладости вредны для зубов.

– Помнишь, как ты ревела, когда зуб заболел? Забыла?

– А дядя Кесарий меня вылечит, если у меня здесь зуб заболит, – с вызовом сказала Аппиана, незаметно отрывая от винограда веточку.

– Несомненно. Он просто вырвет его клещами. И все. Нет зуба – нечему болеть. Кесарий, скажи.

– Аппиана, мама права.

– Александр, скажи ей строго! Она совсем разбаловалась. Аппиан ей все разрешает.

– Аппиана, сейчас возьму свою лучшую одонтагру⁷⁹ и пойдем рвать тебе зубы через один, если ты будешь есть пастилу на ночь корзинами! – Кесарий слегка дернул племянницу за нос, она расхохоталась, прячась за его плечом от матери. Он усадил ее к себе на колени.

– Бедная моя племянница… как тебя строго воспитывают, на женской половине… переезжай ко мне жить? – предложил он.

– Да, Кесарий, возьми, возьми ее к себе пожить. Через неделю взвоешь, сам запросишь, чтобы мы ее забрали.

– Дядя не запросит, чтобы вы меня забрали! – воскликнула Аппиана, обнимая Кесария за шею. – Он никогда не запросит.

– Подумай сама, Аппиана – когда дяде Кесарию тобой заниматься? У него каждый день дела в сенате… и ведение больных… и еще множество дел! – покачала укоризненно головой Нонна.

– А он возьмет меня с собой в сенат. Я там буду тихо. Правда, дядя, возьми меня!

– Конечно, возьму. Если только бабушка разрешит.

– Отлично! – воскликнула Горгония. – Будет два сенатора в семье. Дедушка Григорий сойдет с ума окончательно. Кесарий, забирай ее. Аппиан все равно не заметит.

– Аппиан раз в неделю поговорит с дочкой, наговорит глупостей, поцелует, даст сладостей наесться, а потом не интересуется, – с горечью проговорила Нонна. – Я надеялась, что хотя бы ты, Александр, проявишь в отношении ее строгость, как подобает мужчине в семье, но…

– …но ты такой же, как папа! – радостно заключила Аппиана, целуя дядю в щеку.

– Для строгости там у вас дедушка есть, – заметил Кесарий. – И Григорий, – тут он расхохотался первым.

– С дядей Григорием скучно, – сказала Аппиана. – Он все время или стихи читает, или спрашивает меня, что я выучила на последнем уроке.

– А поскольку мы уже давно отказались травмировать девочку уроками, то сказать ей нечего, и беседа не клеится, – безжалостно добавила Горгония. – Как-то раз он хотел научить ее писать письма красивым слогом. Она умно так кивала, глазками хлопала, он дал ей задание краткую речь написать на тему… На какую, дочь моя?

– Похвала дружбе, – недовольно буркнула Аппиана.

– Бедный, он как увидел, как она пишет, сразу так приумолк… Наверно, спрашивал себя, перед кем он бисер целый час метал.

– Горгония, ты очень строга к ребенку, – заметил Кесарий. – Как можно требовать столь многого, тем более от девочки?

– Даже от девочки, брат мой, даже от девочки, можно требовать, чтобы она, особенно пройдя с грехом пополам грамматику, писала слово «филиа»⁸⁰ не с буквой «эта», а с буквой «альфа», как все обычные люди!

Кесарий задумался. На Аппиану было жалко смотреть. Внезапно лицо Кесария просветлело, и он сказал:

– Так это на ионийском наречии. Ничего страшного. Тем более, Аппиане никогда не придется письма писать. Слава Богу, рабы есть для этого.

– Да, действительно, – сказала Горгония. – Рабы-секретари. Как я могла забыть.

– У меня будет раб-секретарь! Как у Митродора! – завопила Аппиана, пускаясь в пляс по ковру. – Его зовут Мамант, и он такой же толстый, как и Митродор. Дядя, давай его выкупим у Митродора? Вместе с Лампадион? Она будет нам петь, а он мне письма к Никовулу писать!

Горгония решительно взяла дочь за руку.

– Пора спать, – сказала она голосом полководца Гая Мария.

– Ах, Александр, кстати, о письмах – ты подписал письмо… ну, то самое… что Григорий сочинил? – спросила, борясь с укорами совести, Нонна.

– Слава святым мученикам – нет! – воскликнул Кесарий.

– Я потом тебе все объясню, мама. Без Аппианы, – быстро шепнула Горгония на ухо Нонне, уводя упирающуюся Аппиану.

– Мама, а что, Григорий очень занят хлопотами с имением? – спросил Кесарий. – Отец все переложил на его плечи?

– Не совсем… но Григорий ведь еще и помогает ему, как пресвитер, по делам церкви… Он просто не успевает…

– Дело в ином, Кесарий, – вмешалась вернувшаяся Горгония, – Он слишком мягкий. Рабы его не боятся. А знаешь, как это у них – не боятся, значит, не уважают и не работают. О совести у большинства из них говорить не приходится, – добавила она.

– А ты не могла бы устроить так, чтобы брат встретился с Аппианом? Пригласить Григория к вам в гости? Завести беседу о хозяйственных делах, об этой злополучной кесарской подати? – предложил Кесарий сестре.

– Ох, не думай, что мы такие уж глупые там, в Назианзе! Все уже было устроено. Аппиан навести у нас-то порядок не может, какой из него советник. Но тем не менее. Посидели, поговорили, Григорий прочитал свои стихи про свою тяжелую жизнь…

– Новые?

– Новые, новые! Тема сия воистину глубока и необъятна.

– Горгония, прочти-ка, у тебя память лучше моей, Александр, наверное, хочет послушать, – заторопилась Нонна.

– Сейчас… Как там… Ах, да:

Непрестанные и тяжкие заботы,

Снедая душу и тело ночью и днем,

С неба низводят меня к земле – матери моей.

Прежде всего, управлять рабами – это поистине пагубная

Сеть. Строгих господ они всегда ненавидят,

А благочестивых попирают бесстыдно. Ни к злым

Они не снисходительны, ни добрым не покорны.

Но против тех и других

Дышат безумным гневом. Кроме того,

Надо заботиться об имуществе, и кесарево бремя на плечах

Всегда иметь, перенося сильные угрозы сборщика податей…

Надо присутствовать среди криков многолюдных собраний

И возле высоких тронов,

На которых решаются споры между людьми;

Переносить шумные возражения противников

Или законно претерпевать скорби в запутанных сетях.

Таково это бремя, таков этот труд!⁸¹

– Замечательно! – искренне воскликнул Кесарий. – Как всегда, несравненно! Страшно даже представить, что случилось бы, если при нашем почтенном родителе кто-то из рабов вздумал «подышать безумным гневом» на хозяина. Мама, – обратился он к Нонне, – а нельзя ли отца как-то подключить… рабов припугнуть? Он же, бедняга, вовек налог этот не соберет…

– Ты напиши ему, Александр, пожалуйста, – просительно проговорила Нонна. – Я понимаю, что ты занят… Но он так ждет… Он так одинок…

– Конечно, напишу! Я занят только, если мне предлагают папаше письма писать… и то придется. Напишу. Только Грига не слушается моих советов.

– Все равно напиши…

Нонна поцеловала сына.

– Он напишет, мама, – сказала Горгония.

Снаружи раздался громкий, победоносный крик петуха.

…Когда Нонна, перекрестив несколько раз детей, удалилась в спальню, Кесарий и Горгония вышли на балкон. Небо над Новым Римом было уже совершенно черным, только пестрая планета Венера одиноко светила над горизонтом.

– Накинь вот это, – брат набросил шерстяной плащ на плечи сестры. – Зима.

– Ты видишь? – произнесла она, словно продолжая какую-то давнюю беседу с ним. – Ну куда ее замуж… Дитя.

– Стрижик-воробушек.

– А с другой стороны, пусть она выходит замуж, пока я жива… Я смогу дать ей нужный совет, поддержать, утешить, хотя бы на первых порах. Никто не знает, сколько мне еще осталось, – тихо произнесла Горгония.

– Горги, отчего ты так говоришь? – Кесарий взял ее за плечи и прижал к себе. – Тебе нездоровится? Ты больна?

– Нет, Кесарий, нет. Так, вырвалось. С годами не молодеешь, увы. Я уже стара. Четвертый десяток живу.

– Глупости, Горги.

– Мы, женщины, старимся быстрее. А сколько подруг я уже похоронила… Сколько в родах умерло… Пожалуй, только Макрина и осталась из нашего девичьего хоровода.

– Не надо о Макрине, – глухо проговорил, почти попросил Кесарий.

– Прости… Ах, Кесарий, как несправедлива судьба.

– Нет судьбы, ты это знаешь.

– Я часто думала о тебе, и мне как-то пришло в голову – ты полностью прав, что не возвращаешься. Не надо это тебе. Но на свадьбу Аппианы ты ведь приедешь?

– Да, обещаю, – улыбнулся Кесарий в темноте.

– Кесарий, – произнесла Горгония, и в ее голосе неожиданно послышалось колебание. – Я понимаю, это сплетни, это бабьи глупости, но до нас доходят слухи, что к тебе сватают дочерей влиятельные лица Нового Рима. Может быть, тебе бы стоило…

– Ты помнишь, как я убежал из столицы, когда сам император нашел мне невесту? Ты помнишь, как я клялся при тебе? – резко ответил ее брат.

Горгония замолчала, склонив голову – но в темноте они все равно бы не увидели слез друг друга.

– Да, помню, – с трудом совладав со своим голосом, сказала она, наконец. – Я знаю, ты никогда не женишься. Прости, что спросила.

Они еще постояли в темноте, молча. Было тихо, даже далекий петух заснул где-то в бездонной ночи на своем насесте.

– Ты устал, Кесарий. Иди спать, – она порывисто и крепко обняла его. Он ответил тем же. – Христос Бог да сохранит тебя.

– И тебя, сестренка.

Они одновременно начертили крест на лбу друг у друга.

9. Об игре в мяч, неофитах и асклепейоне

– Дядя Кесарий, а мы домой сейчас? Ты же обещал, что мы пойдем в зверинец… и может быть, на ипподром…

– На ипподром мы не пойдем точно. Там нам нечего делать.

– Дядя! Ты прямо как бабушка говоришь…

– Аппиана, там правда, нечего делать – скачек нет, ипподром закрыт. В другой раз.

– На ипподроме можно гулять, статуи рассматривать, когда скачек нет…. У меня не будет уже другого раза! Я уже скоро выйду замуж, и мне ничего-ничего-ничего уже будет нельзя. Только сидеть и прясть.

– Что-то я сомневаюсь, что ты умеешь прясть.

– Я не умею. Все равно всю жизнь потом прясть – что раньше времени начинать. Выйду замуж и научусь. Сразу на следующий день после свадьбы.

– Правильно.

– Буду сидеть, как императрица Ливия, весь день, прямо напротив двери, чтобы все видели, как я пряду… Правда, у Никовула дальнее имение, там никто не будет мимо двери ходить, только рабы… Надо переехать в Кесарию Каппадокийскую и прясть там! Или в Новый Рим… А в зверинец мы пойдем, дядя? Зверинец открыт! Когда наши носилки мимо проносили, я видела – он открыт.

– В зверинец завтра. Мне надо сегодня ехать по делам.

– Ты же был по делам во дворце!

– По другим делам.

– Можно с тобой?

– Нет, Аппиана. Сейчас мы возвращаемся домой, и ты остаешься с мамой и бабушкой.

– Они еще не вернулись!

– Тогда я отведу тебя к Олимпиаде.

– Дядя!

– Что?

– А я видела, как император с тобой разговаривал.

– Как это тебе удалось?

– Мне показали госпожа Афродисия и госпожа Агриппина с галереи. Ну, эти две матроны, которые так наряжены, что бабушка ни за что не поверит, если я ей расскажу. Они все время про тебя расспрашивали, а потом, когда увидели вас с императором, чуть на перила не залезли, чтобы лучше видеть. А о чем с тобой говорил император и философ Фемистий?

– Так… ни о чем, собственно… о разных государственных делах, Аппиана. Что ты сказала этим матронам на перилах?

– Да ничего… – пожала плечами девочка. – Сказала, что у меня двое дядей, и они оба никогда не женятся. Не женись на них, дядя Кесарий – они такие глупые.

– Не женюсь, это точно. А тебе нравится Никовул?

– Никовул? Да, у него глаза синие, как у тебя, дядя Кесарий. И он высокий, как ты. Конечно, если было бы можно, лучше было бы, чтобы ты на мне женился. Но это нельзя, – вздохнула Аппиана.

– Вы с ним разговаривали?

– Да… Он смешной такой… спрашивал, умею ли я в мяч играть.

– Но ты ведь умеешь?

– Да, я ему так и сказала – «меня дядя научил». Он расстроился, потому что он хотел сам меня научить. Теперь не знаем даже, что будем после свадьбы делать.

Аппиана снова вздохнула.

– А больше было нельзя разговаривать, потому что это неприлично. Девочкам вообще большую часть вещей делать неприлично. Разговаривать – нельзя, косметику – нельзя, на лошади верхом – нельзя, плавать в речке – нельзя…

– В Ирисе никому нельзя плавать! Ты слышала, Аппиана?

Кесарий повернул племянницу за плечи к себе и, приблизив к ней лицо, серьезно повторил:

– Обещай мне, что ты никогда не будешь даже играть рядом с Ирисом. Даже хороводы водить на берегу!

– Хорошо, дядя Кесарий. Я помню, ты мне говорил, что там можно утонуть.

– Молодец. Смотри, не забудь про свое обещание.

– Я не забуду. А можно мне с тобой по делам?

– Я подумаю.

Аппиана высунулась из лектики⁸².

– Как много кругом народа! А у нас – самые красивые носилки на улице… Вон, смотри, Олимпиада со своей мамой! Олимпиада тоже наружу выглянула! Рукой мне машет! Я ей тоже помашу! Ой!

Кесарий вовремя схватил девочку за тунику.

– Осторожнее, маленькая госпожа, – сказал наставительно раб-носильщик, на голову которому чуть не свалилась племянница константинопольского архиатра. – Извольте дядюшку вашего слушаться.

– Ой, простите, – вежливо сказала Аппиана, залезая на подушки рядом с дядей и утыкаясь личиком в его колено.

– Аппиана, так тебе понравилось во дворце? – с улыбкой спросил Кесарий, продолжая разговор.

– Очень! Там такие лестницы, и залы, и статуи, и сады… и все такие наряженные… и ты с императором… Я все Молпадии расскажу – она никогда во дворце не была. У них же нет родни в Новом Риме.

– Аппиана, ты только не хвастайся перед Молпадией. Она расстроится, и это будет по твоей вине.

– Да, она расстроится, бедная… Знаешь что, дядя? – погрустневшее лицо Аппианы просияло. – Можно, мы приедем в следующий раз с Молпадией, и ты ей тоже покажешь дворец? Давай?

– Давай, – засмеялся Кесарий.

+++

Когда шестеро носильщиков осторожно опустили лектику с Кесарием и его племянницей во дворе дома архиатра, Аппиана стремительно выскочила из них, сказала каждому из рабов «большое спасибо» и понеслась в дом, весело крича: «Мама! Бабушка!» Кесарий улыбнулся, провожая ее взглядом.

– Она словно птичка какая у вас, хозяин, – сказал здоровенный темнокожий нубиец.

– Словно бабочка, – поддержал другой.

– Добро пожаловать, хозяин, – чинно подошел к архиатру молодой раб в длинной тунике.

– Гликерий, госпожа Нонна и госпожа Горгония еще не вернулись?

– Нет, господин. Они желают поклониться святыням Нового Рима и будут нескоро.

– Отлично. Закладывай повозку, я еду в Потамей. Ты едешь со мной.

– В Потамей?!

– Потрудись не переспрашивать и займись повозкой.

– Как изволит господин, – торжественно произнес Гликерий. – В его воле приказать мне заложить повозку, но ехать в Потамей он меня заставить не сможет.

При этих словах он высоко вскинул остриженную голову.

– А что тебя так пугает там, в Потамее? – слегка сдвинул брови Кесарий.

– Скверны эллинские! – воскликнул Гликерий и сплюнул в сторону.

– Ты рехнулся, Гликерий? – тихо и задумчиво спросил архиатр. – Френит настиг в непосильных трудах?

– Я не оскверню ризу крещальную прикосновением к нечистоте языческой! – гордо произнес Гликерий заученную фразу.

– А как же ты раньше со мной в асклепейон ездил?

– Тогда я не был просвещен спасительным крещением и слушался господина своего, влекущего себя и меня к погибели!

– Это я тебя к погибели влек?! – заорал Кесарий так неожиданно, что Гликерий подпрыгнул на месте. – Это я-то, который тебе из-за крещения отпуск дал?! Ты восемь дней бездельничал! Забыл?! А на огласительные беседы тебя кто отпускал?! А?! Кто?! Отвечай! А кто денег дал на свечи и хитон белый, чтоб ты крестился, как люди?! Поедешь в асклепейон, там больные ждут! Собирайся!

– Не поеду, – торжественно возгласил Гликерий, уже успевший прийти в себя и принявший снова позу, которую он недавно видел в росписи храма мученика Георгия.

– Ты мне тут святого Георгия перед Диоклетианом не изображай! Сейчас я тебе такого Диоклетиана покажу! Ты слышал – больные ждут? Меня в асклепейон вызвали к больным, а не жертвы Асклепию приносить! Шевелись, едем, заповедь Христову выполнишь хоть раз!

– Не страшат меня угрозы моего господина. Об одном молюсь – чтобы Бог просветил его разум и утешил слезы его матери…

– Так! – схватил Кесарий раба за грудки. – Признавайся, аспид и василиск, что ты сказал госпоже Нонне?

– Благочестивейшей родительнице господина моего ничего я не говорил, лишь сострадал в ее скорби о том, что сын ее отломился от маслины благородной…

– Сейчас я прикажу наломать розог от древ неблагородных и тебя выпороть, наконец, хоть раз, – решительно сказал Кесарий, отталкивая Гликерия так, что тот едва не упал. – Трофим! Трофим!

– Умоляю не о помиловании – сладко мне будет пострадать за Христа от руки палача, умоляю об одном – обратитесь к вере матери вашей, подобно тому, как и Панталеон врач некогда обратился от идолов к вере матери своей! Не езжайте в скверное асклепиево капище! Принесите покаяние, и Христос примет вас, как блудного сына, как мытаря…

– Не надо мне твоих проповедей, чучело! У меня, к твоему сведению, отец – епископ, брат – пресвитер, мать – диаконисса! Если захочу проповедей, есть кого послушать… – архиатр бессильно махнул рукой.

– Трофим, мой добрый Трофим, – обратился с отчаянием в голосе Кесарий к поспешно подбегающему к ним лидийцу, – скажи мне, друг мой, ты еще не крестился?

– Шутить изволите, хозяин, – ответил Трофим. – Нам такое дело вовсе не сподручно. Нам баловаться некогда. Чай, работы полно.

Он бросил осуждающий взгляд в сторону Гликерия.

– Слава святым мученикам! Трофим, закладывай повозку, едем в Потамей, в асклепейон. Если тебе надо, беги, покупай на рынке любого петуха, хоть самого дорогого! И выходной даю тебе завтра.

– Благодарствуем, барин, – поклонился Трофим.

– А этого… – он кивнул в сторону Гликерия, – этого бездельника…

– Выпороть его? Давно пора! – поддержал Трофим.

– Патрицию Филиппу лучше продам тебя, он как раз сейчас в столице, – решительно произнес Кесарий.

– Хозяин, – с укором проговорил Трофим. – Зачем же так бесчеловечно? Выпороть его, да и все. Кстати, от Филиппа присылали к нам спросить, приехал ли с госпожой Горгонией Саломушка, им там лошадок осмотреть да полечить надо. Расстроились, что не приехал.

Гликерий недоуменно крутил головой. Кесарий откинул волосы со лба и обратился к Трофиму:

– У тебя составлен список, кто чистит отхожие места в следующем месяце?

– Виноват, хозяин, еще не составил.

– Не трудись. Весь следующий месяц этим занимается Гликерий. А там посмотрим.

– Вы же его к иатрейону определили, – с сомнением проговорил Трофим.

– А теперь не к иатрейону, а к латринам. Пусть прямо сейчас идет, работает… Ты слышал, неофит? Шевелись! – гаркнул Кесарий на уже приготовившегося к жестокому телесному наказанию, и потому несколько растерянного, Гликерия.

– Трофим, приготовь мне хитон, плащ и проверь, все ли уложено в дорожном сундуке – инструменты, лекарства… все как обычно для поездки в Потамей. Ты знаешь.

– Да, хозяин, – сказал лидиец, явно жалея, что Гликерия не высекут.

– И передай молодой госпоже Аппиане, чтобы она быстро собиралась, если хочет, чтобы я ее взял с собой! – крикнул ему вслед Кесарий.

+++

Солнце уже миновало полдень, и прозрачный зимний воздух наполнился нежным, едва ощутимым, ароматом согретых полей и рощ. Новый Рим был далеко, стены его уже пропали из виду. Дорога шла то в гору, то спускалась вниз, к ложбинке, где весело журчал Ликос. Заглушая шумное журчание воды на каменистых порожках своим неудержимым, победным щебетанием, стрижи и вертишейки то взмывали над ним, теряясь в светлом небе, то стремглав проносились над дорогой, почти под копытами лошадей.

– Тпр-ру, – удерживал поводья Трофим. – Эх, хорошо-то как! Весна приходит! Спасибо вам, хозяин, что взяли с собой. А то в городе все не так… даже дышать тяжело. Особенно, когда через улицу у Каллипсоев начинают благовония варить. Сирийским нардом⁸³ воняет, задохнуться можно.

– А у Молпадии кошка очень любит сирийский нард. Мы как-то ей целый пузырек дали вынюхать маминых духов, который ей папа из Антиохии привез.

Аппиана встала на колени на сиденье, повернувшись спиной к лошадям.

– Не смотри на солнце, Аппиана – ослепнешь! – Кесарий отвлекся от чтения каких-то вощеных табличек. – Ты слышишь меня?

– Я просто, дядя, думаю, как император Константин там буквы увидал «Хи» и «Ро». И надпись: «Этим победишь».

– Нельзя смотреть на солнце в полдень, если ты не орел… и не император Константин, – решительно положил свою большую ладонь на глаза девочки Кесарий.

Она засмеялась, пытаясь освободиться, но Кесарий, шутя, удерживал руку.

– Расскажи, что ты теперь видишь? – спросил он.

– Ой, я все равно солнце вижу… оранжевое… нет… зеленое… нет… уже фиолетовое … и оно сияет, а кругом тьма… Здорово! Мы теперь будем так с Молпадией играть.

– Нет, вы не будете так играть. Я запрещаю. Veto, как раньше трибуны в сенате говорили. Еще видишь это солнце?

– Да-а… фиолетовое и маленькое такое. А почему это так, дядя?

– Солнечные лучи вызывают застой онков – таких частиц маленьких – в канальцах хрусталика. А хрусталик знаешь, что такое? Это как раз то самое место, где пребывает сила зрения. Если в нем происходит застой, то человек может полностью зрения лишиться. И еще может катаракта образоваться – онки сгустятся перед хрусталиком, образуется такая жидкость мутная, через нее тоже очень плохо видно.

– Ой, я тогда не буду на солнце смотреть… А ты можешь такое вылечить?

– Боюсь, если ты ослепнешь от солнца, то не смогу.

– А как же ты катаракты удаляешь?

– Удаляю, но после этого прежнее зрение полностью не возвращается. Понимаешь ли, человеческий глаз – это очень сложное создание Божье. Если ковырнуть его иглой, даже самой тонкой, можно принести больше вреда, чем пользы. Поэтому катаракту сначала пробуют лечить коллириями, кровопусканиями, ваннами, диэтой… И только когда зрение полностью исчезает, офтальмик может брать свою велонэ⁸⁴, иглу.

– Офтальмик – это врач?

– Да, врач, иатрос, который занимается глазными болезнями, а может быть, и ремесленник. По-всякому бывает… Вот мы как раз едем в асклепейон катаракты удалять.

– Как интересно! А можно будет посмотреть?

– Можно.

С этими словами Кесарий убрал руку от глаз Аппианы.

– Видишь, мы уже подъезжаем. Кипарисовая роща началась.

Под скамьей забеспокоился, забив крыльями, черный петух.

– А зачем Трофим петуха везет? – спросила Аппиана, гладя взъерошенные перья птицы.

– Понимаешь, ему надо… В общем, я ему позволил, – быстро проговорил Кесарий и открыл крышку большого оплетенного прутьями ящика. – Видишь – это велонэ, – достал он изящную иглу.

– Серебряная! Ой, на ушке что-то написано… Это же «Хи» и «Ро»! Это тебе на заказ делали?

– Да, у меня несколько таких… А это – разные коллирии. Глазные мази. Свежеприготовленные.

– Ой, как вкусно пахнут! Ты их сам делаешь?

– Какие-то сам, какие-то ученики делают под моим наблюдением. Можно покупать уже сухие и разводить, но я предпочитаю, когда коллирий сделан у меня. Правда, лаодикийские коллирии, которые мне подарили, просто отменные. Они на знаменитой лаодикийской грязи. Когда Христос явился на острове Патмос Иоанну Богослову, то стал говорить о разных церквях. А лаодикийцы так гордились собой, что Христос посоветовал им купить у него коллирий, раз их собственные коллирии им не помогают, и они не видят очевидного – что они бедны, и нищи, и слепы, и наги… Но ты меня не слушаешь…

– Как же не слушаю! Я тебя слушаю, дядя! В Лаодикию на воды Нафан врач дяде Григорию поехать советовал. Но тот без дяди Василия никуда. А дяде Василию некогда, он церковь объединяет, и вообще он теперь редко мыться решил. Это мне Феозва рассказала... А что тут еще? – Аппиана заглянула в сундук. – Ножи… ой, сколько ножей… ой, какие щипцы… это для чего? А это какая страшная штука! С винтом!

– Приехали, хозяин! – весело крикнул Трофим.

Повозка резко остановилась.

– Приветствую Кесария врача! – раздался странный голос – высокий, непонятно, мужской или женский.

Из глубины рощи навстречу к ним шел человек в белоснежном льняном хитоне и белом плаще с золотистой каймой. Плащ почти скрывал его сандалии, но Аппиане показалось, что ногти на ногах у незнакомца покрыты какой-то блестящей краской.

– Приветствую Фалассия асклепиада! – ответил Кесарий.

Незнакомец издалека распахнул объятия, но, приблизившись, просто протянул Кесарию руку – тот коротко ответил на рукопожатие.

– Рад, рад тебя видеть! Выручаешь нас… благослови тебя Пэан! – незнакомец дважды прижался своей щекой к щеке Кесария и чмокнул воздух. – О, прости, не то хотел сказать… А это кто с тобой? Сестренка?

– Нет, это моя племянница, Аппиана.

– Милое дитя… Сколько тебе лет, маленькая нимфа? Десять? Одиннадцать, наверное?

– Двенадцать! – надула губы Аппиана.

– Она у нас стрижик-воробушек, – обнял девочку Кесарий.

– У меня нет дочерей, вот и ошибаюсь, – добродушно сказал Фалассий, оттопыривая нижнюю губу и поглаживая густую русую бороду, уложенную на груди безупречными прядями. – У меня двое мальчишек.

Аппиана посмотрела на него более приветливо. Жрец Асклепия потрепал ее по волосам одним пальцем. Они пошли по аллее. Кесарий, крепко держа племянницу за руку, молча слушал Фалассия, а сзади с сундуком на плечах и петухом подмышкой тащился Трофим. Увидев статую юной девушки в хитоне, обнажавшем правую грудь и кормящей огромную змею из миски-патеры, он приостановился, коснулся ладонью своей щеки, шепча: «Ио, ио, мать Гигиея! Ио, ио, Пэан!»

– Желает, чтобы ему гипоспафизм⁸⁵ провели… Оракул наш так сказал. Никак не отговорить. А что мы можем поделать?

– Что ж вы не следите за оракулом? – усмехнулся Кесарий. – Раз сам такое советует, сам бы и проводил. Зачем гипоспафизм советовать, когда все в асклепейоне бояться его делать?

– Оракул сказал все, как ему было велено… – терпеливо объяснял Фалассий. – У нас теперь толкует мой двоюродный племянник, Гипподам. Ты не представляешь, Кесарий врач, этот купец хотел сначала вообще перискифизм. У нас у всех дар речи пропал, будто Трофония из Лебадейской пещеры⁸⁶ встретили. Оказывается, ему оракул в другом асклепейоне, в Перинфе, перискифизм посоветовал и к нам оперироваться отослал. Наверняка Гигиен решил нам напакостить. Мы еще с того случая камнесечения с ним на ножах. Наконец, уговорили этого купца снова оракул спросить. Так что гипоспафизм для нас – уже большое облегчение. Выручишь? Епископ Пигасий говорил, что вы с ним говорили…

– Да, конечно. Я же приехал.

– Мне так совестно отрывать тебя от дел, дорогой Кесарий, – нежно проговорил бородач в белом хитоне и едва коснулся плеча константинопольского архиатра – пальцы скользнули по ткани. – Но боги дали тебе обе правые руки… Это редкий дар, редкий. Сколько ты хочешь за гипоспафизм?

– Мы же говорили – я или консультирую бесплатно, или не консультирую здесь вообще. И епископ Пигасий знает об этом условии.

– Да, я помню, помню… Помню, милый мой Кесарий! Ты должен соблюдать осторожность…

– Я не боюсь слухов. Я не хочу зарабатывать в асклепейоне. Вот и все. Это только одна операция?

– Пожалуй, если ты можешь… Еще вторая… но это – если ты сможешь. Они могут подождать.

– Зачем ждать? Что за операция?

– Убрать птеригиум. Подождут, можно и в следующий раз. Нечего с ними церемониться.

– Я тоже сделаю эту операцию сегодня.

– Кого ты хочешь помощником? Возьми моего Гипподама. Пусть учится, пока есть у кого.

– А еще больные есть? Трихиазис, катаракта, офтальмия, эпифора, язвы роговицы…⁸⁷ Могу позаниматься с Гипподамом и молодежью.

– Если желаешь… больных много. На этой неделе мы принимаем в основном глазных больных. Я пришлю еще молодых иеревсов с Гипподамом, если желаешь, Кесарий врач, – вкрадчиво проговорил Фалассий.

В глубине кипарисовой рощи белел особняк с колоннами из голубоватого мрамора.

– Это и есть храм Асклепия? – спросила Аппиана шепотом, слегка потянув дядю за плащ.

– Нет, маленькая нимфа, – ответил Фалассий. – Это дом для служителей. Асклепейон в другой стороне. Вы сейчас отдохнете в комнатах для почетных гостей, пообедаете, а потом дядя пойдет со мной на абатон, а ты можешь поиграть в саду, на качелях покачаться…

– Я пойду с дядей! – воскликнула Аппиана.

– Хорошо, хорошо, – улыбнулся Фалассий, и его правильное лицо расплылось в благостной улыбке, от которой снова некрасиво оттопырилась его отвислая нижняя губа.

10. О гипоспафизме, птеригиуме и иатромайе Ии

Аппиана горько плакала, уткнувшись в посеребренный вотив, изображающий воспаление вен на правой ноге.

– Я хочу с тобой, дядя! На абатон!

– Аппиана…

– Ты обещал!

– Аппиана! – строже произнес Кесарий. – Сейчас со мной нельзя.

Теперь на нем был надет поверх хитона ослепительно белый передник – плащ он отдал мальчику-служке. Фалассий и белокурый юноша, очень похожий на него, с выпяченной нижней губой, тоже в белых передниках, терпеливо ожидали.

– Вот, смотри – видишь, большие водяные часы? Клепсидра? Там, где Телесфор?

Аппиана, всхлипывая, посмотрела вглубь галереи. Там виднелась статуя совсем юного отрока, у ног которого послушно свилась змея. Он был в диковинном варварском плаще, закрывающим руки до кончиков пальцев, с покрытой глубоким фригийским капюшоном головой. Рядом со статуей по сложной системе чаш переливалась вода.

– Через час я вернусь с абатона и пойдем удалять катаракты.

– Да, маленькая нимфа. Дядя скоро вернется. Надо спешить – энкимесис⁸⁸ уже начался, Кесарий врач.

– Будь умницей и жди меня, – безнадежно проговорил Кесарий, пытаясь оторвать руку Аппианы от своего плаща.

– Мне страшно здесь одной, дядя!

– На абатоне еще страшнее, – попытался убедить ее Кесарий.

– Не волнуйтесь, Кесарий иатрос, – раздался голос из-за пурпурной занавеси. Тяжелая ткань заколыхалась, и на галерее появилась молодая женщина с непокрытой головой. Ее русые кудри, переплетенные золотистыми нитями, были уложены в сложную прическу, а плечи едва прикрыты голубым хитоном.

– Ты останешься со мной, дитя мое, – снова зазвучал низкий, грудной голос. – Я расскажу тебе про деяния Пэана… и про то, какие бывают операции.

– Очень хорошо! – заторопился Фалассий, увлекая Кесария в еще шевелящийся, словно живой, проем среди занавесей. Аппиана и женщина в голубом хитоне остались одни на просторной галерее. От женщины пахло имбирем, сирийским нардом и чем-то еще, от чего у Аппианы закружилась голова.

– Видишь, какая ты слабенькая? – с улыбкой сказала женщина, крепко беря ее за руку и отводя к буковой скамье у ног Телефора. – Тебе сразу плохо бы стало на абатоне.

Аппиана упала на скамью.

– Вы… вы – иатромайя? ⁸⁹– спросила она боязливо.

– Я – иерия⁹⁰ Пэана, – сказала жрица сурово. – И майя⁹¹, конечно. Меня зовут Ия. А как зовут тебя, дитя?

– Аппиана, – сказала племянница архиатра, хотя ей вовсе не хотелось открывать свое имя этой майе Ии.

– Тебе двенадцать лет, – продолжила Ия таким же сурово-загадочным тоном.

– Да, как вы догадались? – от удивления забыла про свои страх и дурноту Аппиана.

– По глазам.

Она взяла девочку за подбородок и посмотрела в ее испуганные глаза тяжелым неподвижным взглядом змеи.

– Нет! – вскрикнула Аппиана, леденея от ужаса. – Христе сосон! Христос, спаси! Кирион, Кандид, Домн, Исихий, Ираклий, Смарагд, Эвноик, Валент, Вивиан, Клавдий, Приск, Феодул, Эвтихий, Иоанн, Ксанфий, Илиан, Сисиний, Ангий, Аетий, Флавий, Акакий, Экдикий, Лисимах, Александр…

– Да ты трусиха, девочка, – брезгливо проговорила Ия, слегка отталкивая ее. – Не кричи так. Здесь храм Асклепия Пэана. Что за имена ты бормочешь?

– Это наши сорок севастийских мучеников! Их вся Каппадокия чтит и не только! Они всегда приходят на помощь в трудный час! – проговорила девочка уже более уверенно. – Я их все назвать могу, но вижу, что они уже помогли, и я больше не боюсь.

– Очень хорошо, – повела плечом Ия. – Только больше не кричи так – дяде руку собьешь. Он как раз оперирует сейчас.

– Я хочу к нему! – решительно заявила Аппиана.

– Он тебе запретил, разве ты не слышала? Пойдем со мной, я дам тебе вкусных яблок и изюма. Ты крещеная?

– Нет еще, – проговорила Аппиана, стискивая во вспотевшей ладони янтарную рыбку на своей груди.

– Хорошо… Чем же ты прогневала богов, что ростом не вышла? Тебе не дашь с виду более десяти лет.

Аппиана, совершив героическое усилие, чтобы не расплакаться, проговорила срывающимся голосом:

– Моя бабушка тоже невысокого роста. И мы не верим в богов. К вашему сведению.

– Не груби старшим, – сказала иатромайя. – Лучше съешь изюма.

Она взяла с блюда у бесшумно приблизившейся рабыни горсть высушенного винограда.

Аппиана посмотрела на нее и вдруг поняла, что Ия – совсем не молода. Ее тощая шея была окольцована глубокими морщинами, заботливо припудренными мукой, а кожа под глазами дрябло обвисла. Только брови у нее были, как у юной девушки – густые, совершенной формы лука, и темные – темнее, чем волосы. Наверное, и волосы когда-то были темнее – но теперь седина делала их пестрыми, как перья курицы. Ия поймала ее взгляд и невесело усмехнулась. Аппиане стало вдруг жаль ее, а страх совсем пропал.

– Извините, пожалуйста, – сказала она вежливо. – Вы не расскажете мне про гипопот… гипосфим… гипоспафизм?

– Если не будешь громко кричать, расскажу, – ответила иатромайя, поднимая ее за руку со скамьи и подводя к большому барельефу из красного дерева, занимавшего почти всю стену галереи.

– Длительные, то есть хронические, как говорил Асклепиад, глазные болезни происходят от неправильной циркуляции…

– Онков и лептомеров? – радостно вставила Аппиана.

– Нет. Не перебивай. Не онков, а питуиты, которая течет в глаза по венам от мозга. От избыточного течения питуиты возникает хроническое глазное гноетечение. Поэтому некоторые искусные врачи могут, рассекая кожу и мышцы черепа, наложить на вены лигатуры⁹² – серебряные или медные. Видишь, вот врач с помощниками проводит эту операцию?

Она указала на скрупулезно изображенную сцену в центре. Трое человек в коротких туниках – очевидно, рабы – крепко держали обритого наголо тучного мужчину, сидящего верхом на скамье. Он был, ко всему прочему, привязан к особой доске еще и за подмышки, и за шею. Двое молодых хирургов, держа зажимы и лигатуры наготове, замерли по бокам от оперирующего врача, большим хирургическим ножом рассекающего скальп больного в нескольких местах точными разрезами.

Аппиане уже не так сильно захотелось на абатон.

– Это же… очень больно! – произнесла она, вопросительно глядя на Ию.

– Конечно. Правда, больным дают особый напиток с опием, но все равно – врач должен оперировать очень быстро… У твоего дяди в этом отношении нет соперников, – печально улыбнулась она. – Он – правша на обе руки.

– Как это? – нахмурила брови Аппиана, уже готовая обидеться за честь семьи.

– Ты можешь написать первую букву своего имени? – спросила Ия, подавая ей восковую табличку и серебряный стиль.

– Конечно, – гордо ответила Аппиана, выводя прописную «альфу» настолько красиво, насколько могла.

– А теперь сделай это левой рукой.

Рядом с красивой «альфой», которою похвалил бы даже дядя Григорий, появилась другая, на шатких кривых ногах, словно перенесшая тяжелый сириазис⁹³.

– Вот видишь? Ты владеешь в полном смысле слова лишь одной рукой. А для твоего дяди нет разницы, в какую руку брать нож или иглу. Ты разве не знала этого?

– Нет… – пристыженно проговорила Аппиана.

– Он, подобно Алесандру Великому, может действовать одинаково правой и левой рукой! А как он делает трахеотомию – один Асклепиад Вифинский, который изобрел эту операцию, наверное, только один и мог ее так искусно делать… Впрочем, Александр Великий, как говорят, тоже спас своего задыхающегося воина, сделав тому трахеотомию своим мечом. Неслучайно у Кесария второе имя – Александр… Вы так мало его цените! – вздохнула Ия. – Неспроста он избегает всех вас.

– Это неправда! – воскликнула Аппиана. – Дядя Кесарий нас любит! Просто он решил остаться в Новом Риме, чтобы принимать правильные законы и помогать бедным и больным!

Ия поморщилась, словно проглотила кислую виноградину.

– Пусть будет так, – проговорила она сквозь зубы. – Видишь, – резко повернувшись, указала она на цветное изображение глаза с широким зрачком цвета морской воды. – Это глаз при приступе глаукомы. Вот это действительно больно. И может наступить полная слепота.

Аппиана внимательно посмотрела на необычный глаз, и он показался ей очень грустным.

Ия рассказывала ей про операцию при птеригиуме. Аппиана почти не слушала ее, потому что ее затошнило с первых же слов о том, как нужно отделять особым ножом веко от роговицы, к которому оно приросло от постоянного воспаления.

– А это – майи? – торопливо спросила она, подойдя к следующему барельефу.

– Да, майи. Одна, старшая, принимает роды, а две поддерживают роженицу. Рожать – еще больнее, чем приступ глаукомы, – добавила Ия, странно усмехаясь. – Ты скоро выйдешь замуж и узнаешь об этом. Ты ведь уже помолвлена?

Аппиана кивнула. Ей было уже совсем не жаль Ию, и она украдкой посмотрела на водяные часы. Вода текла слишком медленно – еще не прошло и половины назначенного дядей времени.

– Все женщины, когда наступает время рожать, вспоминают древних богов, – снова усмехнулась иатромайя. – Тогда они понимают, к кому взывать о помощи.

– А я вот не буду призывать никаких ваших богов! – вызывающе сказала Аппиана. – Я буду Христа призывать.

– Посмотрим, посмотрим, – тяжело произнесла Ия.

– Моя бабушка говорит, что Христос сильнее всех ваших богов, – продолжила Аппиана, дрожа от гнева. – А она знает, она – диаконисса.

– Диаконисса? Бабушка? Как это? Ведь ваши диакониссы – как римские весталки, девы! – передернула плечами Ия, и от нее на Аппиану снова хлынула приторная имбирно-нардовая волна.

– Не только! – щеки Аппианы вспыхнули. – Бывают девы, а бывают и старенькие бабушки… вдовы или… или, если дедушка, например, захотел епископом стать. Но бабушка хотела перед свадьбой убежать с подругой, и стать диакониссой в Египте. А потом испугалась и передумала. А подруга уехала. Наверное, живет сейчас в Египте…. Если не наврала. А бабушка замуж вышла за дедушку и все равно теперь диаконисса. Так что все удачно сложилось.

– Твой дед – христианский епископ? – удивилась Ия. – И отец тебя не крестил?

– Епископ – мой дедушка по матери, – ответила Аппиана, приближаясь к окну. Ей захотелось удрать в сад и там дождаться дядю Кесария. – А папа у меня некрещеный. Ну и что. Многие мученики не успели креститься!

– У Кесария отец – епископ?! – тихо вскрикнула Ия, прижимая руку ко рту.

Аппиане совсем не понравилось, что она так запросто назвала ее дядю «Кесарий», а не «Кесарий иатрос».

– Да. А второй мой дядя, Григорий – пресвитер. Он учился в Афинах и был ритором.

– Григорий?! Григорий Каппадокиец? Это брат Кесария? Он пресвитер?

Ия была крайне возбуждена.

– Вы слышали о нем? – насколько можно сдержанно проговорила Аппиана.

– Я? Слышала? Дитя мое, я заслушивалась им, когда мы были в Афинах, гостили там у родственников. Его колыбель качал Гермес⁹⁴, воистину! А брат его, Кесарий – словно сам Дионис… и страдалец он тоже, только вы не понимаете, вы жестокие, христиане! – воскликнула Ия и умолкла.

Аппиане показалось на мгновение, что ее собеседница лишилась разума, и испугалась – может быть, в Ию вселился сам бог Дионис, от которого приходили в неистовство древние? Вдруг она сейчас разорвет Фалассия пополам и начнет танцевать, увившись виноградными лозами?

Но Ия печально вздохнула, отломила цветок желтого ириса и стала медленно вплетать его в свою седую прядь. Аппиана подумала, что, наверное, она была очень красивой в молодости, и опять пожалела ее.

– Вы – жрица Асклепия? Дева Пэана? – пытаясь придать голосу уважительный тон, спросила она, чтобы заполнить неловкую паузу.

– Дева Пэана? Да… дева Пэана… Хорошо быть девой, когда у тебя жив богатый отец, который тебя любит! – злобно процедила Ия, и лицо ее исказила гримаса боли и ненависти.

– А что вы делаете в асклепейоне? – снова спросила Аппиана. Ей больше нравилось задавать вопросы – тогда эта странная женщина не задавала ей свои. – Майя – это же повитуха. Вы здесь повитухой работаете? Здесь же никто не рожает. Это ведь нельзя.

– Да, ты права. Здесь нельзя рожать… и умирать… – сказала Ия, резко сминая нежный цветок в кулаке. – Я варю снадобья для энкимесиса – священного сна. Больные принимают его на абатоне, и им являются боги. Асклепий, человеколюбивейший бог… или его дочь Гигиея, или Панакея, или Иасо, сыновья Махаон или Подалирий, или Телесфор… Сегодня им являлась Гигиейя⁹⁵, – сказала она, кусая губы и нервно смеясь.

– То есть вы к ним выходите… – открыла рот Аппиана от изумления.

– Да. Они в полудреме, они думают, что это – дочь Асклепия Сотера. Да. Дочь Сотера⁹⁶. Асклепий соединяет тайну закона Аполлона и тайну страдания Диониса, и поэтому он преодолевает страдания и, как говорят, даже отодвигает от больного неизбежную близкую смерть.

Она швырнула обезображенный ирис за спину.

– Но это же – обман! – воскликнула Аппиана. – А бедные люди потом думают, что есть настоящая Гигиейя! И верят в богов!

– Дитя мое, это не обман, – вздохнула Ия. – Это – образ, который возводит их бренный, плотской ум к высокому первообразу. Они видят меня в обличии богини и верят, что это сама Сотера-Целительница. И это служит к их спасению.

– А мне кажется, к их спасению служит, что дядя согласился их у вас оперировать, – заявила Аппиана. – Если бы не он, никто бы у вас не смог сделать этот гипоф… гипопотафизм. Сам Фалассий асклепиад⁹⁷ сказал дяде.

– Какой он асклепиад! – неожиданно зашипела Ия. – Купил родословную. Он из морских купцов, а может, у него в роду и пираты были. Вот мой отец – он точно был асклепиад. Имена наших предков вырезаны на мраморе косского асклепейона. Но наш род угас… угас…

Она прижалась к барельефу, на котором теург вращал колесо с распятой на нем вертишейкой⁹⁸ – вдалеке собирались тучи, гоэтейя⁹⁹ удалась.

– Если бы не Фалассий, моей дочке было бы уже десять лет… Я бы надевала ей розовый хитон и венок из ирисов и учила бы, как кормить священных ужей из серебряной миски…

К своему ужасу Аппиана увидела, как по напудренным щекам Ии текут крупные слезы, смывая муку и румяна.

– Вы… вы не плачьте, майя Ия, – быстро сказала она. – У вас еще может быть маленькая девочка. Вы еще не такая старая. Вот у моей бабушки есть дальняя родственница, она эллинка, как и вы, зовут ее Элевсиппа, так у нее сын очень поздно родился… и очень здоровый… Митродор назвали. Дар матери.

– Митродор? У него есть рабыня-певица Лампадион? – Ия вытерла глаза.

– Ну да, – растерялась Аппиана. – И секретарь Мамант, – робко добавила она.

– Такой толстый, глупый? – продолжала Ия. – Говорит, что ему Асклепий по ночам является?

Аппиана робко кивнула.

– Ах, Лампадион – добрая, – проговорила Ия, и голос ее потеплел. – Он приезжал, ее привозил. Она меня утешала, и мы вместе и на лошадях катались, как Асклепиад советует при тоске в груди, и еще к матери Исиде в соседний храм ходили и гимны ей пели… Ты не молишься Исиде, а зря, девочка моя!

– Я могу спеть вам гимн Диане, – с готовностью сказала девочка и начала:

Dianae sumus in fide
puellae et pueri integri:
Dianam pueri integri
puellaeque canamus.

– Откуда ты знаешь стихи Катулла? – потрясенно спросила Ия.

– Дядя Кесарий научил, – небрежно ответила Аппиана и продолжила с воодушевлением:

– tu Lucina dolentibus
Iuno dicta puerperis,

И Юнона-Люцина ты
Для родильниц томящихся,
tu potens Trivia et notho es
dicta lumine Luna …

Под любым из имен твоих
Будь, Диана, священна нам!

Sis quocumque tibi placet
sancta nomine, Romulique,
antique ut solita es, bona
sospites ope gentem.

Вдруг большом медном зеркале, у которого стояли обе собеседницы, отразился смутный силуэт идущего к ним с абатона человека. Аппиана закричала изо всех сил:

– Дядя Кесарий! – и бросилась к нему навстречу. Он подхватил ее на руки и поцеловал, спрашивая, не боялась ли она без него.

– Нет, – сказала Аппиана.

Кесарий был бледен, его густые волосы, влажные от пота, прилипли к вискам. Но он улыбался.

– У тебя все получилось, дядя? – шепотом спросила Аппиана. – И гиппопотам, и птеригиум?

– Все получилось, дитя мое. Сейчас отдохнем, и поможешь мне удалять катаракты.

– Кесарий врач, – произнес знакомый низкий голос.

– Ия! Здравствуй. Как ты себя чувствуешь? – мягко спросил Кесарий. Аппиане это не понравилось.

– Хорошо… настолько хорошо, как можно себя чувствовать после всего того, что со мной произошло, – ответила иатромайя, не сводя с Кесария глаз и сжимая тонкие пальцы.

– Ну, вот и хорошо… Тогда перестань пить первый отвар и пей лишь второй. Тот, который с мелиссой. И гуляй больше. Верхом ездить полезно… если Фалассий позволит.

– Не позволит, – сказала Ия, и зло усмехнулась. – Боится, что ускачу.

– Ия! Ты здесь? Опять болтаешь чушь всякую? Быстро принеси чашу! – раздался откуда-то петушиный фальцет Фалассия. Он спускался с молодыми жрецами-иеревсами по незамеченной до этого Аппианой лестнице. Абатон, оказывается, был расположен наверху.

– Она совсем заболтала тебя, дитя? – ласково спросил Фалассий, беря Аппиану за подбородок и суя ей горсть сладких орешков. Кесария обступили юноши, наперебой спрашивая о каких-то непонятных для Аппианы вещах.

– Теперь, после гипоспафизма, самое главное – уход. Может начаться кровотечение из вен, как я объяснял. Ты все понял, Гипподам?

– Да, Кесарий врач, – поклонился губастый юноша. – А после птеригиума – мазь с ликием, индийским нардом, миррой, шафраном и алоэ, на дождевой воде. По прописи.

– Да, можно горечавку вместо ликия. И сирийский нард вместо индийского. Будет в шесть-семь раз дешевле. Как мне показалось, у них не очень-то много средств. Я оставил жене больного баночку коллирия, этого хватит на первое время, а потом, когда основная опасность минует, горечавка будет как раз…

Кто-то попросил показать, как правильно держать нож во время гипоспафизма, и Кесарий, вложив свой серебряный нож с монограммой «Хи» и «Ро» в ладонь смущенного юноши, установил его пальцы в правильную позицию.

– Вот так он не соскользнет, когда будешь проходить фасцию¹⁰⁰. Ты всегда его чувствуешь, и не он тебя тянет, а ты им владеешь.

– Выпей во славу богов, Кесарий врач! – раздался низкий голос Ии, подносящей золотую чашу с алеющей, как кровь, жидкостью. – Они даровали тебе удачу сегодня.

– Не пей, дядя, – прошептала Аппиана. – Они его отравили!

– Не бойся, малышка! – сказал Кесарий, отводя волосы со лба. – Во славу Бога и Спасителя Иисуса Христа! – воскликнул он, широко чертя крест на лице и груди.

Все, кроме Аппианы, сделали шаг назад.

Кесарий осушил чашу.

– Ну и шутник же ты, – промолвил Фалассий, кусая губы. – Напугал нас насмерть.

– Для вас это было новостью? – ответил Кесарий.

– Зачем произносить это имя в таком месте! – проговорила Ия.

– Мой Бог побеждает на всяком месте, – ответил Кесарий.

– Как знать, как знать… – усмехнулся в бороду Фалассий. – Может быть, все скоро будет иначе… Знаешь, что сказала одна слепая жрица Артемиды в Афинах о двоюродном брате императора Констанция, Юлиане? Который сейчас в Галлии?

– «Этот отрок отопрет эллинские храмы», – пропела Ия.

– Христос Бог побеждал и до Константина. Ему не надо императоров, чтобы побеждать, – отрезал Кесарий. – Извини, Фалассий, мне надо отдохнуть, а потом я займусь катарактами.

…Они шли по аллее вдвоем с Аппианой.

– Что же ты молчишь? Тебя напугала Ия? – спросил Кесарий, гладя светлые волосы девочки.

– Она, наверное, очень несчастная, – сказала Аппиана.

– Да, ты права… Несчастная и больная.

– А чем она больна?

– Этого я тебе не скажу. Врач сохраняет подобные вещи в тайне.

– У нее не может быть детей, я знаю, – сказала Аппиана. – Бедная.

Кесарий погладил ее по голове.

– А правда, что рожать очень больно? – спросила Аппиана.

Кесарий молча прижал ее к себе.

– Когда тебе придет время рожать, я сам приеду и приму твоего первенца, – сказал он, наконец.

– Это будет твой внучатый племянник! – засмеялась Аппиана. – А ты ведь совсем не старый, дядя Кесарий! И я назову его в честь тебя!

– Спасибо, – засмеялся Кесарий.

11. О мистериях и асклепиевых ужах

Аппиана вертелась перед большим медным зеркалом, когда дядя ее окликнул:

– Иди, поешь! Ты, наверное, голодна!

Прислужники в одинаковых белых хитонах с молчаливой торжественностью внесли подносы с жареным мясом, лепешками, сладостями и фруктами, амфоры с водой и вином.

– Как здесь красиво! – воскликнула девочка, с разбега кидаясь на обитое козьими шкурами ложе рядом с дядей. – Знаешь, дядя Кесарий, я уже побывала во всех комнатах и залах, и во внутреннем саду – там орхидеи с Лемноса и живой павлин! Он даже раскрыл для меня свой хвост! А сколько там статуй!

Кесарий ласково потрепал ее по щеке, обнял.

– В асклепейоны раньше приглашали лучших архитекторов и скульпторов. Сейчас, думаю, все выглядит беднее, чем сто-двести лет назад. При императоре Адриане здесь, воистину, был расцвет… Но тебе обязательно надо что-то поесть – мы вернемся в Новый Рим затемно.

– Дядя Кесарий, – задумчиво проговорила Аппиана, указывая на халву и сливы, – а это можно есть?

– А почему нет?

– Это же эллинский храм. А вдруг они принесли все это в жертву Аполлону, или Зевсу… или Асклепию? – озабоченно проговорила Аппиана, поглядывая на засахаренный миндаль.

Кесарий улыбнулся.

– Я просил не давать нам идоложертвенной еды. Именно поэтому нам накрыли отдельно. Я отказался обедать вместе с Фалассием и иеревсами-асклепиадами.

– А правда, что Фалассий – не асклепиад, а морской пират? – спросила Аппиана.

– Кто тебе это сказал? – рассмеялся ее дядя.

– Иатромайя Ия.

– Не знаю, не знаю… Сомневаюсь, – промолвил Кесарий. – Она часто говорит странные вещи – не обращай внимания. Лучше прочти молитву, а я благословлю еду.

Аппиана довольно бойко проговорила: «Очи всех уповают на Тебя, Господи, и Ты даешь всем пищу во благовремении, отверзаешь Ты щедрую руку Твою, исполняешь всякое животное благоволения».

– Слава Отцу и Сыну, и Святому Духу, – закончил Кесарий, чертя крест над едой.

– Господин Кесарий, – проговорил пожилой раб, морща нос. – Зачем ты оставил нас без ужина?

– Что? – переспросил Кесарий.

– Мы надеялись на остатки вашей трапезы, – развел раб руками и недовольно втянул щеки.

– Так в чем же дело? – уже более сурово спросил Кесарий. – Еды осталось достаточно.

Раб слегка попятился.

– Зачем господин Кесарий изобразил на пище… этот знак? – пробормотал он и снова смешно наморщил нос.

– А вы его не бойтесь. Христос – Бог-Человеколюбец. Он подает пищу всем – и христианам, и эллинам, – заметил Кесарий, пристально глядя на него. Раб отвел взгляд и закусил губу.

…После того как они поели и, омыв руки, вышли в сад, Аппиана спросила:

– Дядя, а они правда останутся без ужина?

– Сомневаюсь, Аппиана, – усмехнулся Кесарий и приказал рабам: – Мы подойдем к фолосу¹⁰¹ – отнесите туда мои инструменты и позовите Трофима, пусть он их приготовит. А пока, Аппиана, – снова обратился он к племяннице, – мы немного погуляем по саду.

…Вечер еще не наступил, и необыкновенные огромные бабочки, потревоженные звуками шагов гостей асклепейона, в один взмах радужных крыльев-парусов взмывали ввысь, к лазури неба. Среди роз и пионов виднелись полянки незнакомых Аппиане цветов. Она пробежала вперед, протянула руку, чтобы сорвать странный белый цветок. Но Кесарий, в один прыжок догнав девочку, больно ударил ее по пальцам – она не успела даже коснуться белого пушистого зонтика. Она уставилась на дядю испуганными, полными слез глазами.

– Это болиголов! – сказал он, оттаскивая ее от зарослей. – А там, видишь, морозник и еще аконит. Достаточно облизать пальцы после того, как к нему притронешься, – и умрешь! Здесь они, оказывается, выращивают ядовитые растения – пойдем-ка в другую сторону.

Кесарий подхватил ее на руки и вынес из опасного луга. Аппиана, уцепившись за его плечо, вскарабкалась повыше, вытерла мокрые глаза о его хитон и воскликнула:

– Смотри, дядя – там маки! Они тоже ядовитые или обычные?

– Думаю, что вполне обычные, – произнес Кесарий, крепко держа ее. – Не упади. Или лучше я тебя на землю опущу?

– Потом, дядя Кесарий! Отсюда так хорошо все видно! Как тебе везет – ты такой высокий, всякие разные вещи можешь заметить… Ой, там статуи Морфея и Гипноса – цветные, они прямо как настоящие, и у них обоих венки из живых маков на головах! А Гипнос на твоего раба Гликерия похож!

– Он его родственник, – пробормотал Кесарий и сказал громко: – Из маков, макониевых цветов Ия варит опий… А рядом – видишь синие высокие цветы? Это стафизагрия, цветок дельфинов. Целые заросли. В асклепейоне обычно всегда есть целый сад целебных трав.

– А зачем им ядовитые травы? – обеспокоенно спросила Аппиана. – Для ядов?

– Понимаешь, Аппиана, лекарство и яд не очень отличаются друг от друга. То, что мы привыкли называть лекарством в малом количестве, может быть ядом, если выпить неразведенную настойку. Например, наперстянка.

Он сорвал пушистый цветок с пурпурными лепестками.

– Если кормить ею кур, они подохнут меньше чем через неделю. А десятикратно разведенный отвар ее облегчает или даже прекращает некоторые виды водянки – тяжелейшего страдания.

– Можно мне этот цветок, дядя? – робко спросила Аппиана.

– Если в рот не потащишь, то можно, – нарочито строго произнес архиатр.

– Мне же не пять лет, – ответила Аппиана, старательно вплетая пурпурный цветок в черные волосы Кесария.

– Теперь я тоже – как Морфей, – засмеялся Кесарий. – А вот целые заросли валерианы, из которой делают сирийский нард для Молпадиевой кошки.

– Ты похож на Антиноя, дядя, – серьезно сказала Аппиана. – Ты самый красивый.

– На Антиноя? – переспросил Кесарий с некоторым удивлением.

– Ты недоволен, что я так сказала? Ну, по правде говоря, ты на Диониса больше похож. Просто я видела статую Антиноя во дворце. У него такие же волосы, как у тебя… и глаза, и нос… и вообще… Это правда, что он умер за императора?

– Правда, – ответил Кесарий, слегка хмурясь. – Бросился в Нил и утонул. Поэтому я тебе все время говорю, чтобы ты не подходила к Ирису.

– Хорошо, дядя, – вздохнула девочка. – А если бы я была мальчиком, мне бы можно было?

– Нет, нельзя! – воскликнул Кесарий. – Ни мальчикам, ни девочкам, ни рабам, ни свободным нельзя купаться в Ирисе. Там можно утонуть.

– Как жених Макрины? – спросила Аппиана и испугалась – на лице Кесария появилось странное, незнакомое ей выражение.

– Тебе больно, дядя Кесарий? – вскричала она. – Тебе тяжело меня нести?

– Нет, дитя мое, – негромко ответил Кесарий. – Но тебе, и правда, лучше пройтись… посмотри, что там впереди.

Он опустил девочку на белую известняковую тропку, и она вприпрыжку побежала вперед, к лужайке, покрытой алыми маргаритками. На бегу девочка несколько раз оглядывалась на дядю – он медленно шел следом, погруженный в свои мысли.

Когда Аппиана оглянулась в очередной раз, она увидела, что рядом с ее дядей идет Ия, и они о чем-то беседуют. Осторожно ступая по лужайке с маками, девочка прокралась в тыл Кесарию и, спрятавшись за стволом кипариса, навострила уши.

– Да, я приму Лампадион, – говорила Ия, слегка кивая. – Я понимаю, что у нее начинается фтиза. Но не беспокойся, Кесарий – здесь у нас здоровый воздух, кипарисы, целебный источник… По соседству есть храм Исиды, там коровы с таким густым молоком, что и в Табиях¹⁰² не сыскать. Ей непременно станет лучше. Если бы Митродор отпустил ее и внес за нее пожертвование на храм Исиды, то ее бы там приняли, жила бы при храме. Не как жрица, нет, конечно, но все при святыне. Она Исиду любит…

Ия вздохнула и украдкой посмотрела на Кесария. Аппиане показалось, что она любуется им.

Аппиана незаметно покинула свое укрытие и побежала вперед, потом остановилась на полпути к лужайке, переводя дух, рядом с клумбой желтых ирисов. Она подняла голову, чтобы посмотреть на искусно расписанную статую безбородого молодого мужчины. В руке его был лук, а у ног прижалась большая курносая крыса с мерзким голым хвостом. «Апполон Отвратитель чумы» – прочла она безупречно ровные буквы на мраморе. Голубые камни в глазницах молодого человека горели чужим, нездешним светом, отражая лучи вечернего солнца. Девочка отвернулась, чтобы не встретиться снова с тяжелым взглядом сапфировых глаз, и увидела, что напротив Аполлона стоит похожая на него мраморная женщина-дева, тоже с луком. Ее золотые волосы были уложены так же, как у Ии. Вернее, она вся была до странности похожа на Ию – молодую, гордую, жестокую. Это была Дева Артемида Майя, сестра Аполлона.

Аппиана обернулась, тревожно окликая дядю – он улыбнулся, помахал ей рукой и что-то сказал – она не расслышала и побежала вперед – к лужайке с маргаритками. Их было так много, что казалось, будто на камни и траву пролилась чья-то кровь.

– Дядя! – позвала Аппиана громко, чтобы Кесарий услышал ее, но в то же мгновение на ее плечо опустилась его большая, теплая ладонь.

– Я здесь, – сказал он, и Аппиана понимала, что он улыбается, хотя не видела его.

– Смотри, что здесь написано: «Сотер». Спаситель! А вместо Христа – какой-то непонятный человек, со змеей на посохе.

– Обойди постамент с другой стороны и прочти всю надпись целиком, – посоветовал Кесарий.

– «Асклепий, Спаситель всего и всех», – прочла Аппиана и посмотрела вверх на лицо статуи. – А он совсем не злой! – удивленно проговорила она вдруг. – И глаза у него – другие, чем у Аполлона. Золотистые и прозрачные, как свежий мед. Когда он еще не застыл, знаешь, дядя? И волосы – густые, волнистые, но не черные, а темно-русые. И борода с усами, как у дяди Григория, которая у него отросла, когда он бриться перестал.

– Хочешь посмотреть поближе? – спросил Кесарий, поднимая ее так, что Аппиана смогла увидеть лицо Асклепия близко-близко. Взор его был кроток и приветлив, а губы слегка приоткрыты, словно с них готовы были слететь слова ободрения страдальцам – и казалось, что Асклепий сам прошел через страдание, которое навсегда легло печатью на его благой лик. Волны волос, мешаясь с мягкими кудрями бороды, мягко падали на обнаженные плечи, едва покрытые синим плащом. Слоновая кость, которой был обложен мрамор, местами разошлась – словно у божества появились морщины от старости.

– Раньше, до Христа, люди тоже искали спасения у благого и великого бога, – сказал Кесарий. – Ведь боги эллинов очень жестоки, ты должна знать это – вы же с учителем проходили Гомера?

– Да, и стихи есть такие: «Вы великую зрите жестокость богов». Это Гомер?

– Нет, Софокл… Но ты молодец! А помнишь, что случилось с Ипполитом?

– Он разбился на своей квадриге из-за того, что его оклеветали… Да, а эта Артемида ни капли ему не помогла! А он ей так служил! Бедный! Он так и сказал:

«Будь счастлива, блаженная, и ты
Там, в голубом эфире... Ты любила
Меня и долго, но легко оставишь»¹⁰³.

– Ты не перестаешь меня удивлять, Аппиана! – проговорил Кесарий. – Я не думал, что ты читала Еврипида.

– Мы с Молпадией тайком читали. Только маме с бабушкой не говори! – затараторила Аппиана. – Я так толком и не поняла, из-за чего там все произошло, а Молпадия говорит, что там все из-за любви несчастной. От нее люди всегда умирают. Там еще Федра такая была, так она тоже умерла. Молпадия сказала, что это так, потому что это трагедия. Там еще написано такое:

«Да, жизнь человека – лишь мука сплошная,
Где цепи мы носим трудов и болезней»¹⁰⁴.

– Вот видишь, люди всегда понимали, что в мире царит смерть и тление, или, как мы называем – грех, амартия. Мир, словно колесница без возницы, несется средь бездн, бьется о камни и, в конце концов, гибнет. Амартия, промах. Все не так, как надо, как Бог замыслил. Страдают все – и одаренные словом-логосом люди, и бессловесные животные, и растения, и все стихии.

– Это Адам виноват?

– Адам, да – но что его винить теперь? Он же тоже пострадал от этой бессмыслицы, которая пришла в мир из-за его ошибки, тоже умер. И мы теперь находимся в этом тлении, в этой смертности. Только Бог смог нас вырвать из этого круговорота. Он стал человеком…

– …чтобы человек стал Богом! – поспешно воскликнула Аппиана. – Так мне бабушка объясняла.

– Да, – сказал удивленно Кесарий. – Бабушка права, как всегда.

– А Асклепий?

– Что – Асклепий? – с улыбкой переспросил Кесарий, опуская Аппиану на землю.

– Ты говорил, что люди ждали Христа и придумали Асклепия.

– Придумали? Я бы сказал, что они надеялись, что есть милостивый бог…пусть не самый главный, пусть внук Зевса и сын Аполлона. Люди много страдают, Аппиана. Им легче, когда они знают, что их боль кто-то разделит. Асклепий – не совсем бог, он – человек, которого боги убили за то, что он исцелял и воскрешал. Он сын Корониды, смертной женщины, и Аполлона. Так говорит легенда. И еще легенды говорят, что он воскресил Ипполита, от которого отказалась Артемида. Только не надо эти истории понимать так, как будто все было на самом деле. Это – надежда людей на то, что все может быть иначе, а не по воле слепой Судьбы-Тюхе.

– Как хорошо, что мы христиане, – сказала Аппиана, прижимаясь к дяде. – Ведь Христос воскрес на самом деле.

– Да, – ответил Кесарий. – На самом деле. Воистину воскрес. И очень люди ждали этого – даже те, кто умерли задолго до Его пришествия.

– И Он поэтому сошел во ад? Он пострадал, как Дионис? – воскликнула Аппиана.

– Да, – не сразу ответил Кесарий. – Даже больше, чем Дионис. Он никогда не оставляет тех, кто Его любит.

– Он их воскресит!

– Да, Аппиана. Воскресит. Или, лучше сказать, они не вкусят смерти. Так написано в Евангелии.

– А что значит – «не вкусят»?

– Это тайна. Но нам надо поторопиться. Нас ждут больные.

Они медленно пошли прочь, и Аппиана, осторожно ступая среди алых маргариток, несколько раз обернулась на Асклепия. Он, опираясь на свой дорожный посох странствующего врача-периодевта с перекладиной наверху, смотрел им вслед своими грустными и добрыми очами цвета меда.

Кесарий и его племянница уже приближались к фолосу, круглому зданию, где они уже побывали до этого, и где Ия рассказывала Аппиане про гипоспафизм. Они шли по извилистой тропке вдоль старой кирпичной стены, увитой диким виноградом.

– Что это? – вскричала Аппиана, указывая на нечто, двигающееся к ним среди прошлогодних листьев. Кесарий мгновенно подхватил ее на руки, но, приглядевшись, успокаивающе произнес:

– Это не ядовитая змея. Асклепиев уж.

Блестящая змея быстро двигалась к ним, перебирая ребрами, как смешными коротенькими ножками. Кесарий и Аппиана, снова стоящая на земле, не шевелились, с интересом следя за ней. Наконец, уж уткнулся в сандалии Кесария и замер. Его длинное желтое тело стало похоже на диковинную ветку, с которой зимний ветер сдул все листья.

– Пусти его, дядя Кесарий! – попросила Аппиана. – Он тебя боится. Он хочет ползти дальше.

Она наклонилась и погладила гладкую чешуйчатую кожу. Уж поднял голову – по его телу словно прошла радужная волна. Он робко ткнулся в ладонь Аппианы.

– Он слепой! – прошептала она, гладя его сомкнутые коричневые веки. – Бедный. Он, наверное, голодный. А что он ест, дядя Кесарий?

– Молоко пьет, кажется, – неуверенно проговорил Кесарий.

– Но у нас нет молока… А лепешку он будет есть? Будешь лепешку?

Уж снова шевельнулся, склонив голову набок, словно прислушиваясь. Аппиана разломила лепешку и поднесла к его добродушной мордочке.

– Смотри, дядя, как он схватил ее! Он голодный, маленький ужик!

В ужике было не меньше четырех шагов Аппианы.

– Он слепенький, поэтому он не может найти себе еду, – гладила девочка круглую голову ужа. – Вот здесь у него раньше были глаза… он совсем старый, наверное, да? Дядя Кесарий, а он тоже – Божие творение и страдает из-за Адама? Давай возьмем его с собой и будем кормить молоком, раз он такой слепой.

– Я бы с радостью, – сказал Кесарий, – но этих ужей нельзя забирать из асклепейона.

– Да и бабушка не любит ужиков, – добавила Аппиана со вздохом. – Что же делать – раз ты Божия тварь, тебя надо перекрестить.

Она начертила крест на морде ужа.

– Аппиана! – рассмеялся Кесарий.

Плотная чешуя дрогнула, и на Аппиану уставился серьезный золотистый глаз.

– Он не совсем слепенький! – победно закричала она. – Он просто спал этим глазом!

Уж тем временем неторопливо обогнул сандалии Кесария и сандалии Аппианы и неожиданно стремительно, как многоцветная молния, взмыл вверх по отвесной стене. Они еще смотрели на него, когда до них донеслись какие-то истошные крики со стороны фолоса.

– Это Фалассий, – сказала Аппиана. – Он бьет палкой раба! А еще врач. Дядя Кесарий, пойдем быстрее, ты отвлечешь Фалассия, и раб сможет убежать.

Однако раб не убежал, а, постанывая, остался стоять на коленях, по-собачьи глядя на Фалассия.

– Я прошу прощения за этот шум, Кесарий, – тяжело дыша, проговорил жрец Асклепия и отшвырнул резную кипарисовую трость. Раб подхватил ее на лету и почтительно прижал к груди. Теперь Аппиана узнала в нем того раба, который упрекал их за обед.

– Тебе бы только жрать, Стахий, – прошипел Фалассий. – Все мысли о еде! Подумайте только, Кесарий врач – он выпустил священную змею. Дай-ка мне мою палку, ты, горшок ночной!

– Я по ошибке! По ошибке! – завыл раб, уворачиваясь от ударов.

– Послушайте, Фалассий, – перебил жреца константинопольский архиатр, – мы с племянницей видели вашу змею. Она сидит на ограде старого театра.

– Слава владыке Асклепию Сотеру! – воздел руки к лазурному небу Фалассий. – Ты слышал, кусок навоза! Быстро!

Раб, словно на него и не обрушился только что град тяжелых побоев, вскочил на ноги и побежал в сторону той тропинки, по которой пришли Кесарий с Аппианой.

– Ишь, хромает, – проговорил сквозь зубы Фалассий. – Лишь бы помедленней волю хозяйскую выполнить.

– Пойдемте к больным, Фалассий иатрос, – настойчиво произнес Кесарий.

– Смотрите, кто-то к нам бежит, – сказала Аппиана. – Какой-то поселянин.

– Вон отсюда! – заорал Фалассий, замахиваясь палкой на человека в поношенном фракийском хитоне. – Нахал!

Человек увернулся от палки, поскользнулся и упал среди прошлогодней листвы.

– Спасите! – хрипло простонал он, обхватывая ноги Кесария.

– Что с тобой случилось? – спросил архиатр, пытаясь высвободиться.

– Кесарий иатрос, спасите моего отца! – продолжал фракиец, целуя его сандалии. Кесарий схватил его за плечи и поднял, прекратив эту неожиданную проскинезу¹⁰⁵.

– Тебе что было сказано? – лицо Фаллассия побагровело. – Этот нарыв нельзя вскрывать в асклепейоне. Больной может умереть и осквернить храм. Поезжайте домой. Если Асклепий умилостивится, явится вам по дороге и исцелит. А если нет, значит ему это неугодно. Значит, чем-то оскорбил ты богов! У вас в семье есть христиане? – тут он осекся и поглядел на Кесария.

– Нет, нет у нас во всей деревне этого поганого отродья! – кричал фракиец, порываясь броситься снова к ногам Кесария. – Помогите! Помогите!

Фалассий был очень недоволен, что Кесарий пошел с фракийцем, но был вынужден последовать за ними.

– Такой нарыв вскрывать опасно для жизни, разве я не прав? – довольно заметил он.

Кесарий выпрямился – он осматривал лежащего на телеге старика, от которого исходило тяжелое зловоние. Фалассий подошел с подветренной стороны и снова сказал, поднеся к ноздрям надушенный амброй шелковый лоскут:

– Вели им ехать.

– Позволь мне вскрыть этот нарыв, Фалассий иатрос, – сказал Кесарий, откидывая волосы со лба. Сын старика всплеснул руками и упал на колени, безмолвно воздевая ладони к небу.

– Не сердись, Кесарий иатрос, – деланно ласково проговорил жрец, – но я должен тебе отказать. – В твоем искусстве я не сомневаюсь… но смогут ли мои юнцы выходить его? Ты излишне снисходителен. Я не позволил даже внести его в асклепейон, как видишь, чтобы не давать несчастному ложных надежд… а ты заставляешь страдать его душу…

Он укоризненно покачал головой.

– Отказываешь? – Кесарий слегка нахмурил брови. – Хорошо. Я поручу его своим… юнцам. Они его сумеют выходить. Как знать, может быть, и мне придется тебе когда-нибудь отказать.

Фалассий закусил губы и ничего не сказал.

– Трофим! – крикнул Кесарий, пытаясь различить среди суетящихся вокруг кирпичной стены людей своего верного лидийца. Неудивительно, что его там не было – Трофим, посещая асклепейон, всегда старался как можно больше времени посвятить благочестивым занятиям. Отлов священной змеи в компании орущих служителей асклепейона в круг его интересов, несомненно, не входил.

Уж тем временем перебрался на высокий бук и интересом поглядывал на подпрыгивающих и карабкающихся по дереву рабов. Кто-то тащил лестницу, кто-то, сорвавшись с ветки, с оханьем ползал по земле среди сухих листьев.

– Стахий! – закричал Фалассий. – Куда ты делся, негодный обрубок! Поди сюда!

Стахий, прихрамывая, подбежал к врачам.

– Стахий, позови моего раба Трофима, скажи, чтобы он уложил этого несчастного в нашу повозку… и пусть они едут в нашу клинику в Новый Рим. На повозке они доберутся быстрее, чем на своей телеге со старой клячей, – приказал ему Кесарий.

– Я сейчас приведу Трофима, дядя, – крикнула Аппиана уже на бегу в сторону храма-фолоса. – Я видела, он туда пошел!

…

– Аппиана, дитя мое, ты слышишь меня?

– Маленькая госпожа, извольте дядюшке вашему ответить!

– Трофим, подай мне розовое масло! Живо!

– Вот оно, хозяин… И что только с госпожой Аппианой сталось? На ровном месте поскользнулась!

Девочка медленно открыла глаза.

– Петушок… – прошептала она. – Зачем они зарезали петушка? Нашего, черного? Трофим! Зачем ты им позволил?

Над ней склонились дядя, Фалассий и несколько молодых иеревсов.

– Аппиана! Ты слышишь меня, Аппиана? – в тревоге спрашивал Кесарий. – Открой глаза, не закрывай их больше! Ответь мне! Аппиана! Тебе больно? Где?

– Дядя Кесарий! – протянула Аппиана к нему руки. – Он отрезал голову петуху! Сколько крови… Трофим видел, он рядом стоял!

– Успокойся, дитя мое! – Кесарий стоял на коленях рядом с ней. – Проглоти вот эти капли. Мы сейчас… мы скоро поедем домой.

Гипподам и какой-то иеревс с пышными золотистыми волосами громко шептались за спиной константинопольского архиатра.

– У него раб-эллин петуха привез, в жертву принести. А девчонка как раз вбежала. Не заметили. Как закричит – и в обморок.

– Ну же, маленькая нимфа, – приторно заворковал Фалассий. – Чего ты испугалась? Это всего лишь жертва великому Сотеру. Ну же, возьми себя в руки! Как же ты будешь участвовать в ваших христианских мистериях, если ты так боишься крови?

Кесарий, не отпуская Аппиану, обернулся к Фалассию.

– Это ты о чем говоришь, Фалассий асклепиад? – резко спросил он.

– Сам знаешь, дорогой Кесарий, сам знаешь! Впрочем, ты ведь некрещен… как и твоя милая племянница. Но она – наивное дитя, а ты – муж. Ты-то знаешь, какая у вас главная мистерия! – понимающе моргнул Фалассий.

– Вольно же тебе повторять бородатые сплетни о христианах, Фалассий, – бросил Кесарий.

– А разве у вас уже нет вкушения тела и крови? – спросил юноша, которого Кесарий недавно учил правильно держать скальпель.

– А ты так много о христианах знаешь. Как здесь отучишься, сразу в епископы, верно, пойдешь? – невозмутимо спросил его Кесарий. Юноша покраснел и скрылся среди захохотавших товарищей.

– О чем они говорят? – спросила Аппиана, приподнимаясь.

– Они глупости говорят, – отрывисто проговорил ее дядя. – Ты не ушиблась, дитя мое?

– Нет, мне ничего не болит… А Трофим уже приготовил повозку для этого бедного дедушки?

Кесарий поцеловал ее в нос и улыбнулся.

– Приготовит… Дитя мое, я сейчас разберусь с катарактами, и мы поедем домой.

– А маленькая нимфа пусть пока полежит в гамаке, среди розовых кустов, – пропел Фалассий. – Иди сюда, Эвпл. Нечего без дела бродить, присмотришь за этой маленькой христианкой…

– Того и глядишь, епископом станешь! – хохотнул Гипподам из-за спины асклепиада.

Юноша, названный Эвплом, кусая губы и стараясь не смотреть на товарищей, подошел к ним. Его щеки все еще пылали.

Кесарий уложил племянницу в роскошный тростниковый гамак, Трофим заботливо укрыл ее покрывалом из козьей шерсти и поправил подушки.

– Не скучай без меня, дитя мое. Я скоро вернусь, и мы поедем домой, – сказал Кесарий, удаляясь с Фалассием и иеревсами в сторону фолоса.

– Вот, слив сушеных покушать извольте, – добавил Трофим.

– Ты осторожнее этого дедушку вези, Трофим, – сказала Аппиана.

– Не извольте беспокоиться, – ответил лидиец и поспешил к повозке.

Эвпл проводил Кесария долгим взглядом, потом вздохнул, сел на траву и взял Аппиану за запястье.

– У меня все хорошо, – выдернула она руку. – Не надо мне пульс щупать. Иди лучше, посмотри, как дядя катаракты удаляет!

Эвпл встрепенулся, но потом с раздражением проговорил:

– Мне велели с тобой сидеть.

– Позови раба какого-нибудь сидеть вместо себя, – предложила Аппиана. – А сам иди.

– Нельзя, – с сожалением ответил Эвпл. – Дай мне руку, я должен твой пульс оценить.

– Зачем ты глупости про христиан говорил? – строго спросила Аппиана.

– Это не глупости, это все правда. Ты просто маленькая и не знаешь.

– А дядя Кесарий, значит, врет? – возмутилась девочка.

Эвпл пожал плечами.

– Он ведь некрещеный. Может быть, не знает все правды о христианах.

– Знаете, Эвпл асклепиад, – сказала очень вежливо Аппиана, и юноша покраснел еще больше – его так назвали в первый раз, – знаете, что? У меня дедушка – епископ, а второй дядя – пресвитер, а бабушка – вообще диаконисса. И ничего такого, о чем вы говорите, у христиан не происходит.

Эвпл пожал плечами, продолжая с тоскливой завистью смотреть в сторону фолоса.

– У вас – может быть, и нет. А у других христиан – да. Мне дед рассказывал, есть такие христиане, что собираются вместе с женщинами и… – он закашлялся. – У них два пророка – Иисус и Манес, – добавил он.

– Так это же манихеи, – засмеялась Аппиана. – Это не христиане.

– Вот я и говорю – есть разные христиане. Кесарий иатрос – из благородных христиан.

– Манихеи – совсем, совсем не христиане! – возмутилась Аппиана.

– А они говорят, что вы – не христиане, – усмехнулся Эвпл. – И Христа в молитвах призывают. Для меня так это все – едино.

– И очень плохо, – заметила Аппиана. – Такой образованный человек, как ты, мог бы дать себе труд разобраться в этих учениях.

Она была очень горда собой, что запомнила эту фразу, сказанную кому-то дядей Григорием.

Эвпл потрясенно посмотрел на нее.

– Знаешь что? – сказала решительно Аппиана, вылезая из гамака. – Пойдем к дяде Кесарию. Я не хочу здесь лежать.

…

Удаление катаракт было, как оказалось, совсем не страшным – Аппиане даже удалось подержать ящичек с коллириями. Молодые иеревсы сажали пациентов на особое кресло, лицом к свету, накладывали шерстяную повязку на здоровый глаз и крепко держали голову. Кесарий садился на кресло напротив, немного выше, чем его пациент, совершал какое-то неуловимое движение иглой и, вскрикнув, больной начинал благодарить Асклепия Пэана за солнечный свет.

– Если катаракта свежая, то она может рассосаться от лечения, а старую надо удалять. Итак, под двумя оболочками глаза, образуется жидкость или вследствие болезни, или от удара в том месте, где находится пустота, и влага эта, понемногу затвердевая, препятствует зрению… Следует выждать, чтобы уже катаракта не казалась, а была на самом деле сгустившейся до некоторого твердого состояния… Она должна созреть… Хорошо! Теперь – шерстяную повязку с яичным белком и коллирий с сирийским нардом… так… Гипподам, я уже видел, как ты накладываешь коллирий, хорошо владеешь мастерством, уступи место кому-нибудь еще… А, Эвпл-епископ, иди сюда! Бери у Аппианы баночку с коллирием… Накладывай… Молодец! Ты откуда родом? С островов?

– С Лесбоса, – ответил Эвпл.

– Земляк перипатетика Теофраста, что Аристотелю в его школе наследовал? Он, хотя и не врач был, но много написал.

– Я читал! О запахе пота при разных болезнях, при болезнях желудка, при приеме руты. Он даже кровавый пот описал. Страшная вещь.

– Мне кажется, он со слов другого врача описывал, Монаса, – тактично поправил его Кесарий. – Но я не уверен – давно не перечитывал. И еще у вас, я знаю, чудесные виноградники и вино.

– И бабки повивальные, – улыбнулся Эвпл.

– Я тоже комедии Теренция вспомнил, – кивнул Кесарий. – К сожалению, не был никогда на Лесбосе. Вернешься, откроешь там клинику – может, пригласишь меня, старика?

Эвпл сиял от счастья.

– Игла должна быть или острая, или не слишком тонкая. Я предпочитаю пользоваться острой иглой, – объяснял Кесарий иеревсам-асклепиадам в промежутке между пациентами. – Игла, «велонэ», вкалывается вертикально через две поверхностные оболочки в середине между зрачком и височным углом, ближе к виску от области середины катаракты, так, чтобы не был поврежден сосуд. Помните: игла должна быть опущена смело, так как она проникает в пустое место! И вот когда мы подошли к этому месту, игла должна быть наклонена к самой катаракте, там ее нужно слегка повернуть и понемногу спускать катаракту в нижнюю часть зрачка. Затем, когда она его прошла, следует надавливать на нее сильнее, чтобы она плотно засела в нижней части глаза. Если она там осталась – операция окончена, если же катаракта тотчас после этого возвратилась, то той же самой иглой она должна быть раздроблена и рассеяна на очень мелкие части, которые поодиночке легче оседают и менее широко заслоняют больному свет. После этого игла должна быть вертикально выведена…¹⁰⁶ Тренируйтесь на куриных яйцах, очень помогает набить руку.

Молодые асклепиады кивали, с восторгом глядя на Кесария.

– После операции пациент должен оставаться в покое. Ему надо давать в первый день только жидкую пищу, чтобы он не двигал челюстями, так как глазу нужен покой… И ванну принимать нельзя, пользоваться смягчающими мазями. И воду надо пить, обязательно пить много, как можно больше! – продолжал Кесарий объяснять.

– А это трихиазис… Посмотри-ка на меня, дружок! Тебя подержат немного, чтобы ты ненароком не дернулся и не поранился… Видишь, Эвпл – ресницы растут внутрь, постоянно травмируя глаз? Их надо осторожно и быстро убрать, и потом накладывать особый коллирий, с барбарисом. Его, кстати, просто готовить. Я уже рассказывал вам. Посмотри-ка вверх, дружок… Так… Держите его крепко… Не так уж и больно, правда? Еще немного ресниц… Думаю, ты совсем поправишься – роговица повреждена не сильно… вот тут, внизу, небольшое бельмо, но оно не должно тебе очень мешать, оно совсем с краю. Коллирий прикладывай три раза в день и на ночь, руки перед этим мой с золой и губкой, как следует.

– Спасибо, Кесарий иатрос! – проговорил бывший обладатель трихиазиса, судя по одежде – ремесленник-горшечник. – Благослови тебя Пэан!

– Благослови тебя Христос! – ответил Кесарий.

– А пусть бы и так, – ответил солидно горшечник. – Разные боги любят разных людей. Мне так Пэан покровительствует.

– Все, все, расходитесь поживее! – заторопил больных Гипподам. – Исцелились – завтра жертву Асклепию принесете с утра и по домам. В гостинице мест мало.

– Идем, Аппиана, – сказал Кесарий, пряча иглы и пинцеты в деревянный футляр. – Пора в Новый Рим.

– Не желаете ли храмовую повозку? – вкрадчиво спросил Гипподам.

– Нет, мы верхом, – кратко ответил Кесарий.

Ему уже подводили оседланного вороного коня.

– Верхом, дядя? – завопила Аппиана от восторга.

– Да, – улыбнулся Кесарий. – Думаю, так мы Трофима догоним и обгоним.

– Ну, в добрый путь, Кесарий иатрос, – проговорил Фалассий, отстраненно обнимая его. – Еще свидимся, боги милостивы… Ты не знаешь новостей?

– Каких? – нахмурил брови Кесарий.

– Последних… Как знать, может, и права была та слепая прорицательница из афинского храма Артемиды… Так что погоди принимать крещение, Кесарий иатрос, не торопись. Как знать, может мы с тобой гораздо ближе сойдемся со временем.

– Как знать! – усмехнулся Кесарий. – Счастливо оставаться, Фалассий иатрос!

Он вскочил в седло и подхватил взвизгнувшую от счастья Аппиану, усадив ее перед собой.

– Если что, я свяжусь с тобой через епископа Пигасия! – крикнул жрец уже вслед всаднику.

12. О Леонтии Архиатре и Аретее Каппадокийце

Повозка покачивается, ветер почти не проникает под широкий кожаный полог. Из Никомедии в Новый Рим путь неблизкий, два дня на хороших лошадях.

Внутри сумрак, только свет из щелей падает на лицо спящего Фессала. Юноша свернулся калачиком на сиденье напротив Каллиста, натянув плащ по самый нос. Мерзнет, бедняга.

Каллисту становится жаль его, и он набрасывает поверх его плаща свою толстую хлену¹⁰⁷. Фессал быстро согревается и начинает ворочаться, растягиваясь во весь рост и высовывая голову из-под некрашеной шерстяной ткани. Лицо его все еще слегка опухшее от слез – наревелся на похоронах.

Каллист не осуждает его за это – он и сам постоянно чувствует комок в горле. Как все неожиданно. Впрочем, смерть всегда неожиданна, хоть и все знают о том, что она наступит.

Какой солнечный день стоял тогда – казалось, что пришла весна.

+++

…Когда Каллист в сопровождении раба, несущего свитки, тщательно отобранные в библиотеке помощником архиатра, переступил порог зала для занятий, весеннее, дерзкое солнце на несколько мгновений ослепило его – словно он вышел из темной пещеры на волю.

Ученики в светлых хитонах с шумом поднялись со скамеек, приветствуя его. Евстафий, грузный, взрослый юноша, сидевший на подоконнике, нервно тер плохо выбритые щеки, недовольно глядя на всех невыспавшимися глазами-щелочками. Каллист поздоровался, сделал приветливый знак рукой – молодые врачи сели. Фессал за это время уронил поочередно вощеную дощечку, стиль и нож. Посидоний покровительственно помог ему собрать вещи.

– Если бы я был Диоген, а ты – Александр, – проговорил Каллист, щурясь, – то я бы попросил тебя не загораживать мне солнце, Евстафий. Но у нас, увы, другие имена – поэтому сиди уж там, на подоконнике, пока солнце не уйдет.

Грузный юноша, поняв сарказм, неуклюже переполз на скамью рядом с Фессалом и Посидонием. Посидоний, кудрявый, светловолосый (кажется, поэты именно таких называли – «златокудрый») тонко сложенный юноша-грек, брезгливо поморщился. Его брат, плечистый Филагрий, бросил на Евстафия презрительный взгляд. Евстафий буркнул Фессалу: «Подвинься!», толкнул его в плечо, и лемноссец снова уронил дощечку и хирургический нож.

Каллист сел на простой деревянный стул со спинкой, велев рабу прикрыть окна занавесями. Солнечный луч беззаботно плясал среди нежно-голубых прожилок египетского мрамора на огромном столе, вокруг которого расселись ученики.

– Я хочу начать с того, чтобы напомнить вам – сегодня школу покидают наши Махаон с Подалирием, – сказал Каллист, сделав жест в сторону Филагрия и Посидония. – Мне и грустно, и радостно, друзья мои, – добавил он, улыбаясь.

– Спасибо вам, Каллист врач! – пробасил Филагрий.

– Мы провели с вами незабываемое время! – добавил глубоким, звучным голосом Посидоний.

– Жаль, что операцию Антилла¹⁰⁸ сделать не довелось! – вздохнул Филагрий.

– С Кесарием архиатром сделаете не одну, – засмеялся Каллист. – Ну, что поделаешь – вам тогда не удалось мне ассистировать… Часто жизнь влечет нас туда, куда мы вовсе не собираемся. Как ваш отец? – участливо спросил он.

Посидоний вздохнул, и брат ответил за него:

– Пора уже нам привыкать к тому, что мы должны сами… ну… в общем…

– Каллист врач, он уже не узнает нас, – тихо сказал Посидоний.

Их отец – Филосторгий, эллин, известный врач из Фессалии, уже давно переехал по приглашению городского совета в Халкидон – на родину знаменитого Герофила Александрийского. У него раньше даже была своя частная школа и несколько поместий в Вифинии и Каппадокии. Старший его сын, тоже Филосторгий, стал архитектором и нелепо погиб, упав с верхнего этажа при осмотре строящегося по его проекту летнего дворца какого-то императорского родственника. Мать лишилась рассудка – она стояла внизу, и Филосторгий-младший разбился, упав к ее ногам. Говорят, все камни были забрызганы кровью. Их похоронили вместе – в тот же день она наложила на себя руки. На похоронах с отцом случился удар, его унесли в дом на носилках. Больше он не вставал и мог шевелить только левым мизинцем. Филагрия и Посидония взял в ученики Леонтий – так они встретились с Каллистом. Посидоний похож на мать – Каллист сразу отчего-то подумал так. Можно почти всегда угадать, когда мальчик похож на мать. А Филагрий – совсем другой, в Филосторгия. Филосторгия Каллист встречал несколько раз в Новом Риме – это был уверенный в себе, успешный, крепко стоящий на земле человек. «Что с ним стало, Каллист, если бы ты видел!» – качал головой Леонтий архиатр.

– Доброй удачи вам, ребята, – сказал Каллист. – Пусть Тюхе улыбнется вам в Новом Риме.

Они тоже эллины, оба. Носят на груди горгонейоны¹⁰⁹ из коралла – маленькие, искусной работы, – такие матери детям в знатных семьях на шею надевают, чтобы от зла хранить. У Каллиста тоже был такой, он его оставил у дяди в ларце под статуей Исиды. Надо было с собой взять на Кос, но кто тогда мог подумать, что…

Каллист обрывает ход своих мыслей и нарочито строго спрашивает:

– Филагрий, ты ведь дежурил вчера после полудня и сегодня ночью?

Последнее дежурство – Филагрий уговорил Каллиста его поставить. Он готов день и ночь оперировать. Пока Посидоний собирал их вещи, готовился к отъезду в Новый Рим, его брат проводил время во врачебном кабинете, иатрейоне.

– Да, Каллист врач. Все хорошо прошло – два кровопускания, с помощью сикий,¹¹⁰ три клюсмы¹¹¹, один парацентез у больного водянкой.

– Ты при парацентезе всю жидкость не выпустил сразу?

– Нет, оставил, как Аретей Каппадокиец пишет. На сегодня и завтра – для Фессала.

Все захохотали, и Фессал тоже.

– Сегодня – твое дежурство, Гефест¹¹², – сказал, кривясь в усмешке, Евстафий лемноссцу.

– А вчера было и твое дежурство, Евстафий, – заметил Каллист. – Или ты дежурил один, Филагрий?

Честный Филагрий замялся. Евстафий тревожно поднял на него свое рыхлое бледное лицо с глубоко залегшими под глазами тенями.

– Нет, не один, – сказал молодой хирург и после паузы добавил: – Евстафия вызвали в город, он вернулся к утру.

– Да? – словно вскользь заметил Каллист. – Хорошо, если так. Тогда поговорим об Аретее Каппадокийце. Филагрий удачно, воистину, вспомнил его имя. Вы читали Аретея?

Все закивали головами.

– «Читали» – я имел в виду, делали выписки и учили наизусть. Если вы будете относиться к врачебным книгам, как к рассказам старух: послушали, почитали и забыли, то толка от этого не будет.

– Конечно, мы все записывали и прорабатывали, – деловито ответил Посидоний, перебирая груду своих табличек.

– Фессал, а ты что скажешь? – обратился к юноше Каллист.

– Я? – Фессал вскочил, ухитрившись ничего не уронить на этот раз. – Я… читал…

Солнце прорвалось в щель между занавесями. Каллист встал и отошел от стола, избегая золотого, слепящего луча.

– Расскажи нам, что пишет Аретей о диабете, Фессал.

– «Диабет – удивительная болезнь, нечастая среди людей, при которой плоть и члены словно растворяются, становясь мочой. Природа этой болезни, так же как и водянки, – холодная и влажная. При этой болезни, очевидно, поражаются почки и мочевой пузырь, ибо больной никогда не прекращает мочиться, при этом мочеиспускание его непрестанное, подобно тому, как льется струя из открытого водопровода», – Фессал говорил все более и более уверенно, а речь его была красиво и правильной, как у истинного грека, а не уроженца малоазийского берега.

– «Итак, природа этой болезни – хроническая, и требуется длительное время для ее формирования, но когда болезнь полностью сформировалась, дни пациента сочтены; ибо растворение плоти очень быстрое и смерть скорая. Более того, жизнь отвратительна и мучительна», – он словно читал по книге.

– «Жажда неутолима; больной пьет неимоверное количество жидкости, которое, однако, не соответствует огромному количеству мочи, ибо мочи выходит больше; и никто не может прекратить жажду больного или его постоянное мочеиспускание. Ибо, стоит им воздержаться от питья, рот их запекается, а тело иссыхает; у них начинается тошнота, беспокойство и жажда, подобная жжению; и вскоре жажда палит их, как огонь».

– Хорошо, Фессал, – кивнул Каллист, подходя к нему и кладя руку на его плечо – давая понять, что юноша может сесть. – Молодец, – негромко добавил он. Большие серые глаза лемноссца засияли.

– А как вы будете лечить диабет? – задал Каллист вопрос.

– Зачем его лечить, – вздернул верхнюю губу насмешливо сосед Филагрия. – Прогноз ясен.

Каллист обернулся к нему.

– Ты что-то сказал, Стратоник?

– Я пошутил, Каллист врач.

– Если бы ты пошутил так на Косе, завтра ты уже очутился бы на пути в отчий дом.

– Простите, Каллист врач.

Его отец – перс, перешедший на службу римскому императору. На самом деле его зовут Согдиан – древнее персидское имя.

– Вы – врачи, а не коновалы-гиппиатры! – воскликнул Каллист. – Не забывайте об этом. Вы должны сострадать больному.

– А как же писал Сенека – «только больные глаза влажнеют, видя слезы в чужих глазах»? – тихо и вкрадчиво спросил Согдиан-Стратоник.

«Не впрок варварам эллинская мудрость, – раздраженно подумал Каллист. – Все перевернут на свой лад». Он вдруг вспомнил, что персы – известные поставщики евнухов. Маленьким мальчикам делают эту отвратительную операцию и продают в богатые дома или к императорскому двору. И есть же отцы, которые малолетним дочерям таких мальчиков-рабов покупают…

Стратоник продолжал наблюдать за ним исподлобья своими негреческими глазами – загадочными, подернутыми поволокой. Он ждал ответа.

– Мы все смертны, Стратоник. Долг смертного – помогать смертному¹¹³. Ты разве не научился сочувствовать другому человеку, потому что он, как и ты, – смертный страдалец? – проговорил вдруг Посидоний – глухо и тяжело.

– Ты верно сказал, Донион, – ответил Каллист. – Как же будем лечить диабет?

– Как водянку, – уверенно пробасил Филагрий с видом человека, вылечившего не одну водянку. Все неожиданно и облегченно рассмеялись.

– Ты прав, Аретей, действительно, считает, что это – разновидность водянки. При асците влага собирается в полости брюшины, так как оттуда для нее нет естественного выхода. При диабете же, когда пораженные почки и мочевой пузырь расплавляются, превращаясь в мочу, влаге есть отток. Но при водянке бывают благоприятные исходы, а здесь – никогда.

Произнеся эти слова, он отчего-то обернулся – за его спиной стоял неслышно вошедший Леонтий архиатр. Леонтий опирался на свой дубовый посох периодевта – странствующего врача. Он получил его по наследству – старый посох из платана, как у Асклепия Сотера – с поперечной перекладиной наверху, отполированный в странствиях десятками рук, что уверенно держали и нож, и иглу.

– Здравствуйте, Леонтий врач, – смущенно проговорил Каллист, поспешно вставая вместе с учениками и чуть ли не роняя стиль, как Фессал. – Мы говорили о диабете и Аретее…

– Да-да, дети, Аретей Каппадокиец…– закивал головой Леонтий.

– Садитесь сюда, Леонтий врач, – Каллист помог старику устроиться в кресле. Он с трудом опустился в него, благодарно пожал ладонь молодого помощника: – Спасибо, Каллист, дитя мое… Вели рабу приоткрыть занавеси.

Фессал, вскочив с места и наступив на ногу ругнувшемуся Евстафию, поспешно раздвинул тяжелые занавеси. Каллист невольно вскинул ладонь к лицу, заслоняя глаза от света.

– Дети, знаете ли вы такую змею – дипсу? – спросил Леонтий. – Когда она кусает человека, жажда его неутолима – отсюда и название, данное змее. Она вызывает заболевание, внешне схожее с диабетом… И страдания такого больного действительно велики, переполняя человеческую меру. Утоляя жажду, он пьет до боли в кишках, таких, что само питье приносит сильные страдания, но если он перестает пить – нутро его сожигается, словно огнем. И в таких страданиях он погибает к вечеру того же дня. А если это не взрослый человек, а ребенок, то смерть его наступает еще скорее… Дипсы раньше водились даже в окрестностях Никомедии!

– Я видел одну, – раздался срывающийся шепот Стратоника. В его подернутых поволокой глазах на миг появился животный страх смерти. Появился и исчез, оставив прежнее томное равнодушие.

– Лечить диабет… Вы видели сифоны на акведуках? Из них течет непрерывно струя, выравнивая уровень воды, чтобы акведук действовал. Аретей назвал болезнь по имени этого сифона¹¹⁴. Все тело страдальца, дети, вся плоть его растворяется, становясь жидкостью, извергаемой непрестанно из тела … Больной ненасытимо хочет пить, у него неутолимая жажда – и нам надо сделать так, чтобы он мог ее насытить хоть немного. Мы должны быть рядом с больным – как его лучший друг, ближе любого единокровного брата, ближе любящей матери. Сенека писал об этом. Так вы должны, дети, относиться к страдальцам, только так. Иначе вы станете не философами, а ремесленниками из комедий Аристофана и Плавта. Да!

Он гневно ударил посохом периодевта в пол.

– Франты в кудрях, с перстеньками, бездельники праздные!¹¹⁵

Даже Филагрий съежился, не говоря уже о Фессале.

– В наших душах, дети, сосуществуют две бессознательные силы, – заговорил Леонтий своим обычным голосом. – Одна из них раздражается и обращается в гнев на того, кто дурно обошелся с нами. И чем больше взращивается гнев, тем сильнее он становится с течением времени. Другая бессознательная сила – сладострастие. Она появляется, когда мы стремимся к тому, что доставляет нам удовольствие, не рассмотрев заранее, хорошо это или плохо для нас. Вероятно, вы никогда не думали об этом. Сладострастие, словно натирание воском, делает нас скользкими, и мы скользим в удовольствиях, от которых нет спасения. Это не только любование красивыми телами или блудные забавы! Это также приверженность к изысканной еде, чревоугодие, все, что ведет к непристойному и неестественному поведению. Для нас недостаточно стремиться только к достижению самообладания: мы должны отказаться от изысканной еды, вкусных напитков, опьянения, чрезмерного любопытства и зависти. Люди стремятся достичь успеха в том, что любят – и пропойцы хвастаются своим пьянством, а обжоры – обжорством, встречал я и таких мужей, что гордились множеством своих блудных дел. Так как людям свойственно пытаться достигнуть вершины своих деяний, так и мы, дети, должны стремиться к вершине умеренности! Только после воспитания в себе умеренности мы могли бы принимать пищу самую здоровую и легкую. Вспомните пословицу: «Выберите жизнь, которая является для вас лучшей, и тогда она станет для вас приятной»!¹¹⁶

Евстафий пробормотал:

– Это по твоей уже части, Посидоний. Старческий френит.

Каллист прочел это по его губам. Евстафий скорчился, уткнувшись лицом в свой свиток.

– Кто знает, какое питье надо предлагать больному? – спросил Каллист. – Ты, Фессал? Расскажи.

– Отвар фруктов, молоко…– начал Фессал.

– Да, дитя мое. И еще надо укреплять желудок – источник жажды находится в нем. Для этого хорошо подойдет спелая айва, свежие финики, кашица на молоке из разнообразных зерен, смешанная с соком айвы и крахмалом тоже облегчает страдания. Натирания тоже могут помочь – для них используем сирийский нард, мякоть или сок айвы, розовое масло. Также необходимы катаплазмы¹¹⁷, припарки. Для того чтобы приготовить смесь для катаплазм, берем мастику, мякоть айвы и финика и, разогрев, прикладываем на область желудка… Все это вы читали и знаете…

Каллист сидел рядом с Леонтием, выпрямив руки до локтей на мраморе стола и медленно вертя в пальцах бронзовый зонд для проверки глубины ран.

– Аретей¹¹⁸ был великим врачом, дети. В том, как он мог наблюдать, и после – описывать, с ним не сравнится никто…

– А Гален? – спросил Филагрий. Леонтий вздохнул, коротко взмахнув высохшей ладонью, словно отгоняя муху.

– Пергамец? Конечно, не сравнится, – усмехнулся он. – Величие врача не в количестве оставленных им трудов, а в ином… Если бы император не приблизил Галена и не снабдил его рабами и пергаменом – как бы он написал столько? А у Каппадокийца не было страстного желания славы – он просто лечил больных и выше этого ничего не ставил.

– Но ведь быть придворным архиатром почетно, – не успокаивался Филагрий.

– Почетно, – улыбнулся никомедийский архиатр. – Но еще более славное дело – быть другом страждущих. И когда приходит время выбора, надо выбирать. На двух табуретах не усидеть.

– Так, выходит, нам надо брать пример с Пантолеона? – глумливо засмеялся Евстафий. – Вон какая слава… правда, после казни.

Каллист нахмурился, но не успел ничего сказать.

– Дитя мое… – проговорил Леонтий и оперся на посох, словно желая встать. – Дитя мое! Тебе не грозит даже прижизненная слава Пантолеона врача. Не беспокойся и о посмертной.

Братья-халкидонцы дружно захохотали.

– А вы знали его? – спросил Фессал.

– Не знал – видел несколько раз… я был ребенком тогда, – сказал Леонтий. – Он был постарше вас… твоего возраста, Каллист врач… может, чуть старше – как Кесарий Каппадокиец. Он был философ, Пантолеон врач… Ну, хорошо… А что еще описывает Аретей в острых и хронических болезнях? Кто может рассказать про столбняк?

– Я могу, – ответил Стратоник и встал. Голос его звучал спокойно, даже почти весело – он гордился своей памятью.

– «Болезнь начинается с поражения челюстей и сложна для лечения, будучи весьма опасной для жизни. Нижняя челюсть упирается в верхнюю так сильно, что не разжать их ни рычагом, ни клином. Все тело неподвижно вытянуто в одну прямую линию, без малейшего изгиба и способности двигать каким-либо членом, ибо руки и ноги также вытянуты прямо. Опистотонус же выгибает всего человека назад, так что откинутая назад голова лежит между плечами, гортань выпячена и торчит, челюсти сильно разведены и зияют, редко стиснуты. Хрипящее дыхание. Живот и грудь выпячены вперед».

Перс глубоко вздохнул, переводя дыхание, презрительно взглянул на поморщившегося Посидония и продолжил своим спокойно-веселым голосом, от которого Каллисту стало не по себе.

– «Моча отделяется непроизвольно, подложечная область напряжена и при постукивании издает звук. Руки в состоянии разгибания и откинуты назад, ноги безобразно искривлены и выгнуты в противоположном подколенной впадине направлении. При эмпростотонусе спина сводообразно округлена, а бедра находятся на одной линии со спиной, макушка загнута вперед, голова соприкасается с грудью, подбородок плотно покоится на грудине, руки сжаты в кулак, ноги разогнуты. При всех видах – сильные боли, при всех – жалобные стоны, исходящие из глубины груди».

Каллист стиснул пальцы. Этот юноша-варвар говорил с интонациями оракула, словно предрекая кому-то из присутствующих несчастье, описанное Аретеем Каппадокийцем.

– «Когда болезнь поражает грудь и дыхание, наступает смерть», – сказал перс, слегка осклабившись и обнажая ряд безупречно ровных белых зубов.

– «Если же больной остается в живых, причем дыхание, хотя с трудом, но все же продолжается, то он не только пригибается вперед наподобие дуги, но как бы свертывается в шар, так, что голова покоится на коленях, а спина и ноги перекидываются наперед до того, что кажется, будто коленный сустав выпирает сквозь коленную ямку. Весь облик больного теряет тогда всякое человеческое подобие и получает отвратительный вид, крайне тягостный и для зрителя… Пораженный им становится неузнаваем даже для лучших друзей. И присутствующий врач ничего не в силах сделать ни для сохранения жизни, ни для уменьшения болей, ни для улучшения безобразного искривления. Ибо разогнуть члены он мог бы не иначе, как изрезав и изорвав живьем человека».

Стратоник снова улыбнулся – спокойно и невозмутимо – и сел, небрежно облокотясь на мраморный стол.

– Юноша, а дальше? – спросил Леонтий, хмурясь.

– Дальше? – на лице Стратоника появилась тень неуверенности.

– О чем ты будешь молиться?

– Молиться? – удивился Стратоник.

– Не знаешь? Не дочитал? – вскипел Леонтий и стукнул посохом об пол.

Все притихли, даже Евстафий на этот раз промолчал.

– «При этом наиболее подобающая молитва, которая обычна не была бы угодна богам, о том, чтобы жизнь жертвы прекратилась, ибо это будет прекращением и избавлением от страданий и плачевного зла в жизни больного», – выпалил Фессал.

– Не заплачь, Телесфор, – хрипло сказал Евстафий и его голос прозвучал неожиданно громко и грубо. Он закашлялся, пытаясь скрыть неловкость.

– Страданий и плачевного зла, да, дети, да! – воскликнул Леонтий. – Ничего нельзя сделать, ничего – только скорбеть вместе с больным, только быть вместе