Парини Шрофф
Королевы бандитов

Артуру, моему штурману, позывной Невада-1-2-1-Папа-Папа

Parini Shroff

THE BANDIT QUEENS

Серия «Когда женщины убивают»

Печатается с разрешения литературного агентства Andrew Nurnberg Associates International Ltd.

Перевод с английскогоОльги Павловской

© 2023 by Parini Shroff

© Павловская О., перевод, 2023

© ООО «Издательство АСТ», 2024

1

Женщины злились и судачили. Кредитный инспектор должен был подъехать через пару часов, а им все еще не хватало двухсот рупий. Точнее, не хватало Фарах иее двухсот рупий. Остальные четыре участницы одной из нескольких деревенских групп программы коллективного кредитования уже собрались, как всегда по вторникам, перед общим сходом, чтобы потом вскладчину выплатить проценты.

– Где же она? – поинтересовалась Гита.

Ей никто не ответил. Вместо этого женщины продолжили перемывать косточки Фарах, которая, на взгляд Гиты, в банных процедурах не сильно-то и нуждалась. Тон всему разговору задавала Салони – способность этой женщины источать яд могла сравниться лишь с ее же склонностью к обжорству.

– И ведь не в первый раз, заметьте, – сказала Прия.

– Можешь не сомневаться, и не в последний, – заверила Салони.

Когда же Прити заявила, что она своими глазами видела, как Фарахвроде бы покупала гашиш, Гита сочла своим долгом снова попытаться вернуть коллег к прозе жизни.

– Варунбхай[1] будет недоволен, – подала она голос.

– Ну ясно, теперь мы знаем, куда улетают денежки Фарах, – проигнорировала ее Прия.

– Скорее уж не туда, а к одному набожному мусульманину, всем вам известному, – фыркнула Салони, взмахнув рукой с изяществом, доступным при ее габаритах.

В последнее время она пыталась позиционировать свои пышные телеса как символ высокого общественного статуса, да и с ее сверхъественной способностью к буллингу они тоже неплохо сочетались. Но Гита знала Салони и все ее семейство с самых ранних лет – с тех пор, как та верховодила еще на детской площадке, а не в группе заемщиц, – и потому могла с уверенностью обосновать ее нынешний избыточный вес генетикой, подстроившей Салони подлянку после тридцати, а вовсе не обретенным ею богатством и влиянием. По иронии судьбы, Салони первые девятнадцать лет жизни постоянно голодала, была тоненькой, как иголочка, и, как иголочка, умела больно кольнуть уже тогда. Потом она вышла замуж, превратилась в роскошную красавицу, после первых родов ухитрилась вернуть себе стройную фигуру, а вот после вторых ей это уже не удалось.

Гита слушала пересуды и с исследовательским интересом наблюдала, как женщины упражняются в злословии. Должно быть, точно так же они шептались и у нее, у Гиты, за спиной, после того как пропал Рамеш, называли ее «падшей женщиной, смешанной с грязью», замолкали, когда она приближалась, да изображали сочувствующие улыбки, искренние, как обещания политиков. Но сегодня, спустя пять лет после исчезновения мужа, она чувствовала себя уже не парией, а частью коллектива, и всё благодаря отсутствию Фарах. Честь эта, впрочем, была сомнительная.

Гита машинально коснулась мочки уха. Раньше, когда еще носила украшения, она часто так делала, проверяя, на месте ли сережки. Ощутимый, но приятный укол «гвоздика» в подушечку большого пальца очень успокаивал. И привычка эта сохранилась у Гиты даже после того, как из ее жизни ушел Рамеш и она перестала надевать какие бы то ни было побрякушки – кольцо для ноздри, браслеты, серьги.

В конце концов она устала слушать сплетни и прервала измышления женщин о предательстве Фарах:

– Если каждая из нас добавит еще по пятьдесят рупий, мы наберем для Варунбхая нужную сумму.

На этот раз ей удалось привлечь их внимание. В комнате сделалось тихо. Гита даже снова услышала слабое гудение своего вентилятора под потолком. Крутящиеся лопасти сливались в полупрозрачный диск и покачивались, как маленький хулахуп. Эта штуковина выполняла чисто декоративную функцию – неумолимый зной не собирался из-за нее отступать. Вентилятор висел на толстой веревке, которую Рамеш приладил к нему еще в их старом доме. Это было в самом начале их семейной жизни, поэтому, когда муж неуклюже взгромоздился на стремянку, Гите еще можно было смеяться, и он даже сам хохотал вместе с ней. Приступы ярости у Рамеша начались лишь на втором году брака, после смерти родителей Гиты. Когда ей пришлось переехать в этот дом, поменьше, она уже самостоятельно лазила под потолок привязывать веревку.

Ящерка стремительно пересекла стену по диагонали и шмыгнула под притолоку. Мать говорила Гите, что ящериц бояться не надо – они, мол, приносят удачу. Сейчас ей ужасно хотелось, чтобы эта рептилия шлепнулась из темноты на темечко кому-нибудь из женщин, – предпочтительно Салони, которая панически боялась любой живности, за исключением почему-то пауков. Двух других заемщиц, сестер Прию и Прити, нельзя было назвать ни злыми, ни добрыми, но они всегда слушались командиршу Салони. В каком-то смысле Гита им сочувствовала, потому что и сама когда-то беспрекословно подчинялась ее воле.

– Ни в коем случае, – заявила Салони в ответ на предложение Гиты. – Это проблема Фарах.

Гита прошлась мечтательным взглядом по темной стене в ожидании чемпионского броска ящерицы. Но ничего не произошло.

– Нет, наша, – возразила она. – Если мы не выполним обязательства по договору, Варунбхай не даст нам еще один кредит на следующий год.

Женщины помрачнели – все знали, что власти выдают в деревнях только групповые кредиты, на индивидуальные можно не рассчитывать. И началось: базарные бабы тотчас превратились в мучениц и давай жаловаться друг дружке, состязаясь за первенство в том, кто тут самая бедная и несчастная.

– Мне детям надо учебники покупать, а книги всё дорожают и дорожают, – скривила губы Салони. – Но быть матерью – бесценный дар.

– А мы только что еще одну буйволицу купили. Дети у меня молоко хлещут как не в себя. Я им говорю: если пить захотелось, пейте воду! – Прити закашлялась. – Но ребятишки – это ж такая радость.

– У меня сын ухо застудил, к врачу его везти надо. Кричит как ненормальныйцелыми днями! – Прия вздохнула и поспешила добавить: – Но сыновьями нас благословляют боги.

– Счастье материнства, – подытожили они хором, – величайшее благо!

Прити и Прия, близнецы, некогда были неотличимы друг от друга, а сейчас на лице и шее Прити алым блеском отливали шрамы от ожогов, когда она энергично кивала в знак согласия с вышесказанным.

– А ты чего притихла, Гитабен[2]? – осведомилась Салони. Короткие рукава чоли – блузки, надетой под сари, – туго натянулись на ее широких пухлых плечах, а дальше плечи переходили вдруг в изящные локти и тонкие предплечья, оставшиеся такими же, как в юности. Казалось, эти части рук принадлежат двум разным женщинам.

– Мне счастье материнства незнакомо, – произнесла Гита, когда смолкли все охи и вздохи. Голос ее был спокоен, но улыбка мрачна и беспощадна. – Зато я знаю, что такое счастье хорошо выспаться и потратить деньги на себя.

Никто не засмеялся. Женщины устремляли взгляды куда угодно – в потолок, на вентилятор, на дверь, друг на друга, но только не на нее. Гита давно поняла одну вещь: человеку нужно иногда смотреть кому-то в глаза, чтобы не чувствовать себя невидимкой. Она уже начала привыкать к тому, что люди рядом с ней испытывают дискомфорт – никто не любит напоминаний о том, что ему задаром достались блага, отнятые у другого судьбой. При этом ощущение горечи от того, что Рамеш украл у нее все без остатка, бросив вот так, в одиночестве, Гиту больше не посещало. Порой ей хотелось сказать женщинам: цепляйтесь и дальше за своих мужей-кровососов, я не испытываю ни капли зависти к вам, не мечтаю о вашей доле, не претендую ничуть на вашу жалкую занюханную жизнь. Да, у нее больше не было друзей, зато была свобода.

Еще одна ящерка шмыгнула по стене. Гита, конечно, ценила удачу не меньше, чем кто-либо, но две ящерицы для нее были перебором. Еще вспомнились приметы про старого друга: увидеть, как две ящерицы спариваются, – к неожиданной встрече с ним, а как они дерутся – к вашей ссоре.

– Я заплачу́, – сказала Гита, протягивая руку к стоявшей в углу садовой метле. – У меня нет детей, нет мужа и нет буйволицы. – Она потыкала жесткими прутьями метлы-джхаду в темный угол потолка, упустила ящериц и дважды от души шарахнула по стене.

Кто-то задушенно ахнул. Прия нырнула за широкую спину Салони, как будто Гита представляла угрозу. Собственно, многие про Гиту именно так и думали. Ее считаличурел – злобным духом из тех, что, по преданиям, пожирают детей и делают женщин бесплодными, а мужчин – бессильными. Чтобы разгуливать в нашем мире в виде чурел, Гите, по тем же преданиям, сначала следовало бы умереть, но эта логическая нестыковка деревенских сплетников не смущала.

Салони тыльной стороной ладони вытерла пот над верхней губой, но там тотчас снова заблестели капельки. Она смерила Гиту взглядом, и та сразу вспомнила ее в четырнадцать лет – как эта владычица двора стояла, тоненькая, надменная, прислонившись бедром к велику, в окружении своей свиты, а мальчишки вздыхали.

Одна ящерица в конце концов отвалилась с потолка, пролетев, к сожалению, мимо презрительного лица Салони, и закружилась на полу, оглушенная. Гита метлой отогнала ее к открытой двери на улицу.

– Что ж, – сказала Салони. – Значит, договорились: Гита возместит недостающее, а с Фарах сама потом разберется. Все правильно. – В ее интонации не было и намека на вопрос.

Одобрение было выражено властно и бесповоротно, так что остальные даже не пикнули в знак протеста. Социальный вес Салони не уступал весу физическому. Ее свекор возглавлялпанчаят – деревенский совет. Пять лет назад, когда правительство потребовало соблюдать квоты и одно из пяти мест в совете предоставить женщине, выбор очевидным образом пал на Салони. И еженедельные встречи их отдельно взятой группы перед общим собранием всех деревенских заемщиц тоже проходили обычно у нее, но на этой неделе женщины решили прийти в пустой дом Гиты, не потрудившись объяснить ей причину.

Близняшки поглядывали на Гиту с опаской, словно видели перед собой грозную богиню Кали, у которой вместо метлы в руках острый серп. Гита догадывалась, что в тот момент они думали о Рамеше, о том, что она могла с ним сделать. И ощущение причастности к коллективу вдруг куда-то испарилось – теперь женщины избегали смотреть ей в лицо и старались не коснуться ее руки, когда отдавали деньги на пути к выходу. Одна только Салони удостоила ее взглядом, и хотя Гита отчетливо увидела в ее глазах привычную насмешку, это все-таки было какое-никакое признание, какой-никакой ответ – пусть и не слишком вежливый, но положительный – на вопрос о присутствии Гиты в этом мире, в этой деревне и в этом сообществе.

Когда все трое покинули ее дом, Гита захлопнула за ними дверь.

– Не стоит благодарности, – пробормотала она себе под нос, обращаясь неведомо к кому в ответ на неизреченное «спасибо».

* * *

Фарах явилась к ней тем же вечером, подавленная и робеющая, с восковой тыквой в качестве подношения. Левый глаз у нее был багровым и заплывшим – тоненький пестик на фоне пурпурного цветка, – нижняя губа разбита. Гита мысленно приказала себе не таращиться на фингал, когда Фарах протянула ей продолговатый зеленый овощ.

– Это еще зачем?

Фарах покачивала тыквой в воздухе, пока Гита ее не взяла.

– Все же знают – нельзя в чужой дом стучаться с пустыми руками. Ко мне заходила Салонибен. Сказала, ты покрыла мой долг. Спасибо тебе. Еще она сказала, что я должна обсудить с тобой процентную ставку, потому что…

– Салони – та еще сука! – отрезала Гита, и Фарах невольно моргнула от крепкого словца. – У меня только один вопрос, – продолжила Гита, прислонившись плечом к дверному косяку и уперев длинную тыкву одним концом в ладонь, как дубинку. Приглашать визитершу в дом она, судя по всему, не собиралась.

Фарах нервно переступила с ноги на ногу:

– Я расплачу́сь с тобой, как только…

– Навратри[3] закончились, а значит, как я могу догадаться, у тебя недавно было много заказов на новые платья, – перебила Гита.

Фарах кивнула.

– Мне кажется, мы обе знаем, кто так разукрасил твое лицо.

– Этого я от тебя не слышала, Гитабен! – Фарах обхватила себя за локти и попятилась.

– Что ты будешь делать, если муж опять отберет у тебя деньги? – задала обещанный вопрос Гита.

Фарах закрыла глаза:

– Не знаю.

– На что он потратил твой заработок?

– Отнес Карембхаю.

Гита знала Карема, так же, как и ее муж, Рамеш. Карем продавал в своем магазинчике бижутерию, оставшуюся после смерти жены и на редкость безобразную. Прибыли этот бизнес не приносил, зато подпольная торговля алкоголем[4] позволяла ему прокормить целую ораву детей.

– Если другие женщины расскажут про твою беду своим мужьям, возможно, те сумеют как-то повлиять на твоего.

– Нет! – Широкие брови Фарах взметнулись вверх, а здоровый глаз округлился от ужаса так, что теперь заплывший казался еще меньше.

Зрелище было такое неприятное, что Гита предпочла смотреть куда-то в область ее ключиц.

– Нет, пожалуйста, не надо, не рассказывай никому! – взмолилась Фарах. – Самир будет в бешенстве. И потом, вряд ли тебе удастся договориться с другими женщинами – меня здесь не любят.

Это стало для Гиты новостью – она считала себя единственным аутсайдером в группе заемщиц и удивилась словам Фарах.

– Тогда, может, спрячешь свои деньги где-нибудь подальше от дома и солжешь мужу? – вздохнула Гита.

– Я уже подумала об этом на прошлой неделе, когда муж отобрал у меня первую часть заработка. – Фарах сглотнула, и Гита невольно проследила, как у нее на шее дернулся под кожей хрящик. Фарах указала на свою разбитую губу: – Но он нашел, где я спрятала новую выручку. – Она шагнула вперед. – Можно мне войти?

– Зачем? – спросила Гита, машинально отступив в сторону, чтобы ее пропустить.

Фарах наклонилась снять сандалии, и тонкая ткань блузки-чоли натянулась на острых лопатках, будто под ней шевельнулись нарождавшиеся крылышки.

Гита не предложила ей присесть, не подала стакан воды. Гостей по традиции следовало принимать как богов, но Фарах не была гостьей, да к тому же Гита хоть и посещала храм трижды в год, не была такой набожной, как ее мать.

Две женщины стояли босые друг напротив друга посреди единственной комнаты в домишке Гиты. Фарах подступила ближе, и Гита испуганно сделала шаг назад. Ей не нравилась эта бесцеремонность, как будто Фарах самочинно назначила ее себе в наперсницы. Подругами они никогда не были – Гита покрыла долг Фарах не по доброте душевной, а по необходимости, и вот теперь Фарах добивалась ее внимания с упорством брошенной собаки.

Гите вдруг захотелось сказать ей: имей гордость, хоть капельку достоинства, соберись, таких людей, как твой муж, обкрадывающих своих близких, пруд пруди. Это при том, что Гита всегда старалась не только не вмешиваться в чужие дела, но и не раздавать советы. Совет предполагал некую заботу о человеке, а ее девизом было безразличие.

Но тут Фарах заявила:

– Ты ведь должна помнить, как это тяжело. Рамешбхай тоже все время ходил к Карему раньше, пока…

И желание как-то утешить эту женщину у Гиты пропало напрочь. Фарах осеклась, не договорив, – видимо, запоздало проснулось чувство такта, однако главное уже прозвучало и умолкать было поздно. Разнообразные варианты окончания этой фразы словно закружились по комнате, как оборванные хвостики ящериц, заметались эхом слухи, которыми полнилась деревня, с тех пор как Рамеш пропал: «…пока она не подсыпала ему в еду толченое стекло», «…пока она не выпила из него всю кровь», «…пока она не порубила его тело на куски и не скормила собакам…».

– Да, – наконец вымолвила Гита. – Раньше.

Фарах пора было убираться восвояси, Гите не терпелось захлопнуть за ней дверь, чтобы больше не видеть заплывшего глаза – этого живого упрека – и ее нахальных попыток завязать панибратские отношения. Но Фарах не сдавалась:

– Мне нужна твоя помощь. Одна услуга.

Просьба была настолько дерзкая, что Гита не просто удивилась, а почувствовала что-то вроде завистливого уважения к нахалке.

– В смысле –еще одна услуга? – уточнила она. – У меня больше нет для тебя денег.

– Нет-нет, я не об этом. Мне кажется, я знаю, как отделаться от Самира.

– Вот и славно, – кивнула Гита. – Отделайся. Тогда сможешь вернуть мне долг. – Она начала теснить незваную гостью к двери, как ящерицу нынче днем, разве что не прошлась метлой по босым растрескавшимся пяткам Фарах.

– Нет, погоди. – Фарах проскользнула еще дальше в комнату, и Гита лишь вздохнула. – Ты ведь отделалась от Рамеша. Он напивался и бил тебя, я же знаю. Я видела! Все видели.

– Все видели, – повторила Гита. – И никто ничем не помог.

Фарах поникла головой и будто бы снова оробела:

– Это же были дела семейные…

Гита кивнула:

– Вот и у тебя дела семейные. Всего хорошего, Фарахбен. – Добавлять к имени собеседницы почтительный суффикс «-бен» – «сестра» – от нее вовсе не требовалось, потому что она была старше Фарах. Но таким образом Гита создавала между ней и собой своего рода дистанцию и от этого чувствовала себя комфортнее. Она уже потянулась к дверной ручке.

– Научи меня! – выпалила Фарах; ее здоровый глаз лихорадочно блестел – Гита никогда раньше не видела ее в таком нервном возбуждении. – Я тоже хочу отделаться от мужа. Мне просто нужно знать, как ты отделалась от своего, как тебе удалось все сделать по-тихому!

– То есть под словом «отделаться» ты имеешь в виду…

– Убить его! – докончила за нее Фарах, и это было слишком пылко и громко, к тому же она сопроводила свое заявление шлепком одной ладони по другой, прозвучавшим неприятно смачно. – Грохнуть. Избавиться навсегда. Прикончить, как собаку. – Она прищелкнула языком, одновременно чиркнув себя по шее большим пальцем.

Гита уставилась на нее во все глаза:

– Ты, часом, по дороге сама-то не закупилась у Карема?

– Разумеется, нет! – На лице Фарах отразилась такая обида, будто сама мысль об этом нравственном преступлении была ей отвратительна. Она тяжело и часто дышала, почти задыхалась.

– Успокойся, – велела Гита.

Фарах кивнула, замахав на разгоряченное лицо ладонями, будто двумя веерами, и быстро забормотала на выдохе:

–Кабадди, кабадди, кабадди…

– Ты что несешь? – опешила Гита.

Дыхание Фарах потихоньку выровнялось.

– Мне это помогает глубже дышать. Ну, знаешь, как в игре[5]. – Она пожала плечами. – Когда я нервничаю или сильно чего-то боюсь, меня это успокаивает. Как будто мантру читаю.

– Твоя мантра – «кабадди»?!

– Ну да, понимаю, звучит странновато…

– Нет, странновато ты вела себя до сих пор, а это уже дико странно! – Гита тоже сделала глубокий вдох. Разговор, который должен был уложиться в две фразы («Спасибо, Гитабен». – «Не за что, Фарах»), превратился в какое-то сумасшествие. И если она позволила собеседнице зайти так далеко, что та уже контроль над собой теряет, неужели виной всему ее, Гиты, неутоленная жажда общения? Так изголодалась по компании, что теперь потворствует Фарах в ее безумии?.. Гита поправила выбившиеся из прически пряди волос и продолжила очень спокойно: – Ты сама не понимаешь, что говоришь, Фарах. Не мни себя Королевой бандитов, ты не она, чтобы убивать мужчин направо и налево. Иди домой и постарайся думать о чем-нибудь другом.

– Я думаю только об этом! – Фарах сжала кулаки – большие пальцы нырнули в них, как головы двух черепах в панцири. Она была похожа на избалованного ребенка, готового удариться в истерику из-за того, что любящие родители отправляют его в свою комнату. – Если не избавлюсь от Самира, я все потеряю – и кредиты, и свой бизнес.Йа’Аллах![6] Или закончу, как бедняжка Руни. – Фарах поежилась. Даже Гита невольно сглотнула при упоминании о несчастной женщине, которая когда-то была участницей их группы заемщиц.

– Он же отец твоих детей, – напомнила Гита. – Подумай, каково им будет…

– Я хочу сделать это именно ради них! Ты не знаешь, на что он способен. Он… – Фарах сделала долгий вдох и выдох. – Если бы дело было только во мне, я бы как-нибудь перетерпела. Но я не могу быть в нескольких местах одновременно, а детей у меня трое, и иногда я… – Она часто заморгала. – Нет, ты не подумай, я не жалуюсь.

– Конечно, я так не думаю.

– Нет, правда, я жутко благодарна за…

– За счастье материнства, – докончила за нее Гита.

Фарах закрыла глаза, словно принимала благословение:

– Такая драгоценная награда – быть матерью. Но поверь, Гитабен, без Самира всем станет лучше – и мне, и детям. И нашей группе заемщиц. Прошу тебя! – сложила она ладони в молитвенном жесте. – Помоги мне снять кольцо из носа!

Это выражение Гита не слышала много лет, но сразу поняла, что имеет в виду Фарах: «Помоги мне стать вдовой». Она скрестила руки на груди:

– Двое исчезнувших мужчин в одной деревне – такое точно не пройдет незамеченным. Что ты скажешь полиции?

Фарах аж подскочила на месте, преисполненная надежды и кипучего энтузиазма:

– Пусть найдут труп, все будет выглядеть как несчастный случай! К тому же Рамеш-то давно пропал, лет пять уже прошло, да?

– Несчастный случай? У тебя мозги есть? Самир что, споткнется и пару раз упадет на кухонный нож? Или застрелится из пистолета, которого у него нет?

– Так, окей, я не все детали продумала, для того ты мне и нужна! Мы сделаем в точности как ты пять лет назад, только выдадим результат за несчастный случай.

– Мы? – Гита попятилась, выставив руки ладонями вперед. – Я тут вообще ни при чем.

– Еще как при чем. – Побитое лицо Фарах вдруг сделалось странно спокойным, плечи расслабились, голос стал тише. Отчего-то в ней проявилось чувство собственного достоинства, и даже спина гордо распрямилась – Фарах как будто стала выше ростом.

Гита оторопела от такого внезапного преображения.

– Остальные заемщицы уже ждут, что ты и дальше будешь покрывать мои долги, если Самир продолжит отбирать у меня деньги. Подумай об этом хорошенько. Ты в группе единственная, кому не надо заботиться о семье. А если нам перестанут выдавать кредиты, ты станешь единственной, о ком семья не сможет позаботиться. – Фарах опять подступила ближе. – Так что именно «мы», Гитабен.

Ее логика была безупречна – она сказала чистую правду. Но эта смелая демонстрация ума вызвала у Гиты злость.

– Держи свои киношные реплики при себе и убирайся к черту из моего дома!

Фарах тотчас поникла, растеряв весь кураж, и Гита снова узнала ее, жалкую и несчастную.

– Гитабен, прошу тебя…

– Нет.

Фарах уходила так же, как пришла, – с поникшей головой, сгорбив плечи, будто вечерний воздух давил на нее неподъемным бременем. Гите, глядевшей этой женщине вслед, вдруг захотелось окликнуть ее, позвать обратно – не для того, чтобы согласиться на ее дурацкий план, а чтобы угостить чаем с молоком и специями, поговорить об ужасающем одиночестве и затаенной ненависти, которые всегда сопутствуют заплывшим синяками глазам и сломанным ребрам. Но потом Гита вспомнила, что Фарах идет домой, к детям. И порыв угас сам собой.

2

Гита считала себя самостоятельной женщиной, которая всего добилась сама. Всего, кроме вдовства. Вопреки мнению соседей, она «сняла кольцо из носа» не потому, что убила Рамеша. Более того, у нее ни разу в жизни не возникло желания его убить. Хотелось уничтожить только некоторые свойства его натуры – те, что делали его гневливым и злопамятным, заставляли напиваться и обвинять ее в том, что у них нет детей, хотя причина с равной долей вероятности могла быть и в нем самом. Но в ее семейной жизни, даже когда отношения с мужем стали токсичными и он начал распускать руки, был не только негатив, никуда не исчезло то, что Гита в нем любила – те свойства Рамеша, которые сейчас, если она теряла бдительность, утрачивая контроль над своими чувствами, по-прежнему вызывали у нее непрошеную нежность.

Теперь она думала о Рамеше скорее по привычке, чем из чувства долга. Ей казалось, что воспоминания о нем принадлежат не ей, а кому-то другому – они сделались какими-то нереальными, киношными, что ли. К примеру, как Рамеш спас руки Гиты от ожогов, идеально поджаривпападам[7] вместо нее, когда его родители пришли на смотрины невесты. Или как в первый год их брака он засыпал, забыв свою ладонь у нее на плече, на бедре, на животе. Как учил ее свистеть двумя пальцами, как хохотал, когда у нее это не получалось и вместо свиста изо рта с шипением вырывались брызги слюны. Он хохотал, и от уголков глаз у него разбегались морщинки.

Но со временем Рамеш научил Гиту не только свистеть. Он научил ее не перебивать его, не пересаливать еду, правильно извиняться, если ему казалось, что еда все-таки пересолена («Ты был прав, я не права, прошу у тебя прощения»), и молча принимать пощечины. А еще кормить его на половину семейного бюджета, потому что вторую половину он оставлял в лавке Карема, но при этом по-прежнему требовал себе полноценный рацион.

Гите никакие уроки были больше не нужны. Когда Рамеш исчез, она поначалу винила себя, потом – Карема. Этот человек ассоциировался у нее с запахом самогона, которым разило от Рамеша, – сладковатым, но омерзительным. Эта тошнотворная вонь пропитала кровать, Гиту, весь дом. Ей вдруг подумалось, страдает ли Фарах от мужниного перегара так же, как она, научилась ли дышать ртом? И сразу возникло острое желание выговориться и выслушать Фарах, поделиться с ней откровениями человека, уже претерпевшего кораблекрушение и выжившего на необитаемом острове.

«Если тебе так одиноко, – разозлилась на себя Гита, – заведи собаку».

Рамешу не хватило духа достойно уйти, хлопнув дверью после громкой ссоры, – нет, он попросту исчез однажды безоблачным вечером вторника. За ужином Гита не перебила его ни разу,ундхью[8] не было пересолено, а когда пришло время ложиться, он поцеловал ее, и она заснула с улыбкой на устах. Как блаженная идиотка. Последний удар от Рамеша был таким: он подло сбежал, оставив жене свои долги и ее бесполезное лоно, а всем остальным в деревне – бесконечный простор для слухов и пересудов о том, какие-такие зловредные козни супруги заставили его исчезнуть. При этом надо добавить, что до сих пор Рамеш никого не прислал за своими вещами и не заявил прав на дом. Даже его старший брат, который жил в бунгало в городе и заботился о пожилых родителях, не сумел с ним связаться. После этого слухи у Гиты за спиной и вовсе расцвели пышным цветом. Все сходились в одном: Рамеш наверняка мертв, другого объяснения быть не может.

В деревню явились полицейские с расспросами и грубыми намеками на то, что за определенную мзду они готовы заняться каким-нибудь другим делом, но, быстро уяснив, что в этом смысле с Гиты мало что можно поиметь – и как с мужней жены, и как с наследницы покойных родителей, не замедлили резво убраться восвояси. Местных, однако, это ничуть не убедило в невиновности Гиты, и ей единодушно отвели место социально отверженной, как какой-нибудьпарии[9]. Тогда-то и пошли слухи, что она чурел из народных сказаний – злой дух, у которого ноги, как известно, вывернуты назад, и он, а вернее, она, зловредная ведьма, скитается по миру живых, чтобы мстить мужчинам, причем ступни, смотрящие в другую сторону, служат обманкой, чтобы жертвы, увидев ее следы, бежали не от нее, а к ней.

В деревне Гита сделалась изгоем, ее имя – оскорблением. Она стала одной из тех, кого называют «смешанными с грязью». За пять лет можно было бы привыкнуть, но сказать, что Гита не чувствовала унижения, означало бы солгать. Однажды, еще будучи слишком наивной, чтобы верить, будто с уходом Рамеша ничего по большому счету не изменилось, она отправилась навестить любимую тетушку, старую деву. Когда Гита постучала в знакомую зеленую дверь с облупившейся краской, на нее сверху вдруг пролился дождь из картофельных очисток, гнилых помидоров, яичных скорлупок и тому подобных мокрых отбросов. Она подняла голову и увидела в окне второго этажа тетушку Дипу – щуплую, сухонькую, с такими знакомыми морщинками… и с пустым мусорным ведром в руках. Потрясая этим ведром, тетя Дипа громогласно велела племяннице немедленно убраться восвояси и унести с собой свой позор.

Гита подчинилась, слушая хихиканье соседей и выдирая из волос заваренные чайные листья. По дороге домой она подбадривала себя мыслями о Королеве бандитов, вспоминая все, что слышала об этой женщине по радио и читала в газетах, хотя в рассказах о ней имелось много противоречивых деталей. Так или иначе, было известно, что девочка-далит[10] родилась в 1963 году в захолустной деревеньке и получила простое имя Пхулан Маллах[11]. Когда ей было одиннадцать лет, она ввязалась в ссору с двоюродным братом, который позарился на земельный участок ее семьи, даже попыталась дать ему отпор, и он в запале ударил девочку обломком кирпича. Родители, желавшие оградить дочь от неприятностей, решили отослать ее подальше от деревни и выдали замуж за тридцатитрехлетнего мужчину. Он бил и насиловал ее, а когда она сбежала, вся деревня отправила ее обратно к мужу и к его жестокой второй жене. Когда же Пхулан исполнилось шестнадцать, тот самый злокозненный двоюродный брат подстроил так, чтобы ее бросили в тюрьму в первый (и не в последний) раз. В тюрьме подговоренные кузеном надзиратели били ее и насиловали три дня подряд, после чего она либо сбежала с бандой вооруженных грабителей, либо была похищена ими – тут мнения расходились. И если уж Пхулан сумела не только выжить, но и обрести свободу, чтобы люто отомстить своим прежним мучителям, тогда уж брошенная жена точно сможет дойти до дома, пока люди таращатся на облепившие ее гнилые объедки, убеждала себя Гита.

Со временем она научилась извлекать пользу из своего положения отверженной, как на ее месте наверняка сделала бы Пхулан. Преимущества у бездетнойчурел-мужеубийцы действительно были неоспоримые, а именно: деревенские ребятишки перестали шумно играть в кабадди возле ее дома («Да она проглотит тебя, как банан, и кожурой не подавится!»), торговцы теперь никогда с ней не препирались из-за цены и качества товара («Да она любого может разорить навеки одним взглядом!»), и даже кредиторы Рамеша отказались взыскивать с нее долг («Она проклянет твою жену, так что у вас только мертвые дети будут рождаться!»). А потом в деревню понаехали чиновники, предлагавшие микрокредиты с низкой процентной ставкой, – городские власти озаботились помощью сельскому населению исключительно женского пола, которое должно было таким образом обрести доход и независимость.

«Была не была!» – подумала Гита и подписалась на это дело. Сначала она ела соль отца, потом соль мужа, настало время обзавестись своей собственной. После ухода Рамеша деньги вдруг сделались жизненно важной субстанцией, как кислород. Первый кредит Гита потратила на оптовую закупку бусин и ниток, ради чего совершила трехчасовое пешее путешествие в ближайший город Кохру. Дома она вычистила старенький шаткий стол и прикнопила над рабочим местом зернистую фотографию Королевы бандитов, чтобы та служила напоминанием: если уж ее, Гиту, «смешали с грязью», она теперь в хорошей компании.

Поначалу продажи были нулевыми – суеверные невесты не спешили покупать свадебные ожерелья с наложенными на них чарами мужеубийцы. Но после двух кратковременных браков, когда молодую жену выгоняли из мужниного дома почти сразу после свадьбы и отправляли обратно к родителям, деревенские суеверия обратились в пользу Гиты – народ постановил, что, безмангалсутры[12] от «Гита’с Дизайнз» брак продержится не дольше, чем свадебная хна[13].

Гиту в деревне не уважали, но боялись, и страх этот был ей на руку. Все складывалось хорошо, свобода была благом, однако Гита пришла к выводу, что для дальнейшего выживания нужно соблюдать два строгих правила: 1) брать единовременно только один кредит и 2) тратить его на материалы для работы. Легко было попасть в ловушку, позволив себе набрать микрозаймов и купить дом или телевизор. А уж недальновидная Руни, бедняжка, взяла целых три бизнес-кредита на производство сигар и потратила их на образование для сына. Сын с деньгами помахал ей ручкой, и жизнь Руни закончилась весьма плачевно.

Из-за неожиданного визита Фарах Гита припозднилась с запланированным походом в магазин. Когда она, выпроводив гостью, выходила из дома, небо уже потемнело, сгустились сумерки, но обойтись без кое-каких овощей и крупы она не могла. Джутовая сумка неприятно царапала полоску голой кожи на боку, там, где заканчиваласьчоли и начиналась нижняя юбка. На дне сумки остались белые и лиловые шкурки от сладкого лука, и Гита на ходу вытряхнула их на землю; они спланировали в грязь, присоединившись к блесткам, мишуре, пестрым оберткам, разноцветным сломанным дандия[14] – ко всем праздничным атрибутам, уже превратившимся в мусор.

Навратри закончились в конце сентября. Девять ночей люди в их деревне танцевали и чествовали своих богинь. Сама Гита никогда не участвовала в ритуальных плясках, не исполняла вместе со всемигарбу[15], зато очень любила сказание о победе богини Дурги над Махишасурой – могучим демоном с головой буйвола. Махишасура получил бесценный дар от Брахмы: его не мог убить ни человек, ни бог, ни зверь. Многие боги пытались совладать с Махишасурой, но не сумели. Тогда от отчаяния они объединили свои силы, чтобы создать богиню Дургу. Она оседлала тигра и бросила Махишасуре вызов, в ответ на что демон надменно заявил, что уж лучше он женится на ней. Богиня не отступила. Битва длилась пятнадцать дней, и в итоге Дурга отрубила демону голову. Гиту забавляла очевидная мораль этой истории: никогда не поручай богу работу богини[16].

Дальше путь Гиты лежал мимо местной школы. Когда она сама здесь училась, стены здания были оранжевыми, но с тех пор солнце высветлило их до бледно-желтого оттенка. Фасад пестрел рыжими пятнами от жевательного табака – мальчишки и парни постарше вечно устраивали здесь соревнования по плевкам. Россыпи пятен перемежались с правительственной социальной рекламой, агитирующей за «чистую Индию» и за семьи, в которых должно быть не более двух детей. Слоганы были намалеваны пузатыми буквами по трафарету. Другие надписи выглядели куда менее официально: кроваво-красными буквами кто-то призывал противостоять «любовному джихаду»[17] и жаловался, что мигранты из Бихара[18] отнимают у него работу. В деревне, где насчитывались всего две мусульманские семьи и нельзя было встретить ни единого гастарбайтера, эти вопли души, по мнению Гиты, звучали крайне глупо.

Сейчас на грязном дворе школы ребятишки играли вкабадди, отчего Гите снова вспомнилась Фарах. Рейдер из одной команды сделал глубокий вдох и бросился на другую сторону импровизированного игрового поля, затянув: «Кабадди, кабадди, кабадди!». Его задачей было «осалить» защитников другой команды, вернуться на свою половину, пока его не поймали, и всё это на одном дыхании. Гита и так уже опаздывала в магазин, тем не менее остановилась, услышав спор.

– Ты вдохнул! – закричала рейдеру одна девчонка. Она стояла, держась за руки с другими защитниками своей команды; все вместе они выстроились в форме буквы W. В такой маленькой деревеньке Гита, конечно, должна была бы знать и девочку, и ее мать, но сейчас никак не могла сообразить, с кем имеет дело. Будь она сама матерью, вовлеченной в дурацкий круговорот родительских собраний и школьных мероприятий, непременно помнила бы, какой ребенок кому принадлежит.

– Я не вдыхал!

– Вдохнул! – Девчонка разорвала W-образную цепочку игроков и, подскочив к рейдеру, так его толкнула, что он упал на землю, подняв облако пыли.

Забияка была выше других детей, а выражение ее лица отчетливо напомнило Гите совсем юную Салони. Вот почему, вместо того чтобы отправиться дальше за покупками, она крикнула, стоя у ворот школы:

– Эй!

Девчонка обернулась:

– Чего?

Взгляды других игроков нервно заметались междучурел и забиякой.

– Отстань от него, – велела Гита.

– А то что? – поинтересовалась девчонка. – Суп из меня сваришь? Ну давай, рискни.

У Гиты брови поползли вверх от удивления – она привыкла, что дети при встрече с ней демонстрируют почтительный страх, а не нахальство. Перед тем как ретироваться, посрамленная ведьма все же громко произнесла несколько названий фруктов на санскрите – прозвучало достаточно загадочно и грозно, чтобы кто-то из команды охнул от ужаса, но это была не забияка с замашками Салони.

Вдали от школы вечер казался непривычно тихим. Нигде не видно было четырех младших детей Аминов, хотя обычно они не упускали случая улизнуть на улицу из духоты родной хижины, чтобы поиграть вкабадди или подзаработать на карманные расходы курьерскими доставками. Гита прошла мимо их жилища – жестяной клетушки, крышу которой придавливали три кирпича и большущий камень, чтобы не снесло ветром. А на прошлой неделе до Гиты долетел слух, что Амины строят себе новый четырехкомнатный дом.

К овдовевшей миссис Амин она относилась со всем почтением. Этой женщине, как и Гите, приходилось самостоятельно зарабатывать деньги. Муж миссис Амин был фермером. Однажды в засушливый год, когда не на что было купить семена и удобрения, он поддался на уговоры кредиторов, настойчиво предлагавших ему деньги. Но в следующем году дождей опять было мало. И через год тоже. А потом мистер Амин однажды добавил в свою чашку приготовленного женой чая со специями щедрую порцию пестицидов, ошибочно полагая, что правительство выплатит его семье компенсацию за потерю кормильца. Но овдовевшая миссис Амин получила только его долги. В итоге она, сняв кольцо из носа, взяла микрокредит, чтобы начать торговать сладостями домашнего приготовления, а теперь уже не успевала их готовить – столько было заказов. Ей даже пришлось забрать старшую дочь из школы, чтобы помогала удовлетворять невероятно возросший спрос.

Гита предпочла бы оказаться в группе заемщиц миссис Амин, где не только вдова, но и другие женщины не тратили время на пустую болтовню, а занимались настоящим делом, в отличие от той же Салони, которая присоединилась к их тесному кружку только потому, что привыкла повсюду быть в центре внимания, а попросту – в каждой бочке затычкой. Много лет назад с той же смесью фальшивой заботы и презрения на лице, какая была у нее сегодня, Салони ополчилась на Гиту, когда родители последней взялись устраивать для дочери будущий брак с Рамешем.

Гита поставила бы сумму процентных выплат по кредиту аж за пять месяцев на то, что на самом деле Рамеш никогда не интересовал Салони как мужчина. Той просто хотелось, чтобы он сам ее возжелал, как все мужчины вокруг, – такова уж была природа этой женщины уже тогда. Но Рамеш, которого и писаным красавцем-то никак нельзя было назвать при его щербатой коже и кривых зубах, Салони не возжелал. Он женился на Гите, а когда бросил ее и бесследно исчез, Салони не удостоила подругу детства ни единым словом поддержки, не принесла еды в знак сочувствия, как велит традиция, и лишь подогревала разлетевшиеся по деревне слухи: «Чего Гите стоило подсы́пать щепотку крысиного яда ему в чай со специями, а? Иначе что там вообще могло произойти – в доме-то кроме них двоих никого и не было. А кому, как не мне, знать, какая она завзятая лгунья – врет и не краснеет. Даже на контрольных у меня вечно списывала и ухом не вела, знаете ли».

Сколько же яда тогда излилось из уст той девушки, к которой Гита на протяжении девятнадцати лет своей жизни относилась, как к родной сестре. Они были неразлучны, делились едой, шмотками, секретами, списывали друг у друга и, прикрывая друг друга, врали хором одними словами об одном и том же. Отец Гиты однажды сухо прокомментировал:«Накал ко бхи акал ки зарурат хай» – «Даже на то, чтобы списать, нужны хоть какие-то мозги». Салони предпочитала проводить время в маленьком доме замученных жизнью родителей Гиты, а не у себя, в таком же маленьком доме таких же замученных жизнью своих отца и матери. Но это отнюдь не возвышало Гиту в их отношениях. Номером первым, альфой, всегда оставалась Салони. Прекрасная Салони (чье милое личико было всего лишь маской, скрывавшей истинную ее натуру, вечный злокозненный оскал) знала толк в детских интригах и намного превосходила в этом Гиту. Лишь от каприза Салони зависело, какую девочку они будут всем классом доводить до слез на этой неделе, какого мальчишку признают красавчиком, какой киношный герой теперь в тренде, а какая песня – полный отстой. И Гита охотно ее капризам потакала, довольная своей надежной, безопасной, непритязательной ролью беты, номера второго. Так было до тех пор, пока семья Гиты не объявила о ее помолвке с Рамешем. А потом Салони, стремительная и неудержимая, как пуля, изменила правила и взяла в перекрестье прицела своих насмешек ошеломленное лицо давней подруги.

Гита обошла сидевшую посреди улицы корову, которая что-то жевала, в неровном ритме двигая челюстью. Хвост у нее тоже подергивался, но полчища мух этим было не запугать – они облепили тощий коровий хребет, ни на что не обращая внимания. К тому времени, когда Гита добралась до магазинов, было уже поздно – входные двери повсюду спрятались под ставнями из гофрированного железа, размалеванными в разные цвета, и на ставнях красовались висячие замки. «Да чтоб тебя, Фарах», – подумала Гита и повернула обратно.

Но долетевшие откуда-то голоса заставили ее остановиться. Гита даже зажмурилась, чтобы лучше слышать. Двое мужчин разговаривали в лавке на краю торгового ряда – у Карема. Гита подошла ближе, стараясь ступать потише. Входная дверь лавки была широко распахнута. Несмотря на поднявшийся вечерний ветер, у Гиты защекотало под мышками – ее вдруг бросило в жар.

Она, задержав дыхание, прислушалась к словам Карема. Второй голос, низкий и хриплый, ей тоже показался знакомым. А потом она его узнала – говорил муж Фарах, Самир, заядлый курильщик.

– Пока должок не выплатишь, ничего не получишь! – отрезал Карем.

Даже Гите, притаившейся на улице, стало ясно, что торговец нелегальным алкоголем теряет терпение. Она прижалась спиной к стене соседнего магазинчика, где продавалась всякая всячина.

– Ты не к сестре на свадьбу пришел, чтобы пить в три горла задаром. А мне к тому же детей кормить надо, – добавил Карем.

Гите не видно было собеседников, но она живо их себе представила – Карема с густой гривой волос над узкой полоской лба и с маленькой серьгой в правом ухе, а рядом Самира с круглым черепом, покрытым редким мягким пушком, как у птенчика.

– Я ж тебе вчера сотню отдал! – возмущенно напомнил Самир.

–Бэй яар[19], ты мне должен пятьсот.

– Всё верну в ближайшее время! Ну выручи сегодня, а?

– Нет.

Самир выругался. А вслед за этим раздался громкий треск – кто-то (вероятно, именно он) шарахнул кулаком по столу. Гита подскочила, от чего у нее слетела сандалия, с грохотом ударившись о дощатую стенку. Она тотчас замерла, панически гадая, не услышали ли ее мужчины, и в теле сжалось все, что могло сжаться – от челюстей до ягодиц.

– Я скоро верну тебе деньги, – спокойнее произнес Самир.

– Вот и отлично.

– Нет, правда верну. У моей жены есть подружка, которая ей уже помогла. И мне она тоже поможет.

По позвоночнику Гиты поползла капля пота.

– С чего бы ей тебе помогать?

– С того, что, если откажется, я заставлю ее пожалеть об этом.

– Да делай что хочешь, – хмыкнул Карем. – Вернешь долг – получишьдару[20].

– Не забудь припрятать для меня что-нибудь позабористее. Твоятхарра[21] коня с копыт скопытит.

Гита поспешила прочь – сердце отчаянно колотилось, рука сама тянулась к мочке уха, в которой не было сережки. Она свернула в заваленный мусором проход за торговым рядом – так ей предстояло сделать крюк по дороге к дому, зато она чувствовала себя безопаснее, потому что, если бы Самир сейчас вышел из лавки Карема, тотчас увидел бы ее на улице. При мысли об этом она сорвалась на бег – сумка заколотила по бедру, как парализованная рука. Бегать Гита не привыкла, но мысль об угрозе, исходящей от Самира, кружилась в голове и подстегивала. Что он собирается сделать – просто избить ее и ограбить или шею свернуть? А вдруг он ее изнасилует?.. Где-то неподалеку от хижины Аминов страх отпустил, уступив место гневу; круговерть мыслей унялась.

Значит, этот упившийсячутья[22] решил, что все нажитое ею нелегким трудом, вся ее жизнь, построенная на тщательно оберегаемом одиночестве, для него – кубышка, куда он может запустить свои грязные лапы? Королева бандитов такого не потерпела бы. Она убила множество мужчин, издевавшихся над ней. После того, как примкнула к банде головорезов, Пхулан вернулась в свою деревню, избила первого мужа и его вторую жену, тоже изводившую и унижавшую ее, а потом выволокла мужа на улицу и то ли зарезала его, то ли переломала ему руки и ноги – Гита на сей счет слышала разные версии. Так или иначе, Королева бандитов оставила его на месте с запиской, в которой предостерегала стариков от женитьбы на маленьких девочках. Такая концовка, скорее всего, была чистым вымыслом, потому что Пхулан Маллах грамоты не знала и писать умела только собственное имя, зато тут присутствовал назидательный смысл, так что Гита не возражала. Для нее, собственно, важным было другое: если бы Королева бандитов узнала, что в ее окружении назревает предательство, она не стала бы дожидаться, когда ее предадут. Как говорится, грамм действий на упреждение стоит килограмма мести.

К тому времени, как Гита добралась до дома Фарах, в горле у нее пересохло и она отчаянно нуждалась в холодном душе, зато была уверена, что обогнала Самира, поэтому смело заколотила во входную дверь. В ожидании она наклонилась, уперев ладони в коленки, чтобы отдышаться. Оглушительно стрекотали сверчки. Сердце, гулко отдаваясь в ушах, громыхало в раздражающем ритме «кабадди-кабадди-кабадди».

– Гитабен? – озадаченно уставилась на нее открывшая дверь Фарах.

Гите пришлось сделать еще пару вдохов и выдохов, прежде чем ей удалось проговорить:

– Я в деле.

3

Шел одиннадцатый час, когда Гита услышала возле своего дома шаги. Прихватив фонарь на солнечных батарейках, она открыла дверь прежде, чем Фарах успела постучать. Если бы не свет фонаря, внутри дома царила бы такая же непроглядная темень, как на улице. Плановые кратковременные отключения электроэнергии в деревне («электровыходные», как их называли, словно жителям предлагалось устраивать у себя домашние вечеринки в полной темноте под стук коленками о предметы мебели в качестве музыкального сопровождения) становились все менее кратковременными и все менее плановыми. Детство Гиты и ее ровесников прошло при керосиновых лампах и свечах, но после многочисленных пожаров в их деревню явились представители разных неправительственных организаций, фонтанировавшие заботой, и принесли дары, в результате чего жители обзавелись портативными светильниками, а в самых оживленных местах поселения выросли большие уличные фонари на солнечных батареях.

Фарах замерла, забыв опустить руку, которой собиралась постучать в дверь.

– О, привет! – с радостным удивлением выпалила она, словно они случайно столкнулись на рынке; Гита уже заметила эту ее неприятную привычку находить забавное во всем, даже в предумышленном убийстве. – Итак, какой у тебя план? – Фарах потерла ладони, и Гите почудилось, что весь ее дом наполнился суховатым шуршанием и скрипом.

Этот самый вопрос крутился у Гиты в голове уже несколько часов. Фарах рассчитывала на нее как на чемпионку по убийствам, ведущую со счетом один-ноль, а Гите уже давно надоело отстаивать свою невиновность. Сказать людям правду означало попросить их поверить ей, но она никого ни о чем не желала больше просить в этой деревне и сейчас тоже не видела смысла что-либо объяснять – да и сомневалась, что это будет так уж легко сделать, поэтому самым что ни на есть заговорщическим тоном сообщила:

– Действовать нужно ночью. Все должно выглядеть так, как будто он умер во сне. И никакой крови – это негигиенично.

Гита прошла в дом, села на кровать, а Фарах, последовав за ней, опустилась рядом на пол.

– Ты тоже так сделала? С Рамешем?

– Тебя это не касается.

– Ладно. – Фарах вздохнула. – Значит, сейчас ты пойдешь со мной и… Или когда?

Гита прищурилась:

– Я сказала, что помогу тебе, но не говорила, что сделаю это за тебя.

– Но ты же умнее, чем я! У тебя все получится как надо, это точно, ты такая молодчинка, а я наверняка все испорчу!

– Если бы ты столько масла мазала себе на бутерброд, вместо того чтобы умасливать меня, не была бы такой костлявой, – хмыкнула Гита.

–Аррэ яар[23]! И в мыслях не было, я совсем о другом толкую. Просто хочу сказать, что ты-то ведь уже убивала, тебе не впервой, ты лучше справишься!

– Твой гребаный муж – ты и убивай.

Фарах опять невольно поморщилась, услышав от Гиты грубое слово, но промолчала и покорно побрела за ней на улицу. С фонарем в руке Гита повела ее подальше от открытых водных каналов и главных улиц, на окраину, куда все в деревне выбрасывали мусор. Фарах прикрыла нос и рот краешком сари, отчего ее голос прозвучал приглушенно и жалобно:

– Зачем мы сюда пришли?

Гита наклонилась, разглядывая отбросы у себя под ногами.

– Искать пластиковый пакет, – отозвалась она.

– Для чего?

– Ты свяжешь Самиру руки и ноги, когда он заснет, и наденешь пакет ему на голову, – пояснила Гита таким тоном, как будто это было само собой очевидно. – Задушишь его, короче. Он умрет, ты снимешь кольцо из носа, я сохраню свои деньги. Раз-два, все счастливы.

– Грандиозно. – Фарах взглянула на нее с безграничным обожанием, как будто любая ее идея была гениальной и она ни в чем не могла ошибаться по определению.

Такое преклонение невольно вызвало у Гиты желание оправдать доверие, доказать, что она действительно способна на многое. Ей даже подумалось, что детишки так же, как Фарах на нее, смотрят на своих всемогущих мамочек.

– Согласна.

– Так, значит, вот как ты избавилась от Рамеша, да?

Гита выпрямилась, даже плечи расправила, чтобы выглядеть величественно и надменно:

– Если тебе нужна моя помощь, перестань конопатить мне мозги своими вопросами. Что я сделала, тебя не касается.

Фарах, снова приняв вид побитой собаки, чуть ли не всхлипнула:

–Бэй яар[24], хорошо-хорошо. А что я скажу людям? Ну, потом, в смысле…

– Скажешь, что у него был сердечный приступ, что он напился до смерти… да что угодно. Главное, не дай полиции провести вскрытие.

– Окей, – медленно проговорила Фарах. – Но если ты задушила Рамеша, почему не использовала подушку? С пластиковым пакетом как-то больше возни, по-моему.

Гита озадаченно моргнула: «Черт…» Эта мысль не приходила ей в голову. Она скрыла свое замешательство, гневно топнув ногой:

– Я не говорила, что задушила Рамеша!

Фарах всплеснула руками:

– Правда, что ли? Тогда зачем мы здесь? Я думала, мы сделаем то, что уже один раз сработало!

– Эй! Как говорил мой отец, даже чтобы правильно списать, надо иметь мозги, поняла? Тебе нужна моя помощь или нет?

– Мне нужен твой опыт, – надула губы Фарах, – а не твои эксперименты.

– Тогда расходимся. Почему я вообще должна из-за тебя напрягаться?

– Нет-нет! Ну прости, прости, окей? – Фарах схватилась обеими руками за мочки ушей в традиционном жесте чистосердечного раскаяния. – Давай дальше искать, хорошо?

Они пошли по самым популярным участкам свалки, где кучи мусора были больше. Гита ногой отбрасывала с дороги упаковки из-подмухваса[25], печенья и вафель. В нескольких метрах находились общественные туалеты, недавно установленные по распоряжению правительства. Их было два – мужской и женский, и чтобы никто не перепутал, на них красовались желто-синие рисунки: король и королева из карточной игральной колоды. Гита каждый день пользовалась этими туалетами с напольными унитазами, над которыми нужно было присаживаться на корточки, но только сейчас ей почему-то пришло в голову, как глупо выглядят рисунки.

У большинства деревенских жителей, в отличие от Гиты, были рядом с домами сортиры с выгребными ямами, но она часто видела, как мужчины бегают справлять нужду в чистом поле. Несмотря на недавно поднятый в обществе шум вокруг вопросов принародной дефекации и антисанитарии, ее эта проблема не волновала: она с детства делала то же самое, как и все остальные. Те, у кого были сортиры во дворе, не пользовались ими, потому что содержимое выгребных ям требовалось периодически откачивать, а индусы из высших каст боялись осквернить себя, убирая собственное дерьмо. Некоторые пытались нанимать для этого местных далитов, что на официальном уровне считалось незаконным, но власти редко вмешивались в такие дела, так что нарушителей к ответу обычно не призывали.

Так или иначе, для женщин правительственное нововведение в виде общественных и частных туалетов стало благом. Мужчины могли справлять нужду где угодно и когда угодно (Гита слышала, что даже на Западе, где чистые и комфортные уборные со всеми удобствами на каждом шагу, они почему-то ссут где ни попадя – видимо, такова уж животная природа человека), тогда как женщинам и девушкам предоставлялась возможность опорожниться только на рассвете и на закате, иначе они рисковали стать жертвами домогательств. Так что им приходилось терпеть. И в любом случае уж лучше было повстречаться в процессе со скорпионом, чем с сексуально озабоченным крестьянином.

Вокруг безумолчно стрекотали сверчки, поэтому Гита едва расслышала вопрос Фарах, когда та побрела к другой куче мусора, без особого энтузиазма разгребая ногами отбросы. Фарах остановилась, подняла и сразу отшвырнула пакет из-под чипсов, в котором расположилось на постой целое воинство муравьев-древоточцев, и осведомилась самым что ни на есть обыденным тоном:

– А почему, кстати, труп Рамеша так до сих пор и не нашли?

Над свалкой в ночном воздухе из-за жары усилился едкий запах гари – днем в деревне жгли мусор.

– Ты прямо как те суки из нашей группы заемщиц, которым лишь бы посплетничать, – проворчала Гита.

Фарах скривилась, но уже не от вони:

– Почему ты так много ругаешься?

– Потому что ты так много болтаешь.

– Женщинам нельзя сквернословить. И тебе это к тому же не идет совсем. – Через несколько секунд Фарах снова заговорила: – А вы с Рамешем… ну, это… по любви поженились? Или по сговору?

– А ты почему интересуешься?

– Чего ты такая подозрительная? Мы же на одной стороне. – Фарах вздохнула. – Ты не хочешь говорить о том, как закончился ваш брак, и я подумала, что воспоминания о его начале, быть может, для тебя не так тягостны. Вот мы с Самиром поженились по любви. Мои родители были против, но мы сбежали от них, и в итоге я переехала сюда. – На губах Фарах появилась странная, мечтательная улыбка.

– Наверно, тебе стоило послушать своих родителей, – заметила Гита.

Улыбка исчезла.

А на Гиту нахлынули неуместные воспоминания о Рамеше – о тепле его ладони, накрывшей ее руку, когда у нее подгорела лепешка-пападам, и о том, как ласково он оттеснил ее в сторонку, пообещав все исправить.

– У нас был брак по сговору, – сказала Гита. – Всё устроили родственники.

– А… – Фарах шмыгнула носом и вытерла его запястьем, отчего кончик приподнялся, и Гита увидела в ее ноздре застежку кольца. – Извини…

– Ничего страшного. Я-то, по крайней мере, могу винить в своем несчастье родителей, а тебе вот некого, кроме себя самой.

– Ну да. – Фарах подняла с земли розовый пакет с красными буквами. – Такой не подойдет? – Она натянула пакет на голову, и ее нос с кольцом вылез в дырку у него на боку.

Гита брезгливо фыркнула, слегка хлопнув ее по лбу:

– Черт побери, в Индии даже приличного мусора не найти.

– Что это здесь происходит? – прозвучал вдруг позади женский голос, и Гита сразу узнала Салони.

Ну ясное дело – у этой толстухи как будто был встроенный радар, пеленгующий поводы для свежих сплетен и ситуации, которые давали возможность покомандовать. Гита, сделав глубокий вдох, повернулась спиной к Фарах, пока та пыталась содрать с головы пакет.

– О, привет, – с притворной любезностью улыбнулась Гита Салони. –Рам-Рам[26].

Фарах задышала шумно и прерывисто, а в следующую секунду Гита чуть не выругалась, услышав за спиной ее бормотание:

–Кабадди, кабадди, кабадди…

–Рам-Рам. – Салони стояла в нескольких метрах от них, держа в руке такой же фонарь на солнечных батарейках, как у Гиты. – Так что же вы здесь делаете, а?

–Кабадди, кабадди, кабадди…

– Не сейчас, Фарах, – прошипела Гита.

Салони прищурилась, пытаясь получше их разглядеть в темноте:

– Мне послышалось или она говорит «кабадди»? Вы что, играете?!

– Мы… – начала Гита, но ни одного правдоподобного объяснения в голову не приходило.

Мантра Фарах, видимо, сработала, потому что голос ее был предельно спокоен:

– Мы тут ищем пакет, который случайно выбросила Гита.

– Этот, что ли? – Салони кивнула на розовые лохмотья в руках у Фарах.

Гита откашлялась и, выдернув у Фарах рваный пакет, прижала его к груди:

– Да. Он мне дорог. Как память.

Салони уставилась на нее:

– Я что-то даже не удивляюсь. Ты всегда была чудилой. Но знаешь, если теперь твое имя смешано с грязью, это не означает, что ты должна в буквальном смысле возиться в грязи.

У Гиты от ярости сердце сначало замерло, потом пустилось вскачь. Если тебя называют чудилой в тридцать пять лет, это можно как-нибудь пережить, не бросаясь в драку. Ее взбесило другое – то, что Салони в очередной раз не упустила случая воткнуть нож поглубже в рану и провернуть. Эта женщина получала удовольствие, изводя окружающих.

– А ты-то что здесь делаешь в такой поздний час? – сердито поинтересовалась Гита.

Салони переступила с ноги на ногу:

– Отвечу, хоть это и не твое дело. Мой сынок забыл в школе тетрадь, и разумеется, кроме меня, больше некому сбегать за ней по темноте. – Она встрепенулась. – Но я счастлива помочь деточке. Ведь это такая малость.

– Ибо дар бесценен, – закивала Фарах.

– Радость материнства, – подхватила Салони машинально, устремив взор к небесам. – Ну не благословение ли? Хотя, конечно, очень утомляет. Порой я думаю: «Салони, как тебе вообще удается воспитывать этих детей и одновременно заниматься бизнесом?»

– Да ты просто богиня! – пылко заверила Фарах.

– Ох ты ж божечки… – пробормотала Гита.

– Да ладно вам, – отмахнулась Салони, но, подумав, все же согласилась: – Пожалуй, что-то божественное во мне есть. Но все мучения ради детей того стоят, уж поверьте. Я всегда говорила: пока не вернешь долг природе, создав новую жизнь, будешь чувствовать себя неполноценной.

Гита, не сдержавшись, прыснула от смеха и уже ждала, что Салони, открывшая свой гадючий рот, сейчас забрызжет ядом в ответ, но та, прищурившись, перевела взгляд на Фарах.

– Не знала, что вы такие подружки, – сказала Салони.

– О, мы как сестры, – отозвалась Гита. – Поэтому я величаю ее «бен».

Бровь у Салони выгнулась под прямым углом:

– Да ты ко всем женщинам так обращаешься.

– Не ко всем,Салони.

На демонстративное отсутствие почтительного суффикса после своего имени Салони ответила хмурым взглядом. Ветер принес к ее ногам обертку от печенья, и она отбросила бумажку пинком.

– На твоем месте, Фарах, я бы поменьше копалась в мусоре и побольше думала о том, как буду возвращать деньги рассчитавшейся за тебя с кредитным инспектором премногоуважаемой Гитабен.

Фарах тотчас поникла, а Салони с чувством выполненного долга удалилась. До сих пор Гита была слишком озабочена собственным статусом парии, чтобы обращать внимание на то, что и Фарах находится не в лучшем положении. Она схлопнула надутый ветром розовый пакет, представив себе, что это голова Салони.

Фарах тем временем повернулась к ней, прижав руки к груди и глядя на Гиту сияющими глазами.

– Ты правда считаешь, что мы как сестры? – с надеждой спросила она.

Гита закашлялась.

– Вот кого надо было бы прикончить в первую очередь, – кивнула она в том направлении, куда ушла Салони, – а не твоего мужа. Сука паршивая. «Салони, как тебе вообще удается воспитывать этих детей и одновременно заниматься бизнесом?» – передразнила Гита. – Ну даже не знаю, может, все благодаря твоему богатенькому муженьку, а, Салони?

– Что вы тут вообще устроили? – недоуменно нахмурилась Фарах.

– Ты о чем?

– Вы так откровенно наезжали друг на друга, как будто у вас взаимная неприязнь…

– И что? Салони вообще никому не нравится, все только притворяются, что хорошо к ней относятся, а на самом деле ее просто боятся.

– Я ее не боюсь.

– Да уж у тебя есть жупел пострашнее.

– О, я вовсе не считаю тебя жупелом…

– Я не про себя, – возмутилась Гита, – а про твоего мужа!

– А… Ну да, конечно. – Фарах закашлялась. – Но я имела в виду, что вы ведь по правде друг друга ненавидите, и давно, верно? Прямо-таки сильно друг друга не любите. Ну, бывает, конечно, что не любят кого-то… не знаю, кого-нибудь противного. Но обычно такая нелюбовь проявляется только в присутствии этого человека, а потом он уходит, и о нем больше не думают. А у вас с Салони какая-то неистребимая взаимная ненависть.

– Ты к чему клонишь-то?

– К тому, что, по моему опыту, за такой ненавистью всегда скрывается увлекательная история.

– И что?

– А то, что я обожаю увлекательные истории.

– Я тут не для того, чтобы тебя развлекать, Фарах. Мы обе пришли сюда с одной конкретной целью.

Фарах вздохнула:

– Я тебе не враг, Гитабен, не надо так со мной. Ты оказываешь мне великую услугу, великую-превеликую, а я просто стараюсь облегчить тебе задачу. Ведь если мы подружимся, все будет проще. Между настоящими друзьями обычно все легко и просто, знаешь ли.

– Мы с Салони были настоящими друзьями, – сказала Гита. – Очень давно.

На лице Фарах отразилось сочувственное внимание, располагающее к дальнейшей откровенности:

– И что же случилось? Все из-за какого-нибудь мальчишки? В большинстве случаев дело именно в мальчишках.

– Я сказала, что мы с Салони были друзьями, не для того, чтобы посплетничать с тобой, Фарах. Я сказала это, чтобы возразить тебе, потому что между настоящими друзьями не всегда все легко и просто.

– Я же сказала «обычно». С Салони у тебя не заладилось, это понятно. Но неужели у тебя никогда больше не было подруг? Вот уж не верится!

– Отвяжись, ясно? Раньше ты мне в друзья не набивалась, пока помощь моя не понадобилась.

– Я…

– После того как Рамеш пропал, вы все и взглядом меня не удостоили, не то что беседой по душам. И меня это вполне устраивает. Так что не надо мне тут проповедовать о важности дружбы. – Гита отшвырнула пакет в грязь. – Всё, тема закрыта. Пошли отсюда.

Фарах не сдвинулась с места:

– А как же твой план?

– Салони нас видела. Если Самир умрет сегодня ночью, это вызовет подозрения. Она паршивая сука, но далеко не дура.

Фарах вскинулась:

– Опять ругаешься!

– А что, скажешь, я не права? Она не паршивая сука?

Фарах открыла было рот, но Гита напомнила:

– Ты не забывай, что ложь – более тяжкий грех, чем сквернословие.

И Фарах ничего не оставалось, как захлопнуть рот, щелкнув зубами.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

В данном случае «-бхай» – гоноратив в языке гуджарати, суффикс, который добавляется к мужскому имени и выражает уважительное отношение говорящего; буквально означает «брат». (Здесь и далее примеч. пер.)

Вернуться

2

Гоноратив «-бен» добавляется к женским именам и буквально означает «сестра».

Вернуться

3

Навратри (Наваратри) – «Девять ночей» (санскр.) Индуистский десятидневный праздник, который отмечается два раза в год, весной и осенью, с первого дня после новолуния, и посвящен богине-матери Шакти-Дэви.

Вернуться

4

С 2009 г. в индийском штате Гуджарат действует сухой закон; он был принят после массовых отравлений метиловым спиртом.

Вернуться

5

«Кабадди» – спортивная игра, появившаяся в Древней Индии и популярная до сих пор. Две команды играют на прямоугольной площадке, поделенной на две части. Рейдер, «нападающий», должен за одну пробежку пересечь срединную линию, дотронуться на половине другой команды до как можно большего количества соперников, чтобы набрать очки, и вернуться на свою половину, обойдя «защитников». При этом пробежку нужно совершить на одном дыхании, то есть на выдохе, без вдоха, в доказательство чего рейдер обязан непрерывно повторять вслух слово «кабадди». Контроль за дыханием здесь построен на пранаяме – одной из йогических практик.

Вернуться

6

О Аллах! (араб.).

Вернуться

7

Пападам – очень тонкая хрустящая лепешка из чечевичной муки.

Вернуться

8

Ундхью – традиционное овощное блюдо индийского штата Гуджарат, требующее длительного процесса приготовления.

Вернуться

9

Пария – одно из названий, наряду с «неприкасаемыми», «низшими кастами», «зарегистрированными, или списочными, кастами», «хариджанами», «далитами», «пятыми», для индийских социальных групп, стоящих вне древней иерархии четырех варн (сословий брахманов, кшатриев, вайшья и шудр, которые делятся на «чистые» касты).

Вернуться

10

Далиты («угнетенные», санскр.) – термин, введенный на замену «неприкасаемым», в 30–40-е гг. XX в. доктором Бхимрао Рамджи Амбедкаром, борцом за их права.

Вернуться

11

Это прозвище или фамилия происходит от названия традиционных общин рыбаков-лодочников маллахов на севере и востоке Индии, одной из каст далитов. Деление на касты среди далитов соответствует местам их проживания и сферам деятельности, которые считаются «грязными» (чистка туалетов, ассенизация, сбор мусора, убой скота, выделка шкур, похоронные услуги и т. д.). По имени и фамилии, как правило, можно определить, к какой касте человек принадлежит.

Вернуться

12

Мангалсутра (букв. «священная нить», санскр.) – ожерелье, которое жених по индуистской традиции надевает на шею невесте в день свадьбы.

Вернуться

13

В Индии есть обычай перед свадьбой наносить на руки и ноги невесты символические узоры хной (мехенди).

Вернуться

14

Дандия – деревянные палочки, символизирующие мечи Дурги в «танце с мечами» (дандия-раас), традиционном гуджаратском танце, который воспроизводит бой богини с царем-демоном Махишасурой.

Вернуться

15

Гарба – гуджаратский народный танец.

Вернуться

16

Парафраз английской пословицы «никогда не поручай мальчишке мужскую работу».

Вернуться

17

«Любовный джихад» – бытующая в Индии исламофобская теория заговора, согласно которой мужчины-мусульмане соблазняют девушек-индуисток, чтобы обратить их в ислам.

Вернуться

18

Бихар – штат на востоке Индии.

Вернуться

19

Эмоциональное восклицание с оттенком огорчения, разочарования или недовольства.Яар на хинди означает «друг, подруга».

Вернуться

20

Дару – общее название для крепких алкогольных напитков на хинди и гуджарати.

Вернуться

21

Тхарра – индийский самогон, как правило, из сахарного тростника или из пшеничной шелухи.

Вернуться

22

Чутья, или чут, – оскорбительное слово на языке гуджарати, происходящее от грубого названия женского полового органа.

Вернуться

23

Здесь: Эй, подруга! (хинди, гуджарати). Часто используется просто как восклицание в различных эмоциональных контекстах.

Вернуться

24

Здесь: Ладно, подруга (хинди, гуджарати).

Вернуться

25

Мухвас – индийская закуска после еды, смесь из орехов и семян фенхеля, аниса, кориандра, кунжута и т. д., которая способствует пищеварению и освежает дыхание.

Вернуться

26

Индуистское приветствие, происходящее от имени одной из аватар Вишну – Рамы.

Вернуться