# Похищение

Бернадетт Энн Пэрис

После смерти отца восемнадцатилетняя Амели переезжает в Лондон, чтобы устроиться на работу официанткой и накопить денег на оплату учебы в колледже.

Случай сводит ее с управляющим модным журналом обаятельным миллиардером Недом Хоторном, который вскоре после знакомства предлагает Амели… стать его женой. Всего на месяц. После чего они разведутся, она получит сто тысяч фунтов для оплаты обучения, и дальше каждый пойдет своим путем. Изумленная и растерянная, Амели соглашается.

…Через несколько дней она просыпается в темной комнате, не зная, где находится, и не помня, как там оказалась. После безуспешных попыток выбраться Амели понимает, что ее похитили. Но почему?

Кто ее таинственные похитители? Что им от нее нужно?

Б. Э. Пэрис, автор пользующихся огромной популярностью во всем мире триллеров «За закрытой дверью», «Психотерапевт» и других, возвращается с «новой захватывающей историей, от которой у вас не раз перехватит дыхание» (Daily Mirror).

> Двум главным мужчинам в моей жизни – Калуму и Генри

B. A. Paris

THE PRISONER


Copyright © B.A. Paris 2022

By arrangement with Darley Anderson Literary, TV & Film Agency and The Van Lear Agency

Russian Edition Copyright © Sindbad Publishers Ltd., 2024


Перевод с английского Елены Николенко


Правовую поддержку издательства обеспечивает юридическая фирма «Корпус Права»


© Издание на русском языке, перевод на русский язык. Издательство «Синдбад», 2024

## Часть первая. Ловушка

### 1. Настоящее

Движение воздуха у носа я ощущаю за долю секунды до того, как что-то – плотная клейкая лента – залепляет мне рот, заглушая едва не вырвавшийся крик. Распахиваю глаза. Над кроватью склонилась темная фигура.

Выброс адреналина. Шевелись! Хватай нож! Тянусь к подушке, но в запястье впивается чья-то рука, не давая двинуться с места. Меня сдергивают с постели, я пинаюсь, однако ноги бессмысленно молотят пустоту. Стараюсь сосредоточиться, но голова идет кругом. Почему я уснула? Я же того и ждала.

Руки заведены за спину, запястья связаны. Пытаюсь вывернуться, но мне что-то натягивают на голову: ткань, грубая и плотная, – какой-то капюшон. Паника охватывает меня как лесной пожар. Нет. Спокойно, Амели. Ты знаешь, в чем дело.

Он выталкивает меня из комнаты, я путаюсь в ногах и спотыкаюсь; меня рывком поднимают. В голове, накрытой капюшоном, бешено отдается стук сердца. Подавляю страх. Я его обхитрю. Я это уже делала.

Мягкий ковер под ногами сменяется холодным полированным полом лестничной клетки. Запинаюсь о край дорожки и сразу вспоминаю ее замысловатый красно-зеленый узор из зверюшек и листьев. Вдыхаю химический запах клейкой ленты, и удушливый кашель обжигает мне горло. Втягиваю воздух носом, ткань капюшона прилипает к ноздрям. Куда меня ведут?

Хватка на плече становится крепче, меня притормаживают. Ощущения подсказывают, что мы у лестницы, и я медлю, боясь упасть. Меня подталкивают вперед, я нащупываю первую ступеньку и шагаю вниз, пока подошвы босых ног не касаются холодного квадрата плитки. Мы идем по коридору, сворачиваем налево, и в жуткой тишине мое прерывистое дыхание становится громче. Я знаю, куда мы направляемся. Он ведет меня в подвал, туда, где гараж.

Поворачиваюсь, выкручиваясь всем телом, и на какой-то бесценный миг хватка слабеет. Но потом меня возвращают на место, руки обжигает боль. Поворот направо, снова ступени вниз, потом узкое пространство, воздух меняется, становится прохладнее.

А следом вдруг поток звуков – капюшон их заглушает, но они все равно узнаваемы – шаркающие шаги, сдавленный вой, ощущение, что там есть кто-то еще. Отпрянув, я замираю. Эти шаги и вой – не мои. Разум просто взрывается. Не может быть, это невозможно.

Но я узнаю этот глухо протестующий голос – Нед.

Я ждала совсем другого.

### 2. Настоящее

Взгляд под капюшоном мечется, ища выход из кошмара. Думай, Амели, думай. Но ум парализован. Что это? Кто они?

С металлическим лязгом открывается багажник. Снова возня, слабые протесты Неда становятся громче. Мычание и стук – его сунули в багажник? Все мое тело напрягается; мне нельзя туда, где Нед. Но меня вдруг, без всякого предупреждения, заталкивают в салон, между сиденьями, лицом вниз. Тонкая ткань пижамных штанов натягивается на коленях. Стараюсь подняться, но тяжелые ботинки давят на спину.

Пытаюсь запоминать, куда мы едем. Но тут же сбиваюсь. Начинаю сосредоточенно вдыхать воздух маленькими порциями. Я дышу слишком быстро, желудок бунтует. Закрывая глаза, представляю, что я снаружи, в ночной прохладе, смотрю в небо, на звезды, в бесконечную высь. Постепенно дыхание успокаивается.

Спустя, как мне кажется, несколько часов, машина замедляет ход, дорога становится неровной. Мои мысли блуждают. Я стараюсь собраться, знаю: чтобы выжить, важна каждая секунда. Машину качает, я представляю грунтовую дорогу под колесами и лес вокруг. Странно, что я почти не боюсь. Но мне не страшна смерть, уже не страшна. После всего, что случилось.

Слышатся резкие удары, Нед кричит от боли. Наверное, он в ужасе – но разве он не предполагал, что произойдет? Хантера, его телохранителя, жестоко убили три дня назад. Хантера заменил Карл – темная лошадка. Где был Карл, когда нас похищали? Чтобы попытка удалась, должно было произойти серьезное нарушение мер безопасности. Итак, главный подозреваемый – Карл.

Машина останавливается. Открываются двери, с моей спины убирают ноги. Меня выволакивают из салона, заставляют встать. Прохлада августовской ночи охватывает меня, по рукам бегут мурашки. Пахнет землей, листвой, древесным соком.

Слышу, как Неда вытаскивают из багажника. Нас толкают вперед, Нед идет первым, я слышу его бормотание. Твердая земля, камни впиваются в мои босые ступни, как галька на пляже. Я жду мягких зарослей папоротника, хруста веток под ногами. Но гравий сменяется гладкими плитами, какой-то тропинкой. Значит, нас не казнят. И мы не в лесу.

Останавливаемся. Слышу, как скрипит, открываясь, дверь, дерево скребет по земле. Дверь какой-то постройки – во дворе, кажется. Меня обдает потоком холодного воздуха, и я дрожу. Это не сарай – это подвал или подземелье, чьи толстые стены не согреты теплом солнца.

Я дрожу, меня плотно обступили со всех сторон. Где-то впереди открывается дверь, снова борьба, бешено сопротивляется Нед, мне оттаптывают ногу, пока пытаются с ним совладать. Затаив дыхание, жду. Хлопает дверь, слышатся удары: Нед всем телом бросается на нее, яростно мыча в кляп. Молчи! Это не поможет.

Мы идем дальше, поднимаемся по каменным ступеням, я считаю их: всего двенадцать. Изношенный камень под ногами наверху сменяется теплым деревом, не таким твердым на ощупь. Открывается дверь, и я шагаю вперед.

Сзади какое-то движение, я жду удара, но вместо этого с моей головы срывают капюшон. Волосы потрескивают от статического электричества, глубоко вдыхаю носом, затем часто моргаю, чтобы глаза привыкли к темноте. Но ничего не вижу. Ни проблеска огонька, ни более светлых оттенков мрака.

Внезапно меня дергают за руку, сильные пальцы сжимают запястье. В горле зарождается тревожный крик. Только не это! Я брыкаюсь, ступня попадает в плоть и мускулы, но кто бы ни был у меня за спиной, он сильнее. Затем раздаются пилящие звуки, резкое царапание ножа эхом разносится по комнате, и вдруг громкий щелчок. Запястья больше ничто не сдавливает, и я по инерции ныряю вперед. Но не успеваю повернуться, как дверь хлопает. Лязгает замок.

И тут я осознаю: с той минуты, как этот человек вошел в мою спальню, наши похитители не произнесли ни слова.

### 3. Прошлое

– Когда приезжает твоя тетя? – поинтересовался доктор, отворачиваясь от папиной постели.

– Сегодня, но позже. Она едет из Парижа.

– Хорошо. – Ему будто бы полегчало.

Папа в кровати выглядит таким маленьким: тонкая как бумага кожа желтоватого оттенка, руки худые будто палочки. Рак распространился пугающе быстро. Диагноз поставили полгода назад, и вплоть до прошлой недели отец ходил, ел, пил. Теперь он не в состоянии обслуживать себя. Мне приходилось кормить и мыть его. Словно у меня появился ребенок.

– Что ты будешь делать? – спросил доктор. – После?

Я поняла, что это значит «когда папа умрет», и к глазам подступили слезы.

– Буду жить в Париже, с тетей, – сказала я, сглотнув их.

Я не любила врать, но боялась – если доктор узнает, что, кроме меня, за папой некому ухаживать, он отправит его в хоспис. А папа не хотел в хоспис, он хотел остаться дома. И никакой тети у меня не было, никого не было. Мне всего шестнадцать, и вскоре я останусь одна во всем мире.

После папиной смерти я хотела по-прежнему жить здесь. Я вполне способна сама о себе позаботиться – я много лет покупала продукты, готовила и убирала. Пришлось все взять на себя: из-за пьянства папа был не в состоянии этим заниматься. Но дом мы снимали, и, раз у нас не было родственников, которые могли бы меня забрать, меня бы передали под опеку. А я этого очень боялась.

Сначала я хотела спросить у мамы моей подруги Шэннон, нельзя ли пожить с ними – до следующего года, пока мы не окончим школу. Уверена, мне бы не отказали. Но летом они должны были переехать в Ирландию – мама Шэннон оттуда родом.

Они не знали, что я сама ухаживаю за папой. А когда спросили, я снова упомянула французскую тетушку – не хотела, чтобы обо мне тревожились.

– Кажется, ты говорила, у тебя нет родственников… – сказала Шэннон.

– Похоже, они с папой давно рассорились, – объяснила я. – Но когда он заболел, то позвонил ей и все рассказал. – Я помолчала. – Буду жить с ней в Париже.

Шэннон меня обняла.

– Она хорошая, твоя тетя?

– Чудесная.

В школу я не ходила уже две недели. Но это было неважно, все равно занятия почти закончились. Учителя знали о папиной болезни, а когда задавали вопросы, я говорила им то же, что и Шэннон: буду жить с тетей в Париже и в следующем году не вернусь.

Но я не собиралась в Париж, я хотела уехать в Лондон. Устроюсь там работать официанткой и стану откладывать на колледж.

### 4. Настоящее

Подняв к лицу дрожащие руки, я начинаю ногтями отцеплять скотч, который все еще заклеивает мне рот, а потом замираю. В комнате есть кто-то еще, слышно его хриплое дыхание.

Раздувая ноздри, прижимаю руки к лицу. Страх такой обжигающий, что хочется кричать. Застываю не дыша, но не слышу ни звука, и тогда понимаю: я слышала свое дыхание. Больше никого нет, я одна.

Дышать нормально не получается, и, отчаявшись, я болезненным рывком сдираю пластырь; кожу вокруг губ жжет, я начинаю жадно хватать ртом воздух. От вкуса клея вот-вот вырвет. Делаю глубокий вдох, успокаивая себя. Мне нужно подумать.

Разворачиваюсь в темноте и с вытянутыми руками шагаю туда, где, как мне кажется, находится дверь. Ударяюсь пальцами о стену и останавливаюсь. Она холодная, покрыта краской, а не обоями. Медленно вожу ладонями, различая кожей малейшую выпуклость и неровность, пока не нащупываю косяк двери и грубую поверхность створки. Веду руками вниз, нахожу ручку – круглую и гладкую. Обхватываю пальцами, поворачиваю. Не поддается.

Ощупываю стену рядом с дверью в поисках выключателя. Но не могу его найти.

Колочу в створку.

– Эй! – зову я.

Никто не приходит.

– Э-эй! – Теперь я уже кричу.

Нет ответа.

Упав на колени, очерчиваю пальцами контур замочной скважины и прижимаюсь к ней глазом. За ней только мрак. Становится еще страшнее.

– Выпустите меня! Пожалуйста!

Хватит. Держи себя в руках. Не дай страху победить.

Вспоминаю Неда. Его голос вчера вечером и то, что он сказал. Та комната внизу, в подвале, где держат Неда, она прямо подо мной? Слышит ли он мои панические крики? Из глубин души поднимаются слезы. Упираюсь лбом в деревянную дверь, снова прижимаю ладони к поверхности. Чувствую кожей заклепки и думаю о Кэролайн. О ее квартире в Лондоне с дверями, обитыми деревом. О доме, который благодаря ей у меня появился. Делаю еще один глубокий вдох. Нельзя сдаваться, я обязана все исправить.

– Шевелись, Амели, – шепчу я, – найди выключатель. Должен быть хоть один.

Поворачиваюсь к стене и ковыляю вдоль нее боком, шаря по ней ладонями от верха, высоко, как только могу достать, и потом вниз, к полу. Однако дойдя до угла, так ничего и не нахожу.

Двигаюсь вдоль следующей стены, и уже через несколько шагов мои пальцы где-то у пола находят розетку. Выпрямляюсь, кладу руки на стену, собираясь продолжить, и тут левая ладонь натыкается на что-то выступающее. Ощупываю: это деревянная доска, за ней окно, я чувствую раму. Царапаю ее края, пытаясь оторвать, но нахожу маленькие железные шляпки гвоздей. Они глубоко в дереве, слишком глубоко, не подцепить. Но сам факт, что окно есть, дарит надежду.

Двигаюсь мимо заколоченного окна и вдруг руки что-то находят – какой-то твердый объект. Изучив его, понимаю: это матрас, приткнувшийся в углу. Осторожно нюхаю: пахнет новым. На миг прислоняюсь к нему головой, адреналин растворяется. Но отдыхать некогда, нужно искать выключатель.

На стене за матрасом ничего, потому я его обхожу и иду вдоль следующей стены. Через четыре шага удается обнаружить дверь. На секунду кажется, что во тьме я сбилась и просто вернулась туда, откуда пришла. Но нет – это явно другая дверь.

– Есть кто? – зову я.

В ответ только тишина.

Нащупав ручку, поворачиваю ее. И вдруг без всякого сопротивления створка поддается.

Сердце замирает в груди, и я отскакиваю назад. Ни звука, ни движения. Пробираюсь внутрь, вытянув обе руки, и почти сразу же во что-то врезаюсь коленом. Лечу вперед, ударяясь руками о стену, и с криком падаю на пол. Обо что я споткнулась? Поворачиваюсь и касаюсь холодной эмали: унитаз.

Поднимаюсь с пола, разворачиваюсь, нахожу выход и ищу выключатель. Похоже, его нет: он должен быть на внешней стене. Осторожно возвращаюсь в комнату, закрываю дверь, обыскиваю стену. Ничего. При мысли о том, что придется остаться в замкнутом пространстве без света, меня охватывает дрожь. Если я захочу воспользоваться туалетом, придется оставить дверь открытой.

Все мое тело дрожит, а зубы стучат, я прохожу мимо двери в ванную и снова иду вдоль стены. Дойдя до угла, поворачиваю налево: в моем сознании следующая стена идет параллельно той, что с заколоченным окном. Выключателя по-прежнему нет, только розетка у пола. Снова поворот налево, и я у главной двери.

Останавливаюсь на миг, чтобы подумать: в этой стене – главная дверь, в следующей – заколоченное окно. Третья стена, параллельная этой, – туалет. Четвертая пустая. Есть две розетки, но нет выключателя. Значит, будут держать в темноте.

Меня снова охватывает страх. Задыхаясь, опускаюсь на колени, закрываю глаза и напоминаю себе обо всем, через что прошла. И через это тоже смогу.

Поднявшись на ноги, становлюсь спиной к двери, осторожно, с вытянутыми руками, иду вдоль половиц по прямой линии и считаю шаги. Семь небольших шагов – и я касаюсь чего-то деревянного. Еще три – и я у цели. Опустив руку, нащупываю ручку. Все как я и думала: дверь туалета прямо напротив входа. Довольная открытием, опускаюсь на колени и принимаюсь ползать взад-вперед, проверяя нет ли там чего-нибудь еще. Кроме матраса – ничего.

Я вымоталась. Подползаю к матрасу, опускаю его на пол и сажусь. Спустя секунду смотрю в направлении двери – ее не видно, но я знаю, где она. Думаю о матрасе, о том, как он лежит, а потом – о двери. Когда я стояла к ней лицом, ручка была слева, а значит – извне – створка тоже открывается налево. Впервые что-то обретает смысл: матрас разместили справа, и когда дверь откроется, я буду прямо у них перед глазами, как поджидающая в капкане добыча.

Встаю, хватаю матрас и тащу его мимо двери туалета в противоположную сторону и кладу у стены. Теперь любому, кто сюда войдет и захочет до меня добраться, придется обогнуть створку и пересечь комнату.

Сажусь, обхватываю руками колени и делаю единственное, что могу. Жду.

### 5. Прошлое

Я медленно потягивала кофе, надеясь, что он успокоит резь в животе – от голода. В кафе я торчала уже час, но снаружи было так холодно, и уходить не хотелось. Бесплатную добавку напитка можно брать сколько влезет, пока не попросят оплатить новый стакан или проваливать. До сих пор меня никто не потревожил.

Я жила в Лондоне уже семь месяцев, и еще пару недель назад все шло неплохо. Я нашла работу в ресторане и поначалу останавливалась в хостелах для молодежи. Однако жить в каждом можно было не больше двух недель, и приходилось постоянно переезжать. Перебираясь из одной гостиницы в другую, я оказывалась все дальше от работы. Транспорт стал обходиться ужасно дорого, но одна из официанток из моего ресторана, которая с трудом оплачивала съемное жилье, предложила спать у нее на полу за десять фунтов за ночь. Наконец можно было начать откладывать на колледж.

Через три недели меня вызвал менеджер «Л’Эскарго» и объяснил, что рождественский сезон закончился, посетителей мало и платить мне нечем. «Но зарплата всего пять фунтов в час!» – хотела закричать я, однако не стала: вдруг он когда-нибудь снова меня наймет. Я попыталась устроиться куда-то еще, но никто не хотел набирать персонал до весны – еще целых три месяца.

Деньги, которые я скопила, почти закончились. Неделю назад пришлось съехать из квартиры, потому что мне не хватало даже на матрас на полу, и с тех пор я спала на улице. В первую ночь пристроилась возле стайки молодняка и все прошло отлично; кончилось тем, что они позвали меня к себе. Оказалось, ребята приехали в Лондон на рок-концерт и опоздали на последний поезд домой.

Дальше все стало куда хуже. Прошлой ночью я приютилась на скамейке, подсунув пожитки под себя. Несколько раз ко мне приставали, а потом пришлось драться с еще одним бездомным, который пытался то ли сбросить меня со скамейки, то ли обокрасть, кто его разберет. Из-за холода я всю ночь дрожала.

Снова ночевать на улице я боялась – и к тому же тогда нужно покупать спальный мешок, то есть потратить ту небольшую сумму, что еще осталась. В городе были ночлежки для бездомных, но совесть меня туда не пускала, ведь в поясной сумке еще было припрятано сто фунтов. Но, возможно, придется.

Я снова пригубила кофе. В помещении было тепло и уютно, и на миг я даже прикрыла глаза.

Меня разбудила открывшаяся дверь, я поморгала и увидела, что вошли две женщины. Одна – высокая и красивая, с выбеленными волосами, длинными руками и ногами и безупречной кожей. Ее черное пальто с поясом на талии, красные ботильоны и сумочка в тон выглядели очень дорого. Другая – невысокая, симпатичная и темноволосая – была в бежевом плаще; когда незнакомки сбросили на пустой стул свою верхнюю одежду, я увидела, что у плаща подкладка из искусственного меха. Вот бы мне такой… На незнакомке был темно-синий деловой костюм, под ним белая шелковая рубашка, и я в своих джинсах и свитере почувствовала себя совсем убогой.

Я завороженно наблюдала, как официантка приняла у них заказ и вернулась с кофе и пирожными. Взгляд тут же упал на черничные маффины. Блондинка уминала свой, отламывая нежными пальчиками маленькие кусочки и засовывая их в рот. Ее подруга отодвинула тарелку и оставила маффин нетронутым.

Непонятно было, о чем они беседуют, но внезапно глаза брюнетки наполнились слезами. Она слушала, что говорит ей подруга, кивала в такт словам и пыталась сморгнуть слезы. Прошла еще пара минут. Блондинка бросила короткий взгляд на часы, слишком большие для такого хрупкого запястья, потянулась через стол, опустила руку с наманикюренными пальцами на руку подруги и поднялась, чтобы уйти.

– Все наладится, Кэролайн, поверь, – сказала она с легким акцентом.

Небрежно забросив на плечо красную сумку, блондинка вышла из кафе; ее провожали восхищенные взгляды посетителей.

Оставшись одна, женщина с темными волосами взяла телефон и принялась листать что-то на экране. Закапали слезы, но она поспешно вытерла их уголком салфетки, а потом отодвинула стул и встала. Она отошла от стола, и я думала, она заберет свой маффин, но тот остался нетронутым.

– Извините, – ляпнула я, не подумав. – Если вы не собираетесь забирать свой маффин, можно мне его взять?

Она повернулась ко мне и поспешно ответила:

– Конечно. Угощайтесь. – Затем опустила голову, вероятно, смутившись тем, что я видела ее слезы, и вышла.

Пока официантка не успела убрать со стола, я завернула маффин в салфетку и последовала за незнакомкой на улицу. Я не знала, почему чувствовала себя обязанной ей, но мне казалось, лучше убедиться, что с ней все хорошо.

Я думала, она пойдет к метро или на остановку автобуса, но брюнетка все шагала, пока не пришла к многоквартирному дому на Уоррен-стрит. Нажав кнопку на домофоне, незнакомка исчезла в здании, а я наблюдала за ее отражением в зеркальном холле, пока она ждала лифт. Возможно, женщина увидела в блестящих дверях лифта мой силуэт, потому что, когда кабина подъехала и брюнетка шагнула внутрь, она повернулась и посмотрела на меня. На миг наши глаза встретились. А потом створки закрылись.

### 6. Настоящее

Просыпаюсь от скрежета ключа в замке. Должно быть, я задремала… На миг теряюсь, не понимая, где оказалась, а после вспоминаю: я сижу на матрасе в непроглядной тьме. Услышав шорох открывающейся створки, напрягаю зрение в надежде хоть что-то разглядеть в коридоре. Но ничего не вижу, лишь появляется ощущение чужого присутствия в комнате. Начинаю задыхаться. Вот и все? Конец?

Шаги направляются ко мне, и я забиваюсь дальше в угол. Ужасно – я ведь не вижу и не понимаю, чего ожидать. Слышу чужое дыхание; наверное, это мужчина, один из тех, что приволок нас с Недом сюда, а может, кто-то другой, не знаю. Меня озаряет: чтобы определить, где я, он должен меня видеть – наверное, на нем прибор ночного видения. Раздается скрежет, что-то тащат по полу.

– Пожалуйста! Я не должна тут быть, – хриплю я.

Чувствую, что он отходит, и думаю – как отвлечь его, дать понять, что я не угроза?

Снова движение в темноте, чьи-то руки хватают меня за плечи и поднимают на ноги. Это тот же мужчина, что ворвался ко мне в комнату? Он толкает меня вперед вдоль стены к туалету. Страх – острый, внезапный – пронзает все тело. Хочет запереть! Незнакомец открывает дверь, и на меня обрушивается паника.

– Нет! – умоляю я, поворачиваясь к нему. – Только не туда!

Пытаюсь увернуться, но он пихает меня в спину.

Адреналин бежит по венам. Я сопротивляюсь, пытаюсь вырваться, но мужчина придерживает меня за плечо вытянутой рукой. Я машу кулаками в воздухе, пинаюсь, но попадаю в пустоту. Внезапно он убирает руку, и дверь захлопывается.

– Выпустите! – ору я.

Ужас растет: я жду щелчка, который подскажет, что меня заперли. Но ничего не происходит, и в душе расцветает надежда – может, замка вообще нет. Не помню, чтобы в этой двери была замочная скважина, вдруг получится вырваться. Берусь за ручку, та легко поворачивается, но створка не открывается. Пробую снова, изо всех сил толкая плечом. Дверь чуть-чуть поддается и опять захлопывается. И я догадываюсь: незнакомец навалился на нее с той стороны, чтобы не выпустить меня.

Я в недоумении перестаю вырываться. Зачем он меня сюда затолкал, если запереть не может? Ударив по створке, что-то задеваю краем ладони. Нащупываю задвижку и не думая, вставляю в паз. Как только закрывается замок, включается свет. Слабый, но он есть.

Моргаю, затем медленно поворачиваюсь и вижу унитаз, в который врезалась. Рядом – маленькая эмалированная раковина (краны с горячей и холодной водой), под ней – шкафчик. Меня затолкали сюда ради воды. Ладони от ползания по полу испачкались, я включаю горячую воду и отмываю, как могу. Потом откручиваю кран с холодной, зачерпываю немного и пью.

Осматриваюсь. Стены кремового цвета, отделаны деревом, выкрашенным в белый цвет. Поднимаю крышку унитаза, заглядываю внутрь. Чисто, пахнет чистящим средством. Быстро воспользовавшись унитазом, нахожу на полу рулон туалетной бумаги.

Смываю за собой, ополаскиваю руки, вытираю о пижаму и открываю дверцы шкафчика, не ожидая найти ничего, ну, может, еще один рулон. К моему удивлению, там еще лежит сложенное полотенце, и мочалка, и матерчатая сумочка на молнии.

Я беру ее, кладу в раковину и открываю. Маленький тюбик зубной пасты, щетка и кусочек мыла в мягкой белой бумаге. Рассматриваю сокровища, снова заглядываю в шкаф и нахожу на нижней полке коробку тампонов. Сердце замирает. Сколько недель я здесь пробуду? Выходит, дело не в возмездии, как я сначала подумала.

Внезапно в этом тесном пространстве меня охватывает приступ клаустрофобии, и я поворачиваюсь к двери. Может быть, похититель все еще там, по ту сторону? Открываю задвижку – и туалет тут же погружается в темноту. В панике снова закрываю задвижку, надеясь, что свет опять зажжется. Так и происходит. Вздыхаю с облегчением. Вероятно, так и было задумано: чтобы свет горел только в туалете, а не в комнате. Быстро отпираю дверь, толкаю ее. Она легко распахивается. Меня встречает та же темнота. Жду, прислушиваясь. Ничего. Он ушел.

Выхожу в комнату, закрываю за собой дверь туалета. Держась за стену, на ощупь иду к углу, где сидела. И вдруг спотыкаюсь о что-то твердое. Присев, шарю по полу – это поднос, на нем пластиковые миска и ложка, рядом пластиковый стаканчик. Беру его – он пуст. Если захочу пить, придется набрать воды в туалете. В миске что-то есть, я чувствую запах.

Переместившись на матрас, беру ложку и подношу к миске, которую держу другой рукой – движения самые простые, но теперь все зависит от ощущений и прикосновений. Зачерпываю кашу и неуверенно подношу ко рту, тянусь головой навстречу. Губы касаются клейкой субстанции – овсянка, без добавок, но съедобная. Начинаю есть, медленно, осторожно: вдруг там спрятан сюрприз? Я ем и думаю о Неде.

Он ненавидит овсянку.

### 7. Прошлое

Я так глубоко задумалась, что не замечала никого у своего столика, пока передо мной не поставили тарелку. Я посмотрела на черничный маффин, подняла взгляд на официантку: надо сказать ей, что это не мой заказ. Но это была не официантка, а та плакавшая женщина, которую я проводила до дома.

– Можно? – спросила она, указывая на пустой стул напротив.

Я кивнула. Мне было неловко из-за этого маффина и причин, по которым она мне его купила.

– Подумала, может быть, ты голодная, – сказала незнакомка, увидев мой вопросительный взгляд.

– Спасибо. – Я не видела смысла притворяться, что это не так.

– Тогда давай ешь.

Я старалась не слишком торопливо запихивать маффин в рот.

– Живешь где-то поблизости? – спросила она, пока я жевала.

Я кивнула.

– В квартире?

– В хостеле для молодежи, – соврала я.

Она внимательно посмотрела на меня.

– Сколько тебе лет?

– Восемнадцать, – отозвалась я, добавив себе год.

– А где твои родные?

– Умерли. – Увидев выражение ее лица, я поспешно объяснила: – Отец умер от рака в прошлом году, а мама – когда я была совсем маленькой.

– Мне так жаль, – сказала она, быстро коснувшись моей руки.

– Спасибо.

– Чем ты занимаешься? – спросила незнакомка, сделав глоток кофе.

– В основном работаю на кухне. Но меня уволили. – Я пожала плечами. – Клиентов мало.

– Какую работу ищешь?

– Да любую. Хочу накопить на колледж.

Она кивнула.

– Домашнее хозяйство вести можешь?

– Да, – ответила я. – Когда отец заболел, все по дому делала я.

Незнакомка внимательно посмотрела на меня, затем приподняла брови.

– Ты шла за мной до дома на прошлой неделе.

– Не для того, чтобы разнюхать, где вы живете, ничего такого! – выпалила я, вдруг она решила, будто я задумала ее ограбить. – Я видела, как вы расстроены, и хотела убедиться, что все в порядке.

Женщина грустно улыбнулась.

– Очень мило с твоей стороны. Думаю, нам лучше познакомиться. Меня зовут Кэролайн Блейкли, и мой муж только что бросил меня ради девушки помоложе. На самом деле это забавно: мне всего тридцать три, и я никогда не чувствовала себя старой, пока он не сказал, что ей двадцать пять. – Она порылась в сумке, достала помаду в серебристом тюбике и принялась водить по губам, пока те не стали красными, как ее ногти. – Я очень занята в своем в пиар-агентстве, у меня собственный бизнес, так что готовил в основном муж, и это было замечательно. И большинством покупок тоже он занимался. Ну и уборкой чуть-чуть. Выходит, по сути, я ищу того, кто будет делать то же самое, но без нытья.

– Уж я-то ныть не буду точно, – ответила я, и она засмеялась.

– Возможно, работать придется допоздна, потому что я хочу, чтобы меня ждал ужин, как бы поздно я ни вернулась, а это может быть и в десять вечера. Зато, когда закончишь с покупками, уборкой и приготовлением ужина, остаток дня – твой.

– Правда? – Я не верила своей удаче. – И все?

Кэролайн улыбнулась.

– Похоже, да. Как тебя зовут?

– Амели. Амели Ламон.

– Красивое имя. Французское?

– Отец был французом, – ответила я.

– Может, для начала обговорим жалованье?

Я сложила обертку от черничного маффина в крошечный треугольник и кивнула.

– Предлагаю сто пятьдесят фунтов в неделю. Устроит?

Так и знала: для правды это слишком хорошо. У меня все подсчитано, но жить в хостеле вечно нельзя. Комната обойдется примерно в сто двадцать фунтов в неделю, значит, на еду, проезд и все необходимое останется только тридцать. Но отказываться я не хотела. Возможно, я найду вторую работу. Или так вылижу квартиру Кэролайн и буду готовить так вкусно, что она повысит мне зарплату.

– Да, было бы замечательно, – сказала я. – Спасибо, вы не пожалеете, обещаю.

– Отлично! Тогда, может быть, прогуляешься со мной и я покажу тебе твою комнату? Лучше взглянуть на нее до переезда, вдруг не понравится.

Я уставилась на нее, сомневаясь, что правильно поняла.

– Так это работа с проживанием?

– Да. Надеюсь, это не проблема?

– Нет-нет, конечно, нет.

– Как насчет испытательного срока в месяц? Когда сможешь начать?

Мои глаза налились слезами.

– Сейчас, – отозвалась я, смаргивая их. – Могу прямо сейчас.

### 8. Настоящее

Сколько я тут торчу? Я потеряла чувство времени и не знаю, ночь сейчас или день. Затаив дыхание, прислушиваюсь, ловя малейший звук. Вокруг тишина, и от мысли, что обо мне забыли, сердце бешено колотится.

Заставляю себя оставаться спокойной. Мне принесли еду, предоставили туалет, зачем так хлопотать, если они собирались бросить меня умирать? При мысли о еде вспоминаю вкус овсянки. Это был завтрак?

Перед глазами проносится калейдоскоп образов. Вот мне семь лет, я на кладбище в Париже. Гроб матери медленно опускают в землю, сняв с него убранство из лилий и роз. Вот я только что приехала в Англию с отцом, мне девять, я вхожу в дом с коричневой дверью, через две улицы от дома, где живет моя английская бабушка. Вот спустя два года я на ее похоронах, а вот три года назад – на папиных. Есть и другие воспоминания, о других любимых и утраченных, но я прогоняю их, чтобы не заплакать. Они слишком свежи, и горе слишком велико. Если начну о них думать, сломаюсь. А этого нельзя допустить, не здесь, не сейчас.

Ворочаюсь на матрасе, ложусь лицом к стене. Кто-нибудь уже обратил внимание, что Нед пропал? Карл наверняка заметил, если, конечно, сам не приложил к этому руку. Каждое утро в восемь часов он докладывает Неду. Если Карл не найдет хозяина, то поймет: что-то не так. Но если он замешан в похищении, если он один из тех, кто держит нас здесь, никто и не догадается, что мы пропали уже несколько часов назад, а может, и больше.

Я слышу свой вздох. Дело не во мне, дело в Неде, в том, кто он такой. Нед Хоторп – сын миллионера-филантропа Джетро Хоторпа, основателя Фонда Хоторпа. А я никто. Не знаю, почему меня сразу не убили. Моя смерть могла послужить подтверждением, что намерения у преступников серьезные: я мертва, Нед исчез. Но если это похищение, а не убийство из мести, возможно, они думают, что за двоих дадут больше денег. Откуда им знать, что Джетро Хоторп не заплатит и пенни за мое возвращение. Никто не заплатит.

Впервые я рада, что родителей нет в живых. Я бы не хотела, чтобы они переживали за меня, сходили с ума, не зная, где я. При мысли об этом сжимается горло. Три недели назад у меня была идеальная жизнь. Квартира, работа, подруги. Подруги… Слезы льются потоком, я задыхаюсь. Пытаюсь остановить слезы, прерывисто дышу. Если я хочу выжить, последние несколько дней нужно забыть. Нужно найти то, что заставит держаться на плаву, а не рыдать, лежа на матрасе. Кэролайн. У меня еще осталась Кэролайн.

Поднимаю руку, веду пальцами по стене. До сих пор не могу понять, почему она не пришла домой к Неду после интервью и не потребовала встречи со мной. Я была уверена, что она придет. Уверена, что подруга поняла, в какую передрягу я попала. «Я тебе не верю!» – кричала Кэролайн, показывая на свой телефон. Кто знает, может, она передумала, поверила в россказни Неда.

Вот еще одна причина, почему мне нужно отсюда выбраться, и я обязательно сбегу. Я должна объяснить Кэролайн, почему так поступила. На то, чтобы принять решение, у меня была всего секунда. Если бы я могла повернуть время вспять, я бы это сделала. Потому что тогда ничего не случилось бы.

Слышу скрежет ключа в замке, и сердце пускается вскачь. Я лежу очень тихо. Похититель подходит ко мне, ставит что-то на пол и уходит, не произнеся ни слова.

Я сажусь, шарю вокруг рукой, нахожу поднос. Ощупываю его и натыкаюсь на… Вроде бы это булка и яблоко. Это новый поднос – я провожу рукой по полу, – старый, с миской из-под каши, исчез. Должно быть, я слышала, когда тюремщик его забирал. Улавливаю запах помидоров и замираю. Помидоры я люблю, но есть сэндвич, не зная, что внутри, все же не хочется. Я подумываю его разобрать, чтобы попытаться это выяснить, но тут меня озаряет: если отнести поднос в ванную, я смогу все увидеть при свете.

Сползаю с матраса и, передвигаясь на четвереньках, толкаю поднос перед собой. Открываю дверь туалета, вползаю внутрь. Встаю и поворачиваюсь к двери лицом. Здесь так тесно, что едва хватает места для моих ног и подноса. Закрываю дверь на задвижку, включается свет. Неуклюже присев, беру булочку, которая лежит на обрывке белого бумажного полотенца. Ржаной хлеб, сыр и помидор, все выглядит свежим. Яблоко зеленое, а еще есть пластиковый стаканчик. И с краю – маленькая плитка шоколада.

При виде шоколада у меня поднимается настроение. Похоже на добрый поступок, попытку порадовать меня. Но это может быть и ловушкой, хитростью, чтобы завоевать мое доверие. Я буду тверда. Меня похитили, я пленница, и шоколад ничего не изменит.

### 9. Настоящее

Снова приносят еду – тот же тюремщик или другой. Сказать трудно, ведь я его не вижу.

– Спасибо, – говорю я. Но он не отвечает.

Не знаю, считался сэндвич с сыром и помидорами обедом или ужином. Кончилось тем, что я дотолкала поднос обратно в свой угол и съела все, сидя на матрасе, решив, что лучше есть в темноте, чем на унитазе. Потом я быстро уснула, а когда проснулась, мне показалось, что прошло много времени. Возможно, я проспала всю ночь.

Подтащив поднос к себе, ощупываю его. На нем миска. Подношу ее к носу – пахнет овсянкой. Окунаю палец – точно, каша. Если они не решили кормить меня этим и на завтрак, и на ужин, значит, пошел второй день. Надо как-то вести счет. Нас с Недом забрали под утро в субботу, семнадцатого августа, значит, сегодня восемнадцатое, воскресенье.

Я задумываюсь – может, дотолкать поднос до туалета и проверить, что мне принесли? Но каша есть каша. Еще раз обшариваю поднос и нахожу банан; неужели вчера я его не заметила? Поискав еще немного, обнаруживаю бумажный пакетик в пару дюймов длиной с крошечными кристаллами внутри. Сахар? Надрываю верхушку, вытряхиваю содержимое на ладонь. Касаюсь пальцем и подношу ко рту. Сахар; судя по величине крупинок и вкусу – будто бы коричневый. Его я тоже вчера пропустила? Нахожу миску, бросаю в нее сахар, нащупываю ложку и размешиваю.

Съедаю овсянку, несу стаканчик в туалет и пью воду, радуясь, что можно сменить обстановку, побыть где-то еще, кроме удушающе темной комнаты.

Снимаю пижаму, намыливаю руки, мою тело, потом, смочив уголок полотенца, оттираю грязь с кожи, а оставшейся сухой тканью – вытираюсь. Чувствую себя чистой и освежившейся; снова надеваю пижаму, жалея, что ее никак не постирать. От ползания по полу она испачкалась. Но мне не во что переодеться. Расчесываю пальцами волосы, радуясь, что они теперь короткие, всего по плечи, потом чищу зубы, опускаю сиденье унитаза и сажусь.

Снова хочется окунуться в мысли о прошлом, но я пытаюсь отвлечься, рассматривая руки, изучая, как гнутся и растягиваются пальцы. Внезапно крошечное помещение погружается в темноту. Сердце колотится, я мгновенно вскакиваю и с ужасом жду, что дальше. Но не слышу, что открывается вторая дверь. Или стук в эту.

Трясущимися руками нащупываю задвижку и отпираю. Ничего. Медленно вставляю ее на место, и спустя несколько мгновений свет зажигается. Прислоняюсь лбом к двери, жадно хватая воздух. Наверное, у них стоит таймер. Очередной способ отнять у меня те крупицы контроля, что еще остались.

Отпираю дверь, распахиваю и быстро выхожу в комнату. Темнота, может, и та же, но пространство другое.

Я ненадолго замираю, чтобы унялось сердцебиение. Пока что удавалось держаться более или менее спокойно. Мне не причинили вреда – но могут. При мысли об этом живот сводит. Нужно сбежать. Однако следует набраться терпения и улучить момент, когда похитители ошибутся. Потому что этот момент обязательно наступит, и я буду готова. Больше я в ловушку не попадусь.

Направляюсь в угол, где лежит мой матрас, затем иду вперед, держась рукой за стену, и считаю на ходу. Думаю, до следующего угла десять шагов. Но теперь я чувствую себе в темноте более уверенно, шаги становятся длиннее, и я врезаюсь в стену после семи. Разворачиваюсь и иду в другую сторону, мимо входной двери. До угла – семь шагов. Разворачиваюсь и продолжаю, пальцы натыкаются на доску, которой заколотили окно. До следующего угла тоже семь шагов. Поворачиваю и иду мимо туалета к матрасу. Семь шагов. Комната представляет собой идеальный квадрат. Начинаю обходить ее по кругу, ведя рукой по стенам и считая шаги. На пяти сотнях останавливаюсь, в голове плывет. Я опускаюсь на четвереньки и ползу в свой угол.

Я почти у цели, когда вдруг снова слышу едва различимый звук. Голос. Затаив дыхание, жду, что он раздастся снова. Но ничего не происходит, и я быстро разворачиваюсь и ползу через всю комнату к входу. Встаю на колени, прижимаю ухо к двери. Но за ней тишина, в коридоре ни звука. Кто бы там ни разговаривал, он уже ушел.

Я на полпути к своему углу, и вдруг звук раздается снова. Кажется, он идет снизу. Ложусь на пол, прижимаюсь ухом и вслушиваюсь. До меня доносится невнятный голос. Продвигаюсь немного вперед, слушаю, снова ползу, ища лучшее место. Кажется, звук идет с левой стороны комнаты, от матраса. По-прежнему на животе подбираюсь к матрасу и убираю его с дороги. Голос становится громче, теперь он доносится из угла. Ощупав все вокруг, нахожу круглое отверстие в стыке стен. Придвигаюсь как можно ближе к нему и слышу враждебный голос Неда, он с кем-то спорит.

Сначала не могу ничего разобрать. Непонятно, разговаривает он сам с собой или там кто-то есть. Потом хлопок – может, пощечина? – и Нед начинает говорить. Я вычленяю слова: имя, Нед Хоторп, пленник, договоримся, копы, убьют. Представляю его – он держит экземпляр сегодняшней газеты и выпученными от страха глазами таращится в камеру. Нед не из храбрецов.

Внизу хлопает дверь.

– Эй, подожди! – кричит Нед. Но в ответ только тишина.

Меня омывает волна грусти. Будь мы другими, я бы придвинулась ближе к этой дырке, тихо позвала его, дала бы знать, что я рядом, что мы найдем способ сбежать. Но мы не такая пара. Если я сбегу, то сбегу не только от похитителей, но и от него.

### 10. Прошлое

– Амели, у меня для тебя сюрприз!

Я улыбнулась, радуясь возвращению Кэролайн. Я работала на нее уже пять месяцев, и она ни разу не дала мне почувствовать себя прислугой, скорее гостьей, которую балуют. Меня поселили в прекрасной комнате с отдельной ванной, и, если я успевала навести порядок и приготовить к приходу Кэролайн ужин, у меня оставалось время на отдых.

Я наконец призналась Кэролайн, что, когда мы познакомились, мне еще не было восемнадцати. Но к тому времени, когда я ей об этом сказала, восемнадцать мне уже исполнилось, и официально я считалась взрослой. Когда я вдобавок сказала, что истратила тогда последние десять фунтов и мне пришлось ночевать на улице, она была потрясена.

– Не знаю, что бы со мной стало, если бы ты не предложила мне работу, – сказала я ей. – Ты спасла мне жизнь.

– И я очень этому рада, – заявила Кэролайн, обнимая меня. – Вообще-то это ты спасла мою жизнь. Когда бывший меня бросил, я была в такой депрессии, что порой целыми днями не вставала с постели. Не могла ни на чем сосредоточиться, начала страдать работа, я почти сдалась. Но потом я увидела тебя в кафе и не смогла выбросить из головы. Ты была такая юная, такая голодная, я все гадала, кто ты и почему пошла за мной до дома. Ты удивительная, Амели, потрясающе стойкая. Когда я думаю обо всем, через что ты прошла, – я тобой восхищаюсь.

С тех пор мы подружились. Она стала мне сестрой, которой у меня никогда не было, я бы сделала для нее что угодно.

Отряхнув муку с ладоней, я вышла в коридор.

– Ужин почти готов, – начала я, но осеклась: Кэролайн была не одна.

С ней пришли Лина Мелькуте – красивая литовка, которую я видела в тот самый день в кафе с Кэролайн, потом мы встречались несколько раз – и еще одна женщина, стоявшая ко мне спиной. Они повернулись на мой голос, Лина подошла и расцеловала меня в щеки.

– Амели, это Жюстин Элан, она работает со мной в «Эксклюзиве».

Жюстин улыбнулась, и я сразу ощутила в ней родственную душу.

– Лина мне о тебе рассказывала! – воскликнула я, направляясь к ней. – Ты тоже наполовину француженка, как я.

– Да, моя мать из Франции, – ответила Жюстин, обнимая меня. – Et maintenant, nous allons pouvoir parler français ensemble[1].

– Ça me manque de ne plus parler français[2], – призналась я, потому что ни слова не сказала на французском с тех пор, как умер папа.

– Да, Лина об этом упоминала, – ответила Жюстин по-английски. – Не переживай. Если хочешь, будем встречаться каждую неделю и болтать.

– И сможете говорить такое, чего мы с Кэролайн не поймем! – засмеялась Лина, ткнув меня в бок.

– Я пригласила Лину и Жюстин на ужин. Если еды не хватит, можем заказать доставку, – ловя мой взгляд, предложила Кэролайн и повесила их пальто на крючки у двери.

– Еды навалом, я приготовила говядину по-бургундски.

– Идеально! – захлопала в ладони Жюстин и достала из сумки бутылку. – Я как раз захватила вино. Выпьешь с нами, Амели? Это бордо, с моей родины.

Пришлось извиниться.

– Боюсь, я не пью. – Я чувствовала себя ужасно неискушенной, но из-за папиного пристрастия к виски относилась к алкоголю настороженно.

– Займусь напитками, – сказала Кэролайн и исчезла в кухне, бросив через плечо: – Заодно проверю ужин. Пахнет чудесно!

– Я принесу штопор и бокалы, – предложила Лина.

Я последовала за француженкой в гостиную и уселась в кресло. Так трогательно, что Лина познакомила меня с Жюстин после того, как я пожаловалась, будто скучаю по разговорам на французском. Я бросила на нее взгляд: темные длинные волосы, темные глаза, матовая кожа – она была немного похожа на меня.

– Итак, Амели, расскажи о себе, – попросила Жюстин, устраиваясь напротив. – Лина и Кэролайн говорили, что ты приехала в Лондон после смерти отца и теперь работаешь у Кэролайн. А что еще?

– Я учусь. Хочу поступить в колледж, изучать право.

– Так ты поэтому приехала? А дома учиться не могла?

– Нет. После того как умер папа, мне пришлось уехать. Дом мы просто снимали. Остаться было нельзя, вот я и поехала в Лондон.

– А почему ты сразу не поступила? – поинтересовалась вошедшая в гостиную Лина со штопором и четырьмя бокалами. Она поставила бокалы на столик и уселась на большой угловой диван.

Я покраснела.

– У меня не было денег. Папа болел… – Я отвела взгляд. На миг повеяло запахом нашего старого дома, смесью табака и виски. – Для него это было непросто.

– Как и для тебя, – мягко заметила Жюстин.

Я кивнула, она потянулась ко мне и сжала мою руку.

– Давай лучше о чем-нибудь другом. Твоя очередь спрашивать.

– Почему ты уехала из Франции?

– Потому что Британия – часть меня, я хотела пожить здесь хотя бы год. Но после устроилась работать в журнал «Эксклюзив», и мне так понравилось, что я не представляю, как вернуться во Францию. – Она драматично помахала рукой в воздухе. – Лондон полон соблазнов.

Я засмеялась.

– Ты тоже бухгалтер, как Лина?

Лина и Жюстин переглянулись и расхохотались.

– Извини, – с улыбкой сказала Жюстин. – Мы не над твоим вопросом смеемся. Просто у меня с математикой туго. Мы с Линой в прошлом году жили вместе, и я даже не могла разделить наши счета! Я редактор отдела, беру интервью у знаменитостей. Все веселье в том, чтобы убедить их дать это интервью.

– Наверное, интересно.

– Да, мне нравится.

– Уж на Неда Хоторпа работать определенно интересно, – заявила Лина.

Нас прервала Кэролайн, которая принесла тарелки и столовые приборы.

– Дай мне, – подскочила я. – Это же мои обязанности!

– Нет, сиди. Сегодня я тебя обслужу.

Мы переместились за стол, и Кэролайн настояла, что сама вернется на кухню за приготовленным мной ужином.

– Кэролайн! – воскликнула Жюстин, когда та снова вошла в гостиную. – Я предложила Амели встречаться раз в неделю вдвоем, чтобы разговаривать по-французски. Как насчет четверга, когда я заканчиваю работу?

– Тебе подходит? – уточнила я.

– Конечно. – Кэролайн отбросила с лица темные волосы. – Идея отличная.

Жюстин склонилась ко мне и обняла, а я подумала, что моя жизнь уже лучше и быть не может.

### 11. Настоящее

Я открываю глаза, быстро моргаю – все не могу привыкнуть, что нет никакой разницы, открыты они или закрыты. Потом слышу его: щелчок ключа в замке.

Входит тюремщик, я поворачиваюсь на звук. Позади него тьма другая: не совсем черная, скорее густо-серая. Ищу взглядом малейший проблеск света, но ничего не вижу.

По тому, как он входит в комнату, по его запаху – похожему на аромат свежей травы, но с примесью чего-то еще, может, цитруса – я думаю, что это тот же мужчина, который приходил вчера. Слышу, как он ставит поднос рядом со мной на пол, и приподнимаюсь на локтях.

– Можно мне одеяло, пожалуйста?

Ответа нет. Только шорох, когда он забирает вчерашний поднос.

– Пожалуйста… Я мерзну.

Ни звука, только дверь закрывается и щелкает замок.

Снова опускаюсь на матрас. Тюремщику не догадаться, зачем мне одеяло, тут ведь не холодно. Но я заледенела внутри; так хочется утешения, закутаться во что-то теплое. Почему он не произносит ни слова, почему они все еще держат меня в кромешной тьме и безмолвии? Разочарование давит, хочется вопить и кричать.

– Спокойно, – шепчу я.

Вытягиваю левую руку, ищу поднос. Нахожу миску, окунаю в нее палец, облизываю. Овсянка. Начался день третий. Понедельник, девятнадцатое августа.

Снизу доносится шум. Отодвигаю поднос в сторону, а матрас – от стены и припадаю головой к углу, чтобы послушать. Орет Нед – что-то насчет туалета. Раздается резкий ответ, а потом вскрик Хоторпа. Возможно, у него там нет туалета, как у меня, только ведро.

Он что-то бормочет, но я не хочу слушать и снова задвигаю матрас в угол, отгораживаясь от звуков. Начинаю есть, механически отправляя кашу, ложку за ложкой, в рот, затем вспоминаю о найденном вчера пакетике сахара. Ощупываю поднос, нахожу его и добавляю в миску. Еще есть банан.

Продолжаю есть овсянку и думаю о родителях Неда. Каково им будет узнать, что он пропал, похищен? Появится ли во всех заголовках новость об исчезновении их сына? Станет ли красоваться его привлекательная надменная физиономия на экранах по всему миру? Или Джетро Хоторп держит все в тайне от полиции – по крайней мере, пока?

Заканчиваю с едой и снова отправляюсь в туалет. На миг между тем, как я запираю дверь и зажигается свет, меня охватывает паника – подсознательный страх, что лампочка не зажжется, дверь не откроется и я застряну в крошечной темной комнатушке. Но свет сначала мигает, потом спокойно загорается, и я успокаиваюсь.

Воспользовавшись унитазом, я снимаю пижаму, моюсь, снова одеваюсь. Выдавливаю пасту на щетку, и вдруг меня озаряет мысль: интересно, чему придет конец раньше – пасте или моей жизни?

Выйдя из туалета, принимаюсь ходить кругами по комнате. Пытаюсь петь колыбельную из детства, но французские слова напоминают обо всем, что я потеряла, поэтому я начинаю считать шаги. На триста седьмом слышу скрежет ключа в замке.

Падаю на колени и с колотящимся сердцем заползаю на матрас. Впервые ко мне приходят среди дня, между двумя трапезами. Дверь открывается как-то резко, мужчина торопливо пересекает комнату и идет ко мне. Уверена, приходит один и тот же человек, его окутывает прежний свежий запах, но что-то изменилось. Что же? Чувствую, как он нависает надо мной, и рефлекторно изо всех сил вжимаюсь в свой угол.

Это не помогает. Меня берут за плечи и ставят на ноги, поворачивают лицом к стене, заводят за спину руки и связывают чем-то эластичным. На голову надевают капюшон, под которым подстерегает другая тьма: удушливая.

Все происходит быстро, очень быстро. Меня охватывает паника, но мне удается с ней совладать. Выходя из комнаты, я стараюсь внимательно следить, куда мы направляемся. Повернув налево, оказываемся в коридоре; я знаю, что этот путь ведет к лестнице в подвал.

Внезапно меня останавливают, и мое тело слегка отклоняется в сторону. Потом снова толкают вперед. Инстинктивно считывая невербальные сигналы, вытягиваю ногу, чувствую пустоту, и опускаю ее вниз, на первую ступеньку.

Двенадцать – я помню, там было двенадцать ступеней, вдвое меньше, чем на лестнице в доме Неда. Я считаю их на ходу и, когда после двенадцатой пол становится ровным, торжествующе ставлю себе жирную галочку. Чувствую кожей рук приток свежего прохладного воздуха, сразу хочется сорвать капюшон и глубоко вдохнуть. Поворот направо, еще ступени, не знаю сколько, я сбилась.

Остановка. Слышу, как отпирают дверь. Тут держат Неда? В груди вспыхивает паника. Я пытаюсь отпрянуть, но ничего не выходит. Толчок вперед, и дверь за мной захлопывается. Меня хватает кто-то другой и тянет вниз. Ноги ударяются о сиденье позади, и я сажусь, прижимаясь спиной к твердой деревянной спинке. Сердце пускается вскачь. Вот и все, конец?

Капюшон ненадолго снимают, яркий свет обжигает глаза, но их быстро закрывают повязкой. Чья-то рука хватает меня за шею и крепко держит, вынуждая смотреть прямо вперед.

– Назови свое имя, – говорит мужской голос сзади. – Скажи, что тебя удерживают вместе с твоим мужем, Недом Хоторпом, и скоро снова выйдут на связь. Если они сделают все, как мы говорим, вас освободят невредимыми. Полицию не привлекать. Если наши требования не будут выполнены, вас обоих убьют. – Хватка сжимается. – Говори.

Делаю вдох и начинаю:

– Меня зовут Амели Ламон…

– Нет, – обрывает он. – Имя по мужу.

– Меня зовут Амели Хоторп, – дрожащим голосом повторяю я. – Меня держат здесь вместе с мужем, Недом Хоторпом. Скоро с вами снова свяжутся. Делайте, как они говорят, и нас вернут невредимыми. Не привлекайте полицию. Если вы не выполните их требования, нас убьют.

Повязку с глаз снимают, и я успеваю учуять кислый запах, прежде чем на голову мне снова опускают капюшон, отсекая вонь. Голова идет кругом. Если это комната, в которой держат Неда, где же он сам. И тут, откуда-то сзади, я слышу его: приглушенный, но полный ненависти голос.

– Сука.

### 12. Настоящее

Открываю глаза – темнота. Секунду гадаю, утро это или середина ночи, но потом понимаю – неважно.

Некоторое время лежу, размышляя о записи, в которой пришлось принять участие. Неужели похитители заставили меня на это пойти, потому что Джетро Хоторп отказался сотрудничать? Нед был в комнате. Его тоже привязали к стулу, приставили нож к горлу? Эта мысль почти веселит. Хоторп это заслужил. Он такого наворотил, что заслужил вообще все.

Поворачивается замок. Я не пытаюсь сесть или что-то сказать, когда вошедший ставит поднос. Перед тем как уйти, он медлит. Проверяет, все ли со мной в порядке? Потом уходит, а я остаюсь, впервые сознавая, как мало он производит звуков. Он не только не говорит, но еще и двигается бесшумно. Он ходит босиком или в носках.

Резко сажусь – вот оно, отличие, которое я заметила вчера, когда тюремщик пришел, чтобы отвести меня в подвал. Он был в обуви. Улыбаюсь, радуясь, что узнала кое-что о своем похитителе. Если приходит босиком, значит, принес еду, если в обуви – значит, поведет в подвал.

Внезапно проголодавшись, нащупываю поднос и вдруг касаюсь чего-то пушистого. Вскрикиваю и, вскочив с колотящимся сердцем, поднимаюсь на цыпочки. Замираю прислушиваясь. Но не слышу ни звука, ни писка, ни топота лап.

Собравшись с силами, вытягиваю ногу и толкаю поднос, надеясь сбить то, что там находится. Пальцы погружаются во что-то мягкое, и у меня вырывается смешок. Это не крыса или какое-то другое живое существо, это плед.

Хватаю его и зарываюсь лицом. Он такой нежный. Воображаю сложный тигровый принт с оттенками коричневого, оранжевого и черного. Пахнет новой вещью – неужели похитители купили его специально для меня? Улыбка сразу же тает.

Отбросив плед, пробираюсь вдоль стен к окну и кладу ладони на доску. Под руками тепло, означает ли это, что на улице солнечно? Закрываю глаза, мысленно рисуя прекрасный сад с широкими лужайками, розовыми клумбами, цветущими деревьями и скамейками под ними. Но реальность не позволяет мечтать: если это заброшенный дом, сад вряд ли будет красивым. Теперь я представляю разросшиеся живые изгороди, терновник, оскалившийся шипами и похожий на колючую проволоку, высокую траву, в которой прячется крапива, и прочие опасности. Распахиваю глаза. Если мне удастся выбраться через окно, все таким и будет.

Веду руками по краям доски, вслепую ища между ней и оконной рамой щель, куда можно просунуть пальцы и отодрать деревяшку. Внезапно чувствую резкую боль и отдергиваю руку. Наверное, укололась об один из гвоздей. Сую палец в рот и чувствую металлический привкус крови.

Не хочу отказываться от идеи с окном, но знаю – доску без помощи хоть какого-то инструмента не оторвать. Похититель же приносит только пластиковые ложки к каше. Внезапно меня озаряет: мне дали одеяло! Дадут ли еще что-нибудь, если попросить? Что-нибудь невинное с виду, чем можно воспользоваться как инструментом…

Только вот чем?

Я уже собираюсь пойти в туалет, и тут вспоминаю о подносе, который мне принесли. Овсянка почти остыла, есть ее не хочется. Но для побега нужно набраться сил.

Отыскав банан, очищаю его, ломаю на кусочки и добавляю в кашу, а потом в темноте режу их ложкой, чтобы стали поменьше. Высыпаю сахар. Есть можно.

Теперь, когда у меня есть плед, в который я могу завернуться, почему бы не постирать пижаму. Беру плед с собой в туалет и вижу, что он вовсе не в тигровую полоску, а просто серый. Намыливаю темно-синюю пижаму и в тусклом свете смотрю, как вода мутнеет, смывая грязь.

Старательно отжимаю штаны и вешаю их на раковину. Штанины свисают до пола, с них капает; придется потом все вытереть туалетной бумагой. Верх пижамы я набрасываю на кран и расправляю по эмалированной чаше.

Завернувшись в плед, возвращаюсь в комнату и принимаюсь ходить по ней, водя рукой по стене. Когда все кончится, отпечатаются ли на полу, там, где я бродила бесконечными кругами, следы? Хочется думать, что да. Это единственный знак, который я могу оставить, единственное доказательство моего присутствия здесь.

Внезапно, представив, как никто никогда не узнает, что меня держали в этой комнате, я начинаю задыхаться. Останавливаюсь, нащупываю ранку на пальце, расковыриваю ее ногтем, подношу к губам: палец липкий от крови. Надавливаю на порез, чтобы накапало больше. А потом, дотянувшись как можно выше, принимаюсь размазывать свою ДНК по стене.

### 13. Прошлое

Прижав ключ-карту к панели, я дождалась щелчка, толкнула дверь и вошла в мраморный холл. Вряд ли я смогу привыкнуть к такой жизни. Такое же удовольствие я испытала, когда ввела код для лифта, нажала на кнопку пятого этажа и, открыв ключами дверь, вошла в квартиру.

Я отнесла сумки на кухню, поставила их на пол и попросила голосовую помощницу Алексу включить радио «Лондон». Затем принялась готовить, подпевая музыке.

Я накрыла стол к ужину, зажгла свечу, которую купила в магазине, и поставила в центре стола. Послышался щелчок двери, смех в коридоре – Кэролайн и Лина снимали пальто.

– Амели, это мы! – воскликнула Лина.

– Привет! Ужин на столе! – отозвалась я.

– Хорошо бы. Я слона готова съесть, – пошутила Кэролайн.

– У нас сегодня рыба, – сказала я, выходя к ним. – Надеюсь, подойдет.

– Идеально.

– А где Жюстин? – спросила я, заметив, что третьей подруги с ними нет. Каждые две недели, по пятницам, мы ужинали вчетвером, иногда у Лины, иногда у Жюстин, но обычно здесь, у Кэролайн.

– Нед попросил ее что-то для него сделать, – поморщилась Лина. – Сдается мне, это просто предлог. Она сказала, чтобы мы начинали без нее.

– Он все еще уговаривает Жюстин сходить с ним на свидание? – спросила Кэролайн, входя на кухню и втягивая носом ароматы. – Как вкусно пахнет!

– Да. – Лина утащила подругу в гостиную, и я пошла следом. – Она сказала ему то, что всегда говорит: мол, не стоит мешать бизнес с удовольствием. – Лина забралась в кресло с ногами, уселась по-турецки. – Вот тебе совет, Амели: никаких романов на работе.

– Точно, – кивнула Кэролайн. – Только посмотри, куда это меня завело. – Она подошла к столу, чтобы рассмотреть свечу. – Чудесный аромат. Амели, ты к нам слишком добра.

– Зато теперь ты сама себе хозяйка, – заявила Лина.

– Знаю, что без бывшего мне лучше, но поначалу пришлось тяжело, – ответила Кэролайн, садясь поближе ко мне. – Если бы я не познакомилась с Амели, не знаю, что бы со мной было. – Она с улыбкой повернулась ко мне. – Ты спасла мою жизнь.

– Это ты мою спасла, – возразила я. – Если бы не ты, я бы стала бродяжкой.

Лина в притворном отчаянии закатила глаза.

– Всегда одно и то же. Почему бы вам не сойтись на том, что вы спасли друг друга.

– Нет! Потому что это Амели меня спасла, – сказала Кэролайн.

– Нет! Потому что это Кэролайн меня спасла, – сказала я.

И мы обе пригнулись: Лина через всю комнату швырнула в нас подушку.

Жюстин появилась, только когда мы уже перешли к десерту.

– Очень долго, – приподняв бровь, заявила Лина. – Так чего Нед хотел?

– Устроить вечеринку. – Жюстин потянулась за бокалом вина. – И пригласить на нее всех, о ком мы писали в журнале, а также тех, о ком хотели бы написать. Он попросил ее организовать.

– Звучит неплохо, – кивнула Лина. – А мы сможем пойти, как думаешь?

– Да, редакцию тоже пригласят, и можно взять кого-то с собой. – Жюстин смешливо посмотрела на меня через стол. – Приятеля у меня нет, так что пойду-ка я с Амели. А насчет тебя, Лина, не знаю. Жаль, если Кэролайн останется в одиночестве.

– Ты же знаешь, у меня никого нет, Жюстин. Так что да, пойду с Кэролайн, – сказала Лина, но я заметила, как порозовели у нее щеки. Возможно, Жюстин права, возможно, у Лины есть парень.

– А когда вечеринка? – волнуясь, спросила я. На гламурных мероприятиях мне еще бывать не доводилось.

Жюстин придвинула к себе панакоту.

– Не раньше конца сентября. Нужно еще все организовать, и чтобы все успели вернуться из летних отпусков. Нед хочет устроить сбор денег и перечислить все в Фонд Хоторпа. Я хотела предупредить – его отец на это никогда не согласится, но мне еще нужна моя работа, так что я промолчала.

– А почему его отец не возьмет деньги? – спросила я.

– Потому что Джетро Хоторп не одобряет образ жизни Неда. – Жюстин посмотрела на Лину, они обменялись загадочными взглядами. – Я не рассказываю Амели ничего такого, чего она не прочла бы в интернете. Все знают, что Джетро Хоторп хотел помешать Неду унаследовать кучу денег, и потому вложил средства в Фонд.

Лина подалась ко мне.

– У Джетро был еще один сын, но он умер от передозировки.

– Об этом ей знать не нужно, – упрекнула подругу Кэролайн, и мне понравилось, что она меня так оберегает. Однако я была заинтригована.

Позже, когда Лина и Жюстин ушли, а Кэролайн улеглась спать, я погуглила Джетро Хоторпа и выяснила следующее: после смерти старшего сына он основал Фонд борьбы с наркоманией и пожертвовал туда почти все деньги. Если верить самым низкосортным статейкам, Нед, узнав, что сделал отец, нажаловался обожавшему его дедушке, и тот изменил завещание в пользу внука, обойдя Джетро, собственного сына. А после благополучно скончался, оставив Неда в двадцать один год одним из самых богатых молодых людей в Великобритании.

### 14. Настоящее

Я стою у заколоченного окна, ощупываю деревянный щит, снова пытаясь найти в нем слабое место. По верхнему и нижнему краю в доску вбито по двадцать четыре гвоздя, и еще по восемнадцать сбоку, на расстоянии примерно двух дюймов друг от друга. Кто бы их ни забивал, делал он это тщательно и аккуратно. Убираю волосы с лица и продолжаю.

Где-то посредине слева я нахожу его – гвоздь, о который поранилась, его шляпка слегка торчит. Ощутив прилив адреналина, ухватываю шляпку пальцами и пробую вытащить. Не выходит – нужно чем-то подцепить.

Когда я надевала пижамную майку, она была еще слегка влажной, хотя нижний край высох. Зажав ткань между пальцами, захватываю ею шляпку и тяну, раскачиваю гвоздь. Чувствую, как тот поддается.

– Давай же, – шепчу я, упираюсь левой рукой в доску и тащу изо всех сил.

Получилось!

Дрожа от волнения, зажимаю гвоздь пальцами. Какая крошечная штучка, а так много значит. Пробираюсь в туалет: пять шагов вперед, четыре налево. Запираю дверь и в тусклом свете пристально рассматриваю гвоздь. Он маленький, в длину примерно дюйм, железный, но металл не заржавел от времени. Если сумею вытащить еще один, потом другой… Мысленно я уже выбираюсь из темницы через окно. Одергиваю себя. Лучше действовать шаг за шагом.

Гвоздь – это еще и ответ на тревожащий меня вопрос: как вести счет дням. Кашу мне приносили пять раз. Если предположить, что каждая тарелка овсянки означает завтрак, то сегодня уже среда, двадцать первое августа – пятый день, с тех пор как нас похитили.

Оглядываю туалет, ища место, где лучше всего вести календарь, и выбираю узкую полосу стены сбоку от двери, между косяком и углом. Выцарапываю, водя гвоздем туда-сюда, линию вровень с верхом двери, потом, на дюйм ниже, вторую, следом еще три – с интервалом приблизительно полдюйма. Отступаю на шаг. Пятая черта не такая четкая, как остальные, и я делаю ее поглубже. Но календарь еще не окончен, нужно указать первую дату. Встав на цыпочки, пишу над верхней линией нечеткую единицу и семерку, ставлю черту и выцарапываю восьмерку – день, когда нас с Недом забрали из дома.

Гвоздь лежит у меня на ладони. Куда же его спрятать? Поднимаю взгляд к притолоке, но я постоянно открываю и закрываю дверь, и гвоздь может свалиться на пол. Вдруг потом не найду? Тогда в шкафчике под раковиной. Достаю косметичку и убираю гвоздь туда.

Возвращаюсь к окну, думаю об уязвимом месте, где торчал гвоздь. Поворачиваюсь, осторожно иду через комнату, нахожу поднос и пластиковую ложку, которой ела кашу, и возвращаюсь к окну. Исследую узкую щель между оконной рамой и краем доски, пробую всунуть туда конец ложки. Но он слишком толстый и только гнется. Разочаровавшись, отшвыриваю ее и перебираюсь в туалет, чтобы немного подумать, сидя в тусклом свете. Здорово видеть свои руки, ноги, тело и знать, что я все еще существую.

Когда свет выключается, я возвращаюсь в комнату, иду в свой угол, нахожу поднос, ставлю его на матрас, чтобы не спотыкаться об него, и начинаю ходить по помещению кругами. Я уже не веду рукой по стене, хочу привыкнуть двигаться во тьме, чувствовать себя в этом пространстве как можно комфортнее. Иду, отсчитывая семь шагов, затем поворачиваюсь и начинаю двигаться вдоль следующей стены, не забывая огибать матрас. В какой-то момент решаю повернуть после шести шагов, потом после пяти, четырех, так что круги все время уменьшаются.

Голова только начинает кружиться, и становится тяжело продолжать, и тут я наступаю на что-то – на пластиковую ложку, которую чуть раньше сюда зашвырнула. Останавливаюсь, подбираю ее и жду, когда пройдет дурнота. Ложка липкая от каши. Поднявшись, я понимаю, что потеряла ориентацию и не знаю, в какой части комнаты нахожусь. Вытягиваю руки, иду крошечными шажками и наконец натыкаюсь на стену, потом, шагая вдоль нее, добираюсь до туалета. Мою ложку, вытираю ее полотенцем и уже собираюсь отнести на поднос, но все же медлю. Если похититель заметит пропажу, спросит ли, где она? Или просто заменит новой?

Идея разговорить его очень привлекает. А если он просто молча заменит ложку, я и ее спрячу, а потом еще одну, и рано или поздно ему все-таки придется задать вопрос. Но где же прятать? Под матрасом слишком очевидно: при обыске там проверят в первую очередь. Если в туалете, меня могут лишить этой привилегии и вовсе запереть дверь туда. Мне нужно разговорить его, а не разозлить.

Подумав еще немного, направляюсь к входной двери и кладу ложку на пол прямо за ней.

### 15. Настоящее

Я жду, когда он придет. Он, мужчина. Никогда не угрожает, всегда молчалив и хладнокровен. Укутываюсь в плед и прислоняюсь к стене. Возможно, доброта окажется его слабостью.

Закрываю глаза и вспоминаю папу. О том, как солнце проникало в окно нашей крошечной кухни и падало на его плечи и руки, когда я завтракала. Помню запах папиного кофе, вижу истертую железную ложку, которой ела хлопья, слышу негромкое тиканье старых часов, что висели на стене у задней двери.

– Ты умница, Амели, – говорит папа.

Стараюсь рассмотреть его лицо, но там только тень.

Звук ключа, поворачивающегося в замке, возвращает меня в реальность. Тюремщик пришел. Спросит ли про ложку, заметит ли, что она пропала с подноса, который он принес вчера? Сажусь, роняя плед на матрас.

– Который сейчас час? – спрашиваю я, стараясь говорить негромко и дружелюбно.

Тюремщик молчит, и я чувствую движение воздуха, слышу звук – бах – это поднос опускают на пол, и скрежет – забирают вчерашний.

– Почему вы не разговариваете со мной? Вам Карл запретил?

Наступает тишина; я сижу, затаив дыхание. Он отреагировал на имя «Карл».

Я поднимаюсь, слегка покачиваюсь, двигаясь неуверенно в темноте, и чувствую, как он делает шаг назад. Спустя мгновение в замке поворачивается ключ. Тюремщик ушел.

Наклонившись, ощупываю половицы в поисках подноса. Нахожу миску, а рядом с ней – ложку. Он не заметил, что старая пропала. Улыбаюсь; похититель не догадывается, что играет по моим правилам. Наконец-то я могу хоть что-то контролировать.

### 16. Прошлое

Жюстин запрокинула голову и закрыла глаза.

– Ну, разве не прекрасная погода? – пробормотала она.

– Прекрасная, – сказала я. – Все прекрасно. Настолько, что даже не хочется, чтобы это заканчивалось.

Жюстин приоткрыла один глаз и уставилась на меня.

– С чего бы ему заканчиваться?

Стоял конец августа, вечер четверга. Из кафе, где мы обычно встречались, чтобы поговорить на французском, мы перебрались на скамейку в Гайд-парке.

– Не могу же я оставаться у Кэролайн вечно. И так живу у нее больше полутора лет. Когда-нибудь они с Дэниелом захотят съехаться.

– Здорово, что Кэролайн с кем-то познакомилась, – сказала Жюстин. – Но у них все только начинается. А если они когда-нибудь съедутся и тебе понадобится новая работа, можешь пойти к нам в «Эксклюзив» и работать со мной и Линой.

Я покачала головой.

– Не забывай, я хочу стать адвокатом.

Она с любопытством взглянула на меня.

– Это под влиянием отца ты начала интересоваться правом?

– Не совсем. – Я редко говорила о папе, возможно, потому что воспоминания о его смерти все еще были очень болезненными. – Когда мама умерла при родах, отец подал в суд на больницу во Франции. Дело передавали от адвоката к адвокату, и оно так никуда и не продвинулось. После нашего отъезда в Англию все стало еще хуже. – Я помолчала. – Ну и ви́ски, конечно. Отец сильно болел и пытался приглушить выпивкой боль. Запойным пьяницей он никогда не был, – поспешно добавила я. – Просто из-за всего этого ушел в себя.

Жюстин потянулась ко мне и пожала мою руку.

– Если не хочешь, не нужно говорить об этом.

– Нет, все в порядке, – сказала я. И вдруг поняла, что так оно и есть. – Мне просто жаль, что отцу не удалось добиться справедливости для моих погибших матери и маленького брата. Отец всего лишь хотел, чтобы больница признала, что проявила халатность. Это пожирало его так же, как рак. Вот потому я хочу стать адвокатом: чтобы помогать таким людям, как он.

Пискнул ее телефон, пришло сообщение. Жюстин порылась в сумке, достала его, взглянула на экран.

– Нед, – скривилась она. – Можно подумать, его устроит отказ.

– О чем ты?

Жюстин убрала телефон, не ответив на сообщение.

– Он всегда приглашает меня поужинать, а я говорю, что не встречаюсь с мужчинами, с которыми работаю. И знаешь, что он отвечает?

– Что?

– Что я работаю не с ним, а под ним. Думает, это смешно.

Я нахмурилась.

– Он не должен ставить тебя в неловкое положение.

Жюстин выпрямилась.

– Верно, не должен, – возмущенно подтвердила она. – А знаешь, что он сказал, когда узнал, что я ищу жилье, потому что переезжаю от Лины? Что я должна переехать к нему. Вроде как пошутил, но мне стало не по себе.

– Наверное, с Линой было весело.

– Да, мы отлично проводили время. Но это было не постоянное место жительства, лишь на время пока я искала жилье, потому что только приехала из Франции. Но мы так хорошо ладили, что Лина предложила мне оставаться, сколько захочу.

– Тогда почему ты съехала?

– Ну, примерно через год Лина стала часто уходить по вечерам, а пару раз возвращалась под утро. Тогда-то мне и показалось, что у нее есть парень. Я все поддразнивала ее и просила меня с ним познакомить, но Лина утверждала, что гуляла с одной из подружек. Я не очень ей поверила, но распереживалась, что, наверное, путаюсь у нее под ногами, и начала искать себе квартиру.

– И ты все еще думаешь, что у нее кто-то есть?

Жюстин кивнула.

– Ну, ты, наверное, заметила, как она краснеет, когда я ее подкалываю.

– Хм, интересно, а почему Лина не хочет знакомить его с тобой или с Кэролайн?

– Ну, наверное, со временем познакомит. Это ведь так важно – ввести своего нового мужчину в круг друзей.

– Наверное, – рассеянно отозвалась я. – Когда съеду от Кэролайн, то хочу остаться в этом районе. Вы с Кэролайн и Линой стали мне почти семьей. Так повезло, что я с вами познакомилась.

– Это нам повезло, – рассмеялась Жюстин. – С тобой мы снова как девчонки. Хотя для девушки девятнадцати лет ты не по годам мудра. Я в твоем возрасте вообще ничего не понимала. Как представлю, что ты приехала в Лондон, не зная тут вообще никого, шестнадцатилетняя, одна во всем мире… Ты потрясающая, Амели Ламон.

– Лина была еще младше меня, когда осиротела, – сказала я, вспомнив рассказы подруги. – У нее тоже нет родных. – Я помолчала немного. – Я сирота, как Лина, и наполовину француженка, как ты, а Кэролайн мне как старшая сестра. Все это помогает чувствовать себя так, будто мне здесь самое место, будто у меня есть семья. – Я довольно улыбнулась. – А что еще мне нужно?

– Не знаю – может быть, мужчину?

Я покачала головой.

– Это отвлекает. Может, потом, когда стану юристом, но не раньше.

Телефон Жюстин зазвонил, прерывая наш разговор. Она заглянула к себе в сумку.

– Боже, это Нед. Надеюсь, он не станет без конца трезвонить.

– Может, что-то насчет вечеринки? Осталось же всего несколько недель?

– Даже если так, подождет до завтра. Нед мой начальник, но я не хочу, чтобы он думал, что со мной можно связаться в нерабочее время. Это опасный путь. – Жюстин встала, потянулась, заведя руки за голову. – Может, лучше сходим за пиццей?

– Хорошая идея. Если только не столкнемся там с Недом, – поддразнила я подругу, потому что его офис находился прямо за углом.

– Не могу представить босса с куском пиццы. Уверена – тут мне ничто не угрожает. Позовем Кэролайн и Лину? Устроим внезапный «семейный» ужин?

– Кэролайн на свидании с Дэниелом.

– Тогда только Лину.

Но Лина тоже куда-то ушла.

– Хотя так и не сказала, с кем, – усмехнулась Жюстин, шутливо подняв бровь. Она взяла меня за руку. – Так что, похоже, остались только мы с тобой.

### 17. Настоящее

Мне снился отец. Не знаю, где я была – в этой комнате или где-то еще, – но он стоял рядом.

«Ну, Амели, – спросил он. – Что бы ты выбрала?»

Я покачала головой и сказала, что еще не решила.

Отец давно мне не снился, поэтому хочется верить, будто этот сон что-то значит. Вдруг всплывает воспоминание: я стою у его кресла, а он задает мне тот же вопрос.

– Ну, Амели, так что бы ты выбрала?

– Повтори еще раз, пожалуйста, – попросила я.

– Если бы я предложил тебе миллион фунтов сейчас или пообещал дать фунт сегодня, завтра удвоить сумму, и на следующий день тоже, и продолжать удваивать каждый день в течение месяца, что бы ты выбрала?

У меня замерло сердце.

– Пришли деньги от больницы?

Отец покачал головой, и мои плечи поникли.

– Это всего лишь гипотетический вопрос, – сказал он.

На минуту я задумалась.

– А в месяце тридцать или тридцать один день?

– Твой ответ от этого изменится?

– Наверное, да, ведь если на тридцатый день сумма превысит пятьсот тысяч, то на следующий день будет больше миллиона.

Папа улыбнулся.

– Пусть будет тридцать один.

– Тогда я выбираю этот вариант – но только если ты пообещаешь не умереть до конца срока, – добавила я.

– Ты очень умная, Амели, – засмеялся отец, потрепав меня по руке. – С тобой все будет хорошо.

Возможно, сон – это предзнаменование, и отец пытается сказать мне, что я выберусь отсюда.

Я иду в туалет, выцарапываю на стене восьмую отметину. Сегодня суббота, двадцать четвертое августа. У меня замирает сердце: мы здесь уже неделю. И никто за нами не пришел.

Ополаскиваю ложку, которой ела кашу, прохожу шесть шагов к входной двери, останавливаюсь, приседаю, чтобы положить ложку рядом с тремя другими. Но почему-то не могу их найти. Ерзаю на корточках – может быть, я не так близко к двери, как мне казалось. Вытягиваю руку, касаюсь косяка, веду пальцами вниз, шарю по полу. Ничего. Но они должны быть здесь, как всегда! Правее – тоже ничего. Ложек нет.

Я потрясена. Ложки были здесь вчера, а теперь исчезли – но когда?! Их не забирали, когда принесли мне кашу, это абсолютно точно. Я слышала, как тюремщик забрал вчерашний поднос и вышел из комнаты. Если бы он остановился, я бы знала: услышала бы стук пластмассы, когда он положил ложки на поднос. Но посторонних звуков не было, и это может означать только одно: их забрали в другое время.

Испугавшись, неуверенно направляюсь к матрасу, прижимая ложку к груди, и сажусь. Я думала, эта комната – моя. Моя вселенная. Но все иначе. Похитители могут войти, когда захотят, например, пока я в туалете или ночью. Могут забрать ложки, наблюдать за мной спящей, подслушивать под дверью туалета. Это знание опустошает.

Меня накрывает желанием сбежать. Отталкиваюсь от пола и, держась за стену, иду к окну. Нашариваю доску, веду по ней руками, нащупываю левый край и ищу дырку от вытащенного гвоздя. Нахожу ее, и вот он – следующий гвоздь.

Пытаюсь ухватить его двумя пальцами, но шляпка слишком крепко прибита, не вытащить. Подсунув ноготь под шляпку, пытаюсь ее раскачать. Но ничего не выходит.

Пробую другими ногтями, и к тому времени, когда удается проверить всю доску по периметру, я задыхаюсь, пальцы болят, ногти обломаны. Сдуваю волосы с лица. Без инструмента щит ни за что не оторвать. Становится ясно: если я и выберусь, то только через дверь.

Но что потом? В коридоре тоже кромешная тьма, я это точно знаю, ведь когда ко мне приходят, не видно ни проблеска света. Как ориентироваться в незнакомом пространстве в темноте? Как выйти из дома? Если повернуть в коридоре налево, то можно отыскать дорогу к двери, ведущей в подвал.

А вдруг она заперта? Ну хорошо, пусть она будет открыта, я спущусь по двенадцати каменным ступеням, пройду по коридору к двери, через которую мы попали сюда восемь дней назад, – но она, скорее всего, тоже будет заперта.

Где-то в доме есть выход на улицу – где-то на первом этаже, где держат меня, возможно справа. Вероятно, главная дверь закрыта, но поблизости может быть ключ или окно, которое я смогу разбить. Просто нужно отыскать путь в темноте.

Но весь дом вряд ли погружен во мрак, и дверь в мою комнату не единственная в коридоре. Должны быть и другие, которые ведут в комнаты с незаколоченными окнами, которые я могла бы открыть или разбить. Оказавшись снаружи, я брошусь искать помощь.

Я все обдумала. Если у меня получится обездвижить похитителя, когда он принесет поднос, я смогу забрать у него очки ночного видения и воспользоваться ими, чтобы пройти по неосвещенному коридору. Но у меня нет никакого оружия, только собственные силы, а чтобы одолеть тюремщика, этого недостаточно.

Как все происходит, когда он приносит мне еду? Закрыв глаза, воспроизвожу в памяти его движения: вот он отпирает дверь, входит, направляется к моему матрасу, ставит поднос на пол, берет предыдущий поднос, возвращается к двери, выходит, запирает ее за собой.

Я распахиваю глаза. Он никогда не медлит, выходя отсюда, никогда не перехватывает поднос по-другому, чтобы держать его только одной рукой, а второй – распахнуть створку. А это значит, что, входя в комнату, похититель не запирает за собой дверь, а оставляет ее открытой.

Сердце от волнения колотится. Если все это правда, я действительно могу выбраться.

### 18. Прошлое

– Ну, Амели, что скажешь? – спросила Жюстин.

Мы приехали на вечеринку и стояли в огромном холле офиса «Эксклюзива». Я уставилась на потолок атриума, усеянный тысячами крошечных лампочек.

– Потрясающе, – пробормотала я. – Неужели все это действительно принадлежит «Эксклюзиву»? Все здание?

– Да – вернее, Неду. Впечатляет, правда?

Она взяла меня за руку и повела в сторону главного зала, где небольшими группками стояли гости в красивых платьях и дорогих костюмах, а на заднем плане играла живая музыка.

– Пойми меня правильно, для работы это отличное место. Но присутствие публики немного разбавляет убийственную обстановку.

– В каком смысле?

– Неду трудно противостоять. Он может уволить тебя без всякой причины. Как случилось на днях с Сэм. Он заставил ее уйти – раз, и все. – Жюстин щелкнула пальцами. – Она не сказала ни слова, просто собрала вещи и ушла.

– Он на такое способен?

Подруга пожала плечами.

– Нед Хоторп делает все, что ему заблагорассудится.

Глаза разбегались. Из боковой двери справа то и дело выскакивали элегантные официанты и обходили гостей с подносами шампанского и канапе. Вдоль задней стены установили демонстрационные кухни.

– Великолепно, – заметила я. – Это правда все ты организовала?

– Мне помогали.

Мы прошли мимо столика с блюдами, на которых высились горки икры.

– Сколько еды! – поразилась я.

– Здесь представлены все кухни мира, которые только приходят на ум, – объяснила Жюстин. – Итальянская, французская, малазийская, американская. Любую назови – наверняка найдется.

– А где Лина и Кэролайн? Они же вроде сказали, что собираются перекусить…

– Кажется, вон там. – Жюстин наклонилась ближе ко мне, и я учуяла отчетливый аромат ее духов с нотками розы. – Смотри, а вот и босс.

Я бросила взгляд туда, куда она показывала, и увидела темноволосого мужчину, пробивающегося сквозь толпу в компании еще двоих, один из которых был в темном костюме. На голову ниже спутников, Нед Хоторп двигался легко, ему явно было комфортно в собственном теле. Я смотрела, как они подходят к столику в углу. Нед и один из его приятелей сели, а второй остался стоять рядом.

– Кто это с Недом? – спросила я.

– Его лучший друг, Мэтт Алджерсон. Он наследник – вместе с сестрой – всего состояния Алджерсонов, – сказала Жюстин. – Мне нравится его рубашка, подходит к моему платью.

– Нет, я про второго мужчину, в черном костюме.

– А, так это Хантер. Телохранитель Неда.

– Телохранитель? У Неда есть телохранитель?

– Так мы его прозвали, – засмеялась Жюстин. – Он его охранник и водитель.

С секунду я рассматривала незнакомца. Хантер был не так красив, как Мэтт Алджерсон или даже Нед Хоторп, но было в нем что-то, отчего он казался мне невероятно привлекательным.

– Симпатичный, – пробормотала я.

– Ага. – Жюстин схватила меня за руку. – Пошли, познакомлю тебя с Недом.

– Нет! – в ужасе отказалась я. – Нельзя его беспокоить.

– Еще как можно.

Она потащила меня через весь зал к столику Хоторпа, по пути к нам присоединились Лина и Кэролайн. Жюстин представила меня и Кэролайн Неду и Мэтту Алджерсону; ее босс предложил всем шампанского, а потом завел с Линой и Жюстин рабочий разговор, так что мы с Кэролайн уселись чуть поодаль. Принесли игристое, и когда я вежливо отмахнулась от бокала, мой взгляд встретился со взглядом телохранителя Неда.

Жюстин вскочила.

– Идемте! Найдем какой-нибудь еды!

В этот миг – в платье, расшитом серебристыми пайетками, с выбившимися из прически прядями темных волос, с запрокинутой от смеха головой – она выглядела такой счастливой.

– Идем же, Амели! – позвала Жюстин, когда я осталась на месте. Но я улыбнулась и покачала головой, мне хватало и того, что я сижу и смотрю, как другие веселятся. Каково это – иметь возможность позволить себе спустить сотни фунтов или даже больше за привилегию присутствовать на таком гламурном мероприятии?

Зная, что телохранитель Неда стоит где-то позади меня, я повернулась к нему и спросила:

– А вы не хотите перекусить?

– Когда я на работе – нет. – Он насмешливо улыбнулся.

– Да, конечно. Прошу прощения. – Я покраснела.

Наши глаза встретились, и на мгновение весь мир остановился. В центре столика стояли бутылки с газированной водой, и я потянулась за одной из них, чтобы скрыть замешательство. Налив стакан, я бросила быстрый взгляд на Хантера и обнаружила, что он по-прежнему смотрит на меня.

Еще сильнее разволновавшись, я посмотрела на Жюстин, которая болтала с Мэттом Алджерсоном, в руках они держали маленькие тарелки с закусками. Пока я таращилась, их разговор прервал подошедший Нед и встал прямо напротив Жюстин. На ее милом лице мелькнуло недовольное выражение; я улыбнулась, увидев, как подруга резко отодвинулась от босса к Мэтту. Я не могла понять, делает она это потому, что ей нравится Алджерсон, или пытается досадить Хоторпу.

Что бы это ни было, Нед вскоре сдался и вернулся к столу.

– Ты ведь на меня не работаешь? – спросил он, садясь рядом.

Я улыбнулась и покачала головой.

– Нет, я работаю на Кэролайн, подругу Жюстин и Лины.

– И что это за работа?

– О, что-то вроде домработницы с проживанием. Но я еще и учусь.

– И чем хочешь заниматься в будущем?

– Правом.

Нед кивнул.

– Адвокат нужен всем, – одобрительно сказал он, а затем с любопытством посмотрел на меня. – И как тебе такая работа?

– Очень нравится. Работать на Кэролайн – просто мечта, она ко мне очень добра. Но после Рождества к ней переезжает мужчина, так что придется подыскивать что-то другое.

– А что, он тебе не нравится? – улыбнулся Нед.

Я засмеялась.

– Дело не в этом, он один из самых приятных людей, которых я встречала. Они сказали, я могу и дальше жить там, но зачем путаться под ногами?

Он полез в карман и достал визитную карточку.

– В следующем году нам в журнале понадобится еще один ассистент. Работа простая: отвечать на звонки и электронные письма, а также следить за моим расписанием. Если думаешь, что тебе такая должность подходит, позвони, и я организую собеседование с отделом кадров. Еще придется познакомиться с Вики, моей помощницей, поскольку работать ты будешь на нее. – Он помолчал. – Что скажешь? Хотела бы ты попасть в «Эксклюзив»?

Я подумала о Лине и Жюстин, о телохранителе Неда – уверена, тот слышал каждое слово.

– Да, думаю мне бы это очень понравилось.

К нашему столику подошла молодая женщина, одетая в более повседневный наряд, чем те, в которых красовались дамы на вечеринке.

– Мистер Хоторп?..

– Да? – Нед поднял на нее взгляд.

– Я Салли Уэбстер, из «Мэйл».

Вид у Неда стал суровым.

– Это закрытый прием.

Девушка не обратила на его слова никакого внимания.

– Можно задать вам вопрос насчет Фонда Хоторпа? Это правда, будто ваш отец не хочет, чтобы вы были с ним как-то связаны? Можете ли подтвердить, что вы почти не разговариваете?

Но не успела она договорить, как охранник Неда подтолкнул журналистку к двери.

### 19. Настоящее

Вчера вечером похититель принес ужин, и я хотела спросить его, когда он успел забрать мои ложки. Но если я признаюсь, что заметила их исчезновение, то выдам кое-что о себе: он будет знать, что пропажа ложек выбила меня из колеи. Так что пусть думает, что мне все равно. Однако мне было не все равно – настолько, что я забыла послушать, оставил ли он ключ в двери.

Сегодня нужно быть внимательнее.

И вот, наконец, он приходит. Натянув плед, прислоняюсь головой к стене и закрываю глаза: пусть думает, будто я не совсем проснулась, хотя все мои чувства обострены. Затаив дыхание, отчаянно прислушиваюсь к каждому звуку. Но трудно расслышать, вытащил ли он ключ из замка, прежде чем войти, или оставил.

Тюремщик ставит на пол новый поднос, берет старый.

– Спасибо, – говорю я. – Хорошего дня.

Зачем я это сказала? Проклинаю свою нервозность. Нужно взять себя в руки. Похититель направляется к двери – я была права, он выходит, не задерживаясь. Дверь закрывается, затем тут же раздается звук поворачивающегося в замке ключа. Бью кулаком в воздух; это именно то, на что я надеялась. Входя в комнату, он оставляет ключ в замке.

Сегодня есть овсянку труднее – она все время одинаковая. Но я знаю, что они делают. Если бы каждый день приносили разную еду, мне было бы чего ждать. Появилась бы некая надежда. А надежда – это не то, что похитители хотят вселить в пленников.

Не знаю, то ли мои уши стали лучше улавливать звуки, то ли Нед говорит громче, чем обычно, но сегодня я слышу его прямо с того места, где сижу – не сами слова, а взлетающий вверх и опускающийся голос. Я отодвигаю поднос с дороги, матрас – от угла, ложусь на живот и опускаю голову.

– …не собираюсь каждый день жрать это дерьмо!

– Значит, поголодаешь, – огрызается его собеседник.

Придвигаюсь чуть ближе.

– А лучше молись, чтобы твой отец заплатил, иначе останешься здесь о-очень надолго.

Закрываю глаза. Джетро Хоторп все еще не заплатил выкуп.

– И хватит ныть, – продолжает мужчина.

– А вы чего ждали? – пронзительно верещит Нед. – Меня держат здесь как животное, пичкают одной и той же едой изо дня в день.

– А ты думал, тут пятизвездочный отель?

– Ни о чем я не думал, и меньше всего – что меня похитят, – говорит Нед. – Знаешь, тебе это с рук не сойдет. Ты не представляешь, кто я такой, какие у меня связи.

– О, не переживай, уж мы-то знаем, кто ты, – следует негромкий ответ.

Слышится резкий треск, и я вздрагиваю от неожиданности.

Нед вскрикивает, я сворачиваюсь в клубок, утыкаясь головой в колени. Не хочу больше слушать, но приходится; это может оказаться важно для моего плана побега.

– Да кто ты, мать твою, такой? – кричит Нед, пытаясь казаться крутым. Но, несмотря на всю его браваду, я знаю: он напуган.

– Заткнись и слушай. С твоим отцом мы связались больше недели назад и уже начинаем терять терпение. Будем звонить снова, а ты уж постарайся дать ему понять, что это – последний шанс. Передай: если откажется сотрудничать, получит кое-какую посылку. Кое-что, принадлежащее тебе. – Он тянет паузу. – Или ей.

– С ней можешь делать что пожелаешь, мне плевать. Прикончи ее и отправь ему тело, если хочешь.

Моя голова дергается, словно мне влепили пощечину. Внезапно мои мысли устремляются к Жюстин и Лине. Я отмахиваюсь от них. Пока нельзя думать о подругах, нужно сосредоточиться на том, как отсюда выбраться.

Нед начинает говорить:

– Пожалуйста, папа, просто сделай, как они просят, иначе все кончится плохо. Это серьезно, папа! Они настроены серьезно. Меня тут держат как животное, большую часть времени с мешком на голове. Здесь нет туалета, есть почти нечего…

Внезапно его голос обрывается. Кто-то издает сухой смешок, и это не Нед.

– Лучше болтай поменьше, а то папаша подумает, что немного лишений тебе только на пользу, и оставит тут подольше. Давай говорить прямо – отец что-то не торопится тебя возвращать.

– Заткнись! – неожиданно громко звучит голос Неда.

Снова треск, крик, приглушенные звуки, скрежет ножек стула, который тащат по полу, хлопок двери.

Я все еще лежу неподвижно, прижавшись лицом к полу. Значит, тот, что с Недом, не Карл. Нед узнал бы его по голосу, а не спрашивал бы похитителя, кто он такой. Сердце мое замирает. Наш похититель – незнакомец, и от этого все становится еще хуже. Хуже для меня. Он увидел то, что видели все остальные, и решил, будто мы с Недом любим друг друга. Вот почему они забрали меня – подумали, будто я чего-то стою. Теперь, когда Нед сказал меня прикончить, они знают правду.

Надо бежать, и чем скорее, тем лучше.

### 20. Прошлое

Я вышла из офиса «Эксклюзива», притворяясь, что вовсе не высматриваю у здания машину Неда, как делала каждый вечер. Если машина стояла у дороги, я махала Хантеру, сидевшему за рулем, и охранник всегда улыбался в ответ. Но ни разу не предпринял попытки выйти и заговорить со мной. Иногда мне казалось, лучше вообще перестать с ним здороваться, но я боялась, что, если так сделаю, он плохо обо мне подумает.

Несколько папарацци поджидали Дафну Данаэр, которая приехала на интервью. А может, караулили Неда. Журналисты часто за ним охотились; люди были увлечены семьей Хоторп, пресса обожала сравнивать Неда и его отца. Причем сына всегда изображали в черном свете. Джетро описывали как благородного человека, который неустанно трудится на благо Фонда, а Неда – как плейбоя, что все время околачивается возле футболистов и рок-звезд, пытаясь заманить их на страницы его глянца. Я жалела Неда. Мне Хоторп-младший нравился: он был веселым и щедрым.

На обычном месте у здания машины Неда не оказалось, поэтому я остановилась и притворилась, будто роюсь в сумочке, а сама пыталась высмотреть – не припарковался ли Хантер чуть дальше. Я прекрасно понимала, что потребность видеть его каждый день становится просто смешной.

Вдруг краем глаза я заметила, как что-то несется ко мне по тротуару. Я подняла взгляд, но убраться с дороги не успела, самокат врезался прямо в меня, и я грохнулась на землю.

Вокруг собралась толпа.

– Вы целы?

– Чертовы самокатчики, их нужно запретить! Меня и самого как-то чуть не сшибли.

– Можете подняться? Давайте помогу?

– Все хорошо, я ею займусь. Амели, сможете встать?

Я посмотрела вверх и увидела, что надо мной склонился Хантер.

– Наверное…

– Ну вот, я помогу. – Он взял меня за руки и поднял. Коснувшись правой ногой земли, я поморщилась.

– Сильно болит? – спросил Хантер.

– Кажется, просто синяк.

Он подобрал мою сумку, которая по-прежнему валялась там, где я упала.

– Не хотите посидеть у меня в машине и отдышаться?

– Да, идея хорошая.

– И лучше проверить лодыжку, – сказал Хантер, открывая дверь и помогая мне устроиться на пассажирском сиденье. – Возможно, потребуется помощь врача.

– Да ладно, все и так пройдет. Если смогу разуться.

Я наклонилась и попыталась развязать шнурок, стараясь не дергаться от боли.

– Позвольте, я помогу.

Он присел, а я стала смотреть, как его пальцы медленно расшнуровывают кроссовок, а затем аккуратно снимают обувь с моей ноги. Я отвела взгляд, стараясь не краснеть от ощущения рук Хантера на своей коже, пока он снимал с меня носок.

– Больно? – спросил Хантер, надавливая на лодыжку.

– Не очень, – соврала я.

– Она не сломана, но ушиб сильный. Тут нужен лед. Где вы живете?

– В Кэмдене.

Он достал телефон.

– Дайте мне минуту, а потом я отвезу вас домой.

– Да не стоит… – начала я, но Хантер уже разговаривал с Недом.

Я хотела поболтать с ним по дороге в Кэмден, выяснить что-нибудь. Но Хантер пристально следил за движением, да и в любом случае я не представляла, о чем говорить. По рассказам Жюстин, ему было около тридцати, но больше я ничего не знала. Помимо этого, мне удалось выведать одно: Хантер работает на Неда примерно пять месяцев. Как говорила Жюстин, Нед нанял Хантера, чтобы тот защищал его от папарацци, поэтому все в «Эксклюзиве» тайно называли его телохранителем.

Я повернулась посмотреть на него, и на долю секунды он заглянул мне в глаза, а потом снова сосредоточился на дороге.

– Давно вы работаете на Неда? – спросила я, хотя уже знала ответ.

– Месяцев пять.

– А вы всегда хотели стать охранником?

– Да, всегда мечтал быть у кого-то на побегушках, – совершенно серьезным тоном ответил он.

Я улыбнулась.

– И как вышло, что вы им стали?

– Обстоятельства.

– А чем занимались раньше?

Хантер снова посмотрел на меня: его глаза были очень темными, почти черными.

– Вы задаете слишком много вопросов.

Я покраснела, опасаясь, что перешла некую черту.

– Извините.

– Все в порядке. Но это длинная история.

Я хотела сказать, что с удовольствием ее послушаю, но Хантер замолчал, и я тоже.

Мы больше не разговаривали, пока автомобиль не остановился у дома, где я теперь жила.

– Спасибо, – сказала я.

– Подождите здесь минутку. – Хантер вышел из машины.

Я смотрела, как он направляется в ближайший супермаркет. Неужели действительно пошел за покупками? Я сидела и думала о том, как мне повезло: я нашла однокомнатную квартиру недалеко от Кэролайн.

Вернулся он с пакетом для заморозки.

– Лед, – объяснил Хантер, открывая мою дверцу.

– Спасибо, – с благодарностью сказала я и принялась рыться в сумочке в поисках кошелька. – Давайте я…

– Вот уж точно нет.

Он помог мне выбраться и настоял, что проводит до лифта.

– Какой этаж? – спросил Хантер.

– Третий.

В тесном пространстве казалось, что он слишком близко, такой высокий, пахнувший терпким лосьоном после бритья. Когда мы поднялись на третий этаж, я вздохнула почти с облегчением.

Хантер дождался, пока я отопру дверь.

– Берегите себя, – сказал он, когда я проковыляла к себе в квартирку.

– Да, спасибо.

Я закрыла дверь, взяла чистое полотенце из ящика в маленькой кухоньке. Затем, сжимая пакет со льдом, переместилась на диван и улеглась, думая об одном: стоило позволить сбить себя самокатом, чтобы побыть с Хантером.

### 21. Настоящее

Пора. По крайней мере, я так думаю. Похититель скоро придет. Сегодня я сбегу. Вчера вечером, когда он явился с подносом, я притворилась спящей, спряталась под пледом. Чтобы план сработал, нужно, чтобы он хотя бы раз увидел меня в таком положении.

И вот я похлопываю по пледу, укладывая его вдоль матраса и старательно придавая ему во тьме форму человеческого тела. Сложно сказать, получилась ли у меня реалистичная фигура, но похититель, идя через комнату, должен верить, что под покрывалом лежу я. Если – или когда – он поймет, что меня там нет, я уже убегу.

Подхожу к двери и становлюсь за ней. Нащупываю петли. Нужно встать подальше. Если я окажусь слишком близко, створка заденет меня, когда тюремщик войдет. Если слишком далеко, он меня увидит. Выбираю место, прижимаюсь к стене и думаю о девятой линии, которую начертила вчера в туалете. Надеюсь, сегодня ничего выцарапывать не придется.

Ожидание невыносимо. Даже если удастся выбраться из комнаты, все зависит от человека, которого я когда-то считала Карлом: он не должен заметить ничего необычного, пока я не сбегу. Если он в подвале с Недом, то, возможно, услышит моего похитителя, зовущего на помощь, и поднимется по лестнице, прежде чем я успею уйти далеко. Но сейчас об этом уже поздно беспокоиться. Ключ поворачивается в замке, тюремщик здесь.

Меня обдает потоком воздуха, я поднимаю руку, створка касается моей ладони: дверь открыта. Чувствую, как входит похититель, шагает вперед. Пора!

Хватаюсь за край двери, проскальзываю мимо него, тяну за собой створку, нащупываю ключ – он там. От облегчения все тело охватывает слабость. Дрожа, закрываю дверь, поворачиваю ключ, слышу щелчок, готовлюсь услышать гневный вопль. Но ничего не происходит, и на миг тишина меня смущает. Почему он не протестует? Он уже понял, что я сделала. Поборов страх, заставляю себя шевелиться.

Осторожно пробираюсь по темному коридору, ощупывая пальцами стену, часто и прерывисто дышу. Доносится звук – это дребезжит дверная ручка. Я напрягаюсь, ожидая крика. Но его нет.

Ускоряю шаг, и дальше на стене нахожу дверной косяк. Я шагаю вперед и встаю к двери лицом, исследую поверхность руками. Две створки, двойные двери, которые в моем воображении ведут в огромную комнату, какую-нибудь гостиную. Веду руками вниз, нахожу две ручки рядом друг с другом. Пробую обе, но двери заперты, и я, не желая терять время, продолжаю путь.

Продвигаясь дальше по коридору, вдруг замечаю тонкую полоску света на уровне пола. Сердце подпрыгивает в груди: должно быть, свет идет из-под двери, а за ней – комната, комната, где есть свет, а значит, есть и окно.

Иду на свет, подхожу к двери, отыскиваю ручку. Та поворачивается, и я толкаю створку. Свет – яркий, белый, искусственный – ослепляет меня. Опускаю голову, зажмуриваюсь, теряю драгоценное время. Но я не в состоянии открыть глаза, боль слишком сильна.

Заслоняю лицо ладонями, будто щитом, чуть-чуть приоткрываю веки, немного развожу пальцы, – и вижу стол, а за ним холодильник. Это кухня. Раздвигаю пальцы чуть шире; справа от холодильника – стеклянные двери; быстро иду к ним, все еще прикрывая глаза руками. Натыкаюсь на стул, обхожу его…

БА-БАХ! Стул с грохотом падает…

На голову мне что-то набрасывают, не капюшон, а одеяло, но не мой плед, а что-то другое, грубое, не такое мягкое. Меня хватает чужая рука, прижимая одеяло и заглушая протесты. Мои ладони все еще закрывают глаза, я пытаюсь пошевелить руками, но не могу. Мой вес смещается в одну сторону, ноги отрываются от земли. Я прижата к телу похитителя, чувствую ритм его шагов, когда он идет куда-то вперед.

Я извиваюсь, и мои ноги ударяются обо что-то твердое. Лихорадочно соображая, пытаюсь понять, куда похититель меня тащит, мы возвращаемся по коридору, к комнате, где меня держали, к двери в подвал, где держат Неда. Пожалуйста, пусть это снова будет моя комната, пожалуйста, не дай ему оставить меня вместе с Недом! Ужас овладевает мной, я брыкаюсь под одеялом. Но это ничего не меняет.

Мужчина останавливается, прижимая мое тело к себе. Отпирает дверь, мои ноги, бессмысленно болтающиеся в воздухе, снова обо что-то бьются. Чувствую, как меня наклоняют вперед и вытряхивают из одеяла, а потом всем телом ударяюсь об пол.

С трудом перевожу дух. Дверь закрывается.

### 22. Прошлое

Зазвонил телефон. Я посмотрела на время и нахмурилась. 7:10. Кто мог звонить мне в субботу в такой ранний час?

# Примечания

1

И теперь мы можем говорить по-французски (фр.).

2

Я скучаю по французскому языку (фр.).