# История села Мотовилово. Тетрадь 17 (1932-1934 гг.)

Иван Васильевич Шмелев, Александр Юрьевич Шмелев

Более 50 лет Шмелев Иван Васильевич писал роман об истории родного села. Иван Васильевич начинает свое повествование с 20-х годов двадцатого века и подробнейшим образом описывает достопримечательности родного села, деревенский крестьянский быт, соседей и родственников, события и природу родного края. Роман поражает простотой изложения, безграничной любовью к своей родине и врождённым чувством достоинства русского крестьянина.

## Бабушка Евлинья. Колхоз. Федотовы. Единоличники

Любит бабушка Евлинья Савельева, разбушевавшихся маленьких ребятишек при уёме, «букой» или «домовым» попугать: «Будет вам озоровать-то, а то бука вас заберёт, или домовой съест». Ребятишки, заслышав о «буке» и «домовом», сразу же присмирено затихали, их объемлевывает страх и каждый, присмирев, старается ближе прильнуть под защиту доброй своей бабушки, ведь кому хочется быть съеденным «букой» или «домовым». Хотя ребятишки–то толком и не знают в сущности, что представляют из себя «бука» и «домовой», они никогда их не видели. Только знают, что «бука» и «домовой» – оба таинственные, уродливые чудовища существуют лишь для того, чтобы съедать маленьких детей за то, что они озоруют и не послушаются старших. Бабушка иногда припугивает и «лешим», который тайно скрывается в лесу и устраивает разные издевательские козни для людей. Теперь же, бабушкин арсенал острастки ребятишек, пополнился новой опугой: «Смотрите, робяты, не озоруйте, а то в колхоз вас всех заберут и на Соловки отправят!» А то Евлинья начнёт стращать ребятишек «концом света», говоря: «Вот скоро наступит «Свет-конец», загорится небо и земля, и мы с вами все сгорим в огненной геенне!» Это наказание всех страшнее: страшнее «буки», «домового» и «лешего», потому что они наказывают только баловников и озорников, а в огне геенны сгорят все: и смиренники, и взрослые люди, и на земле никого не останется! А бабушка, видя, как испуганные ребятишки, Васька, Володька, Никишка, притихли и боятся даже пошелохнуться, продолжала: «Нынешний-то год високосный, так что в нём и всякой напасти ожидай. Ни один високосный год даром не проходит. Чем-нибудь, а пагубным для народа отметится. И недаром на небе-то комета появилась, а она не к добру: к войне, к народному кровопролитию! Да и в селе-то вон что творится: нас всех хотят загнать в какой-то колхоз, а это уж считай нашествие антихриста, который каждому человеку печать будет ставить на лбу! Этот самый антихрист завладеет всей землёй, всячески издеваться над народом станет, работать непосильно заставит, а есть-то людям будет давать по выдаче. Придёт к нему человек, к примеру, с ведром за хлебом-рожью, а он перевернёт ведро-то кверху дном, да только на дно зерна-то и насыплет!» Страшно ребятишкам слушать бабушкины пророчества…


– Сходи-ка, Дарья, в мазанку, да принеси-ка оттуда остаток муки, да притвори-ка к завтрему хлебы. Только не всю муку-то выскрябывай из ларя-то, оставь мышам на пропитание малость, они ведь тоже живые существа и так же, как и мы, есть хотят, а мазанка без мышей, что дом без людей! – так, в полушутливой форме, Иван Федотов, хлопоча около телеги, посылал свою Дарью в мазанку за мукой, которой в ларю оставалось только на одну выпечку.

– Эту муку испечём, хлеб съедим, а дальше-то как жить-то будем? – с тревогой отозвалась Дарья.

– Узел к ж…е припрём, так не минуча и в колхоз нам с тобой записаться. Благо, семья у нас вся распалась, все отделились, остались только мы с тобой, да Санька, да и он того гляди, скоро из дома выпорхнет.

– Да он уж в дому не жилец. Ведь он в комунист-яцейку записался! – высказалась и Дарья.

– То-то оно и есть, а нам с тобой и в колхозе жить неплохо будет, так что, как говорится, нам с тобой, кроме цепей терять от этого нечего! Была бы шея, хомут найдётся! Высказал своё намерение о вступлении в колхоз Иван перед Дарьей.

– Я в колхозе каким-нибудь шорником заделаюсь; лошадиную сбрую чинить стану, а ты Дарья, какие-нибудь мешки пошивать будешь, так глядишь и прокормимся. Ну-ка открой ворота настежь, я телегу во двор впячу! – попросил Иван, чтобы Дарья отворила ворота пошире.

– Так-то оно так, да в этом самом колхозе жить-то будет в диковинку; недаром мне ночесь сон нехороший пригрезился, я инда обезумела и проснулась с испугу, – высказала своё нерасположение к колхозу Дарья.

– Оно, конечно, с первоначалу-то, боязно, но за последнее время, грептится в колхоз вступить, и я вознамерился с заявлением в колхозную кантору сходить, то ли дело, мы с тобой тоже колхозниками станем! – весело улыбаясь и тряся своей козлиной бородкой, продолжал Иван.

– Взял да сходил! – коротко и без всяких возражений согласилась Дарья.

– И семья Федотовых, наряду с Савельевыми, тоже стала колхозниками.

Только Фёдор Крестьянинов, упёршись, закоснев и как бык перед новыми воротами, в колхоз не пошёл, заявив:

– Ноги моей в этом аду не бывать, а силком заставлять станут, только через мой труп!

Пробовал уговаривать его о вступлении в колхоз сын Алёша, отец резко отговаривался:

– Слыхивали мы эти детские сказки и видывали заманчивые приманки. Нет! Пускай стреляют, а в колхоз к басурманам не пойду! – твёрдо и категорично отказал Фёдор.

В кругу колеблющихся в отношении идти или не идти в колхоз, мужиков и баб, Фёдор словесно излагал свою философию:

– И зачем только правители насильно загоняют народ в колхоз, заманивая в него хорошей жизнью. Это получается, как мы в детстве старались принудительно загнать синичку в клетку, а она ни в какую не хотела в неё залетать, да и только. Мы ей и зёрнышек в клетку понасыпали, обещали кормить поить и в зимнюю стужу в избном тепле её содержать обещали, а она, глупая, не хотела жить в таких условиях и баста! Ей, видимо, свобода-то дороже всего на свете. Вот и я тоже не желаю под началом анафемов жить и вся недолга!

После рассказа о вольной птичке он переходил на рассказ на свой лад, басни о мужике и медведе. И тихо, не торопясь, глаголил:

– Позавидовал медведь на мужика-крестьянина, что ему хоть и трудновато летом хлеб себе добывать, но зато он всю зиму сыт и живёт преспокойно. А ему, медведю, всю зиму приходится в холодной берлоге лежать и с голодухи лапу свою сосать. Пошёл медведь к мужику, чтоб договориться о совместной обработке земли, совместном севе и разделе урожая между собой поровну: – Я буду вместо лошади плуг за собой тянуть, силёнки у меня на это хватит, а ты будешь плугом управлять, ты – сеять, а я боронить! – пообязался медведь.

– Ладно! – говорит мужик, – согласен на такое условие. А чего ты, когда время придёт урожай делить, из урожая-то себе возьмёшь. Вершки или корешки? – спросил его мужик.

Медведь говорит мужику: – Я себе возьму корешки, с ними хлопот меньше, они в земле находятся: вот я и буду ими всю зиму лакомится, а ты мужик, себе вершки, в случае, забирай! – Ладно, согласен.

На том и порешили. – Для первости, давай посеем пшеницу, – предложил мужик. – Давай, я согласен, – проурчал медведь. Землю вспахали, посеяли заборонили. Пшеница взошла дружно: ровная, густая, как щётка. Выколосилась, отцвела, налилась, поспела. Настало время жать и урожай делить. Мужик сжал свои вершки и на ток снопы свёз, а медведю, по уговору, корешки жниву оставил в поле. Покопался, покопался медведь в пшеничных корешках, пососал землистые корни, и, не найдя в них ничего питательного, забрался в свою берлогу на всю зиму и стал по-прежнему с голоду лапу сосать. Сосёт лапу и думает: «Ну и здорово же надул меня мужик своими корешками. Ну, на следующий год я уж корешки-то ему оставлю, а себе вершки заберу!» К весне медведь снова выбрался из берлоги, и к мужику: – Ну, мужик, ты меня всё же здорово объегорил, своими корешками. Я всю зиму проголодовал. Теперь я поумнее стал и в этом году корешки не возьму, их тебе оставлю, а дай мне, на сей раз, вершки! – Ладно, – говорит мужик. – В этом году мы с тобой посеем для пробы репу, она посочней пшеницы-то и слаще! Да ещё и то сказать, пшеницу после пшеницы, по агрономии, сеять не рекомендуется. Земля истощится! – Давай сделаем по-твоему! – согласился медведь. Посеяли осенью, при разделе урожая мужик согласно уговору, забрал себе корешки, т.е. саму репу, а медведю оставил вершки: пожухлые листья, которые зимой на морозе замёрзли колом и оказались не по зубам медведю. Рассердился медведь на мужика, и в знак возмездия за обман решил у мужика скотину задрать. Выпустит мужик своих овец и телят в стадо, а медведь из-за кустов выскочит да их и цап-царап. С тех пор у мужика с медведем и дружба врозь. А вы разумейте, кто здесь мужик, а кто медведь.


Упорный, закоснелых колхозников-единоличников в сем осталось всего пять хозяйств: Фёдор Крестьянинов, Ананий Петрович, Владыкин, Василий Самойлович Владыкин, Садов Михаил и Пётр Шутов… им выделили землю для посевов в заполице, около посёлка «Баусиха» – в самом отдалённом углу сельской пахотной земли, которая перешла в владение колхоза.


Государство вело жёсткую политику по отношению к единоличникам, всячески ущемляла права их и облагало непосильными налогами, безжалостно вытряхая последние трохи из мужика частного собственника, держа цель полного вымирая частной собственности! Испытывая тяжесть налога, единоличники, иногда с общего уговору, собирались все вместе и шли в сельский совет с целью просить местные власти о скоске непомерно тяжёлых налогов, как денежных, а также и натуральных: хлебом или картофелем. Перед тем, как пойти в совет, единоличники притворно одевались в плохую, ветхую одежду, в надежде невзрачным внешним видом своим размилостивить сердца несговорчивых представителей местной власти. Вот и в этот раз Фёдор нарочно одел худой кафтан, обулся в сильно изношенные лапти, на голову нахлобучил потрёпанный картуз направился к Ананию, где его уже поджидали остальные единоличники. Все впятером они пошли в сельсовет. Войдя в здание совета, который располагался в доме дьякона Константина Порфирьевича Скородумова, из которого его выдворили. Мужики-единоличники встали у порога, осматриваясь и изучая обстановку. В сельсовете толмошился народ, толпясь около секретаря совета Вячеслава Аркадьевича Салакина, выправляя кому какие надобные документы. В углу за отдельным столом финагент принимал от налогоплательщиков деньги в уплату налогов. Чтобы привлечь внимание представителей властей и вызвать в них некоторое сострадание Фёдор, как старший от своих коллег, для начала громко и как-то плаксиво высморкался в полу своего дырявого кафтана и тайно оглядываясь вокруг, ища взором сочувствия со стороны окружающих посетителей помещения сельсовета. Но все были заняты своим делом, и никто не обратил внимания на Фёдоровы заискивания. «Слезам не верят и не внемлют стону!» – подумалось Фёдору и, громко прокашлявшись, он обратился к секретарю:

– Господин Балакин! Вот мы все единоличники, пришли к вашей милости, похлопотать о скоске налогу, уж больно много вы на нас навалились!

– Разговаривать о скоске налога я не уполномочен! – официально и с некоторой высокомерностью сказал Балакин. – На это у нас есть председатель, вон он в своём кабинете и идите к нему!

Из-за дощатой загородки, которой был отгорожен кабинет председателя, едва слышался гуд разговора, видимо председателя и ещё какого-то лица. Просители, открывши дверь кабинета, робко вступили в него.

– Мы к вашей милости, товарищ председатель, – обратился Фёдор к Дыбкову. – насчёт скоски вот с нас со всех единоличников.

– Уж больно много вы на нас навалили, – ввернул своё слово в поддержку Фёдору чуть осмелевший Ананий.

– А я не в силах сбавлять налоги, надо мной есть начальство свыше, вот предо мной сидит зав.райфо товарищ Песикин, к нему и обращайтесь по этому поводу, – деликатно отговорился Дыбков.

В неуверенности и в страхе перед городским начальником, мужики сразу как-то сникли, но Ананий, не утратив жалкий наплыв смелости, стал подталкивать впереди стоящего Фёдора и чуть слышно шепча, Ананий настропаливал Фёдора.

– Фёдор, а ты подойди ближе к городскому-то начальнику и проси, чтобы скостили!

Председатель с зав.райфо переглянулись, у них у обоих видны застывшие на устах усмешки.

– Так как господин хороший из району, будьте-ка столь милостивы, скостите с нас хоть немножко налогу-то, а то уж больно непомерно на нас его наложили. Нам непосильно выплачивать такие суммы денег! – высказался Фёдор.

– А почему в колхоз нейдёте? Вы знаете политику нашей партии, которая взяла курс на сплошную коллективизацию и объявила беспощадную войну с частной собственностью, а вы упёрлись и в колхоз не идёте, так и знайте налога мы с вас скащивать не собираемся, а что наложено, чтоб было уплачено вами в срок и без всяких проволочек, никаких поблажек и попустительств с нашей стороны к вам не будет. Наши советские законы не игнорируйте, и завтра же несите деньги в уплату налога! – вместо снисхождения строго наступил на них зав.райфо Песикин.

– Ну что ж, уплатим, мы не отретчики, по силе возможности по божьей воли выплатим, только наша общая просьба скостить с нас хоть немного больше, – непосилен он, налог-то! – с жалобой в голосе всё же осмелился Фёдор просить о скоске.

– Как я вижу, ты у них видать заводилой числишься и за всех хлопочешь, дискредитируешь советскую власть. Как твоя фамилия? – презрительно посмотрев на Фёдора, строго и с опугой спросил Песикин, держа в руках карандаш и бумагу с видом готовности записать фамилию Фёдора для особого учёта.

– Нет, ты уж не пиши меня. Я уж старик, и к труду не способный, да и вообще я человек больной! – зажаловался не на шутку оробевший Фёдор, боясь попасть в запись представителя из района.

И он, спиной растолкав своих коллег, задом отворив дверь, первым выскользнул из председательского кабинета. За ним поспешили и остальные не в меру перепуганные мужики-просители, они поспешно выхлынули из сельсовета, громко хлопнув дверью.

– Баил я вам, что не пошто ходить к этим анафемам-басурманам, они не только о скоске думают, а мечтают, как бы ещё на нас больше налогу навалить! – с недовольством ворчал Фёдор на своих попутчиков.

Заступился было за отца Алеша, а его на ячейке упрекая, осмеяли: «Ты, Алексей, проливаешь «крокодиловы слёзы»!»


Чтобы как-то прибедниться и сделать вид, что в хозяйстве ничего нет и отбирать нечего, Фёдор продал с крыши двора железо и намеревался закабалить и дом, который недавно построил в хлопотах и больших расходах. А Пётр Шутов надумал заняться мелкой торговлишкой. Ездил на Вад на базар, привозил оттуда хозяйственные плетюхи и тайком продавал их нуждающимся в этой хозяйственной посудине, за что в последствии осудили Петра, как спекулянта, отобрав у него жалкие пожитки вроде запона, с вышитыми буквами на нагрудничке А.Ш. (Антонина Шутова означающие), который фигурировал на торгах, в месте с отобранными у кулаков и попа вещами, которые распродавали населению на организованных торгах.


Снится во сне Фёдору, как он шесть лет тому назад хлопотал с постройкой дома. Ему особенно запечатлелся момент подъёма балки-матицы на собранную уже поставленную на мох стопу сруба. Приготовив изготовленную на земле балку-матицу, как заглавную часть строящегося дома, к подъёму, уже на сложенный на мох сруб, положив её на покаты и, зацепив за неё верёвки, Михаил Федотов (обладатель непомерной силы) проговорил мужикам участникам:

– Ну как, мужики, осилим ли?

– Она вон какая дура. В комле-то обеими руками едва охватишь! – заметил Василий Ефимович.

– Силы не хватит, дури добавим! – весело улыбаясь, отозвался отец Михаила Иван.

– А, по-моему, силы не хватит – «дубинушка» поможет! – проговорил Жарков.

– Ну, дивиться тут некому! Полезем наверх, а ну кто, мужики, посильнее, айда наверх! – произнёс Михаил Максимович Хорев.

Артель здоровенных кряжистых мужиков дружно повскакали с мест и моментально очутились на верху собранного сруба, разместившись на помостах, цепко ухватились за верёвки мозолисто-мускульными руками.

– Иван Федотыч, ты здесь самый старший, тебе и дубинушку запевать! – заявил Максимыч.

Иван, не обладающий резвым голосом и редко певший песни, бойко тряхнув жиденькой бородкой, сверлящим воздух, не обнятым тенорком импровизированно резво затянул:

– Мы хозяина уважим, силу-матушку покажем! Из кармана силу вынем, балку-матицу подымем!

Мужики, смиренно вслушиваясь в слова песни, выжидающе, пока молчали. Для ловкости уцепив руками перебирали верёвку. И, как только Иван допел «балку-матицу подымем!», все дружно, общим унисоном басовито запели:

– Эх, дубинушка ухнем, эх, зелёная сама пойдёт, сама пойдёт, подёрнем, подёрнем, да ухнем, – и попёрли.

– Пошла, пошла! – задорно кричал с земли хозяин стройки Фёдор, видя, как балка, сорвавшись с места, плавно и медленно поплыла по наклону покатов вверх.

Из-за чрезмерной тяжести балки, дотянув её до половины, мужики приостановились для отдыха и набора силы. Раскрасневшиеся от натуги их лица подсолнечниками виднелись поверх сложенного сруба. Малость отдышавшись и передохнув, Иван снова запел:

– Если силушка не сможет, нам дубинушка поможет! – и в весеннем воздухе снова в песни ахнули грубоватые мужичьи слова «дубинушки».

Балка, скользнув по покатам, снова медленно поползла вверх. Дотянув балку до верха стопы и ввалив её на место (где ей лежать до гнили, или (не дай бог) до пожара), мужики, весело переговариваясь и чувствуя близость размойки, с видимым степенством и достоинством стали слезать с собранной стопы сруба, увенчанной уже теперь балкой-матицей.

Как особенный любитель выпивок, Михаил Максимович с улыбкой на лице крикнул Фёдору:

– Ну, хозяин, готовь четверть вина, матица на месте. Считай, дом готов, матица всей избе крыша!

– Оно так-то так, а только всякий дом не матицей вершится, а самой крышей, без крыши дом – не дом: в непогодь дождь зальёт! – с чувством какого-то недовольства и скупости заметил Фёдор.

– Эх, ща до крыши-то всего немало спонадобится: и силы, и материалу, – сокрушённо добавил он, и пошёл в мазанку, откуда одной рукой поддерживая под донышко, а другой, обхватив горловину, он выволок четвертиную бутыль самогона.

Завидев четвертину, отдыхавшие и курившие мужики весело хохотали.

– Вон она, милая, появилась, рассаживайтесь, мужики! – скомандовал Максимыч.

Прямо под открытым небом на изготовленные из протесу сиденья мужики дружно расселись. Началось угощение: выпивка и закуска. Подвыпившие мужики зашумели, а потом запели…

## Пропаганда Фёдора. Учёт в колхозе. Клички лошадей

Не смотря на Фёдорову пропаганду против колхоза, а он среди временно вышедших из колхоза, говаривал: «Птичке выпорхнувшей из клетки, вряд ли захочется снова в неё попасть, какой бы ни соблазнительной была приманка!» И всё же, в колхоз вернулись не только те, которые временно вышли из него, а наоборот, где по осознанию, где по нужде, в колхоз вступили все хозяйства села, кроме, как было сказано, пяти, которые остались единоличными. Планы партии осуществились, коллективизацию сельского хозяйства по всей стране, почти полностью завершена. Партия, взяв курс на построение социализма, объявила боевой лозунг «Пятилетку в 4-е года!». Было выпущено следом ещё два государственных заёма под названием «Третий решающий» и «Четвёртый завершающий». Трудовой народ за досрочное выполнение пяти лет, взялся со всем рвением и энтузиазмом. На производстве, на стройках и в колхозах появилось боевое ударничество. Особо отличившихся в труде заносили на красную доску, отстающих с позором, заносили на чёрную. На промышленных предприятиях и в учреждениях на видном месте, вывешивались красочно оформленные показатели, кто какими темпами строит социализм, кто со скоростью самолёта, кто со скоростью паровоза, а кто едет на черепахе. У самых же отстающих в конторах на стене красовалось рогожное знамя, которое показывало позорное отставание данного коллектива. Для трудового подъёма среди колхозников был лозунг: «Сделаем колхозы большевистскими, а колхозников – зажиточными!» А также был выдвинут общий для всего народа лозунг: «Социализм – это, прежде всего, учёт». Ликвидируя обезличку, и полный хаос, в колхозе дружно взялись за наведение порядка и всё, вплоть до мелкого инвентаря, взяли на учёт. Более того, в животноводстве, по указаниям свыше, в колхозе навели строжайший учёт. Коровам, разгруппированным по местам, присвоили каждой свою кличку, тут были: «Жданка», «Вечёрка», «Умница», «Ведерница», «Сиротка», «Майка», «Бездонная», «Хрипуша», «Луна», «Зорька» и прочие, которые строжайше учитывались по масти, характеру и надою молока. Среди коров была рекордистка, недаром и кличка ей – «Бездонная». И по заслугам эту корову прозвали так, сколько её ни дои, и всё в её вымени молоко есть, но чтобы её не изнурить доением и не испортить, доярка Анна больше надоя полуторных дойниц за один раз «Бездонную» не изнуряла. «Ведерница» – доит по ведру и почти круглый год с молоком ходит. «Жданка» – долго ждала, когда её мать отелится, и ей, телёночку, присвоили это имя. «Вечёрка» – народилась вечером. «Зорька» – на заре. «Луна» – в лунную ночь. «Сиротка» – когда она появилась на свет, от натуги мать её издохла. Доярка Марья выкормила и выпоила её, вырастила до взрослой коровы. «Хрипуша» – эта корова по-коровьи мычать не умеет, а только громко хрипит. В коневодстве учёт лошадей завели ещё более подробный, чем по коровам.

Лозунг: «Лошадь в колхозе – основная сила!» – заставлял беречь колхозного коня. По штату, в колхозе полагалось иметь главного, двух старших (две бригады) и рядовых конюхов. Недаром в народе сложилась шуточная поговорка: «Старший помощник младшему конюху!» В колхозной канцелярии специальный счетовод по коневодству Ромка с помощью целой плеяды конюхов, навёл идеальный порядок в учёте конского поголовья. Он ни только знал лошадей по кличкам, среди которых были: «Громолей», «Вятель», «Неугомонный», «Голиаф», «Вагон», «Трактор», «Силач», «Буран», «Осёл», «Орёл», «Верблюд», «Трезвон», «Ветер», «Лягач», «Пягинай», «Лихой», «Упрямый», «Норовистый», «Бегун», «Резвый», «Оглобля», «Шорка», «Малышка», «Лестница» и знаменитая «Савельевская Вертеха», о горячем характере которой уже говорилось несколько раз. А вот почему другая кобыла называется «Лестницей», спрашивали счетовода в райколхоз-управлении, когда его вызывали туда для уточнения классификации конского поголовья по мастям.

– А потому, – отвечал счетовод, – когда была ожереблена, то была ростом очень маленькой, мы её назвали «Малышкой», а когда стала вырастать к хомутовой поре, выдула с колокольню, так что верхом на неё без лестницы не залезешь! Мы её перестали называть «Малышкой», а прозвали «Лестницей». Хотя и «Голиаф» – лошадь огромного роста, а всё же пониже «Лестницы». А вот мерин «Вагон» – лошадь неимоверной длины, как «пульман». «Верблюд» – имеет непомерно высокую холку, как горб у верблюда, и верховая езда на нём одно мученье, всю ж… изотрёшь и три дня раскорякой ходишь! Мерин «Упрямый» – в работе упрямится: встанет в борозде или в воде и, блаженствуя, ногами бурлит воду, одним словом, с норовом. «Пягинай» – при надевании на него хомут, назад пятится, иногда на немалую дистанцию. «Лягач» – имеет обыкновение лягаться задними ногами вскидывает, между передними у него хоть ребёнок проходи, не тронет, а к задним ничем лучше не прикасайся – лягнёт сразу обеими наотмашь! «Вятель» – вялый, как тюлень, едва его скопытишь, когда обротав, вздумаешь повести из стойла, ни один оборванный повод на его вялого счёту. «Громобой» – огромного роста, карий мерин, когда игогочет, как гром гремит. «Трактор» – неимоверной силы, гнедой масти мерин, ему любой воз нипочём! «Галоп» – выложенный жеребец, бегать рысью не может, с места берёт в галоп. «Буран» – ожереблён в такую непогодь, буранило – свету божьего не видать! «Осёл» – прозван за большие уши, как у осла. «Норовистый» – меренок с норовом, вздумает – любой воз повезёт, не вздумает – с малым возом остановится, и хоть весь кнут об него изхмыщи, с места не тронется! «Трезвон» – на свет появился, когда на колокольне трезвонили. «Орёл» – жеребец-производитель. «Оглобля» – кобыла из оглобель не вылезает, и устали не знает на ней, и днём и ночью ездят – безотказная лошадь. И опять же насчёт «Вертехи», при запряжке не постоит спокойно, так и просится в путь и только рысью бежит сломя голову, седоки только держись, а то из телеги вылетишь или шапку обронишь. Расписывая достоинства и пороки колхозных лошадей перед работниками райколхоз-управления, счетовод надолго задерживался в разговоре с ними, его хвалили за постановку такого идеального учёта, а на совещаниях ставили в пример другим счетоводам, которые отвечали за аналогичный учёт в других колхозах. А однажды его даже премировали, выдали ему уздечку и именную плётку, которая очень понравилась председателю колхоза, который впоследствии вызудил эту плётку у счетовода. Наведение подробнейшего учёта в колхозе на всякий мелкий инвентарь и в животноводстве, некоторых удовлетворял и радовал, а узнал об этом Фёдор Крестьянинов, высказался: «Нет смысла отыскивать пустых голов, их у нас хоть отбавляй и так!»

## Премия за ударный труд. Нахлебники. «Господин Балакин»

Вошедшие в колхоз почти все хозяйства села, а с ними и подавляющее большинство жителей, в колхозе за работу взялись рьяно и со всем рвением. Вначале за вложенный труд людям трудодни начислялись подённо: день отработал – начислялся трудодень. Но такая система оплаты колхозникам не удовлетворяла руководителей. Работая в поле сообща, т.е. скопом, за спины истинных тружеников прятались лодыри, а получали поровну. И поэтому в оплату труда решили ввести сдельщину, которая оказалась не в нос лодырям.

– Сдельщина эта, что старинная барщина! – протестовали они.

Но, не смотря на недовольство лёгких в работе людей, сдельщина устойчиво укреплялась в деле – за хорошую ударную работу, колхозники всячески поощрялись правлением колхоза, от выдачи премии в виде чугунов или конных вёдер, вплоть до помещения фотографии в газете. Работая в поле на жнитве ржи, бабы работали по-ударному: в поле выходили с восходом солнца, обедали только час, отдыхая только в самую мучительную жару. Время обеда и окончание работы определяли, измеряя на земле свою тень лаптями: четыре лаптя – обед, семь лаптей – вечер, кончай работу!

– Бабы! Вам за прошлую-то неделю жнитва, чего в премию-то дали? – спросила Дунька Захарова баб, измеряя свою тень лаптями, страстно желая, чтоб в удлинённой к вечеру тени было не меньше семи лаптей, чтоб заканчивая работу, идти домой.

– Мне чугун за рупь двадцать, а то картошку не в чем было варить, старый-то прохудился, свищ образовался, палец пролезет, – отозвалась колхозница Марья.

– А меня ведром конным премировали, а то не в чем было вынести корове попить, – высказалась её подруга Анна.

– А тебе Дуньк, чего?

– А меня сфотографировали и мою образину в районной газете поместили! И на доске почёта мою образину выставили! – с недовольством ответила Дунька.

– Эт тебя значит, через газетку продёрнули? – осведомилась Марья.

– Да, мне всех хуже досталось! Я на чугун завидую, у нас тоже прохудился, – отозвалась Дунька.

– А что, разве плохо твоё лицо в газетке-то красоваться будет? Всяк им полюбуется! – с явной подковыркой заметила Анна.

– Да-а-а! С три дня, может быть, и полюбуется моей физиономией, а потом отнесут газетку-то в Нужник и кто-нибудь моим-то лицом заднее место потрёт!

– Дура ты, Дунька. А вот Кольке Кочеврягину какое доверие дано, следить за людьми и сообщать в надыбы! Ему за это премию ботинки дали, да наказали: «Носи, только не стаптывай!» – заметила Анна.

– Эт что больно много ему ввалили?!

– А видно для хорошего человека г–а не жалко, – объяснила Дунька.

– Колька-то, Дуньк, про тебя песню сложил:

«На доске почёта хвалят Дуньку,

Как отличницу.

А за что её так хвалят?

За её чернильницу!»


Наряду с полной ломкой бытового уклада жизни ломались и отношения между людьми. Принцип в коллективном труде: «Не можешь – научим, не хочешь – силой заставим!» стал причиной зависти и недовольства, связанное с воспоминанием обид и мести. В поле, жалуясь председателю Федосееву, Дунька Захарова с обидой на Кузьму Оглоблина, говорила ему:

– Товарищ Федосеев, я в обиде на Кузьму! Он вместо того, чтобы по-человечески рассказать и научить, как косой лавировать, разгорячившись, на три буковки меня послал!

– А ты, и вовсе в пяти буквах хотела меня упрятать. Я и то молчу! – наивно улыбаясь, отпарировал Кузьма.


Наряду с завистью и недовольством некоторыми приспешниками правления колхозом, появился бюрократизм, и стало процветать хищничество и воровство колхозного добра, в частности хлеба. В канцелярии колхозного правления развелось столько счётных работников, что войдя в контору, видишь только одни столы и за каждым сидит счетовод, т.е. хоть небольшой, а всё же чиновник. И каждый, занимая место своё, старался выказывать из себя интеллигента, а ни какого-то там рядового колхозника. И разговор-то свой они старались вести на культурном языке. Желая блеснуть своей начитанностью и познанием литературного лексикона, счетовод Ромка спросил у старшего конюха, который обратился к нему по поводу лошадиного вопроса зарегистрировать новорождённого жеребёнка.

– Ты всецело ко мне? – невпопад козыряя фразой, спросил Ромка конюха.

– Да, да, запиши-ка: «Оглобля» ожеребилась, жеребёночка-то мы по общему согласию «Прыгунком» назвали.


Довелось Василию Ефимовичу побывать в колхозной конторе, куда его вызвали по поводу посылки его на курсы садоводов в Арзамас. Завидя множество столов в помещении правления он, ужаснувшись, проговорил:

– Эх, сколько вас тут понатыкано! Куды ни взглянь, везде столы, а за каждым столом – чиновник сидит, а обратиться не к кому, все делом заняты! Раньше был один барин, а теперь трутней поразвели. Нахлебники на шее честного народа! Одним словом! – вынужденно вырвалось у него прелестное определение сидящим за столами.

Это-то неприязненное отношение к колхозным чиновникам, впоследствии горько отразилось на нём. Современных чинуш не любил не только Василий Ефимович, но и комсомолец Гриша Лобанов, случайно от кого-то услыхал он о том, как в сельский совет пришли сельские мужики со своим ходатайством и, обратившись к Балакину, как к секретарю, назвав его «Господином», Гриша всячески критиковал и высмеивал Балакина и заочно, и в глаза:

– Такой земский начальник нашёлся, современный дворянин! С худшим качеством. Сам ни аза в глаза не понимает, а из себя барина корчит! – с издёвкой обрушился Гришаня. – Сначала-то избачом в селе заделался, а теперь до совета допятился; в орган власти затесался, себя губернатором возомнил! Оскотинился. За счёт чужого труда барствовать надумал! «Горда свинья тем, что чесалась о барское крыльцо!» – козыряя некрасовскими словами, Гриша заочно клеймил Балакина. – Сидит чиновник плохонький, а сколько в нём г…на. «Не ведает царь, что делает псарь!» – издевательски потешался Гриша над Вячеславом Аркадьевичем.

Мало того, он вдобавок написал анонимное письмо, которое подбросил в сени квартиры Балакина. В письме говорилось: «Господин Балакин! Тупоумный гений, или уезжай из нашего села, или мы тебе голову сломим!» – подпись «С.К.Я». Обнаружив в сенях эпиграммное письмо, Балакин долго ломал голову над расшифрованием этих трёх букв, которые показались ему инициалами кого-то из жителей села, – инициатора готовившегося покушения на Вячеслава Аркадьевича, одержимый манией величия. Растревоженный Балакин тут же, средактировал и написал от себя письмо с доносом о яко бы готовящемся заговоре в Арзамасскую милицию, на конверте письма написал: «В-срочно!» Милиционеру Никитину было поручено разобраться по этому анонимному делу, но они совместно с Балакиным, перебрав все лицевые счета жителей села, так и не нашли таких инициал, которые сходны были бы с загадочными буквами «СКЯ», указанные в письме вместо подписи. А Гриша Лобанов, узнав о напрасном беспокойстве и хлопотне, злорадствовал и скрытно насмехаясь, продолжал подтрунивать над Балакиным. Под анонимным своим письмом он тогда вместо росписи поставил кратко «СКЯ». Что означало «сельская комсомольская ячейка»!

## Тракторист Васька. Васяга сластник!

Во время уборки урожая этот день стоял жаркий и томный. По всему полю надсадно и наступательно стрекотали жнейки и трактора. Тракторист Васька Демьянов, на своём «Фордзоне», переезжая из поля к селу, где он прицепной к трактору косилкой докосил подсолнечник, предназначенный на силос, измучавшись на жаре, с блаженным довольством пользуясь тенью, вяло передвигающегося по небу небольшого облачка, не торопясь, ехал к колхозному скотному двору. Ваське со своим «Фордзоном» после обеда предстояло работать на силосорезке – измельчать скошенный подсолнечник, направляя через изогнутую знаком вопроса трубу, измельчённую подсолнечную массу в силосную траншею. Приехав на новый объект работы и заглушив трактор, Васька перво-наперво полез под трактор, там он заметил, какую-то неисправность в заднем мосту, которую он и полез исправлять. Васька домой обедать не пошёл, ему обещала обед принести на место работы его мать Устинья. После обеда работать на силосорезку в качестве подавальщика пришёл Николай Ершов. Видя, что тракторист с ключом хлопочет под трактором, Николай, привлечённо громко кашлянув, поприветствовал Ваську:

– Здорово, тракторист! Иль у трактора-то брюхо заболело?!

– Здорово, дядя Николай. Да вот, гайки подвинчивал, нигрол из заднего моста подтекал, пришлось эту малую неисправность устранить! – вылезая из-под трактора с перепачканными в мазуте руками, отозвался Васька и, уважая старшего, чтобы пощадить, не помарать руку Николаю, он, для здорования руку подал получистым запястьем.

– Вот, Василий, заметь такую истину, где конь стоял, там хлеб растёт, а где трактор постоит, там ничего не вырастет! – смотря на масляную лужицу, образовавшуюся под трактором, высказался Николай. – Да и пашут трактора-то больно глубоко, золу выворачивают.

– Это так-то так, всё верно, конь за собой навозный след оставляет, удобрение для земли, а трактор после себя масляный след оставляет, который губительно сказывается на всей растительности, но это всё временно, придёт время, мы землю пахать будем не плугом, потому что плуг разрушает структуру почвы, а электрофузером! – мечтательно и перспективно, как некий учёный специалист высказался Васька перед Николаем.

– А правда бают, в одном колхозе, почва до того плодородна, что весной в землю воткнули оглоблю, к осени вырос базанба, – в весёлом смехе, ощеривши своей щербатый рот, сказал Николай.

– Может, где и есть такая чудодейственная почва, но я что-то этому анекдоту не верю! – с видным достоинством отозвался на шутливый вопрос Николая.

Чтобы проверить работу трактора, Васька стал заводить мотор, но он, как назло, не заводился.

– Пропала искра! – вслух высказал причину незаводки.

Вывернув свечу, Васька стал проверять на подачу искры, искры не появлялось.

– Видимо, в заднее колесо искра-то ушла, надо новую свечку поставить! – с профессиональной шуткой проговорил Васька ввинчивая в крышку блока цилиндров новую свечу, которая была у Васьки в запасе.

Васька крепко вцепившись в заводную ручку с усилием стал крутить ею, в старании краснея, как рак. Трактор и с новой свечой упорно не заводился. От досады в приливе гнева и ярости, Васька выдернул заводную ручку и со злобой ударил его по переднему тракторному колесу, от чего в месте удара на миг блеснула яркая искорка.

– Ага, вон она, где была! – обрадованно улыбнувшись, шутливо заметил Васька и снова принялся, заводя мотор, крутить ручкой.

От упористого нажима на ручку, в такт качания всего Васькиного тела, волосы на его всколоченной голове, лохматисто взбрыкивали, было слышно металлически-звонкое пощёлкивание ускорителя магнита. Васька прижимисто поднажал на ручку, и мотор завёлся, обдав заинтересовавшегося Николая сизыми выхлопными газами. Николай, откашливаясь, отошёл от трактора и уселся на силосорезку. Обрадованно-довольный Васька, не глуша мотора, за неимением ведра, поспешно стянул с себя кожаный сапог, вприпрыжку поскакал к болоту, зачерпнуть сапогом воды, он долил её в радиатор, после чего он подошёл к Николаю.

– Вот Николай Сергеевич, у трактора может появиться столько неисправностей: то искра пропадёт, то компрессия отсутствует, а то карбюратор забарахлит! – и трактор хрен заведёшь! – показывая своё незаурядное знание в тракторном деле, словесно козырял Васька перед Николаем. – Вот она свеча, вроде маленькая штучка, а от неё вся суть в моторе. Она подаёт электрическую искру в камеру сгорания, а видишь, она оказалась неисправной, вот видишь, на ней щель образовалась, – как будто что понимающему в этом деле Николаю объяснял Васька.

Он бракованную отслужившую свой век, свечу, за её ненадобностью, полуиграючи бросил в трактор, целясь в заднее колесо. Но свеча угодила не в колесо, а в стеклянный отстойник, отчего он разбился вдребезги. Изумлённый и побледневший Васька трёхэтажно выругался и во зле, вцепившись руками себе в волосы, драл их до боли. К счастью, у Васьки в инструментальном ящике при тракторе, имелся запасной отстойник, он его, быстренько привинтив, установил вместо разбитого. Наблюдавший за всеми этими Васькиными проделками Николай в душе поругивал Ваську и осуждал его за озорную выходку, связанную с разбитием отстойника. Николай запомнил также тот злополучный случай, когда из озорства и ехидства Митька подсунул под подсолнечники вилы, они попали в силосорезку, ножи хряпнули, силосорезка вышла из строя на два дня, и однажды во время силосования («Фордзон» у Васьки часто работал с перебоями, а иногда и глохнул совсем), чтобы опорочить тракториста Ваську, Николай собрав около себя группку мужиков и баб, язвительно высказывался в адрес Васьки: