Виктор Далёкий
Нефть и любовь

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
НЕФТЬ

Метод жизни
глава первая

Когда человек рождается, то волей или неволей начинает искать свой метод жизни, который помогает ему адаптироваться в мире. Что это такое и как происходит? Он еще плохо видит, но уже шарит ручками около себя, будто чего-то ищет. И успокаивается только тогда, когда ему в ротик или ручки попадает соска с молоком или женская грудь. В первые дни его интересует только питание. Если он не находит грудь или соску, то начинает плакать, то есть подает звуковой сигнал о том, что хочет кушать. И это только первые действия, чтобы найти свой путь к жизни, то есть свой метод существования. Постепенно этот метод совершенствуется, обогащается и становится действенным. Новорожденный начинает взаимодействовать с окружающей средой через маму и близких людей, которые около него находятся. Для этого он использует все органы чувств и начинает хватать предметы и тянуть все в рот, бить по погремушкам, улыбаться и хмуриться, расти и поправляться, открывать мир и познавать новое. У него появляются любимые игрушки, привычки, склонности, начинает выкристаллизовываться характер. Постепенно он из маленького человека превращается в малыша, ребенка детского сада, школьника, подростка. Проходят юность, молодость, созревание и по пути от одного к другому происходит формирование личности и самого человека. К нему от родителей на генетическом уровне переходят способности, таланты, появляются привычки. Каким он будет, еще никто не знает. Неизвестно оправдает он надежды семьи или нет. Каждый хочет рассмотреть в нем неординарность и пророчит ему хорошее будущее.

В первые мгновения жизни ему приходится на бессознательном уровне реагировать на окружающий мир и эмоционально выражать свое состояние «нравится – не нравится». При этом он недовольно морщит лицо или улыбается. Тянется ручками, чтобы взять или машет ручками, показывая, что он этого не хочет. Позже ему приходится так или иначе, рано или поздно переводить бессознательное в сознательное и отвечать на те же вопросы: «нравится – не нравится», «надо – не надо», «хочется – не хочется». Через какое-то время ему придется отвечать на главный вопрос о том, кем он сам является и кем может стать. Придется ответить на главный вопрос: «Ты хлебороб или нахлебник». Способен ли ты создавать новое, производить необходимое или ты можешь только пользоваться результатами труда других, которые придумали и произвели. Все равно через какое-то время являешься ты «хлеборобом или нахлебником» возникнет необходимость и сознание того, что тебе следует находиться при деле. Вор ты, аферист, шантажист или какой-нибудь другой «нахлебник» у тебя должно возникнуть понимание, что ты находишься при деле присвоения материальных и финансовых средств, которые добывают другие. И все «хлеборобы» в то же время тоже должны сознавать свое предназначение, создавать новое, нужное и необходимое в обществе, для чего следует овладевать профессией и трудиться на благо других людей и страны. И, если ты в себе сознаешь «хлебороба», то ближе ты оказываешься к выбору профессии и, тем четче нужно себе давать отчет, в чем ты силен, какие у тебя есть способности для воплощения намеченного. И тогда приходится по мере овладения профессией отвечать примерно на те же вопросы: «Нравится – не нравится, нужно – не нужно, хочу – не хочу». Ты должен понять, способен сам производить, создавать новое или способен только пользоваться тем, что производят другие. Если ты способен быть хлеборобом, создавать свое, новое и нужное для себя и других, тогда ты понимаешь, что должен быть при деле, в профессии, и тогда тебе следует ответить на другие вопросы, где ты в иерархии выбранного дела находишься, какое место занимаешь среди других, и куда тебе следует расти. И здесь надо правильно умело и откровенно отвечать на такие вопросы. «В чем ты силен и чем можешь быть полезен в данный момент?» В самом начале нужно научиться бессознательное переводить в сознательное. И для этого нужно отвечать себе постоянно на вопросы «Нравится – не нравится, хочется – не хочется, можно-нельзя». И когда ты занимаешь определенное положение в профессии, обязательно нужно отвечать на вопросы, которые перед тобой ставит жизнь: «кто ты, как человек», «кто ты в иерархии профессиональной деятельности, на степенях постижения секретов мастерства», «где твоя цель», «движешься ты вверх, вниз, вперед или назад». Обязательно нужно знать какими человеческими качествами ты располагаешь. Какие у тебя есть достоинства и недостатки. Иначе говоря, нужно знать себя. Большое значение имеет выбор друзей, куда они тебя поведут, что дают и где ты с ними можешь оказаться. От друзей и людей, с которыми общаешься, часто перенимаются методы жизни, способы поведения или приемы. Особенное значение имеет выбор второй половины, супруга или супруги. С этим человеком тебе придется идти по жизни и делить тяготы, невзгоды и радости. Причем радости делить довольно просто, а вот, чтобы делить тяготы, нужно иметь определенный склад характера и внутренние убеждения. И, главное, здесь нужно понимать может ли супруг или супруга оказаться надежной опорой в тяжелой жизненной ситуации. Бывает любовь, которая не позволяет быть расчетливым, бывает, что выборы второй половины оказываются непродуктивными, тогда приходится устраивать перевыборы, что часто в жизни и происходит. Иногда приходится действовать интуитивно.

Постепенно у человека вырабатывается метод жизни. Это то, что ему помогает жить и оставаться на плаву. Можно сразу идти ко дну, можно трепыхаться, барахтаться, искать равновесие, находить его, выплывать и плыть дальше. Так или иначе, каждому человеку на разных этапах жизни приходится искать свой метод существования.

Я искал свой метод жизни и совершенствовал его. И начал, конечно, с самопознания. Надо было ответить на вопросы, кто я, какой я и чего хочу. Я был невнимательный и часто не слушал, что говорили учителя, потому что не считал это интересным. Обо мне можно было сказать, что я искал возможность доказать превосходство над товарищами тогда, как ребята, с которыми я дружил, находили во мне хорошего друга. Мне явно не хватало ума, что я компенсировал силой и ловкостью. Удивительное дело, если мне говорили то, что я о себе и так знал, мне становилось обидно, потому что всегда хотелось, чтобы окружающие думали обо мне лучше, чем я понимал о себе сам. То, что я знал себе цену и понимал, что она не высока, являлось хорошим стимулирующим фактором для саморазвития. Я был отзывчив, эмоционален и сентиментален. Стоило мальчику, с которым я только что выяснял отношения, расстроиться, испугаться, заплакать, как я сразу старался перед ним загладить свою вину. Излишние эмоциональность и вспыльчивость компенсировали отсутствие достаточности ума, что проявлялось дружелюбием и желанием постоять за себя и друзей. Во времена моего становления психологи и учителя разделяли три вида памяти: слуховая, зрительная и двигательная. Сейчас их определяют гораздо больше. Постепенно я понял, что слуховая и зрительная памяти у меня не развиты, тогда, как двигательная, то есть, когда я что-то осмысленно записывал, усваивалось лучше. Еще лучше всего усваивалось то, что я запоминал эмоционально. То есть я лучше запоминал то, что производило на меня сильное впечатление и почти не запоминал то, что мне казалось неинтересным. В какой-то момент я заметил, что не могу словами выражать свои эмоции и чувства, которые способствовали появлению мыслей. У меня редко было так, что мысли появлялись без эмоционального сопровождения. Иногда я чувствовал себя собакой, которая все понимает, с пониманием смотрит в глаза хозяину, то есть собеседнику, но ничего не может сказать. Мне не хватало слов для стройного выражения обычных мыслей и нюансов, неуловимых тонкостей, оттенков мысли. Такие мысли как: «Хочу есть, хочу спать, хочу пойти погулять, хочу выйти во двор» – казались простыми и понятными. Но, если тебе хочется складно и доходчиво выразить мысли с тонкостями бытия и мотивировкой, то часто ничего не получалось. Например: «Я пойду к Сереже, потому что он интересно мыслит и с оригинальным подходом решает задачи по алгебре» или «Мне понятно, что такое биссектриса и медиана, но как это воплотить применительно к домашнему заданию я пока еще не понял, поэтому ко мне придет заниматься Игорь». На такие речи я был не способен. Мне не хватало словарного запаса и правильности, стройности мышления. Для обогащения себя в этом плане я принялся читать книги и постепенно перешел на классику. Кроме всего прочего, мне все время нужно было себе объяснять для чего нужно то или другое. Я никак не мог себе объяснить, для чего нужна вообще учеба в школе. Ну, арифметика понятно, чтобы ходить в магазин за хлебом, куда посылала мать, платить деньги и получать сдачу. Русский язык нужен, чтобы общаться, писать письма и записки. Но я никак не мог себе объяснить, для чего нужны косинусы, логарифмы. Как это могло мне пригодиться в домашнем хозяйстве. Я не сразу понял, что эти понятия помогают лучше осмысливать окружающее пространство. Когда я смог себе это объяснить, то стал ответственно учиться и серьезнее относиться к школе. Мне стало интереснее решать какие-то задачи. Я должен был себе объяснить, зачем мне это нужно, иначе заставить меня сделать то или иное оказывалось трудным. Не зря учителя говорили моей маме: «Он может учиться, но не хочет».

К моим недостаткам относилась обидчивость. И с этим нужно было что-то делать. Чтобы защитить себя от обидчивости нужно несколько вещей: ум, положение семьи в обществе, положение тебя самого в обществе и юмор, остроумие, которые кроме того, что веселят, позволяют ко всему или ко многому относиться снисходительно. Когда ты рассказываешь анекдот, то невольно становишься центром общества, в котором ты его рассказываешь. Если же ты его еще рассказываешь выразительно, предельно остроумен и эмоционален, производишь должное впечатление, то это запоминается и тогда другие люди хотят с тобой общаться. Именно с анекдота я приобрел друзей, которые были старше меня на два года и умнее. Я им рассказал анекдот про мальчика, который в игре был самоваром и девочки нашли у него краник, но с его помощью, как ни старались, не смогли налить себе чаю. Ребята долго смеялись. Потом эти двое меня защищали от других, встречали меня у школы, и мы вместе шли домой или гуляли. Пашка скоро из нашего двора уехал, а с Юрой мы долго еще дружили. Я многому учился у друзей. И это тоже был мой метод познания жизни. Одно дело тебе теоретически рассказывают и другое дело конкретно показывают, как и что. Это тоже относилось к двигательной памяти. Еще раньше у меня появился друг, которого звали Славка. Познакомились мы с ним, когда тот мастерил летающего змея. Сначала вокруг него крутилось много ребят, но змей все никак не хотел лететь. Обязательно нужен был ветер и крепкие нитки на катушке. Нити рвались, рвалась бумага, из которой клеился змей. В качестве хвоста использовалась обыкновенная мочалка для мытья. Такие мочалки продавались на рынке и представлялись они снопами тонких древесных полосок в пять миллиметров. Главное, надо было угадать с величиной хвоста. Тяжелый хвост не давал змею взлететь. Легкий хвост заставлял змея рыскать по сторонам. Именно хвост являлся стабилизатором. Все ребята от нетерпения разбежались. Один я остался около Славки, все время бегал домой, то за нитками, то за мочалкой, то за тончайшей папиросной бумагой, то за ржаным хлебом, который, оказывается, хорошо клеил бумагу. Я один верил в Славку. И змей у нас получился. Он полетел. Сначала мы бежали за ним по дороге и, когда порыв ветра начинал подхватывать змея, Славка, который бежал впереди с катушкой ниток в руках, крикнул мне, отпускай. Я отпустил змея и змей начал подниматься вверх. Это было чудесное ощущение, когда змей поднимается и парит высоко в небе, а ниточка от него находится у нас в руках. С этого момента мы со Славкой подружились. Славка был на три года старше меня, и я от него многое узнал. Со Славкой мне было интересно. Он был натуралистом и большим выдумщиком. Мы с ним ставили ловушки для мышей, изучали лягушек, которых, по словам Славки, в институтах препарируют в научных целях. Он собирался поступать в Тимирязевскую Академию. Отец у Славки был легендарная личность. Сам он мне ничего не рассказывал. Другие ребята говорили, что он служил у Буденного адъютантом. Я его часто видел в гимнастерке и галифе. Он сидел в палисаднике около дома и ждал жену. Худой, как Славка, с усами, болезненный и высоченный он крутил самокрутки и сидел на скамейке, поджидая жену. Жена его маленькая круглолицая женщина подходила к его скамейке, и они о чем-то разговаривали. Когда он сидел, а она стояла, они были одного роста. Потом она шла домой к своему подъезду, он согнутый шел сзади. Скоро отец его умер и следом через короткое время умерла его мать. С тех пор Славка очень изменился и редко выходил во двор. Через некоторое время я несколько раз встречал его около Тимирязевской Академии, куда он поступил учиться. Он рассказывал, что закончит институт и поедет в лес, где будет заниматься научной работой. Последний раз я его встретил на прогулке по Тимирязевскому лесу. Он шел по тропинке с маленький девушкой. Такой же маленькой, как и его мать.

В конце восьмого класса мне надоело учиться в школе, и я собрался поступать в техникум. Во время подготовки к экзаменам в техникум, я понял о себе кое-что важное. Пока я просто учил материал, то почти ничего не запоминал. Стоило мне начать записывать то, что я учил в отдельную тетрадь, и знания о том, что я изучал, начинали скапливаться и формироваться. То есть у меня все-таки была двигательная память. Эта память мобилизует, заставляет работать и зрительную память, и слуховую, особенно если ты себе что-то при этом повторяешь вслух. Экзамены в техникум я сдал успешно.

После техникума я поработал на заводе, поступил учиться в институт отслужил в армии и, вернувшись, пошел на работу в научно-исследовательский институт, где, как предполагал, работают более умные люди, чем на моем авиационном заводе, куда поступил работать после техникума.

К этому времени у меня уже сформировался необходимый для этого периода метод жизни, который я совершенствовал во время учебы, в армии и на работе. Согласно этому методу я старался учиться новому, общаться с умными людьми, набираясь ума и опыта, читал много книг из числа художественной литературы и технической. Мы жили с мамой довольно скромно. От нее я взял метод жизни, который меня в то время устраивал: «нужно делать, как все, чтобы жить не хуже, чем другие».

В это время отношение к самому себе у меня вполне сформировалось, и кое-что о себе я уже знал. Я не мог быть бесчестен. Для психологического спокойствия и здоровья, мог пойти на компромисс, но не терпел нечистоплотности, не действовал ради выгоды, всегда отдавал предпочтение чувству юмора, в острых ситуациях предпочитал шутить и острить, если предоставлялась такая возможность. Все время, пока работал, я совершенствовал и проверял свои умственные способности и понял, что исполнителен и целеустремлен даже тогда, когда приходилось что-то делать с максимальным напряжением на грани своих возможностей. Однажды мой научный руководитель уезжал в командировку и оставил задание изменить схему в электротехническом станке, чтобы провести испытания нового электрохимического технологического процесса. Он не знал, как это сделать. И я не знал. Почти сразу я понял, что он оставил мне задание без всякой мысли, что я с этим справлюсь, что меня еще больше подхлестнуло к действию. Через два дня, глядя в электрическую схему я понял, как это можно сделать. Схема в моем представлении разделилась на две части. И я сразу определил точку, куда мне следовало подсоединить вторую часть схемы. Нужно было перепаять один провод, что я сделал и провел нужный эксперимент. Руководитель, вернувшись из командировки, сильно удивился и растерялся от того, что я смог это сделать. Тогда я понял, что мне интересно придумывать новое. Скоро я уволился из научно-исследовательского института, потому что не хотел заниматься электрохимией. Там работали умнейшие люди. Они замечательно формулировали свои мысли, во время праздничных обильных застолий читали стихи, сочиняли тосты, высокопарно изъяснялись, когда вели научные дискуссии, обсуждали научные разговоры о статьях и конференциях. Главное для них было написать диссертацию, защитить ее и получить кандидатскую степень. Дальше можно было почивать на лаврах, писать рецензии и пописывать статьи в научные журналы.

Я пошел обратно работать на агрегатный завод, где создавалось оборудование для авиационной техники, электронные блоки регулирования, системы управления. Там работали другие люди, тоже грамотные, умные и вдумчивые. Там тоже приходилось проводить испытания, делать эксперименты, составлять таблицы, строить графики, отлаживать блоки, платы. Но эта работа мне нравилась, потому что я занимался электроникой.

На опытном авиационном заводе я смог проверить, как я могу работать головой. В первые несколько месяцев мой ведущий инженер дал мне задание, которое я должен был выполнить. Все в нашей группе ходили поникшие, потому что из конструкторского бюро нам в отдел спустили нерабочую схему. При включении самолетного блока плата распределения должна была провести обнуление всех триггеров и счетчиков схемы управления. Для этого по питанию конструктора поставили емкостные зарядные цепочки, которые при включении питания вырабатывали сигналы обнуления. Проблема же состояла в том, что эти самые цепочки оказались не помехоустойчивыми. То есть при любой помехе они выдавали сигналы обнуления триггеров и счетчиков. Схема не работала так, как надо.

– Вот придумаешь, как следует изменить схему, чтобы она заработала, и мы тебе выпишем премию, – сказал шутливо мой ведущий инженер Петр.

Я над этим начал думать и через несколько дней придумал сделать кодовое обнуление. Для этого нужно было в схеме соответствующий выход дешифратора соединить с проводом обнуления, а все емкостные цепочки, формирующие импульсы обнуления убрать. Когда я сообщил Петру об этом решении, он смутился. Оно ему показалось очень простым. Я не стал ему внушать, что это хороший способ и увлекся другой работой. Через некоторое время мне действительно выдали премию. И я понял, что заработал начальный авторитет. Главное, я понял, что могу быть полезен в отделе и работать головой. Но были люди, которые это делали гораздо лучше меня. Каждый привносил в работу отдела что-то свое. И я познал, что значит работать в коллективе.

Пришло время выбирать себе пару. Для жизни это имеет большое значение. Еще в научном институте я начал встречаться с Томой, девушкой с лицом мадонны, умной, начитанной, глубокой, с тонкой душевной организацией. Ее глаза напоминали мне глаза Моны Лизы, глубокие, мудрые и увлекающие ко дну души. Она все вокруг романтизировала. Сросшиеся в корне деревья ей представлялись влюбленными, которые сохраняют друг другу преданность на века. Свой дом Тома называла так: «Дом с большой трубой» по аналогии с Тургеневским «Дом с мезонином». Тургенев являлся ее любимым писателем. Она готова была выйти за меня замуж, но мне представлялось это почему-то обыденным, унылым и ординарным. Хотелось чего-то более высокого, яркого, сильного. К тому же мне остро не хватало ума, которого следовало еще набираться. Расставание происходило грустно. Мы объяснились. Она печально сказала: «Прощай». Я ей тоже сказал: «Прощай». Хотя все не верил в то, что мы расстаемся. Она уходила от меня по аллеи парка, где мы обычно гуляли. Я стоял и смотрел ей вслед. Она удалялась расстроенная, потерянная и не позволила себе ни разу оглянуться. Меня не покидали сомнения, что она плачет, и хотелось ее догнать. Вскоре она уволилась из института. Я не сомневался, что она вышла замуж за моряка, который учился в институте на инженера-моториста и которому она отказала в замужестве из-за меня. Он приезжал из какого-то южного портового города на сессию в институт и готов был ждать ее вечно.

На агрегатном заводе я познакомился с Надей, девушкой тонкой и изящной во всех отношениях. Она выглядела стройной и хрупкой. У нее была тонкая талия, тонкая шея, тонкие брови и привлекательное миниатюрное лицо в пышном обрамлении черных и нежных волос. Она обладала завидной стройностью с грациозной походкой и округлыми печами, приподнятыми как будто на взлёт. Ее пугливость, ранимость, резкость, и некоторую нервность я принимал за удивительную характерность, особенность и утонченность натуры, которые свойственны некоторым красивым девушкам. Она мне казалась глубокой и чуткой. Тогда я не понимал, что это все от недостатка ума и непонимания себя и своих устремлений. Наши отношения походили на шекспировскую драму «Укрощение строптивой». Однажды она неожиданно попросила у меня взаймы крупную сумму денег. Я ей ответил, что мне нужно посоветоваться дома. На следующий день я подошел к ней и сказал, что готов дать ей эту сумму. Она ответила, что деньги ей уже не нужны. Как-то летом в воскресенье она позвонила мне домой и пригласила поехать с ней на пляж. «Поехали на пляж в Тимирязевский парк. А то там ко мне незнакомые ребята пристают», – сказала она в трубку. Фантазии увлекли меня далеко в отношениях с ней, но я тут же представил, что завалю следующий экзамен и всю сессию. «Не могу, – ответил я, – у меня завтра экзамен». Она начала елейным голосом меня уговаривать: «Ну, я тебя очень прошу, поехали искупаемся… Жарко…» Я отказывался. «Подумаешь, экзамен. Потом пересдашь»,– сказала она с той легкой страстностью, которая меня снова поколебала. Но я нашел в себе силы и отказался. Скоро мы поссорились. Через некоторое время я позвонил ей и пригласил пойти со мной в театр. Она спросила: «Где мы с тобой встретимся?» И я сразу ответил: «На том же месте, где поссорились». Я ждал ее, а она все не приходила. Наконец, она появилась и шла своей легкой изящной походкой. Я издали смотрел на нее и ликовал, думая, что на этот раз все обойдется без фортелей. Улыбка невольно появилась на моей лице и оказалась преждевременной. Не доходя до меня метров пятьдесят, она неожиданно резко свернула в сторону и скрылась между домами. Я не понял, что произошло и куда она исчезла. Какое-то время я стоял на месте, словно пораженный молнией, и затем уничтоженный, морально подавленный, не зная, что предпринять, поехал в театр музыкальной комедии и сидел один со свободным местом на первом ряду, раздавленный обстоятельствами и погруженный в свои переживания. Через некоторое время по ее инициативе мы снова начали общаться. И в конце лета я пригласил ее в Большой Театр на балет «Спартак. Она любила балет и бредила балетом «Спартак». Билеты на балет я достал с большим трудом. Мы договорились встретиться у метро «Новослободская». Конечно, я надел лучший костюм, лучшие ботинки и рубашку. Заранее вышел из дома, чтобы не опоздать. Нервничал, ждал ее у метро сверх назначенного времени два часа, не понимая, как все можно объяснить. И снова растерянный, растоптанный пошел бродить по городу. Через несколько часов я позвонил домой, и мать мне сказала, что несколько раз звонила Надя. Она очень переживала и сказала, что автобус, на котором она собиралась ехать к метро, именно в этот день сняли с маршрута. «Что ей сказать, когда она позвонит?» – спросила мать. «Ничего», – ответил я и повесил трубку. Все сказанное ей уже не имело ко мне никакого отношения. Ложь, обман, фортеля, выверты и непредсказуемость сделали свое дело. Я до вечера бродил по городу, пришел домой и лег спать. Мать сказала, что снова звонила Надя и просила ей позвонить. Но это не имело ко мне никакого отношения. На следующий день я узнал, что она сказала правду, но это ничего не меняло. Нужно несколько раз человека обмануть, чтобы потерять всякое доверие. Я избегал с ней встречи, перестал здороваться и не пытался заговорить, понимая, что от подобных девушек нужно держаться подальше, потому что они не понимают себя и своих желаний.

Через год она сама позвонила мне домой.

– Я сейчас приеду, – сказала она кротко.

– Хорошо, я тебя встречу, – ответил я.

– Нет, я сама должна прийти, – сказала она и положила трубку.

Ее долго не было. Я уже подумал, что она не придет или ходит около дома и не решается прийти. Когда она приехала, я спросил:

– Почему так долго?

– Вышла на несколько остановок раньше, – скромно и грустно объяснила она.

Я ей дал тапочки. Мы прошли в большую комнату и сели на софу. Сидели, смотрели телевизор и молчали. Между нами ничего не было и не могло быть. Мама на кухне собирала на стол. Когда она все приготовила, то пригласила нас к столу. Мы сидели за столом, кушали и молчали. Мама иногда вопросительно поглядывала на меня. Я тоже же поглядывал на нее.

– Давайте я помою посуду, – неожиданно предложила после ужина Надя.

Я пошел в комнату и сел в кресло смотреть хоккей по телевизору. За мной в комнату пришла мама и села на софу. Через некоторое время пришла Надя. Я ей поставил второе кресло рядом с собой и продолжил смотреть хоккей. Спустя час Надя поднялась с кресла и сказала:

– Мне пора уходить.

– Я провожу, – следом с кресла поднялся и я.

– Не надо, – твердо сказала она и ушла.

– Чего она приходила? – спросила мать.

– Не знаю, – ответил я.

Но я знал, она приезжала проститься перед замужеством. Не знаю, смогла ли она понять себя, разобраться в своих чувствах и устремлениях или нет. Довольно скоро она вышла замуж, через год родила одного мальчика, потом другого. Сразу после замужества она опростилась и располнела.

С Танькой все было просто. По работе я как-то поднялся в конструкторское бюро за схемами и встретил ее. Она сидела за столом при входе и занималась разводкой плат. Я спросил ее о конструкторе, который мне был нужен и получил ответ. Вечером в тот же день мы встретились на концерте для молодых специалистов во Дворце Молодежи. Уходили с концерта вместе. Ехали на автобусе и без конца болтали. Когда мы подъехали к моей остановке, она, прощаясь, с улыбкой сказала: «Увидимся». И я перед тем, как выйти, поцеловал ее в щеку. Она потом говорила: «Как ты мог в первый же день целоваться. Я не знала, как мне потом быть». Я же в ответ только улыбался. И сам не представлял, как я мог ее не поцеловать. Красотка с изумительной фигурой, алыми щечками, алыми губками, каштановыми волосами и пронзительно голубыми глазами. Ее щебетания я мог слушать бесконечно. За ней увивалось половина мужской части завода. Она хорошо одевалась и хотела одеваться еще лучше. Поклонники для нее доставали билеты в театр, приносили читать дефицитные книги. Вся лучшая иностранная литература была у нее. Как-то она пришла ко мне в отдел, и мы с ней мило поболтали перед тем как ей уйти. Тут же все знакомые ребята кинулись ко мне, схватили за грудки и стали трясти, спрашивая, откуда я ее знаю. Ведь они ходили в столовую раньше времени, чтобы пообедать и постоять с ней в очереди.

– Так, в чем дело? – не понимая причины недовольства, спросил я. И, когда они мне объяснили свои устремления и притяжения, я сказал. – Так, разберемся, вы кто? Вы все женатые люди, а я свободен и эта девушка моя.

В ту же минуту они от меня отстали и отошли огорченные и недовольные.

Мы гуляли с Танькой, и нам было хорошо. Ей нельзя было не увлечься. Мы встречались то у меня на квартире, то в ее съемном жилье, то на квартире у знакомых. Она готова была на все. Я же не позволял себе ничего особенного из-за того, что не желал ей ничего плохого и внутренне понимал, что Танька не так умна, как мне хотелось бы. Тем не менее, все шло к женитьбе. Однажды мы с ней гуляли около парка развлечений на берегу водоема станции Водники, где проживала ее старшая сестра и куда часто заезжала со знакомыми и родственниками Танька. Мы катались на аттракционах. И там был один аттракцион, на которой не все хотели идти. Это были огромные качели с клеткой. Надо было зайти внутрь клетки и начать раскачивать качели таким образом, чтобы клетка начинала вращаться вокруг оси.

– Пойдем, покатаемся, – предложила она смело.

Мне ничего не оставалось, как согласиться.

Мы зашли в клетку, и я начал ее раскачивать. Клетка уже подлетала на большую высоту, откуда все людишки казались малюсенькими, а Танька все кричала:

– Еще!… Еще давай!.. Выше…

– Выше они не хотят… – сказал я осторожно.

– Давай я…

– Нет, я сам…

– Нет, давай я…

– Хорошо…

И Танька эта маленькая, сильная, ловкая девчонка начала раскачивать качели еще сильнее. У нее это получалось. При этом она веселилась. Я же из последних сил держался за клетку. Меня то бросало в одну сторону решетки, то в другую. От боязни высоты и неуверенности меня спасал только ее смех. Наконец, качели достигли такой высоты, когда они перевернулись и завращались по кругу.

– Танька, хватит!.. Хватит! – кричал я и смеялся.

– А, боишься… Говори… Женишься на мне? Женишься на мне или нет?

Я засмеялся пуще.

– Все хватит…

– Женишься или нет?

– Женюсь… Женюсь… Останавливай.

На другой день я повел ее знакомиться с матерью. И Танька вместо того, чтобы предложить ей помощь и начать сразу помогать по хозяйству, остановилась у зеркала в коридоре и долго прихорашивалась. Ей не хватило ума, чтобы сделать нужное, и получить расположение моей матери. Она все причесывалась перед зеркалом и причесывалась, очевидно, волнуясь и думая, что должна хорошо выглядеть за столом. Мы сели к столу и принялись разговаривать. Таня рассказывала о себе. Когда мы уходили, мать позвала меня из коридора и строго сказала:

– У тебя с ней что-нибудь было?

– Нет, – честно ответил я.

– Не вздумай на ней жениться. Ты что хочешь, чтобы она всю жизнь перед зеркалом крутилась?

Эти слова меня очень расстроили, хотя я не был уверен, что мне следует жениться на Таньке. Матерям трудно угодить, если у нее один сын, и она в нем души не чает.

Когда я, провожая в этот день Таньку домой, подсаживал в троллейбус, она у меня с наивной улыбкой озорно спросила:

– Ну, как я понравилась твоей маме?

Я с грустью отрицательно покачал головой. И это ее тоже расстроило.

Мы продолжали встречаться, пока она не сказала, что ей сделали предложение. Я, скрепя сердце, пожелал ей счастья. Если я кого и вспоминаю с удовольствием, так это о ней. Можно подумать, что я о чем-то жалею, так нет же. Жизненные приключения уносили меня далеко вперед.

Выбор жены, спутницы жизни, это очень важное дело. И среди девушек трудно рассмотреть ту, которая тебе нужна. Когда девушка становится женщиной, она может измениться не в лучшую сторону. Есть женщины, с которыми хорошо в жизни падать. И есть женщины, с которыми хорошо подниматься на самые вершины. Они своим присутствием помогают, настраивают мужчину на жизнедеятельность и заставляют расти.

Со Светой я познакомился тоже на заводе. Она была несомненно мила и привлекательна. Светленькая с большими карими глазами и белой тонкой, как будто просвечивающейся кожей. Кожа мне ее особенно нравилась. Она действительно была необыкновенно белой с легким кремовым оттенком, что оказалось не к добру. При хорошем сложении она ходила по коридору на каблучках, откинув голову слегка назад. В наш экспериментальный комплекс она приходила в военную приемку. Ее все время вызывал туда высокий светловолосый военный с длинной шеей, чем-то напоминающий гуся. Когда мы познакомились, она мне жаловалась, что он не дает ей прохода и все время заставляет переписывать методику, которую она ему помогала править. В ее характере все было устроено просто и понятно. Наверное, мне пришло время бросить семя, и Света для этого вполне подходила. Никакого чувства к ней кроме симпатий я не испытывал, что сыграло со мной злую шутку. Мне казалось, что с ней все будет просто и надежно. Мы гуляли по городу, ходили в кино. И однажды пред сеансом в кино зашли к нам домой на обед. Мама приготовила щи, мясо с картошкой. Смотрины получились скромные. Мы сели за стол, покушали и пошли в кино. Вечером мама спросила:

– Она тебе нравится.

– Нравится. Она еще молодая, техникум недавно окончила по делопроизводству.

– Симпатичная. Только зубы вот у нее…

Мама всегда подмечала у моих девушек недостатки и высказывалась о них довольно метко. Зубы у Светки действительно росли немного вперед. Но лицо ее при этом оставалось вполне симпатичным.

Понимая, что она может еще сказать, я отвел глаза в сторону, не желая продолжать разговор.

– Нет, ты, как хочешь. Тебе с ней жить, а не мне, – сказала она.

И это означало, что она дает добро на наши отношения.

Через некоторое время мы расписались, и я переехал жить к Свете в Рябиновку.

Я еще не знал, что с этим переездом в Рябиновку будет связано то, что я встречу Галю, которую безумно полюблю, и что все беды и страдания обрушатся на меня лавиной, сметая старую жизнь с радостями и невзгодами.

Вспоминать об этом мне не хотелось, потому что дальше все стало плохо и подвергло нас всех серьезным испытаниям.

Конкуренция
глава вторая

Прожив ни один десяток лет, я оказался в той точке жизни, которую мне хотелось назвать нулевой. Все, что я имел и чем можно было дорожить, потерял. Потерял мать, жену, ребенка и работу. Один в квартире и свободен от всего, что нужно человеку для жизни. Я чувствовал себя беспризорной заброшенной собакой, худосочной, вечно голодной дворнягой, живущей кое-как. Нужно было все начинать сначала.

Так получилось, что к весне этого года из отдела, в котором я работал, почти все уволились. Оставались я, Валерий Рябинин, Гена Широкин и Юлий Гарсон. Многие уволились, так как наше авиационное предприятие приходило в упадок. Одни уволились и растворились в окружающей жизни, другие поменяли профессию, третьи перешли в организацию с прежними руководителями.

Пришедший новый генеральный директор из бывших военных начал наводить свои порядки. Первое, что он сделал, это отремонтировал туалеты и поставил на них позолоченные ручки, чем удивил всех работников завода. Вторым ходом он уволил всех прежних высших руководителей и назначил своих заместителей. К этому времени наша группа уже работала над вентильным двигателем, который должен был устроить переворот в нефтедобыче. Нас поддерживала видная нефтяная компания и выделяла на разработку небольшие деньги, которые осваивались напрямую без накладных расходов, связанных со складами, бухгалтерией, плановым отделом, финансистами, экономистами, и распределялись непосредственно между исполнителями. Наши ребята успели съездить на месторождения для испытаний, которые дали определенные результаты. Надо было продолжать работу. И в это время на предприятии сменилось руководство. Первыми, как было сказано, уволили заместителя генерального директора, организатора и лидера по нефтяным работам Владимира Ивановича Павлинова, заместителя генерального директора и идеолога Владимира Иосифовича Вороновского, начальника отдела программистов Галину Леонидовну Ягодову и сына Вороновского Андрея, который начинал проводить основные разработки по нефтяной теме. Им в один день закрыли пропуска для входа на предприятие, и мы едва успели вывезти кое-что из приготовленного к перемещению оборудования. В последний день их работы мы все растроганные с программистами и аппаратчиками пошли провожать руководителя нашего отдела Галину Леонидовну Ягодову. В знак хорошего к ней расположения все что-то говорили ей, дарили на память открытки. Я подарил ей статуэтку, белую фарфоровую Курочку Рябу, которая только что снесла золотое яичко и протягивала его перед собой на крыльях. Думали, что ее больше не увидим, потому что речи о том, что откроют новое предприятие, выглядели туманно и нереально. Хотя это оказалось не так, потому что через несколько месяцев при другом авиационном заводе появился отдел с новой тематикой по авиационным приводам, где работы по нефтяной тематике должны были продолжиться.

Почти каждую неделю мне и Гене Широкину звонила Галина Леонидовна Ягодова и приглашала перейти к ним на работу. Я не хотел увольняться, потому что у нас с ней оставались натянутые отношения, и мне приходилось стараться держаться от нее подальше. Слишком много пришлось пережить, потерять семью и всего самого дорогого. Гена смотрел на меня, не зная, как ему поступить. Первым уволился Юлий Гарсон, которого позвал к себе на работу Андрей Вороновский.

Перед праздником 23-го февраля Галина Леонидовна снова позвонила нам и пригласила отметить у них праздник. В пустых комнатах нашего предприятия нам было неуютно и в назначенное время мы с Геной поехали на новое место работы наших бывших сослуживцев, посмотреть, что у них там и как. В маленькую комнату набилось человек десять. На столах стояли источник питания, осциллограф, тесно лежали схемы и платы. Выглядело все довольно скромно. Людей у них явно не хватало. Два парня и десяток девушек программисток. Несмотря на то, что места не хватало, мы все-таки разместились. Накрыли праздничный стол, начались поздравления мужчин. Все повеселели. Душой коллектива, как всегда, была Галина Леонидовна. На праздник Восьмого марта мы с Геной снова приехали к ним. Праздник отметили хорошо. Нам все говорили, чтобы мы переходили к ним на работу. Что ни говори, коллектив – это великая сила. Нам с Геной больше не хотелось сидеть одним комнате на старом месте, и мы написали заявления об уходе с завода. Тем более на новом месте нам рассказали о перспективах разработки привода для рулевого управления и привода для двигателя нефтодобычи. Руководство нового авиационного предприятии разрешало нашему коллективу работать на нефтяную компанию с условием, что мы им сделаем привод для рулевого управления нового самолета. Действительно, едва мы перешли на новое место работы, нас оформили в новый отдел. И заинтересованная в новом приводе нефтяная компания обещала нам приплачивать небольшие деньги к нашим окладам. Мозговым центром нашего коллектива являлось несколько человек. Владимир Иосифович Вороновский и его помощница Ольга Николаевна, которые курировали разработку двигателя, Вороновский младший с Гарсоном разрабатывали основной узел управления новым двигателем в виде автономного инвертора напряжения – АИН и Галина Леонидовна Ягодова, которая обеспечивала подготовку программных средств для новой техники. Они активно занимались этой работой еще на прежнем месте. Мы рядовые исполнители еще не знали, что у нас есть конкуренты, которых тоже обещали взять на баланс в нашу нефтяную компанию. Нам было неизвестно, что как только мы взялись за новую работу, то сразу вступили в конкурентную борьбу с сильным и серьезным противником. О них уже трубили газеты и к ним были прикованы взгляды нефтяников всего мира. В российских газетах о них писали, что они создают уникальное оборудование и обогнали иностранных разработчиков. Их оборудование уже проходило испытания на нефтяных месторождениях. Мы, получив на прежнем месте работы какие-то результаты, снова готовились к новым испытаниям. Нашу разработку курировал Матвей Яковлевич Гаксбург из центрального аппарата нефтяной компании, куда входила ОАО «РИНК – Российская Инновационной Нефтяная Компания. Наших конкурентов курировал заместитель генерального директора ОАО "РИНК" Волков.

Матвей Яковлевич Гаксбург, старый и опытный нефтяник, предложил нам концепцию разработку нового оборудования в рамках использования унифицированного оборудования. То есть мы берем готовые корпуса и узлы применяемого в серии двигателя, которые используем для разработок двигателя, работающего на новых принципах. Наши конкуренты использовали только новые разработки и оригинальные конструкции. Гаксбург предлагал нам использовать готовые модульные конструкции двигателя, насоса, телеметрии и газосепаратора, чтобы работать на скоростях до трех тысяч оборотов в минуту. Конкуренты использовали цельноблочную конструкцию, включающую в себя все составляющие погружной системы и увеличивали диапазон скоростей вращения двигателя до ста двадцати тысяч оборотом в минуту, что требовало иного принципа работы газосепаратора и насоса.

Мы оказались на соревновательном острие. Тем более, что нефтяники всегда настороженно относились к новому оборудованию и это при том, что баррель нефти стоил всего 9 долларов. Никто не хотел рисковать, вкладывая большие средства в новые разработки.

Наша команда работала по двенадцать часов и более, не обращая внимание день за окном или ночь. Гарсон не выдержал напряжения гонки в работе, получил инфаркт и слег в больницу. Как раз в это время большая команда собиралась в командировку на ремонтный завод нефтяного оборудования, где нефтяники для нас мотали статор нового вентильного двигателя в сто семнадцатом габарите. Андрей Вороновский, улетая на сервисную базу в Западной Сибири, оставлял меня и Гену, чтобы мы собрали вторую Станцию Управления для нового двигателя и запустили второй преобразователь частоты АИН. Первый Гарсон отладил собственноручно. Все улетели, а мы с Геной и Мишей Пирожковым, который делал контроллер для станции управления, остались. Я уходил с работы ближе к полуночи и все никак не мог запустить этот проклятый АИН. Не запускался управляемый генератор. Применяемые заумные схемы, которые разработал Гарсон, всегда меня раздражали. Я менял микросхемы, а он все не запускался. Гарсон выйдя из больницы, оставался на телефоне, и я с ним периодически консультировался. Он ничем мне не мог помочь. К нам в комнату, где мы работали, периодически заходил Владимир Иванович Павлинов и спрашивал, как у нас дела. Успокоить его нам было нечем. Наконец, после неимоверных усилий генератор заработал, АИН начал откликаться на контрольные сигналы, что привнесло заметное облегчение. Теперь я уходил с работы домой вовремя. Мы собирали Станцию Управления с новым отлаженным АИН. Устанавливали в нее блоки, которые отлаживали Миша и Гена. Едва мы включили станцию, как на экране дисплея главного контроллера запрыгали неизвестные символы. Мы, стоя перед станцией, растерялись, не понимая, что делать. Перепробовали разные варианты решения данной проблемы, ничего не помогало. Через некоторое время выяснили, что по корпусу станции ходят такие мощные электрические помехи, которые сбивают работу контроллера. Когда припаяли между корпусом Станции Управления и корпусом контроллера конденсатор с маленькой ёмкостью свистопляска на экране компьютера пропала. Нам оставалось разобраться с помехами и правильно разложить по корпусу станции жгуты.

В это время у наших командированных коллег на центральной ремонтной базе нефтяников тоже начались приключения с новым двигателем. Едва они прилетели, в гостиницу к Вороновскому старшему пришел директор сервисного завода, где производился ремонт нефтяного оборудования и где нам обещали изготовить корпус со статором. Ротор с магнитами, в которых скрывалась вся новизна, мы изготовили сами и отправили раньше отдельной машиной. Вороновский рассказал директору завода о новом двигателе и перспективах его использования, и тот довольный ушел. На следующий день к Вороновскому в гостиницу для разговора пришел главный инженер завода Кузнецов, которого все называли «Мистер Нет». Дело в том, что многие разработчики хотели работать с нефтяниками, потому что они всегда сохраняли повышенную платежеспособность. И Кузнецов всегда и всем умел говорить: «Нет». Он говорил «нет» даже тогда, когда можно было проявить интерес. В этом случае он говорил: «Нужно доработать», что тоже означало «Нет».

Когда двигатель на заводе собрали и включили в работу, он неожиданно затрясся, загудел и запрыгал на станине, как сумасшедший. Все начальство и рабочие цеха разбежались прочь. Вороновский старший и наши коллеги, прилетевшие с ним, стояли около двигателя и не знали, что делать. Это был провал. Можно было собирать вещи и уезжать.

Начальник цеха сборки ходил около приезжих с недовольным видом. Рабочие с разочарованным видом занимались своими делами. Кто-то работал на станке, другие осуществляли сборку отремонтированных асинхронных двигателей.

– Все правильно собрали? По чертежам? – спросил Вороновский у помощницы.

– Все правильно, – ответила Ольга Николаевна. – Я лично следила за сборкой.

– Тогда все дело в намотке статора, – сказал задумчиво Вороновский и озабоченный направился в цех намотки.

Начальник цеха намотки божился, что намотал двигатель правильно.

– Ни один год мотаем. Знаем, что и как нужно делать, – сказал он. – Все сделали точно по вашей схеме намотки.

Все расстроенные ушли с завода и разошлись по домам и номерам гостиницы.

Поздно ночью в номер Вороновского старшего постучали. Он как раз собирался спать. Когда открыл стучавшим дверь номера, перед ним стоял начальник цеха намотки и начальник производства. В руках оба держали бутылку водки и закуску.

Сели за стол, разлили по стаканам водку, и начальник цеха намотки признался:

– Ошиблись. Нашли ошибку.

И он тут же начал рисовать на бумаге, показывая, где произошла ошибка.

Выпили, закусили, на следующий день продолжили работать.

По цехам уже поползла молва: «Приехали москвичи и хотели взорвать завод».

Но после исправления ошибки в намотке двигатель заработал. И сразу отношение к приехавшим изменилось в лучшую сторону.

Развернули стенд для проверки характеристик нового двигателя. Галина Леонидовна Ягодова села с программистами за компьютер и на стенде измерения характеристик показала все его преимущества. Малые токи холостого хода, высокий коэффициент полезного действия и хорошие моменты при запуске и на малых скоростях, что важно при раскрутке двигателей в сложных скважинных условиях.

После положительных испытаний в цехе, наших коллег повезли к обелиску Полярного круга, в музей местных национальных достопримечательностей, возили на месторождение, чтобы показать, как добывают нефть. Женщины, которые особенно любопытные попросили налить им в бутылочку нефти. И, хотя этого делать было нельзя, нефтяники пошли им навстречу и преподнесли темно-коричневую жидкость в пластиковой бутылке. Эту закупоренную бутылку мы потом поставили на видное место в комнате, где работали и смотрели на нее, как на то, ради чего мы трудимся.

Кто-то из женщин со знанием дела, показывая на эту бутылку, сказал с должным пиететом:

– Это нефть с водой. Но нефти в этой смеси больше. Поэтому она может гореть, если ее поджечь.

В итоге наши коллеги вернулись из командировки с победой. Им подписали акт о прошедших заводских испытаниях и составили договор о намерении покупки десяти комплектных приводов. Это означало, что мы не проиграли в конкурентной битве, начали зарабатывать деньги и вышли на равные позиции с нашими конкурентами. Что отнюдь не всем понравилось.

Заместитель генерального директора ОАО «РИНК» Волков, откуда мы получали финансирование, был весьма недоволен тем, что у нас что-то получилось. Он вызвал к себе Павлинова и Шкоду, который раньше являлся начальником военной приемки и теперь стал заместителем Павлинова, потому что умел выдумывать каверзы и обходить невыгодные для нас решения. Руководство в их лице уехало для рапорта по результатам командировки к генеральному директору в ОАО «РИНК. Что делалось и раньше часто, потому что нужно было поднимать рейтинг нашей разработки и просить деньги. Шкода всегда говорил: «Чем больше нам дадут денег, тем дороже мы будем стоить и тем выше вероятность того, что нас не разгонят».

Заместитель генерального директора Волков, зная, что наше руководство уехало, нагрянул к нам с проверкой. В ОАО «РИНК» генеральному директору Кеффер он сказал:

– Я сейчас поеду и разгоню всю эту команду шарлатанов, авантюристов и самозванцев.

У наших конкурентов в команде имелись заслуженные люди, доктора наук, члены корреспонденты. О них ходила молва, писали статьи. В нашей команде имелись доктора наук и неизвестные кандидаты наук, что выглядело довольно жидко.

Волков приехал к нашему авиационному заводу на шикарном автомобиле. Водитель открыл ему дверь и он, невысокий, хорошо упитанный, коротко стриженный и благоухающий одеколоном, сразу направился в наш отдел. Он напоминал чемпиона мира по боям без правил, который решил разобраться с самозванцами. К этому времени нам уже предоставили помещения, где мы свободно разместились и работали. Ворвавшись к нам в отдел, он принялся ходить от стола к столу, тыкать в платы и спрашивать у сотрудников:

– Это что за плата? Что она делает? Вот это какая микросхема?

Некоторые смущались, терялись и не знали, что отвечать.

Меня эта ситуация сильно возмутила. Я как раз отлаживал источник питания. Он подошел ко мне и ткнул пальцем в плату.

– Что за плата? Где стоит? Что делает?

Я ему с удовольствием ответил на все его вопросы. Мало того, я ему начал рассказывать, как она работает. После меня все остальные пришли в себя и тоже начали ему все рассказывать.

Владимир Иосифович Вороновский несколько раз хотел вмешаться и кому-то помочь с ответом, но Волков его каждый раз резко обрывал:

– А вы молчите.

Экзамен, который нам устроил Волков, мы все прошли, ответив на его вопросы, и тот уехал с недовольным видом.

Приезд Волкова с проверкой очень сильно ударил по нервам Вороновского старшего. Я видел, как у него тряслись руки, и как он поспешно входил в вино-водочный магазин, чтобы купить водки и дома снять сильнейший стресс.

После промысловых испытаний одного купленного образца по условиям договора нам обещали заказать пробную партию из десяти комплектов приводов, в которые входили: вентильные двигатели и станции управления к ним. В эти комплекты обычно входили газосепараторы, насосы, которые качали из-под земли нефть и телеметрическая система для измерения параметров двигателя. В нашу задачу входило сделать двигатели и станции управления. Все остальные составные части, телеметрия, протекторы и насосы являлись готовыми серийными изделиями, которые имелись на базе.

Мы начали изготовление десяти станций управления и десяти роторов для нового двигателя с магнитами вместо короткозамкнутой системы. Почти все блоки и платы были готовы, кроме платы десятого блока питания. Я разбирался в мудреной схеме Гарсона и не мог произвести наладку последней платы. Каждый день ко мне подходили руководители и спрашивали, как дела. И каждый день я им отвечал, что десятая плата не работает. Каждый день мой авторитет, как человека отвечающего за наладку и сборку станции управления падал. Через две недели я развел руками и сказал, что плату управления питанием я наладить не смогу и нужно будет взять новую из следующих комплектов поставок. Особенно мне было стыдно перед Вороновским старшим. Я чувствовал, что этот человек на меня надеется, но ничего не мог сделать.

Руководство приняло решение отгрузить первую серийную станцию с новым ротором на промысловые испытания. Машину со станцией грузили все вместе. Не только я, Андрей Вороновский, Вова Птицын, Миша Пирожков и даже вышедший после инфаркта Юлик Гарсон, но и все руководство в лице генерального директора Павлинова, его заместителя Шкоды и главного конструктора Вороновского. Все трудились на равных, без надувания щек, без лишних амбиций. Все руководство в белых рубашках с засученными рукавами. И, когда мы погрузили нашу первую станцию на грузовую машину, все испытывали облегчение, ходили с блестящими счастливыми глазами, и общались друг с другом на равных без фамильярностей и по делу.

Пришло время ехать на промысловые испытания вслед за посланным оборудованием. Первый серийный образец станции управления и собранный по нашим чертежам двигатель должны были теперь пройти испытания на реальной нефтяной скважине в зимних температурных условиях. Владимир Иванович Павлинов издал приказ, что на промысловые испытания поедут Вороновский Андрей Владимирович и Рябинин Валерий Михайлович. Приказ он зачитал при всех сотрудниках. Когда я услышал свою фамилию невольно испытал гордость. Это была большая честь ехать на нефтепромыслы в Западную Сибирь от нашего коллектива для того, чтобы провести испытания. Юлик Гарсон, который недавно вышел на работу после болезни, сразу предложил мне взять на испытания свой теплый комбинезон.

– Юлий Абелевич, вы же маленький и худенький. Куда я надену ваш комбинезон? – усмехнулся я.

– Так он большой. Достался мне еще от деда, который был гораздо больше меня.

Юлика мы берегли, старались не нагружать, попусту не волновать. Поэтому я без препираний поехал вечером к нему домой за комбинезоном. Нас встретила жена Юлика Эля, которая тут же усадила нас за стол.

Комбинезон Юлика я едва допер до дома. Это было брезентовое несминаемое изделие на ватине. И, если куртка с брезентовым верхом мне вполне подошла, и я намеревался ее взять с собой. То ватный комбинезон с бретельками, застегивающимися на плечах, оказался сверхтяжелым и неудобным. Его брезентовый верх с ватой внутри делали его негибким и неподатливым. Когда дома я его померил, то ходил по квартире, как робот. От холода он, наверно спасал, но работать в нем было абсолютно невозможно. Поэтому я его с собой не взял. Двое штанов, одни запасные, теплый свитер, ватная брезентовая куртка Юлика, меховая шапка и зимние ботинки. Вот, что я с собой взял.

Мы летели с Андреем в Западную Сибирь навстречу облакам, которые на нас наплывали, и всем техническим приключениям.

В гостинице мест не оказалось, и нас разместили на квартире, которая принадлежала сервисной базе. Мороз на улице стоял в минус тридцать градусов и незаметно пробирался в нашу квартиру. У нас у каждого была своя комната. Я у себя, чтобы повысить температуру, начал судорожно откручивать декоративные панели, которые закрывали отопительные батареи и не давали теплу идти в комнату. В комнате сразу стало теплее. Андрей зашел ко мне и удивился.

– Чего это у тебя так тепло?

– Я декоративные панели снял. Переезжай ко мне. Вдвоем теплее будет. Есть свободная кровать. У тебя под окном тоже с батареи снимем декоративную панель.

Когда мы снимали у его кровати декоративную панель, которую он занял в моей комнате, вошла комендант и спросила:

– Что это вы делаете?

– Панель снимаем. В комнате холодно, – ответил я.

– Уезжать будете, обратно прикрутите, – попросила она.

– Хорошо, – кивнул я.

– Я вам еще два комплекта теплых одеял принесла, – сказала комендант.

– Это кстати, – обрадовался Андрей и забрал у нее одно одеяло себе.

Другое одеяло она бросила мне на кровать.

В цехе ремонтного завода нефтяной компании мы с Андреем готовили станцию управления и вентильный двигатель к работе. Проверили оборудование на работоспособность. Запустили от станции управления новый двигатель, похожий на длинный цилиндр с подключенными через разъем проводами, лежащий тут же в цехе не полу. Двигатель нормально заработал. Со станцией мы обходились бережно. Обтерли тряпочкой, закрыли на все замки и основной отсек, и вспомогательные. Проследили за погрузкой. Когда станцию и двигатель увозили на месторождение, вышли на улицу проводить машину, увозившую оборудование на скважину.

В цехе было тепло. Стоило выйти на улицу, как мороз под тридцать градусов начинал сразу щипать щеки и нос.

Мы с Андреем поехали в гостиницу готовиться к вечерней работе на скважине, оделись потеплее и приготовились ехать на запуск. Запуск – это самая торжественная и ответственная часть любых испытаний, как и начало эксплуатации оборудования на скважине.

За нами в гостиницу прислали «Ниву». Мы сели в нее и поехали на запуск. Мела поземка. Холод набрасывался на машину и туманил передние и боковые стекла. По извилистым дорогам нас привезли на месторождение. «Нива» остановилась у вагончика, куда мы и поднялись по ступенькам. В вагончике уже сидело наше руководство в лице Павлинова, Шкоды и Вороновского старшего. Они прилетели днем, на день позже нас, чтобы сразу попасть на запуск. Пришли мастер по ремонту скважины и мастер по добыче и сказали, что можно начинать запуск. После запуска оборудования в работу мастер по добыче должен был подписать акт мастеру по ремонту скважины ПРС о том, что скважина принята в работу.

– Все готово, – сказал мастер по ремонту скважин.

Руководство посмотрело на нас с Андреем. Намечался наш выход. Мы вышли из вагончика, спустились на снег и по тропинке прошли к платформе, на которой стояло оборудование. Поднялись по металлическими ступенькам и подошли к нашей Станции Управления.

Дул пронзительный ветер. Снег бил по лицу колючими зарядами. Мороз щипал нос, щеки и все лицо.

– Питание подано, – сказал нам топтавшийся тут же электрик.

В какой-то момент мне показалось, будто ветер дует с такой раздевающей силой, что я на морозе стою совершенно голый, что на мне совершенно нет никакой одежды. Прошли какие-то секунды, а я уже весь замерз.

Андрей включил автомат цепей управления. На станции засветился экран бортового контроллера и загорелась красная лампочка. Всё шло нормально. Контроллер быстро загрузился. На экране появилось начальное меню, которое предлагало начинать работу. Красная лампочка говорила о том, что двигатель находится в готовности к работе и находится в состоянии «Стоп». Андрей посмотрел на меня. Я кивнул, и он нажал на зеленую кнопу «Пуск». К нашему большому разочарованию и огорчению ничего не произошло. По экрану должны были побежать стрелки, которые говорили о том, что двигатель разгонялся. Красная сигнальная лампочка должна погаснуть и замигать желтая лампочка, которая говорила о том, что двигатель находится в запуске. Красная лампочка, несмотря ни на что, продолжала гореть ярким светом. Андрей снова нажал на кнопку «Пуск». И снова ничего не произошло. Инстинктивно он ключом открыл станцию управления, чтобы осмотреть внутренние контрольные сигнальные лампы зеленого цвета, расположенные на блоках и платах, которые говорили о работоспособности всей аппаратуры. Едва он открыл дверь, как сильнейшим порывом ветра ее так, распахивая, рвануло и так ударило о внешнюю стенку станции, что послышался жуткий удар и нехороший треск. После этого экран бортового компьютера погас, что означало выход из строя станции управления. Дальнейшее наше присутствие у станции становилось бессмысленным. Обескураженные мы постояли и отправились докладывать руководству о случившемся. Андрей был очень расстроен. Его только назначили начальником отдела станций управления, где работал я, Гена Широкин, Юлик Гарсон, Миша Пирожков. И вот такой дебют. В вагончик мы вошли красные от мороза, с хмурыми мокрыми лицами, из которых ветер из глаз выдул и заморозил слезы, из носов текли замерзающие в сосульки сопли и меховые шапки возле лиц белели белесым инеем, который образовался от нашего дыхания.

– Станция отказала… Мы не запустили двигатель, – сказал Андрей.

Руководство ничего не поняло и сидело с таким видом, как будто ничего другого они и не ожидали.

– Надо было попробовать разобраться в этой ситуации, – сказал Вороновский старший.

– Мы пробовали… – сказал растерянно Андрей.

– Что? – спросил Вороновский старший.

– Не получилось, – ответил Андрей.

– Ладно, – сказал Павлинов. – Надо разбираться.

Он единственный правильно оценил наш замерзший и плачевный вид.

– Сейчас начнется, – сказал Вороновсий старший, предчувствуя разбирательства и негатив местного руководства.

– Ничего, всякое бывает, – сказал Павлинов, понимая, что сейчас не время для самобичевания.

На другой день мы приехали в цех подготовки оборудования, куда перед нами завезли станцию управления, осмотрели заснеженный, заиндевелый корпус станции, открыли основную дверь, которую чуть не оторвало ветром, и увидели разорванные провода, висевшие вдоль двери. Вид порванного жгута выглядел удручающе. Станция еще не отошла от мороза. Я посчитал количество порванных проводов.

– Что у вас? – спросил появившийся около нас Вороновский старший.

Андрей растерянно молчал.

– Да, ничего, – ответил я как можно спокойнее и бодро. – Пять проводов спаять, проверить связи и можно запускаться в работу.

– К нам комиссия собирается, – сказал Вороновский старший и ушел.

Я достал из чемоданчика паяльник и принялся спаивать провода. Проверили тестером правильность пайки. Подсоединили разъемы отключенных блоков. Не дожидаясь комиссии, чтобы проверить работу станции до них, подали напряжение и включили станцию. И в это время раздался взрыв. Что-то полыхнула внутри станции. Комиссия с нашими руководителями вошла как раз во время взрыва.

– Что у вас здесь бабахнуло? – спросил главный инженер завода, которого многие за глаза называли «Мистер Нет».

Все произошло, как нельзя, вовремя.

Андрей отрыл дверь и разглядывал место взрыва. Пришлось отвечать мне.

– У нас внутренний жгут порвался. Мы его восстановили. Соединили разъемы, включили питание и здесь как бабахнуло.

– Все правильно соединили? – спросил Павлинов.

– Правильно, – ответил я.

– Может что-то в разъеме? – спросил кто-то из комиссии.

– Нет, в разъеме все нормально было – сказал я. – И разъемы хорошие самолетные, серии РМД.

– Может быть, это кто-то нам сделал? – спросил неуверенно Шкода. – Устроили короткое замыкание.

Такое иногда происходило, когда конкуренты в лице представителей разных компаний устраивали технические подвохи, что устраняло конкурентов. Устроить взрыв оборудования на территории нефтепромыслового завода – это чрезвычайное происшествия. Нас могли просто выгнать с территории предприятия и все. Но в нас уже поверили.

– Кто это мог сделать? – спросил Мистер Нет. – Вы куда-нибудь отходили?

– Нет, – ответили мы с Андреем и отрицательно покачали головами.

– Это влага, – сказал член комиссии, главный технолог завода. – Станция еще только отходит от мороза. В разъемах на улице образовалась изморось. Станция постояла в помещении, изморось превратилась во влагу. Какое напряжение в разъеме?

– Это Блок Управления Вентилятором, БУВ. При включении питания в разъеме двести двадцать вольт появилось.

– Ну, вот, в разъем попала вода, образовалась влага, подали напряжение и получилось короткое замыкание. После улицы станция должна постоять в помещении несколько часов и оттаять. Сразу включать ее нельзя, – сказал главный технолог.

Такое предположение всех удовлетворило.

– Это скважину за нами оставите? – подергал за пиджак Мистера Нет Павлинов.

– Скважину новую дадим. Та уже в работе. Никто вас ждать не будет, – сказал строго Мистер Нет и пошел к выходу.

Остальные руководители ремонтной базы пошли за ним следом.

Я раскрутил разъема блока БУВ и увидел закопчённые внутренности. Копыть легла на все контакты черным слоем. Я почистил разъем, мы подождали пока станция наберет тепло и проветрится, соединили разъемы. Снова включили станцию управления. Она заработала. Все контрольные сигнальные светодиоды светили зеленым светом.

– Так что же это было? – спросил я, имея в виду случившееся на скважине, когда двигатель не заработал.

– Во время транспортировки станцию на скважину от тряски какие-то разъемные соединения отошли и в разъеме потерялся контакт, – сказал Андрей.

Я кивнул головой. Эту версию мы оба приняли. Хотя в нашей технической среде присутствие на главных пусковых этапах работы руководства считается плохой приметой и имеет название «эффект присутствия». Считается, во время присутствия начальства на ответственных моментах приводит к нестандартным и нештатным ситуациям из-за нервозности работающих исполнителей. Именно поэтому, как нам потом объяснили нефтяники, запуски скважин в работу производится именно поздним вечером или ночью, чтобы быть уверенными, что никакое начальство и проверяющие не приедут.

Второй запуск нашей установки производился днем. Мы заранее проверили работу двигателя в скважине до приезда руководства и когда они приехали, легко запустили установку в работу.

Уезжали со скважины все в хорошем расположении духа. Руководство улетело в этот же день. Мы улетали, как запланировали, на следующий день. Установка должна была проработать несколько месяцев. После чего нам обещали подписать акт о прохождении промысловых испытаний. При этом в акте нам собирались написать, что следующие поставки оборудования мы должны поставить с телеметрической системой, которую мы только собирались разрабатывать.

Когда мы вернулись, я увидел, как Юлик старается запустить свой источник питания в работу. Я подошел к нему, рассказал о том, как проходили испытания, и спросил, кивая на источник питания:

– Ну, что заработал?

– Нет, – сказал огорчено Юлик. – Не работает. И не понято, в чем дело. Я так делать больше не буду.

Это вызвало у меня улыбку, потому что именно так говорил Юлик, когда его схема вдруг начинала работать не так, как он предполагал.

В это время испытания наши конкурентов завершились неудачно. Их моноблок, длинной более двенадцати метров, куда входил и двигатель, и насос, и протектор и телеметрическая система не прошел испытания, потому что треснул, сломался, когда его загружали в скважину. Для того, чтобы опустить моноблок в скважины, они специально спроектировали ложе, которое им не помогло. Стало понятно, что конкуренты промахнулись с концепцией. Нельзя было делать оборудование моноблоком, в единой конструкции. При поломке двигателя, насоса, протектора или телеметрии, нужно было вынимать блок из скважины и везти на завод для ремонта. Оказалось, что в этой системе не был решен вопрос по ремонтопригодности. К тому же из-за высоких технологий с получением больших точностей оборудование получалось очень дорогим. Оставалось одно преимущество: добыча нефти на высоких скоростях до ста двадцать тысяч оборотов в минуту. Что тоже не оправдывалось из-за того, что повышался износ оборудования и еще при таких скоростях менялась структура нефти. Она из известной маслянистой фракции, превращалась в суспензию, обогащенную пузырьками, и количество добытого в связи с этим флюида не увеличивалось. Оптимальная скорость вращения двигателя с насосом составляла примерно шесть тысяч оборотов в минуту. Старый и опытный нефтяник Матвей Яковлевич Гаксбург, который нас курировал в нефтяной компании, оказался предельно прав, когда предлагал нам вести разработку в рамках применяемых, унифицированных устройств. Еще одним плюсом применения готовых устройств являлось использование готовой ремонтной базы.

Скоро после промысловых испытаний нас пригласили работать в ОАО «РИНК, которая входила в известную нефтяную корпорацию. Нам повысили зарплату, и обещали для нашего коллектива арендовать отдельное здание. Теперь не возникало необходимости кому-то, что-то доказывать. Мы работали каждый день по восемь часов и обрели уверенность. Точнее сказать, мы получили передышку, потому что, если вы заняли какое-то место в производстве нефтяного оборудования, нужно идти вперед и дальше, чтобы доказывать свое место в этой жизни.

Как раз в это время я понял, что такое команда. Хорошо подобранная команда может решать любые задачи по выбранному профилю работ. В нашей команде были хорошие электронщики, программисты и руководители.

К этому времени мы разработали для авиационного завода привод для рулей и нашу работу приняли. Все складывалось для нас совсем не плохо.

Барьер боли
глава третья

На работе все приободрились. Мы отмечали праздники и дни рождения. В обеденный перерыв бегали в соседний магазин за тортами, покупали подарки юбилярам. Что ни говори, успех в жизни имеет большое значение.

Прошло какое-то время после смерти матери и свалившихся на меня невзгод. За работой я постепенно пришел в себя. С Галей я не общался и старался не обращать на нее внимание. Глазами мы не встречались. Единственно, что я мог себе позволить это задержать на ней взгляд, когда она проходила мимо, и то из-за того, что не сразу понимал, кто идет. Если я заранее знал, что это она, определяя ее по голосу или по походке и стуку каблуков, то отворачивался и смотрел в другую сторону. Также поступала и она. Один ее вид напоминал о той боли, которую я испытал и которую больше не хотел испытать.

После того, как с работой у меня наладилось, ко мне стали приходить мысли о том, что нужно найти спутницу жизни. Где можно познакомиться мужчине с женщиной? Таких мест не так уж много для тех, кто живет размеренной жизнью: на работе, по пути на работу и с работы, в командировках. На работе со мной работали симпатичные молодые женщины, мамочки и те, которые только вышли замуж. На замужних женщин я категорически не обращал внимание, чтобы не попасть в ту ситуацию, из которой мне пришлось выпутываться. Хотя, где и в какой капкан ты можешь попасть, предугадать невозможно. В командировках зачастую было не до знакомств и ухаживаний из-за загруженности работой. В то же время там возникали знакомства и игра взглядов. Это всегда видно, что ты нравишься девушке, и понятно, что она из себя представляет и что может получиться не то, что хотелось бы. И, казалось бы, нужно только подойти, все остальное она сделает сама, но сознание того, что игривости не вполне достаточно для серьезных отношений, заставляло не откликаться на внутренние порывы. Нежелание оставаться одному, вот что двигало и мотивировало меня. Мать дала мне метод, при котором семья могла устойчиво существовать из двух человек. Мне нужна была вторая половина. Я сам мог готовить, убирать квартиру, ходить в магазин, стирать и гладить белье. Но важна была налаженность жизни, душевная успокоенность, устойчивость. Для нормального протекания жизни нужно, чтобы на работе все было хорошо и дома. На работе у меня было все хорошо. Дома не хватало налаженного быта, наполненности жизни.

После работы я заходил в магазин около дома, покупал продуты и шел домой. Хлеб я покупал довольно часто, в неделю раза два. Мать приучила меня есть все с хлебом. «Ешь с хлебом, – говорила она. – А то не наешься». Сказывались послевоенные времена и традиции прежних лет. С мамой я полюбил хлеб и все мучное. Пирожки, блины, пельмени, торты, макароны, пирожное. Я любил мучное и все сладкое. Оно обеспечивало во время еды быстрое насыщение. Поэтому в магазин за хлебом я ходил чаще других. Неожиданно я заметил, что девушка, у которой я покупал хлеб, мне подает нарезной батон и половинку черного хлеба особенно. Она давала мне его в руки, а не клала на прилавок, как делала обычно, немного дольше задерживала мой хлеб в своих руках и старалась мельком заглянуть в мои глаза. Это была очень милая девушка, душевная, мягкая, простая. Такие девушки созданы для семьи. Казалось бы, бери в жены и живи счастливо. Но что-то меня останавливало. Конечно, я любил хлеб, но не настолько, чтобы жениться на его продавщице. Именно поэтому я перестал ходить в этот магазин за хлебом. Скоро я заметил, что и другие продавщицы из продуктовых магазинов смотрят на меня как-то особенно. Сначала я не понимал, в чем дело, а потом понял. Неженатый мужчина имеет на себе некую печать годности, которая говорит всем женщинам о том, что этот мужчина холост, хозяйственен, неплохо одет, вежлив, сдержан, аккуратен, непьющий и при деньгах. Такого можно прибрать к рукам и сделать из него сначала кандидата в мужья, а затем и мужем.

У меня наметился общий поворот к лучшему. Началась новая жизнь. Это чувствовалось во всем. На лице появилась улыбка успешного человека. Такая улыбка притягивает людей. С человеком, у которого на лице такая улыбка, хочется общаться и кажется, что он знает что-то такое, чего тебе не ведомо и чего очень не хватает. Именно тогда я понял, что улыбка полная оптимизма, а именно такой улыбкой располагает успешный человек, как ни что другое, помогает в общении на любом уровне по работе и в быту. Она помогает спрятать за нее недостаток компетенции, защититься от хамства, обеспечивает дружелюбие, уравновешенность, выражает готовность понять и помочь. С такой улыбкой я работал, с такой улыбой ходил по улице и заходил в магазины. Теперь в магазины около дома я не ходил, потому что там работали девушки и женщины, которые имели на меня виды. С работы я заходил в продовольственный магазин, расположенный около предприятия, где мы работали, покупал молоко, сыр, колбасу, хлеб, а часто один хлеб и прогулочным шагом шел через парк домой. И в этом магазине я заприметил одну девушку, которая обладала привлекательной фигурой и приятной внешностью. Как-то с Володей Птицыным мы зашли в магазин за тортом перед каким-то празднованием. Стояли около витрины, шутили и рассуждали, какой торт лучше купить. И когда мы определили и выработали консенсус в отношении двух тортов, я попросил продавщицу нам помочь.

– Скажите, пожалуйста, какой торт лучше? Я выбрал вот этот торт с белым кремовым верхом, а мой коллега выбрал шоколадный.

– Мне больше нравится с белым верхом, – ответила девушка приятным голосом. – Там есть безе и приятная вафельная крошка с орешками.

– Вот, – сказал я Володе с улыбкой и полный благодарности, что меня поддержали.

Тому ничего не оставалось, как со мной согласиться.

– Пожалуйста, помогите нам купить именно этот торт, – сказал я как можно галантнее.

– Для вас это так принципиально, чтобы я вам помогла? – спросила она с робкой улыбкой.

– Да, – кивнул я, понимая, что она особенно захотела сказать слово принципиально, потому что оно рассказывало о стиле ее мышления.

Продавщица достала с витрины торт, накрыла пластиковой крышкой, перевязала ленточкой и протянула мне.

– Спасибо, – сказал я, и мы снова обменялись улыбками.

Именно вот этот обмен улыбками подействовал на меня впечатляюще. Я припомнил, как все происходило, что она говорила, и что говорил я. Каждое слово мне врезалось в память и крутилось заезженной пластинкой. Когда мы выбирали торт, она ходила за прилавком грустная и серьезная. Как только я попросил ее нам помочь, она все просияла, как будто именно этого и ждала. Она очень милая, подумалось мне и захотелось в тот же миг вернуться назад в магазин. Я был уверен, что она хотела продолжить со мной общение. «Для вас это принципиально?» – крутилось у меня в голове. Она как-то особенно сказала слово «принципиально». Я подумал, что она достаточно интеллектуальна для продавщицы. Это слово оказалось для меня проводником в мир ее жизни. Она должна быть умна, судя по тому, как она строила предложения и с каким выражением говорила. Я шел с Володей на предприятие и вспоминал ее улыбу, которой остро начинало не хватать. Мне было уже не до поедание торта, поздравлений и чаепития. Хотелось снова зайти в магазин и увидеть ее. Я еле дождался завтрашнего дня, чтобы зайти в магазин и купить хлеба. В этот день она не работала. Я купил хлеб и ушел домой. Теперь я понимал, что работа в магазине посменная и продавщицы работают через день. Только в следующий раз я смог ее увидеть, потому что в магазине работа продавцов велась через день. Я подгадывал, чтобы именно она отпустила мне хлеба. И она, как будто тоже стремилась отпустить мне хлеба и продуктов вместо других продавщиц, невольно опережая напарниц. Мы оба отмечали друг друга и улыбались, показывая, что наши встречи обоим приятны.

Я пришел к такому времени жизни, такому состоянию, когда возникало ощущение, что я делаю свою жизнь сейчас в эту самую секунду, что я сочиняю, складываю свою историю жизни и могу в данный момент сделать ее такой, какой захочу. Действительно, все это теперешнее, что сейчас со мной происходит, и есть самое стоящее в моей жизни. Все, чему не стоило находиться в моей жизни, я мог выбросить, не присваивать себе. Была мать, которая говорила, что этого делать нельзя, это нехорошо, поступать нужно иначе. И она во многом была права. Была жена, которая тоже что-то такое говорила и являлась хранительницей очага и соблюдала обычаи и верила в приметы и говорила, что чего-то делать нельзя, а что-то можно, но иначе. Был уклад жизни, под который мне следовало приноравливаться. Все, происходившее сейчас, имело значение для меня и для моей новой истории, потому что истории моей жизни до этого из-за незначительности, казалось, совсем и не было. Все происходящее теперь касалось лично меня и моей работы, потому что я видел плоды своего труда. Раньше я делал блоки, проверял платы, проектировал пульты и стенды проверки и не знал, как это работает в производстве и в эксплуатации. Сейчас же я делал все то же самое, но присутствовал на заключительной стадии внедрения оборудования и передачи его заказчику. Я собирал материал для модернизации оборудования, его усовершенствования, улучшения качества, наблюдал за спросом и ощущал свою значительность и категоричную нужность в эту секунду.

Я по-прежнему после работы заходил в магазин, покупал продукты, обменивался с девушкой взглядами, улыбками и шел через парк домой, думая о том, как мы встретимся в следующий раз. Однажды я спросил:

– Как вас зовут?

– Мая, – ответила она и улыбнулась. – А вас?

– Валерий, – с удовольствием ответил я и тоже улыбнулся.

Наступило такое время, когда улыбки, взгляды и, короткие, приятные общения должны были получить развитие и перейти в некие отношения, для чего мне предстояло сделать следующий шаг. И я его сделал.

Почему-то всегда так получалось, что ты начинаешь придумывать, фантазировать, мечтать и твои мысли, как строптивые кони уносят тебя в безмятежные дали счастливого пребывания, где все складно прекрасно и как тебе хочется. Но не всегда так оказывается на самом деле. Потому что кто-то предполагает, а бог, как говорят в народе, располагает.

Я придумал, что встречу ее после работы, когда магазин будет закрываться, предложу ее проводить до дома, и по пути мы сможем поболтать, познакомиться поближе.

В рассчитанное время, этот день не случайно оказался ее рабочим днем, после работы я пришел домой, поужинал и переоделся в благоприятную для встреч одежду, после чего отправился к магазину. Пришел минут за сорок до закрытия, встал на противоположной стороне улицы в тени фирмы по прокату кинофильмов и кинооборудования. Вход в эту фирму располагался под большим козырьком, который прятал меня в тени, и по расстоянию располагался метрах пятидесяти от входа в магазин. Я ждал, когда магазин начнет закрываться, и все будут выходить на улицу, чтобы улучить подходящий момент и подойти. И вдруг на крыльцо магазина вышла она с парнем. Ее я сразу узнал. Но рядом с ней стоял парень и держал свою руку на ее талии. Они оба улыбались и казались счастливы. Мне следовало уйти, но я по-прежнему оставался в тени, устремив на нее взгляд. Они о чем-то говорили. И вдруг она прекратила улыбаться и устремила взгляд в темноту, под козырек прокатной фирмы. Наши взгляды встретились. Мне показалось, что она, в отличие от всех остальных, видит меня и между нами образовалась невидимая, но ощущаемая связь. Из магазина вышел какой-то мужчина, что-то сказал, и они втроем вошли снова в магазин. Так я узнал, что у Маи есть провожающий. И с этим нужно было что-то делать. Свет в магазине погас, люди исчезли и это означало, что работники выходили через другую дверь, располагающуюся с другой стороны здания. Я поспешил туда, чтобы удостовериться, что парень держит ее рукой за талию. Мне было важно это увидеть, тем более, что она угадала меня под козырьком и в одно мгновение в ней что-то изменилось. Оказалось, персонал магазина действительно выходил с другой стороны здания из служебного выхода в темный двор, в котором ничего нельзя было рассмотреть. Слышались только бодрые голоса расходившихся работников магазина.

Я развернулся и пошел домой. Мне было, о чем подумать. Он держал ее рукой за талию так, как будто являлся ее парнем. И это являлось веским аргументом, чтобы закончить не начавшееся ухаживание. Но я видел, как она ходила хмурой и забытой, когда я обратился к ней за консультацией по покупке торта, и как она вся воссияла тогда, и еще как она всегда улыбается мне и говорит со мною особо. И потом она мне явно была не безразлична, если не сказать совершенно иначе и более определенно. А вдруг это счастье на ее лице относилось именно ко мне, потому что я хожу к ней магазин, и мы смотрим друг на друга с большой симпатией. Мне следовало бороться за эту девушку. Я хотел, чтобы она стала моей женой, родила мне детей. Точно так сказать было нельзя, но и другое предположить не получалось. Как же тогда быть с тем парнем, который был около нее, держал ее за талию и имел на нее также свои виды.

Любить замужнюю женщину и уводить ее от мужа и детей это одно. Это подло, чрезвычайно скверно и недостойно. Через это я прошел, и повторения не желал. Я себе твердо сказал, что подобное никогда в моей жизни не повторится. Мне не хотелось больше таких трудностей и подобных переживаний. У меня наступил другой период жизни. Хотелось просто житейского счастья. Но с другой стороны, я отбивал девушку у парня, который тоже может оказаться в неблагоприятном положении и даже на краю жизни. Только кто сказал, что она может быть с ним счастлива. Что может случиться, никто не знает. Сколько семей распадается не из-за того, что появляется третий лишний, а по другим разнообразным причинам, которых достаточно много и просто не счесть.

Из всех размышлений я понял одно, что не могу отступиться от девушки, и что мне следует не искать с ней уличных встреч, а действовать иначе. Нужно просто пригласить ее на свидание. Если она захочет, придет, не захочет, не придет. До этого мне следовало как-то себя проявить. Например, подарить ей колечко или перстенек, что могло показать ей серьезность намерений, хотя это, по-моему мнению было бы преждевременно. Необходимо было придумать что-нибудь еще. Сейчас я хотел сблизиться и узнать ее лучше.

В магазине мы уже общались довольно приветливо и часто называли друг друга по именам, что кое-что для меня значило. Казалось бы, какое мне дело до этой молоденькой необразованной продавщицы. Но мне представлялась она амбициозной, перспективной, предрасположенной к обучению и повышению своего интеллектуального уровня.

В конце концов я придумал индивидуальный подход с неординарным проявлением заботы и внимания. Я собрался приготовить для нее свой яблочный пирог. Это покажет мою заботливость, хозяйственность и жизнеспособность. Все, кто попробовал приготовленный мной яблочный пирог, отзывались о нем с восторгом и обожанием. Мне казалось, что я могу покорить ее сердце своим кулинарным чудом. Я готовил яблочный пирог не как шарлотку, а по рецепту моей мамы, которая в свою очередь взяла рецепт у знакомых. И этот рецепт, можно сказать, являлся распространенным. Но получался он у меня лучше, чем у других. Я всегда его пек, когда наступала яблочная пора, и антоновские яблоки можно было купить на рынке или в магазине. В пирог годилась именно антоновка, потому что эти яблоки давали нужную кислинку.

В ближайшую субботу, когда она должна была выйти на работу, я с утра принялся готовить пирог. Разогрел духовку до температуры двести градусов, приготовил в глубокой тарелке тесто в сочетании мука и сахар один к одному, разбил туда два яйца, посыпал дно сковороды манкой и разложил на манке порезанные крупно яблоки. После этого я из глубокой тарелки ложкой выскреб на сковороду перемешанное тесто таким образом, чтобы оно прикрыло все яблоки. Сверху тесто посыпал приготовленной посыпушкой из перемешанного теста с сахаром и поломанными грецкими орехами. Поставил сковороду в духовку и засек время. Через двадцать минут из духовки пошел душистый запах пекущегося пирога, и это было первой приметой, что приготовление пирога подходит концу. Теперь главное было пропечь его и не дать подгореть. Для этого следовало смотреть в стеклянное окошко духовки и следить, чтобы верх пирога зарумянился. При этом грецкие орехи не должны были подгореть и обуглиться. Яблоки за стеклом начинали подниматься со дна сковородки вверх и разбухать. Поверхность пирога сначала зарумянивалась, потом приобретала коричневый цвет. И вот здесь каждая минута имела значение. Приходилось пирог доставать из духовки и кухонным ножом протыкать в разных местах, в основном ближе к середине. И, если на ноже, которым протыкался пирог, после вынимания не оставалось тесто и его редкие жидкие фракции, то пирог можно было считать готовым. В противном случае он снова отправлялся в духовку до полной готовности. При этом по квартире гуляли такие аппетитные запахи, что самому хотелось сесть и попить чай с пирогом. В этот раз все в нем удалось. И корочка сверху в меру запеклась и грецкие орехи не подгорели, а рельефно выступали на поверхности. Я его завернул в чистое полотенце, поместил в целлофановый пакет, опустил в сумку на самое дно и направился к магазину, где работала Мая. Мне очень хотелось, чтобы пирог оставался теплым, пока я не принесу его в магазин и не передам Мае. Я как раз пришел перед обеденным перерывом. Магазин еще не закрылся, но продавщицы готовились к обеду. В магазине почти не было посетителей. Я вошел, приблизился к прилавку, когда из подсобки вышла пожилая продавщица.

– Что вы хотели? – спросила она.

– Позовите, пожалуйста, Маю, – сказал я.

Женщина повернулась подсобке, сделала несколько шагов и сказала:

– Мая, к тебе пришли.

Тут же из подсобки вышла она.

– Здравствуй, – улыбнулся я.

– Здравствуй, – благосклонно сказала она.

– Вот принес тебе к обеду пирог. Он очень вкусный.

Я раскрыл сумку, достал из пакета пирог, обернутый полотенцем, и протянул ей. Пирог через полотенце согревал мои руки. Получалось, что, спустя мгновение, он будет греть ее руки.

– Спасибо, – сказала она и, вспыхнув краской смущения, растерянная вернулась в подсобку.

Продавщица, которая выходила из подсобки, пошла за мной к выходу и закрыла за мной дверь на засов, чтобы во время обеда больше никто не заходил.

Из магазина я шел через парк и думал о том, что пирог мой пришелся ко времени и что он им наверняка понравился. Они пили с ним чай, говорили обо мне. И от этого мне становилось хорошо.

Через день я снова зашел к ней в магазин. Мы поздоровались и заговорили мило, с улыбками, как давние знакомые.

После этого настало время пригласить ее на свидание. Что я в очередной раз и сделал.

– Мая, я купил два билета в цирк и приглашаю вас пойти со мной.

– Да, хорошо, – сказала она и расцвела.

Мой подход с пирогом оказался оправданным и успешным. Я окончательно завоевал ее сердце. Так, во всяком случае, мне показалось.

Через день вечером после работы я возвращался домой и хотел, как обычно, зайти к ней в магазин. Неожиданно через окно перед прилавком рядом с ней я увидел двух ребят. Один стоял темноволосый и довольно высокий, другой казался на голову ниже и светлоголовый. Мая стояла перед ними за прилавком с хмурым видом и что-то делала. Эти двое что-то у нее выясняли и чего-то просили. Несомненно, они давно были знакомы и дружили. Мая стояла с каменным лицом и не уступала им. В какой-то момент мне показалось, что я понимаю эту картину. Высокий парень стоял перед ней со своим давним другом и о чем-то ее упрашивал. И дружка он привел для поддержки. Они оба вызывали у меня жалость. Мне даже захотелось им чем-то помочь, такой растерянный вид был у одного и у другого. Но я не знал, чем именно. Похоже, там было все серьезнее, чем я предполагал. Домой я пришел совсем расстроенный.

Через несколько дней перед тем, как нам отправляться в цирк я снова зашел к ней. Она выглядела грустной и хмурой. Мы поздоровались. Я заговорил с ней, как обычно с улыбой. И она вдруг сказала:

– Я ней пойду с вами с цирк.

– Почему? Что-то случилось? – спросил я.

– И вообще не ходите сюда больше, – уже с нервом добавила она.

Я развернулся и, все понимая, пошел к выходу. С тем парнем у нее все было крепко. Грусть, тоска взяли в плен мое сердце. Чтобы не дать себе загрустить окончательно, я зашел к соседке Татьяне Михайловне и предложил спросить у ее дочери Лены, не пойдет ли она со мной в цирк. Я давно знал ее дочь. Она училась со мной в одной школе на класс старше. От товарищей я слышал о ней нелестное мнение. Она была из тех тихих и аккуратных отличниц, о которых туманно говорят: «В тихом омуте черти водятся». Но мне было все равно. Хотя я на тот момент знал, что она разводилась с мужем и искала новую партию. Муж ее пил и время от времени поколачивал. Это расстраивало ее мать, которая делилась с моей матерью своими неприятностями: «Такой был хороший аккуратный и вдруг запил». Мы с мамой ей сочувствовали. Лена передала через Татьяну Михайловну, что пойдет со мной в цирк, и та меня в день свидания и похода в цирк предупредила:

– Валера, вы имейте в виду, что Лена всегда на свидание приходит через пятнадцать минут после назначенного времени. Она считает, что нужно обязательно сделать так, чтобы парень на свидании ждал.

Я не любил, когда девушки ко мне на свидания опаздывают, но в этот момент отнесся к этому сообщению безразлично. Хотя меня, надо сказать, довольно поразила такая странная, нарочитая пунктуальность.

Лена жила в соседнем доме, около которого мы и встретились. Я прождал ее ровно пятнадцать минут.

Весь вечер мы проболтали о цирке, о жизни и обо всем на свете. Представление начиналось еще в фойе с клоунами и жонглерами и нам понравилось. Она рассказала мне, что работает директором банка «Лидер». Поговорили о банковских делах. Я поинтересовался, как она сделала карьеру и стала директором банка

– Очень просто, – сказала она, – прежний директор уволился.

– Он что был пожилой человек? – поинтересовался я.

– Нет, молодой, – ответила она.

– Чем же он сейчас занимается? – спросил я, не представляя, чем можно заниматься после такой должности.

– Не знаю, дома сидит, – ответила легко она.

И тут из глубин моей памяти всплыли слова, которые мать Лены под большим секретом говорила моей маме. «У нее сейчас траур… Еврей, который владел банком, уезжает на совсем в Израиль и собирается продавать банк. Она очень переживает. Что понятно, Машенька. Ведь она была его любовницей…»

И в этот момент все связалось: и что муж выпивал и ее поколачивал, и бывший директор банка вдруг уволился и сидит теперь дома.

Я проводил Лену домой и принялся собираться в командировку.

В командировке я все время думал о Мае, не зная, как мне жить дальше и как поступить. Две недели за работой пролетели довольно быстро. Мне все время хотелось ее увидеть, зайти к ней в магазин и поговорить. Просто обменяться улыбками.

Вернувшись из командировки, в первый же день на работе я в обеденное время поспешил повидать ее, не зная, как пройдет наша встреча. Быстро поднявшись по ступенькам, я вошел в магазин и увидел ее. Она стояла за специальным прилавком как раз напротив входа. Мая что-то делала руками, отрезала бумагу, перекладывала. И то, что она стояла перед входом, и то, что делала руками, постоянно поглядывая на входную дверь, говорило о том, что она меня ждала. Я это понял, и меня сразу подняло на необыкновенную высоту. Невольно я скромно улыбнулся.

– Где ты был? – строго спросила она, нахмурив брови.

– В командировку ездил, летал в Западную Сибирь на месторождения, – сказал я и улыбнулся еще шире.

Несказанно радовало, что меня ждали и хотели видеть.

– Зачем ты пришел? – спросила она тут же сердито. – Я же тебе сказала больше не приходить.

Такой диссонанс между тем, что тебя ждали и тем, как тебя встречали, какие слова говорили, поверг меня в смущение.

– Уходи!.. Уходи сейчас же!.. – сказала она твердо.

Я опешил.

– Не стой здесь! Уходи! – закричала она, и это уже походило на начинающуюся истерику.

Я развернулся и пошел к выходу.

– Иди… И больше не приходи, – кричала она вслед.

Мне было стыдно перед теми покупателями, которые пришли в магазин и теперь с удивлением и непониманием смотрели на нее и на меня.

Я пришел домой и не знал, что мне делать. Страдал, мучился. Мне казалось, что она мысленно зовет меня к ней прийти. Однажды ночью я проснулся и вскочил на постели от того, что явственно услышал ее голос: «Ну что же ты ко мне не приходишь?» Возможно, она тоже мучилась и металась между одним и другим. Между мной и другим парнем. Это я поставил ее перед выбором. Промучившись несколько дней, я сел писать ей письмо. Написал, что без нее не могу, что мне нужно ее видеть и что мое сердце хочет биться рядом с ее. Написал, что люблю ее и в конце написал самое главное. «Если тебе когда-нибудь станет плохо, ты обязательно позвони мне, и я примчусь где бы ни был». Внизу страницы в эмоциональном порыве написал свой телефон. Свернул бумагу вдвое и поспешил в магазин. Серьезный и сосредоточенный вошел в магазин, подошел к ней и протянул свое послание. Она сразу его взяла. Я развернулся и, не говоря ни слова, ушел.

Неделю звонков не было. И я принял решение больше не волновать ее, убрать раздвоенность, виновником которой являлся, не мешать ее жизни и отойти в сторону. Я подумал о том, что даже если я добьюсь ее, потом останусь виновным в том, что испортил ей жизнь. Мне придется всю жизнь доказывать ей, что я лучший, нервничать по этому поводу, страдать, изводить себя домыслами. И потом ни одна девушка не позволяла себе на меня так кричать. Конечно, это я ее довел до такого критического состояния, когда все на нервах, когда проявилась крайняя истеричность, которая возникала от незнания, как ей поступить. Меня по-прежнему тянуло к ней в магазин, как будто меня туда кто-то звал. Но я себе запрещал даже думать об этом. Прошла еще неделя и начались звонки, странные, нервные, требовательные, тревожные. Первый раз я взял трубку и в ответ на мой призыв говорить, послышалась тишина, и телефон отключился, после чего послышались длинные гудки. Звонки повторялись вновь и вновь с разной периодичностью. Я понимал, что это она звонит и не брал трубку. Я не мог ей простить то, что она на меня накричала, не желал двойственности, неопределенности и непредсказуемости. Да она оказалась слишком молода и ей трудно было сделать выбор. Она металась. Сейчас она поссорилась со своим парнем, и ей показалось, что я именно тот, кто ей нужен. Она не могла справиться со своим состоянием, строптивым характером. Она звонила неделю по вечерам. Я приходил с работы, садился и слушал ее звонки, которые к выходным прекратились. Меня тянуло к ней в магазин, когда я проходил мимо на работу. Я с трудом удерживал себя, чтобы не зайти. Что-то тянуло меня туда и будто нашептывало, чтобы я зашел. Но я старался об этом не думать.

Дела на работе забирали и загружали меня целиком. По дороге домой появлялись размышления о том, что мне нужно как-то устраивать жизнь по-другому, обзаводиться семьей, детьми. Надо было что-то делать, чтобы жизнь обрела крепость и набрала равновесие, которое складывалось из удовлетворительной работы, благополучной семьи и радости от гармоничного их сочетания. В моем окружении имелась еще одна молодая дама с ребенком и мужем, которую я не брал в рассмотрение из-за замужества. И еще имелись молодые девушки и особы, которых я тоже почему-то не брал в рассмотрение.

Непонятно почему, но первой, о ком я подумал серьезно, оказалась Галина. Мне показалось, что, прежде всего, я должен был отдать долг жизни именно ей. Слишком продолжительное время этот человек пытался связать со мной жизнь, тогда, как я к этому не был готов. В памяти все время крутился эпизод, когда она встретила меня по пути на работу и счастливая сказала: «Пойдем со мной…» На что я ответил: «Не могу». И попытался ее обойти. Тогда она достала из кармана ключ от квартиры и показала мне: «Вот, у меня ключ!.. Ключ!..» И она вся сияла от счастья, что мы можем с ней остаться одни в квартире, которую откроем этим ключом. «Пойдем со мной!» – она повела меня в ближайший подъезд. Мы зашли, и она начала мне рассказывать, как она выпросила этот ключ у знакомой. Но я, весь закрытый, обращенный в себя и погруженный в мысли о надвигающейся беде, вырвался от нее и поспешил на работу. Она же в истерике и слезах осталась в подъезде. И какой-то мужчина принялся ее успокаивать. Потом она мне говорила, что хотела броситься под трамвай. Да, мне нужно было сначала ей отдать долг жизни, чтобы компенсировать ей все, что она пережила. После смерти материя я несколько раз пытался к ней подойти и поговорить. В тот первый раз она ложилась в больницу на операцию и ей было не до меня. И потом все время как-то не складывалось. То я вдруг останавливал на ней взгляд, а она проходило холодно мимо. То она обращалась ко мне по работе, а я соблюдал принятую дистанцию. Между нами существовал барьер боли, который не давал ей и мне просто поговорить. Все пережитое словно всплывало из глубин памяти и заставляло мучиться. И все же, вспоминая ту Галю, которую я знал, иногда мне хотелось с ней поговорить, просто поговорить по душам, как когда-то не думая, что могу быть неправильно понят. Тогда между нами не было запретов и не было непонимания. Сейчас я отводил от нее взгляд, чтобы не смущать ее и не теребить прошлое, которое уснуло, казалось навсегда. Я не знал, как она жила и чем жила. Не знал о ее жизни ничего. Как-то, когда мы только расстались и случайно встретились у проходной, она неожиданно сказала: «Я развелась… У нас на Кавказе в Армавире считается, если женщина в разводе, то это плохо. Поэтому у нас не разводятся». С тех пор прошло, кажется, много лет. Я потерял мать. Она тоже потеряла отца и мать. И сейчас мы ходим с ней рядом так, будто друг друга не знаем. Смотрим сквозь, равнодушно, источаем холод, как будто давно-давно замерзли и не можем оттаять, разморозиться. Мы рядом и в то же время далеко друг от друга. Однажды я встретил женщину, которая удалялась от меня по тротуару. Между нами образовалось расстояние, которое не позволяло утвердиться в своих ощущениях. Но мне почему-то показалось, что это шла она. Мне так показалось. И я сказал себе, что этого не может быть. Хотя женщина от меня удалялась знакомой походкой, внешне, по фигуре, она выглядела иначе. Эта женщина обладала полной фигурой, тогда как Галя всегда следила за собой и держала талию. На этой женщине было надето джинсовое платье. Кажется, такое я когда-то видел на Гале. Только туфли на высоком каблуке под десять сантиметров являлись принадлежностью той Гали. Тогда как фигура мне представлялась слишком полной. И я не мог понять, как может быть, чтобы шея у женщины оказалась такой полной. И как она может быть такой же, какой когда-то была ее талия. Я так и остался в неведении, была это она или нет. Я не поднимал на нее глаза, когда она проходила мимо. Не рассматривал ее платье. Едва заслышав стук ее каблуков, отворачивался и старался уйти с ее пути. Да, нас преследовал барьер боли, который мы не могли преодолеть.

Под Новый Год я улетел в командировку. До командировки и во время командировки я думал от том, что ищу своего человека, который меня поймет и который обо мне многое знает и который со мной многое пережил. И мне казалось, что таким человеком является Галя.

В это время я часто летал в Когалым. Этот город произвел на меня сильное впечатление. Город нефтяников и крепких надежных людей. Я его полюбил. И мне хотелось в него возвращаться. Находясь под впечатлением от него, я ходил по городу, работал на базе и месторождениях, и все время напевал строчки, которые крутились у меня в голове.

Когалым, Когалым, Когалым.

Черная кровь под нами.

Неожиданно к этим двум строчкам добавились еще две. И теперь я ходил и напевал сам себе.

Когалым, Когалым, Когалым.

Черная кровь под нами.

Мы качаем ее сердцами страны,

Приближая заветные дали.

Из командировки я вернулся к праздничному столу. Стояла наряженной елка, висели гирлянды и блестел серебристый дождь. Все сотрудники ходили наряженными. Я приехал на работу в рабочей одежде прямо с самолета. Мы сели к столу говорили тосты, шутили смеялись. Я, изрядно выпив, поднялся и неожиданно для себя предложил спеть свою песню про Когалым.

– Хотите, я вам спою песню про Когалым? – спросил я.

Кто-то сказал:

– Хотим.

И я запел песню…

Когалым

Минус сорок и плюс пятьдесят -

Здесь закалка дается погодой.

И трудиться частенько нельзя,

Но приходится спорить с природой.

Когалым, Когалым, Когалым.

Черная кровь под нами.

Мы качаем ее сердцами страны,

Приближая заветные дали.

Здесь дороги, как реки, озера – поля

Небо низко, а то высоко.

И надейся всегда, помогут друзья,

Если стало вдруг тяжело.

Когалым, Когалым, Когалым.

Черная кровь под нами.

Мы качаем ее сердцами страны,

Приближая заветные дали.

Ветер с Севера, ветер с Юга.

Вахта с запада, вахта с востока.

Здесь встречаются, чтобы делать дела

И трудиться до самого пота.

Когалым, Когалым, Когалым.

Черная кровь под нами.

Мы качаем ее сердцами страны,

Приближая заветные дали.

Мы с тобой Когалым! Мы с тобой!

К тебе тянет, тянет и тянет.

Исправляешь характер людей.

Жизнь стучаться в тебе не устанет.

Когалым, Когалым, Когалым.

Черная кровь под нами.

Мы качаем ее сердцами страны,

Приближая заветные дали.

Все были на эмоциональном подъеме и песня понравилась. Даже генеральный директор Павлинов ходил около стола и напевал: «Когалым, Когалым, Когалым…»

Начались танцы. Места между составленными столами оказалось не так много, но этого оказалось достаточно. Я вышел из-за стола и сел в кресло. Дорога домой из командировки и выпитое спиртное подействовали на меня так, что я откинулся в кресле головой назад и задремал. Очнулся от того, что Танька Леткина стояла рядом со мной и гладила по голове, стараясь привести в сознание. Я открыл глаза и посмотрел на нее.

– Ну что, тебе лучше? – спросила она с улыбкой.

– Да, – сказал я и улыбнулся в ответ.

– Я сейчас, – сказала она и удалилась, потому что ее кто-то позвал.

В это время мимо проходила Галина Леонидовна.

– Здравствуйте, – поздоровался я, и она остановилась. – Надо же мы с вами даже не здороваемся и ведем себя как незнакомые и чужие люди.

Язык мой из-за спиртного плохо слушался. Зато я был абсолютно раскрепощен. Все узлы у меня оказались развязаны, и я мог говорить то, что возникало у меня на уме.

– Что же вы мне ничего не говорите? Я вам сказал… Здравствуйте!.. Что вам так трудно сказать обычное приветствие?

– Нет… Мне не трудно… Здравствуйте! – сказала она.

– Почему мы не можем с вами просто поговорить. Просто сказать здравствуйте и потом обменяться несколькими ничего не значащими фразами, которые говорят о том, что люди могу общаться. Я тоже не мог сказать вам обычное слово… Здравствуйте!.. Мне все время что-то мешало. Вам, наверное, тоже что-то мешало?

– Да… – сказала она и кивнула головой.

– Между нами существует барьер боли, который не позволяет нам с вами общаться, в отличие от других.

Ее кто-то позвал. Она продолжала стоять около меня.

– Вас зовут… У нас еще будет время поговорить.

В это время ее снова кто-то позвал.

– Идите, – сказал я.

Она отошла.

С этого времени мы стали с ней при встрече здороваться. Она действительно выглядела полной и не слишком привлекательной. Но мне до этого не было никакого дела. Я мог с ней просто говорить, не испытывая никакого отторжения со своей стороны и с ее стороны.

Западная Сибирь глава четвертая

Север Западной Сибири это совсем другая сторона. Туда не едут люди, чтобы отдыхать и не ищут там отпускных приключений. Туда люди едут, чтобы поработать на нефтянке, как здесь говорят, на нефтепромыслах, заработать денег и устроить свою личную жизнь. Сюда приезжают на несколько лет и остаются на всю жизнь. Природа здесь суровая и люди необыкновенные. Условия жизни и работы непростые, природа уникальная. Люди с особыми характерами и с особой гордостью и размеренностью пришли сюда осваивать нефтяные края и природа им свои богатства тяжело и неохотно открывала и уступала. Просторы колоссальные, озер и болот множество. Подлетаешь к городам Сургут, Когалым, Нефтеюганск, Нижневартовск и видишь под собой необъятные просторы из рек и речушек, проток, озер и бесконечных болот, когда поверхность земли с островами, кочками, насыпными дорогами кажется сплошь морщенной, необитаемой, не пригодной для жизни. И только, когда подлетаешь к городу с домами и огнями понимаешь, что это не так.

Я все время думал, что болота являются источником гибельных испарений. И неожиданно в одном журнале, который предоставляли для чтения в самолете, прочитал, что местные болота являются хранителями кислорода, потому что восполняют его недостаток в воздухе, и прочитанной мной статье их даже называли легкими всей Европы.

Наступило время, когда я много летал и много проводил время в командировках по Западной Сибири. У меня появилось довольно много хороших знакомых и друзей, которых я оценил. Неблагоприятные природные и погодные условия и резко континентальные климатическая зона сделали из них серьезных людей с крепким характером, деловыми качествами, нацеленных на выполнение работы и надежных во всех отношениях. Как-то я заговорил об этом со своим знакомым, и он на мои вопросы мне ответил: «Ну, а как же иначе? Если человек сказал и не сделал, то с ним никто не захочет иметь дела и просто общаться. Он у нас здесь пропадет». В любое время дня и ночи меня могли поднять с постели в гостинице, посадить в машину и ехать на месторождения, которые часто находились у черта на куличках, потому что нефть не любит ждать. Если установка, качающая нефть, остановилась, нужно было срочно ехать и разбираться, что случилось, чтобы избежать незапланированного простоя. Мы могли полдня ехать на скважину в одну сторону, во что бы то ни стало, запускали установку и ехали обратно. Возвращались обратно только к вечеру. Температура на улице с плюсовых значений могла измениться за каких-нибудь пару часов до минусовых значений и доходить до минус двадцати градусов. Стоило с Севера подуть холодному пронизывающему ветру и под одежду начинал пробираться холод и мороз начинал щипать нос и щеки. Зимой в домах было жарко, тогда, как на улице мороз мог доходить до минус сорока градусов. Небрежный плевок холодной избыточной скопившейся во рту слюны пока летел, превращался в ледышку и сосулькой падал на снежный наст, издавая звук упавшего твердого камушка. Поэтому в машинах у нефтяников всегда имелся запасной теплый меховой костюм или куртка.

В первые командировки я ездил с начальником отдела Андреем Вороновским. Мы готовили с ним станции управления, делали входной контроль в цеху на сервисном заводе нефтепромыслового оборудования и запускали установки в работу. Самым ответственным являлось запуск установки в работу. Если на скважине оборудование оказывалось неисправным, то это считалось чрезвычайным происшествием, что влекло за собой большие неприятности и разбирательства. Поэтому неисправности в станциях управления мы старались устранять на месте в цеху или на месторождении быстро перед запуском. Вентильные двигатели оказались более экономичные, и их легко было вводить в работу, тогда как применение асинхронных двигателей требовало использования отдельного регламента с остановками на охлаждения двигателя в скважине. На первый такой запуск мы поехали втроем: я, Вороновский Владимир Иосифович и Вороновский Андрей Владимирович. Нефтяники поставили перед нами задачу с нашим оборудованием вывести на режим нефтяную скважину без остановок, как было написано у них в регламенте. Для этого они нам подобрали самую сложную скважину. Владимир Иосифович рассчитал начальную скорость вращения двигателя с насосом, и мы запустили установку в работу. Начали со скорости вращение две тысячи четыреста оборотов в минуту и за два часа вывели работу скважины на требуемый уровень добычи при конечной скорости две тысячи восемьсот оборотов в минуту при токе двигателя двадцать один ампер.

После запуска нефтяники устроили совещание и одобрили нашу установку с вентильным двигателем для запусков оборудования в скважинах. Раньше для запуска скважин обычно использовали импортные частотные преобразователи фирм Шлюмберже, Реда или станции отечественного производства с техническими остановками по регламенту, чтобы двигатели не перегревались. Надо сказать, что некоторые заграничные частотники, которые плавно могли задавать скорость вращения погружных двигателей, переставали работать при отрицательных температурах. У одних нефтяников имелась дорогая американская станция управления с частотником, которая переставала работать при температуре минус пять градусов, и им приходилось ждать весны, чтобы она снова заработала. Нефтяники обещали внести исправления в регламент с тем, чтобы скважины выводить на режим работы нашими установками с вентильными двигателями. На совещании они сделали нам замечания, чтобы мы убрали из станции управления выходной трехфазный силовой трансформатор и использовали серийный, который у них широко применялся.

– Да, трансформаторы нужно убрать из станций, которые нам уже поставлены, – сказал главный инженер завода.

– Не понимаю, зачем нужно убирать трансформаторы из станции, которые нами уже поставлены, – засомневался Владимир Иосифович.

– А вдруг он вспыхнет, – сказал серьезно ведущий технолог по эксплуатации.

И все переглянулись. Пожар на месторождении являлся серьезным нарушением безопасности при выполнении необходимых работ. Возражать ему никто не стал, хотя, как мог вспыхнуть сухой силовой трансформатор без масла мы не представляли.

Вороновский Владимир Иосифович уехал домой, а мы с Андреем остались дорабатывать станции управления, изымая из них тяжелые силовые трехфазные трансформаторы.

К этому времени мы уже перешли в российскую инновационную компанию ОАО «РИНК», чтобы там заниматься разработкой нефтяного оборудования. Наше подразделение называлось ИТЦ-РИНК и занималось усовершенствованием производимого оборудования. Андрей и Гарсон закончили разработку привода для авиационного завода, где мы работали и после испытаний передали установку с документацией в работу для нового самолета.

Мы переехали на территорию филиала авиационного завода, где ОАО «РИНК» арендовало для нас большую территорию. Директором ИТЦ-РИНК назначили Павлинова Владимира Ивановича, его заместителем назначили Шкоду Остапа Наумовича, главным конструктором согласно штатному расписанию назначили Вороновского Владимира Иосифовича, начальником отдела программирования стала Ягодова Галина Леонидовна, должность начальника отдела станций управления занял Вороновский Андрей Владимирович.

Андрею некогда стало ездить в командировки, потому что он занимался разработкой новых устройств для станций управления и совершенствованием прежних. Тогда как я по-прежнему ездил на запуски, сложные случаи в работе и для выяснения причин отказа оборудования. Из командировок я привозил замечания нефтяников, конструктивные недоработки и часто встречающиеся неисправности, которые систематизировал и передавал основным разработчикам Андрею Вороновскому и Юлику Гарсону.

Теперь деньги на командировку мы получали в офисе ОАО «РИНК» в отдельном здании в центре города, где все сверкало новизной, на полу лежала мраморная плитка, на потолке висели яркие дорогие люстры, двери в кабинеты радовали глаз темно вишневой полировкой и блеском позолоченных ручек. Во всем чувствовался изыск и высокий уровень отношения человека с интерьером. Люди ходили по коридорам неспешно, мягко, сознавая степень своего положения, весомость, особенность. В кассе на третьем этаже женщина выдавала деньги через окошко степенно, плавно и со знанием дела, чувствуя большую ответственность за каждую купюру. Первый раз нас ошеломили встречей из командировки на дорогущем и новеньком «Мерседесе», куда мы, приехав с месторождений, набились с коробками и сумками с нашими запасными платами и блоками. Тогда мы поняли, что роскошь в нашей фирме вещь обыденная и привычная. Наша зарплата поднялась значительно, но была далека от зарплат тех людей, которые сидели в офисе нашей фирмы по кабинетам. Эти люди знали, как зарабатывать деньги и относились к нам, как к курочке, которая будет нести для них золотые яички. Они ничего не понимали в том, что мы делали и поэтому держались отдельно. Позже нам сказали, что специально для нашего подразделения купили микроавтобус известной фирмы, чтобы встречать нас из командировки.

В этот раз я летел в командировку вместе с нефтяниками, занимавших высокие должности и солидные кабинеты. В самолете, согласно принятому сервису, перед завтраком, обедом или ужином обычно подавали воду, соки и вино, чтобы разогреть и привести в надлежащее состояние желудки. Я обычно брал порцию красного и белого вина, выпивал, и это приводило меня в благодушное состояние перед тем, как начать прием пищи. В те времена на всех рейсах очень хорошо кормили и подавали вино. В самолетах летали порядочные, состоятельные люди. Все обычно выпивали, сколько хотели, и никаких эксцессов никогда не возникало. Среди нефтяников я увидел главного инженера нашей фирмы ОАО «РИНК». Это был высокий статный человек с сединой в роскошной прибранной парикмахером шевелюре. Он сидел через три ряда впереди меня. Когда молодой человек, сидевший у окна попросил дать ему выйти в туалет, главный инженер, будучи крупного телосложения, встал и остался стоять в проходе, дожидаясь, когда модой человек вернется. В этом была особенная степень уважения к соседу. Тот занимал высокую должность в головном предприятии, куда входил ОАО «РИНК». Главный инженер так и простоял, как послушный мальчик, пока тот не вернулся. Я окинул всех летевших взглядом. Они были сплошь знакомы и после выпитого вина и коньяка, который принесли с собой, задушевно общались друг с другом. Передо мной сидел молодой человек, который к месту и не к месту вставлял: «Мой дед говорил… Дед считал…» Он говорил с таким пиететом о деде, что сомневаться в авторитете того среди присутствующих не приходилось. Мне стало понятно, что все сообщество высокопоставленной когорты нефтяников держится на знакомствах, производственных связях и родственных отношениях. Кто-то с кем-то когда-то работал, учился, кто-то чей-то сын или внук. И так просто в эту среду не попадешь. Они легко говорили о новостях, приемах и процессе нефтедобычи. Говорили о том, что баррель нефти торговался в прошлом году по девять, а скоро будет торговаться по семнадцать и промышленность начнет подниматься с колен. Я прислушивался и ничего не понимал, хотя мне очень хотелось постичь суть вопроса.

«Мы не понимаем в том, что делают они, они ничего не понимают в том, что делаем мы», – подумал я, повернулся к окну и задумчиво посмотрел на проплывающие внизу белые барашковые облака. Мои мысли заняли размышления о том, что раньше я все время ездил в командировки на поездах, теперь летаю в командировки на самолетах. Мой уровень жизни замено повысился и так же отличается, как сервис в самолете отличается от сервиса в поездах, где не кормили и постоянно трясло.

Постепенно мысли завращались вокруг неисправных станций управления. Что, если там что-то серьезное и мне не удастся справиться. Подумалось о том, с чего начну свою работу и что буду дальше делать.

За окном самолета незаметно стемнело. Сказалась двухчасовая разница во времени и короткий зимний день. Солнце заметно начинало садиться раньше. В середине зимы в этих краях оно только приподнималось над горизонтом и снова садилось за горизонт. Немного севернее, в Усинске, оно вообще не заходит за горизонт и висит на небе, как негасимый светильник. Там наступали белые ночи.

Самолет плавно пошел на посадку.

В аэропорту в ожидании выдачи багажа через окно второго этажа я видел, как на самолетное поле выезжали дорогие иномарки для встречи прилетевших гостей. Меня тоже встречали. Здесь так было принято, прилетевших всегда встречали и провожали на машинах. Это было очень важно, чтобы из теплого салона самолета или из теплого аэропорта человек перемещался в теплый автомобиль. Таковы были правила местного гостеприимства. Меня встречал знакомый электрик с базы, который приехал за мной на «Ниве».

На заводе во время работы услышал о том, что прилетело большое начальство на совещание, которое проводится в местном здании «Нефтегаза».

Со станциями управления довольно быстро разобрался и претензий к нам по работоспособности оборудования не должно быть возникнуть. Одна станция из десяти действительно работала странным образом, и с ней довольно долго пришлось повозиться. Как только скорость двигателя доходила до тысячи восемьсот оборотов в минуту, на экране появлялся значок стрелка вниз, что говорило о недостатке напряжения и скорость выше не поднималась. Никак не мог понять, в чем дело, пока в трехфазном выпрямителе станции не стал по очереди один за другим отключать входные тиристоры. Когда отключил третий тиристор, станция управления заработала в похожем режиме. Двигатель раскручивался до скорости тысяча восемьсот оборотов в минуту и выше скорость не поднималась. Стало понятно, что именно этот отключенный тиристор имел дефект и не работал, как нужно. Его следовало снять и послать на экспертизу в Штаты, что было бесполезно, так как брак американцы не признавали и компенсацию за некондиционный товар не выплачивали. Судебные же издержки могли оказаться так велики, что связываться с известной американской фирмой, поставляемой тиристоры, никто не захочет.

Я возвращался домой в хорошем расположении духа. Из десяти станций управления действительно не работала только одна и то из-за брака американского силового элемента.

На работе после устного отчета за командировку мне сообщили, что я должен поехать в офис ОАО «РИНК» и подписать выполненное командировочное задание у заместителя генерального директора ОАО «РИНК» Виталия Юрьевича Волкова, которого у нас в ИТЦ все боялись. Подписанное задание вместе с командировочным удостоверением мне следовало сдать в бухгалтерию, чтобы отчитаться о командировке и потраченных средствах. О новом правиле мне сказали с сочувствием. Раньше мы не подписывали командировки у высоких начальников. Ни единожды я наблюдал, как директор нашего центра Владимир Иванович Павлинов и его заместитель, которого взяли на работу из-за умение вести аппаратные игры, Остап Наумович Шкода собирались ехать в головной офис для подписания бумаг. Они оба выглядели растерянными и переживающими. Скандальность, строгость и требовательность Виталия Юрьевича Волкова производили на всех сильное впечатление и заставляли его бояться. Я знал, что главное для таких встреч было заранее зарядиться улыбкой. Мне часто приходилось встречаться с нефтяными начальниками и, когда я выпускал на лицо улыбку, полную оптимизма, в них появлялась снисходительность. При этом надо было проявлять находчивость и четко отвечать на поставленные вопросы. Но все равно я чувствовал, что меня забирает робость перед встречей с Волковым.

Приехав в головной офис я показал охраннику пропуск и поднялся на второй этаж, где располагался кабинет Волкова. Постучав в дверь, я заглянул в кабинет и спросил:

– Можно войти?

– Входите, – ответил строго и четко человек, сидевший в огромном кабинете за внушительным столом.

Кабинет действительно представлялся довольно большим. Человек за столом выглядел мощно. Крепкая короткая стрижка серых волос, которые казалась еще более серыми из-за серого пиджака, короткая мощная шея, щекастая и упитанная голова, которая сидела на крепком туловище, говорили о солидности и мощности человека. Размеры кабинета могли говорить о том положении, которое занимал его обладатель. Этот человек явно поднаторел в министерских кабинетах, где набрался напыщенности, высокомерия и обрел высокое самомнение и вкусный статус жизни.

– Я ездил в командировку, – начал я, выпустив на лицо улыбку оптимизма. – И мне нужно подписать у вас служебное задание.

Дальше я хотел сказать, что короткий отчет по ней представлен внизу служебного задания, которое следует подписать.

– Докладывайте, – коротко сказал Волков и посмотрел на меня так, что моя улыбка съежилась и спряталась внутри меня.

Он снова посмотрел на меня строго и требовательно. В его взгляде появилась хваткость, цепкость и желание разоблачить меня, поймать на ошибке, неточности. В этот момент я почувствовал, что начинаю нервничать и принялся рассказывать о проделанной работе подробнее и как можно точнее. Было видно, что слушатель ничего не понимает из того, что я говорю, что все технические и производственные составляющие давно вытеснены им самим из него самого его же личными амбициями.

– Подойдите ближе, – потребовал он. – Я плохо слышу то, что вы говорите.

Почувствовав заинтересованность с его стороны, я тут же выпустил на лицо улыбку оптимизма, подошел, сел к столу и продолжил рассказ. И в это время он вдруг заорал:

– Кто вам позволил сесть? Встаньте сейчас же. И стойте, когда со мной разговариваете…

Я вскочил со стула и попятился. Возможно, я побледнел от неожиданности происходящего и почувствовал в себе невольную дрожь.

Неожиданно в это самое время зазвонил один из телефонов у него на столе. Телефонов на столе стояло вряд несколько, и один из них был красного цвета. Когда зазвонил красный телефон, Волков вскочил с места, вытянулся в струнку, взял трубку и сказал:

– Да, Валерий Исаакович… Да… Я слушаю… Обязательно сделаю… Да… По- другому не может быть… Конечно…

Он выпрямился по стойке смирно, вытянул голову вверх, выставляя вперед грудь и поднимая подбородок, как будто стоял рядовым перед маршалом на параде.

Я знал, с кем он говорит. С ним разговаривал Валерий Исаакович Кейфер, генеральный директор ОАО «РИНК».

– Да, Валерий Исаакович… Да…

Волков отвечал вкрадчиво, мягко, четко и тихим послушным голосом законченного подхалима.

В этот момент я понял: «Он ничтожество, просто ничтожество. Только ничтожество может так унижать других и так унижаться перед начальством». После этого умозаключения я сразу перестал его бояться. Мне стало легко и свободно.

Волков положил трубку на красный телефон, сел и сказал:

– Давайте, я подпишу ваше задание.

У него не имелось времени, чтобы унижать меня дальше.

Я подал ему служебное задание. Он его подписал. И мне не оставалось ничего другого, как попрощаться и уйти.

На другой день на работе я рассказал Андрею Вороновскому, как ходил к Волкову. Тот никак не отреагировал и рассказал следующее:

– У нас вчера очередная проверка проходила. Приезжал главный инженер ОАО «РИНК». Уехал довольный. У них где-то на месторождении после экспериментального бурения скважина заработала фонтаном. Они все на фирме такие радостные. В России подобных скважин давно не было. В Арабских Эмиратах есть. Подставляй ведро и наливай из крана необходимое количество. Теперь все ждут, сколько проработает. Это у нас в России трудно извлекаемой нефти много. Оборудование нужно совершенное, гидроразрывы делать, химию для обработки скважин применять.

Главный инженер ОАО «РИНК» был на нашей стороне. Он о нас докладывал Кейферу только хорошее. На другой стороне против нас работал заместитель генерального ОАО «РИНК» Волков. Между ними шла борьба. Павлинов Владимир Иванович со своим заместителем Остапом Наумовичем Шкода без устали ездили в ОАО «РИНК» на совещания, чтоб знать, что нас ждет.

Все новое оборудование нефтяникам всегда только мешает работать, тогда как старое и проверенное работает без вопросов. Со старым понятно, как поступать. Есть регламенты, специалисты, запасные детали. С новым оборудованием возникают вопросы и риски из-за незнания его возможностей неправильно эксплуатировать или испортить.

Через две недели Павлинову позвонило руководство сервисной базы и сообщило, что наше оборудование не работает. Двигатели не проходят проверку на испытательном стенде. Станции управления функционируют нестабильно. Надо неотложно вылетать на месторождения Западной Сибири для урегулирования возникших вопросов. Павлинов вызвал к себе главного конструктора и сообщил, что нужно завтра вылетать в командировку на месторождения. Если затянуть сложившуюся ситуацию, то это может подорвать авторитет компании. Вороновский Владимир Иосифович пришел ко мне и сказал:

– Валера, завтра вылетаем в командировку. У нас большие неприятности.

Вечером на следующий день мы прилетели на место и поселились в гостиницу в центре города. С Вороновским мы разделились. Он занимался изучением причины отказа двигателей. Я должен был разбираться со станциями управления, ездить по месторождениям и проверять их работу.

Оказалось, что при эксплуатации на станциях управления выставили неправильны настройки и не те установочные значения. Я поставил то, что нужно было выставить и станции заработали без остановок, что для нефтяников являлось очень важным. Любая нештатная остановка рассматривалась как причина потери добычи нефти. Виновники простоя оборудования должны были заплатить немалые деньги.

Вернувшись к Вороновскому на базу, я сообщил ему о результатах проведенных работ. Он ничего не ответил, потому что не мог определить причину возникновения неработоспособного состояния двигателей. Ротор с постоянными магнитами поставлял для сборки наш ИТЦ, статор собирали на сервисной базе и по нашим чертежам. Сначала действительно убедились, что двигатели не работают. Затем кропотливо обмерили детали статора и сборного статорного железа, так называемой шихты. Все размеры соответствовали чертежам. Из статорного железа отобрали лучшие образцы для пакетов статора. Из них собрали новый двигатель, который снова не заработал. На это ушло несколько дней. Вороновский сидел над разобранным двигателем подобно черной тучи. Наконец, он что-то понял, позвонил главному инженеру ИТЦ Сергееву и спросил все ли в порядке с новым штампом.

– Штамп прошел испытания, – ответил Сергеев. – Сначала делали вырубку из железа для статора и потом в этом железе делали вырубку для ротора. Теперь сделали комбинированный штамп, который за один ход вырубает финишное железо одновременно для статора и ротора. Получается дешевле.

– Сколько отработали штампы? – спросил Вороновский

– Больше двух месяцев и нарубили деталей на две тысячи больше расчетного количества, – ответил Сергеев.

– Сережа, почему не заказали другой штамп?

– Заказали. Решили сэкономить и на старом изготовить еще партию деталей. Мы с вами это согласовывали.

– Запускай новый штамп в работу. Брак пошел из-за износа. Я в микроскоп заусенцы видел. Мы здесь попробовали их снять. Ничего не получается. Магнитная система перестала работать. По заусенцам пошло короткое замыкание в статоре.

– Понял, запускаем в работу новый штамп.

Вороновский повернулся ко мне и сказал:

– Пойдем со мной.

Мы пошли к главному инженеру, которого все называли Мистер Нет.

Кузнецов хмуро выслушал нас и сказал:

– Что будем делать?

– Мы запустили в работу новый штамп, – сказал Вороновский.

– Когда нам поставите детали для статора? – коротко спросил Кузнецов.

– Во второй половине месяца.

– Вы понимаете, что мы срываем на этот месяц план?

– Постараемся поставлять отдельными небольшими партиями и начать как можно раньше.

– Ладно, идите, – недовольно сказал Кузнецов.

– Сэкономили, называется, – нервно и раздраженно сказал Вороновский.

На следующий день мы улетали.

Когда я прилетел, мне сказали, что для меня готовится новая командировка. Меня вызвал Павлинов и принялся наставлять:

– Командировка очень ответственная. Мы на те месторождения не летали. Надо показать преимущества нашего оборудования в деле. Иди, с тобой хочет поговорить мой заместитель по добыче Матвей Яковлевич.

Я пошел в кабинет к Гаксбургу.

– Валерий Михайлович, здравствуйте, – поприветствовал меня Матвей Яковлевич. – Проходите, садитесь. Вам придется запустить сложную скважину. В ней много сероводорода. Они ее с трудом запустили в прошлый раз. Остановили, потому что она проработала больше намеченного. К тому же, добыча на ней упала. Возникла необходимость проведения ремонтных работ.

Я слушал его невнимательно. Все, что он мне мог сказать по скважине, примерно я понял. Накачивать меня перед командировкой никакого смысла не было. Я и так прекрасно представлял, что мне придется трудно. Но Гаксбург продолжал меня накачивать информацией.

Пока я ездил в командировки в ИТЦ появились новые подразделения: конструкторское бюро, отдел контроля качества, сервисная служба, диспетчера. Матвей Яковлевич появился у нас недавно, перейдя из головного подразделения фирмы, которая управляла «ОАО РИНК». Он представлялся мне такой старой осторожной лисой. Начинал работать в нефтянке еще в Баку. Его многие знали из руководства высоких фирм, и он тоже многих знал. Человек авторитетный, часто печатался в крупных нефтяных журналах. Сидя по высоким кабинетам, набрался понимания о чинопочитании и требовательности к своему положению.

– Ты мне оттуда звони и о всех трудностях докладывай, – наставлял он на прощание.

Я кивнул и ушел, думая не о том, как мне звонить и докладывать о трудностях, а как выполнить служебное задание.

Через несколько дней я летел в город, где наше оборудование еще не использовалось. К нему здесь относились с недоверием, и в то, что я запущу трудную скважину, никто не верил. Обычно меня вызывали на совещание к начальнику цеха добычи или к главному технологу, чтобы я рассказал о плане действий. Хотели узнать принцип работы вентильного двигателя и способе управления им. В этот раз никто меня никуда не пригласил. И это означало, что местные нефтяники предвидели отрицательный результат, который действительно мог иметь место.

Пока скважина, которую я должен был запустить, готовилась к запуску, мне предложили запустить другую скважину с нашим оборудованием, которая тоже обладала своеобразным характером. Вообще, к нефтяным скважинам я относился, как к женщинам. Все они были разные и к каждой нужно было найти подход. Одни скважины славились тяжелыми нефтями, вязкими составляющими, трудноизвлекаемыми запасами глубокого залегания. Другие владели флюидами с высокой газовой составляющей. Когда из скважины пойдет газ, то нагрузка в двигателе сразу падает. Падение тока фиксирует станция управления, срабатывает защита по недогрузу и установка останавливается. Если насос качает газ, нет охлаждения кабеля с токовым подводом, насоса и двигателя, кроме того идет большой износ колес насоса. Все оборудование с насосом и двигателем перегревается и выходит из строя. На это нужно было обращать особое внимание. У каждой скважины есть своя загадка, которую может помочь разгадать геолог. А иногда приходится разгадывать загадки прямо на месторождении. И каждый раз, если тебе удалось запустить скважину, то испытываешь радость, как будто тебе повезло, как будто ты забил гол в ворота противника или вытянул счастливый билет. И каждый раз – это высокое эмоциональное напряжение всех сил, большая ответственность. Казалось бы, все оборудование, которое привезли на скважину для запуска, проверено и подготовлено. Собирай кубики, подключай трансформатор к станции управления, прикручивай кабель, соединяй двигатель с насосом и все. Так нет, пока станцию управления, напичканную электроникой, везут на скважину по кочкам, рытвинам и ямам, она от тряски может выйти из строя. Какой-нибудь блок, плата выйдут из строя, отсоединиться разъем, оторвется провод. И сколько раз так было, приезжаешь на запуск, а станция не запускается. Открываешь ее и видишь, что силовой дроссель со стапелей сорван и силовые толстенные провода от него оторваны. И все это могло произойти от удара о землю или другой посторонний предмет. Как станцию довезли на месторождения и что с ней случилось в пути никто не расскажет. И нужно быстро что-то поправить или добиваться того, чтобы скорее везли запасную станцию.

Первую скважину я запустил со второго раза. Обычно начальная скорость вращения двигателя выставлялась две тысячи четыреста оборотом в минуту. Когда я на этой скорости запустил установку, она сработала по защите максимального тока. Мастер по добыче кое-что рассказал:

– Эта скважина строптивая. Сначала ее заглушили добытой нефтью, это более легкая жидкость глушения. Но через некоторое время она вдруг ожила и начала хлестать всех ремонтников нефтью. Тогда ее заглушили тяжелой жидкостью, водой с солью, и принялись ремонтировать.

Я понял, что нужно начинать запуск с еще более низких скоростей. Выставил на контроллере скорость тысяча восемьсот оборотов в минуту, запустил установку и вышел на максимальные токи. Скважина была почти полная. Установка работала тяжело, с натугой. Трансформатор, стоявший после станции управления подозрительно гудел, дроссель внутри станции характерно визжал, напряженно трещал и щелкал. Постепенно токи снизились, звуки утихли, и это означало, что можно увеличивать скорость вращения. Я поставил скорость вращения две тысячи оборотов в минуту, а потом и две тысячи четыреста оборотов в минуту. За час работы я постепенно вывел работу установки на расчетную скорость в две тысячи, девятьсот оборотов в минуту.

– И что это все? – спросил меня мастер по добычи, когда установка вышла на рабочую скорость вращения и начала добывать нефть из пласта.

– Все, – сказал я. – Если встанет ночью, обязательно разбудите меня и везите на скважину.

– Я дежурю всю ночь на машине, езжу по скважинам и собираю показания с контроллеров. В какой гостинице остановились и в каком номере я тоже знаю. Так что не волнуйтесь, разбужу, – улыбнулся он.

Я сел в дежурную ожидавшую меня машину и поехал в гостиницу. Ночь прошла спокойно, и это означало, что установка работала нормально.

На следующий день до обеда меня привезли на эту самую скважину, которая считалась очень сложной. На скважине и около нее очень пахло сероводородом. В какие-то моменты казалось, что около скважины просто нечем дышать.

– Почему так пахнет сероводородом? – спросил я у оператора, которого ко мне прикрепили.

– Тут все скважины с сероводородом, – ответил он.

– А как же с техникой безопасности? Тут же все может взорваться.

– Курить нельзя. Можно только за обваловкой, – показал он рукой в сторону земляного вала, опоясывающего месторождение.

Я посмотрел за вал, где располагалась болотистая территория и редкая растительность.

– Сероводород не так страшен, как другой газ из самих скважин, – сказал оператор.

Я поднялся к станции управления, которая стояла на возвышенности в виде металлического подиума. Здесь еще сильнее пахло сероводородом. Иногда мне казалось, что я задыхаюсь. Оператор не стал подниматься со мной к станции и остался внизу.

– Можно запускать? – спросил я у оператора.

– Можно, – ответил он снизу.

Я включил питание контроллера и цепей управления. Прошла загрузка контроллера и загорелись светодиоды, которые сигнализировали о работоспособности станции управления. Оставалось запитать силовые цепи и запустить установку в работу. Начальную скорость вращения я выбрал две тысячи четыреста оборотов в минуту. Нажал кнопку пуска. Установка перешла в работу и тут же сработала защита по недогрузу. Это была та самая ситуация, когда сразу при вращении двигателя начинает идти газ. Как будто эту скважину нельзя было трогать, как будто она большая недотрога и не желает, чтобы ее беспокоили.

– Вот так она себя все время ведет, – сказал снизу оператор.

Сероводород лез в дыхательные пути и не давал думать, не давал что-либо предпринимать. Я не обернулся на оператора, предполагая, что именно этого он и ожидал. Снизил начальную скорость вращения до тысячи восемьсот оборотов в минуту. На такой скорости установка не будет качать нефть из скважины. Зато начнется вращение лопаток насоса. Две тысячи четыреста – это начальная скорость, при которой установка будет качать флюид из скважины. Пойдет добыча. До этой скорости вращения мне следовало еще дойти. Снова нажал кнопку «пуск». Установка заработала и снова с характерным звуком остановилась. Дроссель взвизгнул и замолчал. На экране контроллера высветилась защита, при которой станция управления остановилась. Это был опять «Недогруз». Что означало – снова пошел газ. Двигатель только начал вращаться и остановился. Я снизил начальную скорость вращения двигателя до полутора тысячи оборотов в минуту. И снова все повторилось. Оператор перестал смотреть в мою сторону и отвернулся. Это означало, что я могу не запустить скважину в работу и будет позор мне, нашему оборудованию, нашим инженерам, фирме и всему коллективу, который сейчас стоял за моей спиной и напряженно смотрел за тем, что я делаю. Я снизил скорость до тысячи оборотов в минуту и затем еще ниже до семисот. И в этот момент мне показалось, что установка проработала на пять секунд дольше. Я поставил самую минимальную скорость вращения пятьсот оборотов в минуту. Нажал пуск. Установка заработала. Я подождал, думая, что она снова остановится и молил бога, чтобы этого не случилось. Установка продолжала работать. Силовой дроссель визжал, трансформатор тихо гудел. На экране контроллера индицировался минимальный ток. Я прибавил обороты на пять единиц. Установка продолжала работать. Прибавил еще на пять. Установка не останавливалась. И так осторожно прибавляя по пять, по десять, пятнадцать оборотов я постепенно за полчаса довел работу установки до рабочей скорости в две тысячи четыреста оборотом в минуту.

– Работает, – сказал удивленно снизу оператор.

В какой момент он за мной стал наблюдать, чего я не заметил. Меня это, в общем-то, не интересовало. Я попросил его измерить уровень нефти в скважине. Через некоторое время я снова попросил его измерить уровень нефти. Уровень снижался. И это означало, что начался отбор нефти из скважины.

– Можно замерить объем откачиваемой нефти? – спросил я.

– Сейчас схожу в замерное устройство, – сказал оператор и ушел.

Сомнений не оставалось. Установка работала и откачивала из скважины нефть.

– Она дает пятьдесят кубов, – сказал оператор.

– Это нормально. Как раз для этой скорости… Постепенно выведем ее на скорость две тысячи девятьсот оборотов в минуту. И получим нормальную загрузку.

Я видел, как радовался оператор и не подавал вида, что у меня тоже внутри все на подъеме и радуется.

На другой день меня попросили запустить еще одну скважину. Теперь я замечал на себе особые заинтересованные взгляды.

Когда я запускал очередную скважину в работу, сзади кто-то сказал:

– Мне понравилось, как вы вчера вывели сероводородную скважину на режим.

Я обернулся и увидел молодого человека в очках с лицом тонкого и интеллектуального строения. Ничего ему не сказал и, отвернувшись, продолжил работу. Они стояли около машины, которая припарковалась около соседней скважины. Скоро машина завелась, и молодые люди уехали.

– Кто это? – кивнул я головой в сторону уехавших.

– Главный технолог конторы с мастером по добычи, – сказал работавший со мной оператор.

После выполнения работ я попытался позвонить в ИТЦ и доложить все Матвею Яковлевичу. Связи не было. Местный оператор сказал:

– Если очень нужно дозвониться, то надо найти высокую точку обваловки и подкинуть на ней телефон вверх. Тогда связь можно поймать. Или залезть на осветительную вышку. И то, это нужно еще, чтобы повезло.

Я представил все, что нужно сделать, улыбнулся и пошел в гостиницу.

В самолете, возвращаясь домой, я почувствовал дикую усталость. Груз ответственности с меня упал, нервное напряжение прошло, и мне захотелось отвлечься от всего. Захотелось побыстрей добраться домой. В аэропорту у меня зазвонил мобильный телефон. Он звонил непрерывно. Мне хотелось поехать домой и лечь спать. Я не собирался в пятницу ехать на работу и отчитываться за командировку. Вечером мне позвонил Андрей Вороновский и спросил:

– Как дела?

– Да ничего, нормально, – ответил я.

– Ты запустил скважину или нет?

– Запустил.

– Тебя Матвей Яковлевич разыскивает. Хочет, чтоб ты приехал и доложил ему о проделанной работе.

– Я не в состоянии ехать на работу.

– Тогда позвони ему.

– Я очень устал и никому звонить не буду.

– Ладно, отдыхай. Пока, – сказал он и положил трубку.

Дома мне еще кто-то звонил, но я, засыпая, не брал трубку. Наконец-то, я добрался до кровати и окончательно расслабился.

В понедельник мне каждый встречный говорил, что меня разыскивает Матвей Яковлевич.

– Он просит, чтобы ты ему позвонил, – сказал Юлик Гарсон.

– Если ему нужно, пусть сам звонит, – ответил я и сел за проверку плат.

Я не хотел идти к Матвею Яковлевичу, чтобы стоять перед его строгим взглядом и выслушивать долгие нотации о том, что я неправильно что-то сделал. Рассказывать ему, почему я не позвонил со скважины, тоже не хотелось. Я знал, что при его нудности, он скажет, что я должен был оставить дела и пойти к местным операторам, у которых был другой мобильный оператор с большим покрытием в этой зоне и попробовать дозвониться ему, Матвею Яковлевичу. Хотя в этой зоне и другой оператор мог тоже не иметь должного покрытия. Он носил на себе печать властности, чувствовал себя выше каждого забора и требовал выполнения своих заданий беспрекословно, не смотря ни на что. Я же считал, что сделать дело важнее докладов о трудностях. Он меня немного раздражал своей въедливостью и доскональностью, и я старался держаться от него подальше.

Ближе к обеду ко мне подошел Виталий Рыжов, огромный рыжеватый детина с широким красным веснушчатым лицом и большими руками.

Пока я мотался по месторождениям, они набрали людей в сервисную службу. Но по -прежнему в самых трудных и тяжелых ситуациях в командировки посылали меня. Это тоже как-то раздражало.

– Привет, Валера, как ты съездил в командировку? – спросил дружелюбно он.

– Нормально.

– Запустил скважину?

– Запустил.

– А чего ж ты никому, ничего не рассказываешь? Чего ты такого сделал, что она у тебя заработала?

– Ничего особенного.

– Матвей Яковлевич тебя разыскивает. Хочет узнать, как у тебя это получилось.

– Да все обычно.

– Ты что не хочешь говорить? Это что твой секрет?

– Никакой это не секрет. Начал с минимальной частоты и потом прибавлял по пять и по десять оборотов, пока не вывел на режим. Иди и расскажи об этом Матвею Яковлевичу.

Рыжов сразу развернулся и пошел докладывать начальству.

Ветка черемухи белая
глава пятая

С Галиной мы встречались в коридоре, здоровались, коротко разговаривали по работе. Ее сын Жорик способный инженер-самоучка работал администратором сети в нашем ИТЦ. Дочь Александра училась на редактора в университете, увлекалась, как и вся молодежь, роком и современными ансамблями. По моим наблюдениям Галя обладала глубинным обаянием, всегда выглядела приветливой, хорошо одетой и деликатной. Ходила неизменно на высоких каблуках с грациозностью, которая ее выделял среди других. Меня особенно удивляла ее способность со всеми поддерживать хорошие отношения. Даже с конфликтными и амбициозными людьми она умела ладить, очаровывала их и покоряла рассудительностью. С Андреем Вороновским у них иногда по работе случались разногласия и возникали споры. Программисты являлись заключительным звеном разработки. И аппаратчики считали, если что-то не работает, то в этом обязательно виноваты программисты. Тогда как те демонстрировали уверенность в своих программах и доказывали, что у них не может быть ошибки. Истина, как всегда находилась посредине и требовала совместных усилий по выявлению причин неправильной работы устройств. В этом было извечное противостояние одних и других, которое тянулось годами. Когда программисты находили у себя ошибку, аппаратчики ничего им не говорили. И, наоборот, когда аппаратчики находили недоработки, программисты не ставили им это в вину. Мы делали одно общее дело, в результате чего наши изделия имели конкурентный спрос, который основывался на том, что наши аппаратчики и программисты работали на высоком уровне.

В конце зимы мы с Галиной остановились поговорить, и я ее пригласил на выставку художников импрессионистов. Она неожиданно согласилась.

Встретились перед выставочным залом музея им. А.С. Пушкина. Ходили, смотрели картины и молчали. По залам вместе с нами гулял холодок, который пробирался в нас и холодил без того холодные и одинокие души. Я не старался за ней ухаживать. И она ходила, как будто отдельно от меня, думая о чем-то своем. В одном зале, подустав от хождений и стояния на ногах, мы сели на мягкий топчанчик и рассматривали картины вокруг. Два чужих человека сидели и молчали.

– Между нами ничего не будет, – сказала она неожиданно холодно, отчужденно и равнодушно.

– Я знаю…

Мой ответ прозвучал в той же тональности, на удивление спокойно, холодно и равнодушно.

– Интересно, почему ты согласилась со мной встретиться? – спросил я.

– Помнишь, мы отмечали Новый Год, и ты сказал… Барьер боли…

Я кивнул.

– Это было так точно, что меня это поразило.

В этот момент мне показалось странным, что мы думали об дном и том же. Я все еще любил ту Глину, которой она была раньше. Рядом со мной сидела толстая женщина, без талии, с толстой шеей, безразличная ко мне, уравновешенная и рассудительная мать двоих детей. Она согласилась встретиться со мной из любопытства, из вежливости, из-за эха жизни, которое шло из прошлого и казалось удивительным. Мне хотелось вернуть ей долг, который образовался, когда она ловила меня на улице и в неожиданных местах, чтобы переброситься словами, чтобы подержать друг друга за руки, посмотреть в глаза. Она заполняла меня всего, и я в несчастье расставания с умирающей матерью чувствовал себя счастливым. Теперь я ощущал себя заброшенным и одиноким. Галина являлась единственным человеком, с которым у меня было хоть какое-то прошлое. Мы знали друг о друге больше, чем другие люди знают о себе.

Когда мы признались друг другу в том, что между нами ничего не может быть, разговор у нас оживился, принял откровенный оборот. Я спросил ее о брате, и она мне рассказала, что он уехал из Сочи с семьей в Германию.

– Его дочки вышли замуж за таких же выходцев из России, немцев по национальности, – рассказывала Галина. – Один из них милый такой парень Эдик ухаживал за Оксаной. А та влюбилась в Григория. Огромный такой детина. Я его боялась. От него всегда какая-то угроза исходила. Теперь Оксана с ним живет и мучается. Эдик женился на ее сестре Марине, и они счастливы. У них два мальчика.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.