Павел Козлов
В срок яблоко спадает спелое

© П. Ф. Козлов, 2012

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2012

* * *

Наследственный дар

Раскаленный диск закатного солнца пламенел над обрамлявшим горизонт лесом. Безоблачное небо, чистейший, пастельной голубизны свод, с земли казался испестренным бесчисленным вкраплением песчинок. Жаркий воздух и к вечеру, при всей эфемерности, сохранил безнадежную неподвижность, не давая отмашку полету фантазии в поисках путей для явления прохлады.

И, все-таки, вечерний чай собрали не в глубине дома, где толстые стены были щитом от жары, а на крытой, но раскаленной веранде. Хозяйка считала, что здесь можно курить, не причиняя близким вред и беспокойство. Струился дым, и создавал подобие завесы вокруг худощавой, седовласой интеллигентной дамы, которая, и без огнедышащего эффекта, смотрелась весьма значимой фигурой. Марья Егоровна даже и не боролась с привычкой курения. Ей казалось, что беспощадность никотина, в ее случае, сильно преувеличена. Неспешные затяжки дарили привычное удовольствие, и способствовали стимулированию мыслительного процесса. Дело в том, что госпожа Вишневская была ученая дама. Более того – весьма ученая. Доктор медицинских наук. Профессор НИИ психиатрии.

Вишневская выглядела, да и была, натурой открытой и чуждой равнодушия. В ней ощущался действенный интерес к окружающим. Она готова была принять выдаваемое, как допустимую действительность. Но, за кажущейся простотой, был начеку пытливый ум. Марья Егоровна всегда отдавала голос «за», пока не выявлялось что-то «против». Пожалуй, так смотрела бы Фемида, осмелься кто-то снять повязку с глаз богини. Пусть сострадание в сердцах, но правосудие дороже.

Компанию ей составляла дочь, Анна Андреевна. Лет сорока, в расцвете зрелой красоты. Ее облик убедительно подчеркивал родственное сходство с матерью, но не требовалось особой наблюдательности, чтобы выявить явные различия. Дочь Анна была величественна в движениях и убедительна в их отсутствии. Имела более холеный вид, куда решительнее взгляд. Глаза смотрели пронзительно. Цвет имели изменчивый или, может, трудно определяемый. Из-за их затаенности в тени надбровных дуг и густом обрамлении ресниц. Но, вместе с тем, ощущалась в ней склонность к мечтам. Не мечтательности, отнюдь. «Ей не чужд полет фантазии» – так думала мудрая мать. И Анне, порой, удавалось украсить житейскую прозу возникновением провидческих открытий. Ей, как бы, ниспосланных.

Не сломленные несусветным зноем, как будто их погода на дворе, мать с дочерью неспешно пили чай. Ничто не отменило тот серьезный разговор, который женщины вели вполголоса, в раздумьях. И поднимался ввысь дымок от сигареты, когда должна была возникнуть мысль.

– Ты, Аннушка, счастливый бы, казалось, человек. Тебе не пришлось искать призвание. Ты получила откровение и заключила брак со звездами. Я только так трактую вашу внезапную встречу с Георгием, любовь, и скорый брак.

– Меня подготовила бабушка Лиза, что суженый мой – звездочет. Так как же тут было ошибиться, когда Георгий мне сказал: «Люблю», а я узнала, где седьмое небе.

– Бабушка Лиза тебя ко всему подготовила. Она у нас и сама все предугадывала, да и исторические хроники толковала проникновенно. Только вот, мне порою казалось, что велик в ее прошлых обстоятельствах художественный вымысел.

– Но ты ведь тоже искала истину. А разве может быть что-либо важнее, чем отыскать свои корни?

– Ну, конечно, может. В нашем случае, зациклиться на поисках корней происхождения – бессмысленно. Потому, что можно прожить в потемках. Надо следовать мироощущению. А не тем страницам в книге судеб, которые, вдруг ты сочтешь, написаны специально для тебя.

– Бабушке и люди верные приезжали – рассказывали. И она, сама, читала в прошлом. Все говорило об одном. Что Лизавета – дочь великого «старца». И что же к ней тогда Вырубова людей присылала, чтоб не дали ей пропасть? И в документах бабушка носит фамилию Вербина, как созвучная специальная память о святой девственнице. Которая прабабушку спасла, не дала семени «старца» погибнуть.

– Да, Аня, все может быть и так. А может – этак. Бабушка Лиза теперь и слышать не хочет ни о каком ясновидении, и считает это дьявольским наваждением. И день, и ночь поклоны бьет у святых икон. Там, при монастыре. И стремится жизнь свою довести до смерти благостной. Я была у нее, она и поговорить со мной не отказалась.

– А меня-то, мама, она видеть хочет? Могу я съездить к ней?

– Ну, конечно, Аннушка. Вот отдохнете вы на юге, ты к ней и съезди. А то годы ее немалые, все может быть.

– А, все-таки, я чувствую в себе великую кровь. Отсюда и ясновидение, и мысли я читать могу. Да. А у Тины другой, неистовый дар «старца» проявляется. Она ведь девочка еще совсем, а весь мужеский пол к ней тянется, стоит ей только взглядом одарить.

– Что это ты несешь такое несусветное? Сама ты достаточно фригидна. Тебе звезды подавай. А Тиночку ты в Мессалины наметила. Что ты, Аня, побойся Бога.

– Я никого не намечаю. Но если есть таков ее удел, то я ему противиться не стану.

– Что же ты, девочку шестнадцатилетнюю, дочку свою, определяешь в развратницы?

– Но, мамочка, ведь ей семнадцать. А Джульетте было четырнадцать. И Тина давно уже не девочка. И ей решать, в чем видеть в жизни смысл.

– Податься в современное хлыстовство и совершать, как норму, свальный грех?

– Теперь все называется иначе. И уже давно везде сексуальная революция.

– Да! Ты прости меня, конечно, но тебя лечить надо. Тебя уж точно. А Тину – наверное. Если, правда, то, что ты рассказываешь.

– Ну, конечно. Лоботомия, электрошоки, медикаментозное вмешательство – все придумано для того, чтобы мозги на место поставить. Только мозгов уже там не будет, да и душа уйдет. И будет HOMO овощ.

Солнце завершило зрелищный парад своего ухода. Начинало темнеть и неожиданно повеяло прохладой. Марья Егоровна задумчиво курила в тишине. Анна Андреевна смотрела распахнутыми глазами вдаль, и светились они верой в будущее. Блеснули темными изумрудами, и спрятались, когда Вербина сказала, поднимаясь:

– Все будет хорошо, добрая моя, любимая мама. Мы отдохнем, а осенью к тебе приедем, в Ленинград. И все обсудим, и к бабуле съездим. Пойдем, прохлада к отдыху зовет.

– Да, Аннушка. Окончен день тяжелый.

Откровения Анны

Анна Вербина поехала на юг. Погода все время стояла пляжная, без каторжной жары и со спокойным морем. И неизменно потрясал момент возникновенья южной ночи, когда пьянит обманом близость звезд, с недосягаемым и равнодушным блеском.

Родители Алены и Владика Прониных и Анна Андреевна, помимо своих детей вывезли в Сочи еще трех их одноклассников – Андрея Болдина, Шурочку Ижевскую и Марину Вдовину. Пронины не первый год останавливались в частном доме, там нашлось место и для Шурочки с Андреем. Анна Андреевна отдыхала по путевке, и администрация санатория отыскала возможность поселить ее дочку с подругой в том же корпусе. Вышло так, как всегда происходит в компании знакомых людей, но случайных попутчиков. До возвращения в Москву оставалось два дня, но все уже торопили время. Случился ожидаемый перелом в настроении. Последние две недели перед заключительным школьным годом решили отгулять дома, напоследок детства. Взрослые подустали и ждали отъезда не менее откровенно. Было здорово, но трудно найти человека, который не говорил бы, что после двух недель устает отдыхать. Солнце становится в тягость, а море не в радость. Путевка у Анны Андреевны кончилась.

* * *

Через стеклянные двери холла Марина видела друзей, что-то бурно обсуждавших на залитой солнцем площадке у лестницы, ведущей на пляж. И была почти на выходе, когда Анна Андреевна позвала ее, негромко и убедительно.

– Всего несколько минут-…

– Ну, Анна же Андреевна. Я целый день готова вам отдать.

И впрямь, общенье с Вербиной не шло в счет времени. Как будто бы действие ауры Анны влияло на четкую скорость минут с тормозящим эффектом. Природная энергия ее порывов смягчалась женственною грацией движений. Строгое, порою властное лицо, удивительно преображалось и светилось добротой, когда Вербина общалась с милыми ее сердцу людьми. А весь ее облик, и, как казалось, пронзительный взгляд, делал ее появление, где бы то ни было, событием. На нее оборачивались. Она привыкла.

– Марина, я говорила с Прониными. Мы должны лететь послезавтра в десять, ты знаешь. Я предложила, я просила их остаться еще хотя бы на сутки. Мне нужно. Их дети ни в какую, да и родителей не удержать. А Шурочка – так просто ее ждут. Лишь с Тиной нет проблем. Пожалуйста, Марина. Это нужно. И прошу тебя – попробуй предложить сама. А не так, что от меня исходит. – Анна Андреевна пристально смотрела Марине в глаза, мягко опустила руки ей на плечи. – Прошу тебя, девочка.

– Так разве же необходимо всем одним рейсом улетать? Мы и приехали вместе случайно, и все общение происходило по накатанным рельсам школьного знакомства.

– Ты права. Но раньше считалось нормой поведения, что, если знакомые люди, свои личные поездки на отдых соединяют в единый вояж, то происходят согласования. У нас билеты, рейс известен. И коли мы меняем планы, то предложить своим ребятам продлить наш отдых дня на два, я думаю, ты тоже посчитаешь долгом.

– Ну, конечно, правда, ваша. Я предложу, я знаю аргументы.

* * *

Марина сразу подняла вопрос. Ей было незачем искать подхода к теме.

– Я не хочу так скоро уезжать. Как вспомню осень, город, и дожди…

Вся их компания барахталась в отливе и, в разной степени, уже достигла берег. Волны ласково сопротивлялись, перестукивались галькой. И Марина продолжила.

– Ведь дополнительная пара дней у моря куда милее, чем неделя городской суеты. Анну Андреевну попросим, ей в санатории билеты поменяют.

На призыв реагировали многоголосо и отрицательно. А Шурочка сказала, что в тот же вечер уезжает в Ленинград.

Тина спокойно слушала отказы. И молчала. Только по дороге к санаторию сказала неожиданно: «Ну, и, слава Богу. Остаемся. Здесь рай и море, хоть полно людей. И, кажется, вчера, вернулся тот, кто меня впечатлил расцветом своей брутальной юности. Должно быть, путешествовал в горах. Я покажу тебе».

Не собирая мыслей, на ходу, Марина процедила: «Горячая какая ты натура. Есть риск перегореть».

Марина Вдовина не бредила любовью. Она не торопила ход событий. В мечтах, порою, уносилась далеко. Но постоянный поиск чувственных утех ей не казался стоящим усилий. И не совсем типичной выглядела ее достаточная отдаленность от подростковой сексуальной практики.

– Но, Тина, я же знаю, что это ты растревожила бедную свою маму. Опять безумная любовь, и сногсшибательный избранник. А ум, которому многие позавидовать могут, буравят эротические бредни.

– Нет. Мама первая придумала остаться. Но может перекинуть на меня. Легче всего сказать, что это – Тина. Да мне какое дело – здесь иль там. Мир соткан из любви. Ты, видно, севера дитя. Там созревают позже. А я не стану противиться. Пусть опаляет всех вокруг огонь, что есть в моих желаньях.

– Да разве же я в самом деле? Тебя природа будоражит. А я влюбляться не спешу. В срок яблоко спадает спелое.

– Какая ты, Марина, рассудительная и образованная девушка.

* * *

Анна Андреевна, когда отъезжающие на рейс садились в автобус, провожала их задумчивым взглядом. А потом отвела прищуренные глаза к безоблачному небу. Марина и Тина все повторялись, то «Жалко», то «Пожалеете». А, вскоре, то ли двинулись на пляж, то ли поехали с экскурсией на озеро. С несвойственным намереньем: «Мне надо отдохнуть», Анна Андреевна спустилась на террасу, где тень и панорамный вид на море.

И, виделось издалека, сидела неподвижно. Не отводя от горизонта взгляд. Пока не начал резать тишину далекий гул встревоженных моторов, и не понесся ввысь серебряный орел, их сорванный полет маршрутом на Москву.

И, закончив набор высоты, лайнер будто завис на секунду, осознав кульминацию взлета. А затем, с прощальным ревом, рухнул в море под крики ужаса зрителей.

* * *

По возвращении в Москву Анна Андреевна не медлила ни дня. Мать рассказала ей, как бабушку найти, и все пытала в телефон:

– Что, Аннушка, случилось? Быть может, сначала ты ко мне. Расскажешь. Я чувствую, что-то стряслось.

– Да все нормально. Я ведь хотела к бабе Лизе. Вот, после отдыха, и собралась.

– Не хочешь говорить – воля твоя. Но успокой меня только, что нет никакой беды. Ни с тобою, ни с Тиной.

– Все в порядке, милая моя, хорошая. А к тебе я на обратном пути заеду. Ведь будешь терзаться, пока глазами и сердцем не уверишься.

– Ну, бабушку целуй, и позвоните вместе. Скажи – дочка услышать хочет.

* * *

– Вот так гостья пожаловала, и во время-то как, – баба Лиза как взяла внучку за руки, так и ввела ее в избу. И отпустила только в горнице, когда устроились они сидеть друг против друга.

– Я знала, Анечка, что предстоит нам встреча. И, не далее как вчера подумала: «Неужто она опаздывает?». А ты – тут как тут.

– Да. Я к тебе с вопросами. Только ты разъяснить мне сумеешь.

– С измалетства все тебе разъясняла. Как же еще вопросы сохранились?

– Вот скажи мне, Лизанька, что тревожит меня? Отчего я примчалась к тебе?

– Примчалась ты, потому что любишь меня, старую. Ведь я тебя взрастила, и всю душу вкладывала.

– Ну, баба Лиза, что я буду свои чувства к тебе описывать? Ты же читаешь у меня в сердце.

– У тебя появились сомнения, потому что понять не смогла. А понять не смогла от гордыни. Возомнила, что все уже знаешь.

– Ругай меня, бабушка. Ругай меня, милая. Только вразуми. А то боюсь, что сомнения перейдут в уверенность неправильности всей моей жизни.

– Ведь ты с любовью относишься к людям, и стремишься делать добро?

– Я думаю, что так.

– Ведь ты не торгуешь своим третьим оком? Не ищешь благодарности, не жаждешь поклонения?

– Да что ты. Ты ль меня не знаешь?

– Так что ж за горе?

– Я не предвидела, и проспала.

– Впервые чушь такую слышу. Ты отговаривала всю компанию лететь этим рейсом в Москву?

– Ну, да. Я и Марину просила мне помочь. Но делала я это из-за Тины. Та встретила очередного принца.

– Так это Тина с просьбой и сбила тебя с толку. Не стала бы ты, Аннушка, как дочке не хотелось бы, менять билеты и отлет откладывать. Да и друзей на то же уговаривать. Это что, ерунда, в конце летнего сезона билет с юга в Москву на близкую дату оформить?

– Нет, это очень сложно. Я беспокоила Георгия, он через метеорологов сумел возможность отыскать.

– И это ради того, чтобы Тина свела знакомство с каким-то хахалем?

Анна даже раскраснелась, и ловила каждое слово.

– Тебе открылась близость катастрофы. Ты всех своих пыталась уберечь. А Тина? Отвлекающий пролог перед трагедией. Сумела своей просьбою отвлечь от сути дела. Но не смогла тебя остановить. Ты все предвидела. И сделала, что в силах.

– Но я же, бабушка, заснула на террасе. Может, солнце разморило. И не думала о самолете. Только чудовищные крики на пляже меня разбудили.

– А что же ты хотела – работать, как машина? Иль бегать и кричать – он рухнет, помогите? Ты платишь нервами за каждый момент откровения. И ясновидение пеплом осыпает твою голову. Смотрите, люди, моя внучка ненаглядная, плетет в косу свои седые пряди! – У Лизы на глазах блестели слезы.

– Наверно, это обморок случился. В лучшем случае. Тебе бы к матери, Марье Егоровне, на месяц, в санаторное залечь.

– Вот еще, чего не хватало. Ты ей, бабуля, ненароком не скажи. Мне и сейчас уже спокойно. А побуду у тебя пару дней, и получу заряд энергии, как минимум, на год.

– А я за тебя, Аннушка, молиться буду. И молитва моя будет светлая. Потому, что ты чистая душа.

* * *

Марина Вдовина, семнадцати лет от роду, блондинка, с чертами лица правильными и аккуратными, не считала себя семи пядей во лбу. Среднего роста, спокойная и окруженная аурой спокойствия, самодостаточная – она импульсивно ощущала доброе отношение большинства и только усиливала его приветливостью и теплым голосом среднего регистра. Не умом, так сердцем она тревожилась, как разобраться в этом многообразном мире взрослой жизни, куда ей предстояло вступать. Тут появилась внезапная связь с Вербиной старшей. Анна Андреевна доверилась ей, тем самым дав понять, что Марина всегда найдет в ней поддержку. Прошлое исчезло с обломками Ту-154 на дне Черного моря, через трагедию продолжали жизнь Тина, Анна Андреевна и Марина. Тина была подруга, а Анна Андреевна виделась наставницей. И Марина ей позвонила.

– Ты не опаздываешь, самое время поговорить, – Анна Андреевна приготовила чай. Закатное осеннее солнце создавало атмосферу остановившегося времени в просторной гостиной со старинной мебелью и раздвинутыми тяжелыми драпировками на окнах.

– Располагайся поудобней.

Анна Андреевна присела на диван, Марина устроилась в кресле. Начинало темнеть.

– Мы ведь до школьных ваших лет все жили на Кавказе. Быть может, Тина говорила. Георгий Александрович ученый, там офис наблюденья звезд – обсерватория. Он астроном. Сейчас подчиняется нашим обстоятельствам. Приезжает в Москву, по возможности. Я бы век там жила. А Тине надо учиться, быть с ровесниками. Замуж, да, чего уж, замуж выходить. Но вот послушай, какая существует история. Я расскажу немного, – Анна Андреевна пристально смотрела в окно, будто читала прошлое из воздуха.

– Мой прадед – подробный о нем будет позже рассказ. Раскрывшийся уникум, гений рассудка и плоти. Душа его была огромна, а энергетическая мощь из него просто выплескивалась. Собою он мог жестко управлять, но не всегда считал, что нужно это делать.

– Простых кровей, абсолютно безграмотный, он умудрялся разобрать причину недуга, болезни. И, подчас – болезнь заговорить, добиться исцеления.

Другой дар – телепатия. Что для другого – зрение. Давала, без труда, работать с мыслью. Он мысль читал. Мог, без труда, внушать.

– И видел в будущем. Все видел – что случится. И чья за этим будущим вина. – Анна выговорила все единым духом, и замерла, как в ожиданье эха.

Марина ловила каждое слово, сердце часто билось.

– Он умер… погиб. И даже не узнал… У него уже были дети, достаточно взрослые. Он не знал, что любимица его, Мария… Она его боготворила. Была беременна. Как только он погиб, Мария разрешилась. Родилась дочка не ко времени. В Россию пришла революция.

– Ладно, Марина, а то история будет очень долгая и грустная. Прабабушка умерла не родами, а вскоре. Но девочка выжила, в ней принимали участие. И бабушка моя сподобилась расти. Росла она в деревне, и все дивились ей. Указывала, если кто вдруг потерялся – где находится. С утра уж знала, кто к ним в гости забредет, хотя не звали. Все сходилось. Но совсем особый случай – про утопленницу. Она тогда сказала, кто убил. А откуда знает – сказать не могла. Сама не ведала.

С убийцей быстро разобрались, а с бабушкой еще быстрее. Ее тайно и спешно вывезли в Москву. А то народ деревенский начал судачить: «что это за ведьма подрастает». Потом она подрастала в городе. Елизаветой ее звали, и девушка из нее выросла славная. А за три года до начала она уже знала, что будет война.

Меж тем, на улице стемнело. Еще не успели зажечь фонари. Чернели здания на сером фоне неба. Проемы окон стали как глазницы ночи. И Анна Вербина задернула гардины. Зажгла торшер, потом присела вновь. И чувство, как при чтении древней книги, усилилось.

– Бабушке рассказали тайну ее рождения. Ты слышала про экстрасенсов? От отца Елизавета унаследовала дар. Ей был и к помыслам людей открытый доступ, она могла предвидеть их поступки и судьбу.

А вокруг Советский Союз, и Сталин, и храмы рушат. И Бога у них нет… И Лиза, бедная моя бабушка, с даром пророчицы и страдающей душой, потратила многие годы, чтобы быть как все. Беда.

Документы ей сделали, что сирота. Отец и мать – рабочие крестьяне. Старая дева – интеллигентка растила ее и поставила на ноги. Учиться бабушка пошла в университет. И даже комсомолкой стала. Лиза Вербина.

Для нее не было тайн в людях, и что произойдет могла узнать. Но любовь куда выше знаний. Его звали Егор. Бабушка знала, что будет – Егор погиб в конце сорок второго. Но за месяц до смерти он получил отпуск с фронта: дочка родилась. Вот…

– Достаточно воспоминаний. Главное – этот феномен, ясновидение, пророческий импульс – как хочешь назови. Столько терминов в специальной литературе. Мама в меньшей мере обладает даром, но она старается максимально его реализовать. Закончила медицинский, психотерапевт с огромной практикой и кучей научных трудов. А я мечтательница, мне интересны откровения. Я могу видеть будущее, и достаточно определенно. Но, что такое наш маленький мир, когда есть вселенная и вечность. Я могу предвидеть, даже предупредить. Как в Сочи. Но ты и Тина меня услышали…

– Тучи предвещают грозу. Но кто-то выйдет сухим, другой промокнет до нитки, а третьего убьет молнией…

– Я давно бы тебе о себе рассказала. Но все повода не было. Дико ведь сразу начать – ты знаешь, а я экстрасенс. А теперь уж деваться некуда. – Анна Андреевна задумалась на миг. – Сейчас, куда не глянь, увидишь объявления. Все готовы судьбу предсказать, и от порчи избавить, от сглаза – деньги плати. Я этим людям не судья, суд на них сыщется. Так много шарлатанов. А я природным даром не торгую.

– Но ты, Марина, как вторая моя дочь. И знай, что я с тобой постоянно. И жизни бояться не надо. Стараться не делать ошибок – достойная позиция. Слава Богу, я вижу, ты так и думаешь. Я только близких мне людей стараюсь окружить вниманьем, а их, что пальцев на одной руке. Ты, девочка моя, из их числа.

Беседа предстояла длиной в жизнь. Но в этот вечер уложилось много. Марина, с благодарностью, простилась. Ей задали усвоить материал, который сильно отличался от учебных.

В раздумьях, медленно, Марина шла домой. «Я, маленькая девочка, взрастила себя с духом амазонки, – она вела отчет своей судьбе. – Родители решали свои проблемы. А мамочка носилась надо мной, пока не убедилась, что самый крупный недостаток у ребенка – синдром отличницы. Но то подготовительный этап. И это великое счастье, что вдруг появляется кто-то, (ну, назовем его Анной Андреевной), с огромным пророческим даром. Указывает, словно камень на распутье, каков конец манящих вдаль дорог. И остерегает от неправильной.

Так, слава тебе, Анна Андреевна. Отличница приветствует тебя!»

* * *

С максимализмом юности наивное дитя решилась уповать на предсказанья. Но у девушки был сформирован характер, и часть важных поступков заложена в нем.

Марина не вспомнила теперь, но был в ее истории момент, когда девочка четко решила, чего в жизни точно не будет делать.

На вид открытая, Марина создала свой персональный мир, начав строительство с создания позиций, вернее, внутренних устоев. Наверно, многие считают о себе, что имеют собственное мнение. Наиболее расхожий самообман.

Но Марина была с малых лет одинока, с внушенным принципом самостоятельности, и примером крутого отца. Владислав Анатольич служил образцом совершения жестких поступков.

Ребенком, в одиннадцать лет, она, летом, играла на даче с соседской девочкой, ровесницей, Аленой. Зимой Марине подарили фокстерьера. Она привязалась и не чаяла в нем души. Щенок бегал с соседской дворняжкой и так заигрался, что и на ночь его не смогли загнать в дом. Это был ее друг, и он предал. Марина плакала всю ночь. А утром пес вернулся, радостный, голодный.

Марина покормила беглеца. Но собралась в Москву. И пса с собою. Вернулась вечером, усталая, одна. Про пса сказала, что в дороге потерялся. А ночью порвала все фотографии, где бедолага был запечатлен. Она была в ветклинике. Собаку усыпила. Он предал. Справедливость в личных чувствах слабый довод. Марина поняла, что не научится предательство прощать. И это свойство сохранилось навсегда.

* * *

И еще. С самых первых дней знакомства с Тиной, Марина, не задумываясь, включилась в интересную игру, предложенную подругой как занимательная необходимость.

– Ты знаешь, – доверяла тайну Тина, – наверное, все взрослые так могут. Но мама моя уж точно, потому что она сразу знает, что я не подумаю.

– Ну, и у меня родители, иногда. Но я думала, они догадываются.

– Кто их знает, этих взрослых. Но мама моя точно все мысли читает, поэтому я сначала отдумаю, а потом уж иду ей на глаза.

– А что же ты думаешь, когда не думаешь?

– Я просто, что вижу, то через голову и пропускаю. «Вот идет пацан» – например – «он достаточно смешной, но, наверное, это пройдет». И, дальше: «Надо предполагать, что пройдет, а что останется. И про себя тоже. Может, я сейчас не смешная, а вырасту смешной. А вот идет девица. Наверное, домой».

– Так что же, если мама твоя в голове читает, она говорит, прочитав ерунду.

– «Ну, Тина, у тебя и ветер в голове. Постарайся собраться, девочка» – вот так, приблизительно, она и говорит.

– Но я люблю думать. Папа показал мне, как это интересно и полезно.

– Да кто тебе мешает! Смотри, какой огромный день. Тебе, если хочешь подумать, ну, я имею в виду, о чем-нибудь личном, совсем не обязательно делать это, когда кто-то рядом. Обдумай все свое, а потом иди – и ветер в голове.

– Мне кажется, что с Тиной Вербиной вам дружить интересно. – некстати заметила Маринина мама вечером, когда девочка обдумывала Тинины слова.

«И, впрямь, наверное, читают. Мама, моя родная – ну, и пусть, ради Бога. Но посторонних к своим мыслям допустить? Я научусь так делать, что пусть прочтут, и скажут: «Ну и дура».

* * *

А следующим утром после беседы с Вербиной старшей, когда время позволяло надеяться, что звонок не сочтут нарушением права на сон, Марина позвонила и спросила у Анны Андреевны:

– Вы могли бы сегодня уделить нам какое-то время? Мы долго с папой вчера разговаривали. У него к вам вопросы. И просьба. И предложение.

– Так заезжайте в середине дня. Положим, в два. Нормальное время?

– Это самое лучшее время из всех возможных.

* * *

Вдовин приехал ровно в два. С огромным букетом из роз и тяжеленной корзиною фруктов.

– Я даже и не помню, на «ты» мы или официальничаем, Анна, так сказать, Андреевна?

– Я думаю, мы не были на «вы». Но не виделись изрядно, так что теперь как скажите.

– А как вы позволите, добрая наша фея? Ведь по гроб жизни благодарны будем, что Маринку от смерти спасли.

– Так, значит, «ты». И никаких не хочу слышать благодарностей, потому что я к Марине сердцем прикипела. И заслуга ваша, что такую дочку на свет произвели и воспитать сумели.

– Ну, спасибо, Анечка, за добрые слова. А, насчет воспитания, так это она сама состоялась такая разумница. Да и гражданка Вербина примером наставляла, да и советом никогда не обделяла. Мне Марина вчера рассказала о многом. Ты же не наказывала ей молчать?

– Я, Влад, Марине доверяю. И в мыслях нет учить, о чем рассказывать другим, о чем молчать. Представь, могла ли девочка тебе условие поставить: «Ты, папа, никому не говори!»

– Вот откуда в ней мудрости кладезь. Так, хорошо, Анечка. Все ясно, что мы никому не скажем. И я понял, что могу тебе свою, так сказать, просьбу, изложить?

Анна присела на диван и указала Вдовину на кресло, приглашая к беседе.

– Сначала вопрос прямой и, безусловно, главный. Меня ты можешь отнести к числу людей, которым ты вниманье уделяешь?

– Ну, Владислав, уж это не вопрос. Вы с Катей в поле моего вниманья. Мы даже, я так думаю, друзья.

– Вопрос другой. Тебе дано предсказывать событья. Могу я попросить подумать обо мне? Какие мне светят в ближайшее время раскладки?

– Я чувствую, что смогу это сделать, потому что… Давай помолчим.

Владислав как будто сгруппировался в кресле, и застыл, в напряжении. Анна буравила его взглядом, зрачки то расширялись во все пространство глазного яблока, то утопали в глубине бездонных омутов глазниц. Но отошли метаморфозы глаз и Вербина промолвила:

– Послушай. Я не буду говорить о личной жизни потому, что твои ощущения правду тебе говорят. И жена у тебя навсегда, любимая и любящая. Только странно, что будет неожиданность от близкого человека. Но не от Кати.

– А вот о жизни деловой… Ты, Влад, трудоголик. И много исходил дорог, прикладывал усилий. Почти впустую. Я не знаю историю метаний и поисков. Но ты, наконец, нашел. И направился по верному пути. Сейчас есть дилемма. Так ты должен полностью к новому повернуться. Я знаю, как тяжело расстаться с тем, во что вкладывал усилья и надежды. Но я вижу еще больший успех в новом деле.

– И на сегодня я все, что смогла, рассказала. У тебя светлая голова. И я желаю удачи.

Вдовин расслабился, но кресло покидать не собирался.

– Теперь другой вопрос. Марина говорит, ты к супругу своему уезжать собираешься?

– Ну, это, может, только через год, когда девочки школу закончат.

– Еще вопросы можно задавать?

– Об этом лишнее спрашивать.

– Тогда о важном. Георгий – астроном. А к астрологии он как относится?

– Относится он хорошо. Наверное, как ты к проектированию космических кораблей. Он астроном на должности в НИИ. И астрологией там не занимаются.

– А нельзя попросить его, в частном порядке, составить мой гороскоп?

– Георгий очень ответственный. И звездами – одержимый. Он может сделать личный гороскоп. Что предвещали звезды и планеты в тот миг, когда ты появился на земле. Но лучше будет сделать это так. От тебя требуется точный час, и день рождения, и месяц. Мама жива? Так, может, она и минуты припомнит? У Георгия есть ассистент. Молодой и талантливый. Астрологией бредит. Обратимся к нему, а Георгий поможет в работе. Они вместе составят. Не беда, что тебя он не знает. Но Марине он истинный друг.

– Так. А теперь вопрос почти последний. Там, где обсерватория, земли Краснодарского края?

– Ну, да. В горах, над Геленджиком.

– Я хочу купить там участок и дом построить. Мы можем обменяться информацией? Я узнаю минуты и часы, а просьба насчет гороскопа очень сильная. А тебя, Анечка, прошу дать мне точный адрес, где ты мечтаешь скрываться в горах. Ведь мы друзья, а наши дочери как сестры. Я там хочу построить дом. Пусть будет нашим общим горным замком. А ты – душою горного приюта. И соглашалась иногда принять нас в гости. А если уж совсем серьезно: Марина об этом мечтает. Она собиралась со мною подъехать. Да где-то застряла, вот-вот подойдет. А у меня, прости, дела. Я не могу сказать просто: «спасибо». Даже ты не представишь, как я благодарен за все. Ну, значит, на связи.

– Удачи тебе, Владислав Анатольич.

Примерно через час заехала Марина. Вернулась Тина, от разъездов по делам. Готовились обедать. И зазвонил Маринин телефон.

– Да, папа. Она рядом, – и слушала внимательно отца. – Да, обязательно. До вечера.

– А я и не знала, Анна Андреевна, что у вас и к котировке акций существует интерес. Отец сказал, вам не безразлично, что акции «СибУгольМет», в которые он месяц назад вложил две трети своих капиталов, сегодня выросли в цене в два раза.

* * *

После школьных выпускных экзаменов, еще до окончательного выбора ВУЗа и целеустремленной подготовки к поступлению, Анна Андреевна встретилась с неожиданной просьбой Марины.

– Я буду с папой говорить, и объясню. Но вы-то меня понимаете? Отец теперь публичная фигура. Газеты, журналы. Фамилия «Вдовин», и сразу же мысли: «ага, это тот, воротила». И я не хочу, чтоб про меня шептались: «Вот дочка того Вдовина идет». Да и все как бы заискивать станут. Я папиной фамилией горда, нашей фамилией. А я хочу, чтобы меня по моим достижениям знали. Если они, конечно, будут. И я хочу стать Рябинина, как мама до замужества.

– Ах, голова ты моя светлая и гордая. И, правда, ведь, продумываешь все шагов на пять вперед. Если ты остановишь выбор на философском факультете, то без труда постигнешь Канта и Спинозу.

– Я, в самом деле, не гнушаюсь иногда подумать. О факультетах тоже. Так как же мы решим последовательность разговоров?

– Пожалуй, правильнее, если я начну. Мы с ним беседуем, порой. А то еще вспылит. И встретит, как девический каприз.

У Воробьевых гор толпилась юность, чтоб штурмовать пути к вершинам знаний. И Тина Вербина, изменчивая нимфа, теперь была, как все, абитуриентка. Избрав джинсу на время, как броню.

Марина получила все бумаги, чтобы заполнить дома. А не писать, где придется. Как, вынуждено, делали иногородние. Тина укладывала документы в сумку. Внезапно зазвонил телефон.

– Марина Рябинина? Владислав Вдовин приветствует. Я только хотел узнать, а отчество вы менять не собираетесь?

– Папа! Милый мой, хороший! Я только что из приемной комиссии. Мы поступаем на филфак!

– Умница, Рябинина-Вдовина. Мама очень рада, что ее фамилия опять в студенческих списках. А я тобой горжусь, что нашу фамилию заслужить хочешь. Ни пуха, ни пера, тебе и нашей Тине.

– Здесь нет неуважения к отцу. И я обязана ответить – к черту!

* * *

Тогда же, в канун студенческой поры, после приказа о зачислении и поздравлений счастливых студенток, Владислав Анатольевич Вдовин, в первый раз, абсолютно, как с взрослой, побеседовал с дочерью.

– Ты, Марина, не думаю, что себя обделенной считаешь родительским вниманием, или любовью?

– Ну, папа, милый мой. Давай не будем задавать вопросы, на которые один из нас, он твердо знает, услышит положительный ответ. А, другая, не скажет плохого, потому что неправду не может сказать.

– Умница. Тогда, ну что же. С этим ясно. Причину и следствие тебе предстоит проходить, а ты с материалом знакома.

– Главное, что я вас с мамой люблю. Уважаю, и понимаю. Таков результат, и процесс был, видимо, неплох. Если я вас хоть чуть устраиваю, как зрелый плод вашей любви.

– Так. В семье лад да гармония. И красавица дочка – девица на выданье.

– И думать об этом не желает.

– Да все другие об этом думают, и тебя вовлекут. Но, Марина, я тебе расскажу… Нет, лучше ты мне доложи, не вышло ли нежданных встреч за год, что прошел с катастрофы в Адлере? Не преследовал ли кто тебя?

– Что за странные вопросы? Если бы что-то меня беспокоило, я бы тут же связалась с тобой.

– Хорошо. Вопрос с другой стороны. Посмотри эти фото, не видела ли ты этих молодцев, случаем?

Владислав Анатольевич выложил перед Мариной пачку фотографий. Снимков было немало. Но героев фотосессии было трое, что Марина тут же вычислила. Сначала разделила фотоснимки на три отдельные группы. И, внимательно, с персонажами ознакомилась.

– Нет, я не могу сказать, что знаю этих людей. Но не могу сказать, что я их точно не видела. Может, и встречала когда. Но в памяти не отложилось.

– Так вот. Эти ребята из моей охраны. Целый год прикреплены к тебе. И настолько ненавязчиво тебя охраняли, что даже не примелькались.

– Они следили за мной?

– Боже упаси, взрослая моя, самостоятельная дочка. Они тебя охраняли, чтобы спасти в случае опасности. Они следили, чтоб за тобою не следили. Ты, вот, Рябининой решила стать, чтобы смотреть на тебя не сбегались, из-за отца, чересчур делового и успешного. Ну, милая, это самообман. И расчет на людей простодушных. Так люди простодушные тебя и под фамилией Вдовина принимать будут, какая ты есть. А, кому надо, узнает мгновенно, кто такая появилась в стенах вуза.

– Так зачем ты карты открыл, что у меня свита задействована? Они, наверное, и подготовку специальную имеют, если охрана их работа?

– Потому, что до этой поры мушкетеры охраняли тебя, но докладывали обстановку мне. И, уж прости меня, я направлял их действия. Надеюсь, что тебе во благо. А теперь это твоя гвардия. Тебе решать, как строить их работу. Потому что мы с мамой в Москве жить не можем. Ты же знаешь, весь холдинг развернут в Сибири. А ты студентка МГУ, и жить тебе в Москве, пока занятия. И у тебя здесь должен быть свой дом. Верней, достойная квартира. Мама приедет, чтобы помочь все обустроить.

Вы с ней должны еще женщину подыскать, помощницу по хозяйству. А с охраной и водителем я тебя сегодня познакомлю. И, поверь мне, они не только профессионалы. Я думаю, тебе полезно знать, что я им доверяю полностью. Они сумели проявить себя. Это твоя охрана; и все свои поручения ты озвучиваешь им. А они – или сами делают, или оперативно ищут исполнителей.

– Это странно, непривычно. Но, ты прав, необходимо. И удобно. И мой папа опять будет рядом, наездами. Мама, может быть, чаще. И я тоже буду к вам в гости, с визитами. И охрана с водителем будут со мной. И еще заведу я ткачиху. Может, к ней подыщу повариху. А Анечку Андреевну – ты ей не говори – я назначаю сватьей дамой Боборихой.

Владислав Анатольич рассказал о ребятах:

– Я Мартынова знаю уже лет пятнадцать. Он из десантных войск, был в моей личной охране. И страшен в бою, хоть с виду скромняга. А Стас и Михаил – бойцы его призыва. Мартынов старше, был у них инструктором единоборств. Но главное другое. У них найдешь извилины в мозгах и правильно заряженные мысли. Они будут делать, что ты сочтешь нужным. Ты ведь не собираешься ставить перед ними невыполнимые задачи?

В тот же день состоялось знакомство. Редкий случай, когда результат первой встречи, показал, что тебя понимают без слов. К Марине не пришло, вполне способное смутить, чувство неловкости, что из нее играют «королеву».

Сергей Мартынов так и состоялся координатором прикрепленных к Марине спецов из охраны Вдовина. Сказался год, который эта группа проработала по охране дочери главы холдинга без ее ведома. Они настолько были в материале, а «материал» не доставлял хлопот, а только удивление своей безмерной правильностью. В огромном городе опасность понаставила силков, и есть прогноз, что все обречены. Но юная наследница индустриальной империи шла по минному полю проблем, как путеводная звезда сапера. «Что делать, Владислав Анатольевич? Мы готовы в лепешку разбиться. Но ваша Марина лишает нас такой возможности своим примерным поведеньем и отвращением к порокам. Вот Тина, подруга ее, другое дело. За ее сохранность хоть прибавку зарплаты проси. Но, как-то у нее все образуется. Везучая. А нам даже совестно в отчетах совсем ничего не писать, кроме как «Все нормально, спокойно».

– Значит, вы окружили Марину такой атмосферой, что проникнуть в нее может только добро. Ведь работа ваша не в том, чтобы каждый день мою дочь от насильников спасать, вытаскивать из-под горящих балок, и извлекать из полыньи. А в том, чтобы с ней ничего не случилось плохого.

* * *

– Милый мой папа Владислав Анатольевич! Бригада мне ваша понравилась. А как наше взаимодействие будет строиться?

– Не пиши мне писем на деревню дедушке. Это не моя бригада, а спецотделение охраны Марины Вдовиной. Не вся троица будет у тебя под рукой постоянно. Они и у меня на службе, и в Сибири у них родные-близкие. А у тебя их основная временная работа. И если ты сочтешь, что кто-то не очень нужен тебе в определенный момент, ты можешь им командировку сделать, или отгулы. Ведь с их службой никак не увяжешь нормированный рабочий день.

– А какие проблемы мне с ними доступно решать?

– Нет задач, решение которых им не под силу. А твоя лишь одна – им свою незадачу озвучить.

Вот так Владислав Анатольевич Вдовин снарядил и напутствовал во взрослую студенческую жизнь свою кровинушку, Марину Владиславовну Рябинину.

* * *

На факультете начались занятия. И круг знакомых стал широк и разношерст. Марина сообщала Мартынову, а, впрочем, любому, как она их мысленно называла, из «ребят, помогающих ей жить», свои планы на ближайшие дни. Вносила изменения со сменой обстоятельств.

В ВУЗе сразу обозначились проблемы. Ну, месяца, наверно, через два. Один пижон из параллельной группы, и двое хватких «казанов», секс-символов второго курса, Марину, как бы, выбрали. Неожиданно, обнаружив «крепость», все трое принялись за вылазки. И каждый вечер кто-то мог пойти на штурм.

– Сергей, – Марина не смотрела на Мартынова. Беседа шла за столиком кафе. – Мне неудобно говорить об этом. Тот, первокурсник, не дает проходу. Он прямым текстом уговаривает, предложенья гнусные витиевато делает. Но хамство «старших» просто мерзко обрисовывать. Они и руки даже распускают. И это в институте, между лекций. Мы думали – факультет – безопасное место. Вы не могли этого видеть. Никто не ожидал, что там можно ждать агрессии. И я прошу вас разобраться. Да вы же знаете меня – неужто я могла кому-нибудь дать повод?

– Нет, Марина, здесь другие причины работают. Придется вам об этом узнать. Все дело в Тине Вербиной. Ведь она подруга ваша?

– Да, и давнишняя. С начальной школы.

– А я ее уж больше года наблюдаю. Я думаю, вам не надо вводный курс проводить, и вокруг да около источника угрозы кантоваться?

– Что с Тиной? И какая связь, что ко мне внезапно стали липнуть развратные подонки? Вводный курс опускаем.

– Тина Вербина нимфоманка, ей лечиться бы надо. Мы и в прошлом году наблюдали, что она вытворяла. Не в школе. А в университете столько свежих для нее самцов. Вот она и развлеклась. Со многими. А те другим дали знать, что девочка доступна.

– Все это не так, Сергей. Я знаю ее мать. Она моя наставница, прекрасный человек. И Тина не ханжа, и сексуальна. Ей нужен секс, как подпитка энергетического поля, которое разряжается в творческие процессы. Это наследственный дар, от прадеда.

– Так вот. Вербина этой подпиткой настолько активно занимается, что скоро запись будет на прием. А кто не хочет в очереди стоять и следует гнусной логике, тот думает: а что ж подружку не задействовать? Не лед же они и пламень, подруги эти?

– Поэтому такие наглые приставания?

Мартынов лаконично кивнул. И, тут же, спросил:

– Как вы скажете – подонков совсем из университета убрать? Или так разобраться, чтоб за версту обходили порядочных девушек?

– Смотрите сами. Но я хочу спокойно и уверенно ходить по этой жизни. Они для меня никто. Мне нет до них дела.

– Все ясно. Можете про все это забыть.

Сергей хотел проводить Марину до машины. Но она решила прогуляться – до дома недолгий путь.

– Спасибо. До связи, – Марина протянула руку.

А Сергей, на прощанье, сказал:

– Вы простите, я все же решусь на одно пожеланье. Вы бы наставнице своей, матери Тины, посоветовали, чтоб дочь искала другие источники питания, или не в таких количествах. Или вообще перестала разряжаться в творческие процессы.

* * *

Маринин вопрос был решен очень быстро. В соседней группе, не без удивленья, простились с самым ярким из парней. Он перевелся в другой институт, сказав, что так удобней.

Те двое, со второго курса, наверное, себе не изменили. И множили число любовных побед. Но свои атаки на первокурсниц прекратили полностью. Поддерживали связь лишь с теми, кто их внимания искал. С Мариной здоровались предупредительно вежливо, как бы извиняясь за недоразумение. А с Тиной, так даже почтительно. Оставалось гадать – почему? И неожиданно, на факультете, к Марине подошел молодой человек невысокого роста. Сразу видно – спортсмен. На него многие студенты смотрели с интересом и почтением.

– Простите, вы Рябинина Марина? Меня зовут Артемьев Александр, учусь на пятом курсе, на химфаке. Если есть пять минут, уделите, пожалуйста, мне.

* * *

Ни чему не удивляться, или, по крайней мере, делать вид, Марина стремилась давно. Еще отец давал ей советы. А недавно, с Мартыновым, был деловой разговор, где конкретно затронули такое состояние.

– Это даже не пожелание, а необходимое условие – сохранять абсолютную невозмутимость. Если брови стремятся на лоб от степени удивления. Я знаю, Марина, вы, наверное, в девяноста процентах, соблюдаете такую установку. Но надо на сто. Воспитать в себе, как чувство долга. Я говорю армейским языком. Но я и есть солдат.

* * *

– Давайте, пожалуйста, с вами познакомимся. – Так продолжил разговор спортивный пришелец. – С этой целью я и оказался здесь, на факультете. Недели две назад я встретил Караванова Володю, мы с ним по молодежной сборной на чемпионате мира знакомы. Я ведь тоже туда вхожу, как и ваш родственник. Он и просил вас найти, а то, говорит, видитесь вы редко. Спроси ты у Марины, может ей чего надо? И, говорит: «будь другом, содействуй ей во всем. Вы же на одних горах, Воробьевых, высоты науки штурмуете».

Марина хладнокровно проглотила «родственника».

– Спасибо вам большое, Александр. Да у меня, похоже, все нормально. Но все равно – забота и внимание – самое ценное содействие в жизни.

– Вы уж придумайте, чем я могу быть полезен. А то Володя отчет потребует, что для Марины сделал хорошего. Я и так уж, от себя, анонс озвучил: «Кто Рябинину Марину, первокурсницу филфака, попытается обидеть – бросит вызов сборной ВУЗов по дзюдо». Вот мой телефон, я буду ждать задачу для решения проблем.

И Марину, кто видел, пытали: «Что к тебе Артемьев приходил?»

– Я буду секцию дзюдо на нашем курсе, средь вас, подруги милые, вести.

– Ну, мы все туда запишемся. Если Артемьев у тебя в помощниках.

* * *

– А как вы себе представляли – приходят на курс три богатыря, и бьют морды проклятым насильникам? – с улыбкой обрисовал Михаил Панкратов. Сейчас он отвечал за Маринин покой. – У нас есть много знакомых, которые знают, что мы можем полезными быть. Они готовы нам во всем содействовать, чтоб поддержать баланс возможностей. И через спорт, да и другие сферы – нет смысла называть. И в России. И по всему земному шару поискать можно. И это ведь антикриминал. А силы его безграничны, потому что он борется со злом.

Михаил был самый молодой в охране Рябининой, и не хотел скрывать энтузиазм.

Марина привыкла к своей команде. Будто старшие братья заботу несли о сестренке. Водитель Валерий как будто бы жил на колесах. Когда бы ни был нужен, он, похоже, как раз проезжал за углом. Рябинина старшая отобрала возможных кандидаток для помощи дочери по хозяйству. Но утверждать на роль взялась хозяйка дома, и интуиция шепнула верный выбор. Тамара Петровна усвоила вкусы, привычки и весь распорядок. Своим присутствием вносила в дом тепло, жизнь в «своих стенах» протекала в ритме нормы. Марина охотно училась, и результаты говорили за себя.

Время любви – такой аспект не выделялся. И в школе были мальчики, и поцелуи, ласки. Когда-то очень жаркие. Когда-то слишком нежные. Один роман продлился аж полгода. Но Марина в последний момент избегала окончательной близости.

Романтические представления! Уже, практически, никто не вспоминал подобных бредней. Но в девушке они были сильны. Душа подсказывала ей, что настоящая любовь куда сильнее сексуальных обольщений. И что секс и любовь не во всех ситуациях разные вещи. «Секс ради ублаженья зова плоти, я думаю, предательство любви. А если я так думаю и чувствую, и знаю, что любовь должна придти? В школе жизни так много предметов. И суток не хватает для познания. А чашу личности я не хочу расплескивать». Девушка была мудрая и с твердыми устоями.

Круг «близких», образованный в Москве, Рябининой пришелся очень по душе.

Но все же отмечались предпочтенья. Сергей Мартынов стал как мудрый старший друг. А Миша Панкратов был проще и ближе. Они беседовали и абстрактно рассуждали. Однажды, начав разговор с ерунды, они втроем ушли в глухие дебри. И представляли разные позиции, с которых можно рассмотреть убийство. Сергей рассказывал про беспредел в Чечне, где приходилось убивать, чтоб постараться выжить и спасти, и не было раздумий в ходе боя. А Михаил поведал быль из жизни. Он тоже был в Чечне, но много позже.

– В нашей роте собрался различный народ. Все незнакомые друг с другом изначально. Но одногодки. Времени пообтереться, да что там, времени познакомиться нам не досталось. Чьи-то имена, несколько фамилий. А у меня сразу как бы товарищ, Василий Петухов. Все он рядом со мною оказывался, и расспрашивал по ходу дела. Так, нормальный вроде парень. Не слишком пугливый, а только все удивлявшийся. И прослужили мы бок о бок месяца три. Когда одногодков настолько поубавилось, что все наперечет, и как одна семья. А товарищ мой Петухов удивляться совсем перестал, и разговорчивость ушла. В ту ночь, когда мы из села боевиков выбивали, Петухов пропал. Не досчитались, и трупа никто не видел. Прошло два месяца. И забрасывают нас листовками. Часто такое бывало, в землю втаптывали при перемещениях. А тут, будто сама рука протянулась. Поднял и рассматриваю. И такой во мне гнев поднялся, и злость. Потому что в листовке этой бывший Петухов Василий, а ныне, принявший ислам, и имя мусульманское, боец против российских интервентов, обращался с призывом к нам последовать его примеру. И фотография мерзавца, с автоматом. И уже борода отрастает. Вот его бы я убил не задумываясь, попадись он мне. И с автоматом, нападающего, и с мольбой о прощении и пощаде, пресмыкающегося – все равно бы убил. И рука бы не дрогнула.

– Да это ж предательство! Какие тут раздумья? – Сергей подчеркнул очевидное.

Марина пристально смотрела на Михаила, пока шел рассказ. Потом взглянула на Сергея и, слегка сожмурив веки, тихо спросила:

– И, значит, надо убивать?

– Зачем вам убивать? Вы нам скажите. А мы устроим так, чтоб сам не жил, – Михаил был слишком серьезен в этот момент, и Марина заподозрила шутку.

Но посмотрела на Сергея, и поняла, что это так.

* * *

Как-то лекции окончились чуть раньше, и Марина, не задерживаясь, вышла. И невольно застала момент расставанья Михаила с красивой и юной блондинкой. Он поймал ей такси. Нежно обнял, и что-то ей все наговаривал. А потом, с поцелуем, из объятий освободил. Помог ей сесть в машину, и провожал в потоке взглядом ее замедленный отъезд. Марина не сочла бестактным сказать, что наблюдала сцену.

– Простите, я нечаянный свидетель. Но ваша девушка мне показалась очень славной.

– Это невеста моя. Ее зовут Ирина. Я вас на свадьбу хочу пригласить, если сможете.

– Ну, конечно же, Миша. Мне очень радостно, когда близкие мне люди любят и женятся. И когда же событие?

– Еще точно не знаю. Но хочу, чтоб быстрее. Нет хуже, чем медлить и ждать.

Прошло какое-то время, и Марина нечаянно вспомнила, что жених Михаил был настроен играть свадьбу, не откладывая. Рядом был Мартынов. Она его спросила.

Сергей нащупывал ответ и не спешил его озвучить.

– Я думаю, удачно, что вы спросили у меня. Там, пока что, проблемы с тяжелым прогнозом. Ира снова в больнице, за здоровье придется бороться.

– В моих воспоминаньях нет впечатления больной. Она мне показалась очень юной и трогательной. Я еще порадовалась за Михаила, что славную девушку, и красавицу он в жены берет.

– Она красавица, и славная. Тем беспощаднее недуг. Сейчас будут делать повторную химиотерапию.

«Синдром отличницы» сработал, и в ход беседы не ворвался всплеск эмоций.

– У Иры рак? – вопрос был в том же тоне, лишь чуть тише.

– Лейкоз, – Сергей не сделал паузу – молчание звучит, как приговор, – сейчас болезнь успешно лечится. Но не за свадебным столом.

А позже, вечером, когда Сергей провожал Рябинину домой из театра, где играли сверх новую версию «Чайки», Марина попросила:

– Пожалуйста, Сергей, сугубо между нами. Вы дайте мне название больницы, и фамилию, и отчество девушки Михаила. Не нужно, чтоб он знал.

* * *

А наутро попросила Мартынова подъехать. Просьба Марины переросла в задание. Он должен побеседовать с врачами, узнать прогнозы и возможности лечения.

К вечеру Марина знала, что «химия» лишь только полумера. А лучше всего, и почти стопроцентная гарантия – это операция по пересадке костного мозга. Прекрасно делают в Швейцарии. У них есть база доноров, так что не уходит время на ожидание.

Стоимость вопроса сто двадцать тысяч долларов. Михаил отчаялся достать.

Будут делать химию.

* * *

– Я не знаю, как это лучше сделать, но хорошим людям надо помогать. Ты же, папа, не раз говорил мне такое.

– Да, госпожа Рябинина. Какие же вы, гуманитарии, сострадательные. – Вдовин сразу был готов к ответу. – Помочь, конечно, надо. Но подарки такие делать недопустимо и безнравственно. Я помогу с решением проблемы, но пожелание исходит от тебя. И действия должны быть твоими.

– Я не знаю, что и как я могу предложить. Научи меня, папа. Ты всегда моя точка опоры.

– Ты можешь сказать Михаилу, что по твоей инициативе наш холдинг создает фонд помощи. На что ориентирован – определит устав. А первым деятельным актом, ты попросила, чтобы стало выделение средств Михаилу Панкратову. Всей суммы сто двадцать тысяч долларов единовременно.

– Так, теперь ясно. И куда он должен обратиться?

– Нет, еще не все. Пятьдесят тысяч долларов ему безвозмездное пособие. А остальные деньги – беспроцентный кредит на семь лет. Пусть позвонит мне в канцелярию. И скажет, что Марина Владиславовна назначила связаться.

– А зачем моя роль так представлена?

– Во-первых, потому, что ты ее сыграла. Он мог бы обратиться сам, но этого не сделал. Я знаю этих гордых одиночек. Их преданность сильна, но честь всего превыше. Ты тоже понимаешь, что к чему.

– Я не хочу быть благодетельницей. Нельзя ли все проще оформить?

– Ну же, Марина, я думал, ты тоньше в людях разбираешься. Они тебя уважают, и ценят все твои достоинства. Но ребятам нужен командир, чтоб заботился о каждом. Ты сама к этому пришла, и за Панкратова просишь. И что за глупость – манны небесной предлагаешь падение. Или мне позвонить и сказать: «Панкратов, я хочу дать тебе сто тысяч». «Ну, скажут все, а Вдовин идиот».

* * *

Девушку Иру прооперировали в Швейцарии. А Марина Вдовина усилила свою охрану.

Не количеством. Безмерной преданностью. И авторитетом своей личности.

Рассвет над Москвой-рекой

Тина Вербина тем и была особенно хороша, что сначала ее только как бы замечали. Потом останавливали взгляд. Начинали всматриваться и разглядывать. И девицы пытались решить, наконец, да что же это в ней такого? А сильный пол загадок в ней не видел. А просто большинству она была желанна, как средоточье женского начала, бурлившего в ней выше всех достоинств.

Но Тина рано во всем разобралась. И настроила мощный защитный рефлекс, чтоб придерживаться полноценной жизни, а не стать рабыней сладострастья.

Рябинина, она же Вдовина Марина, напротив, сразу останавливала взгляд. Классическая красота ее лица и нежные белокурые волосы напоминали лик мадонны. Но глаза не смотрели простодушно. Может, оттого, что общее ощущение угловатости тела, свойственное подросткам, сохранилось в облике молодой девушки. И, в целом, наблюдался диссонанс. Рябинина себя судила строго, так как быть простодушию в глазах. Грудь, обрамленная сутулостью, смотрелась так, будто владелица старалась утопить ее в объятьях плеч. Марина вызывала интерес, но не всеобщий. Как бы – на любителя.

Подруги не витали в облаках. Они, со своих жизненных позиций, держались мнения, что получаешь по заслугам. И время торопить не надо. С друзьями были просты и открыты. Учились на филфаке МГУ. А Тина много и увлеченно занималась танцами.

– Ты знаешь, я, наверное, не хотела бы стать балериной классической школы – уж очень строги там правила и условен язык танцевальный, – говорила она, когда смотрели сцену «Теней» из «Баядерки». Но тут же вскакивала и, лишь делая намеки на географию перемещений, руками подпевала всем движениям примы. Ее влекло, и она записалась в студию современного балета. На просмотре для поступления спрашивали о подготовке и просили станцевать. Были какие-то организаторы, но они только вызывали пришедших на просмотр, а отбор вела совсем молодая темноволосая девушка. «Экая ты Марго Фонтейн» – подумала Тина. Пришел ее черед проверки. – «Я никогда не занималась. Но, пожалуйста, посмотрите»… Цыганский танец, записанный на диск с телевизора. Тина знала рисунок и порядок движений, напела мелодию концертмейстеру. Обернула шалью плечи, опустила голову на грудь. От всего отрешилась. И, медленно, начала.

«Откуда это – ни одного неверного движения, руки разговаривают, голова царственно фиксирует позу. А глаза… Этот цыганский после девяти лет Академии танца так не станцевать. Да из нее душа сейчас выскочит» – проносилось в голове у девушки-балетмейстера. И наступил заключительный иступленный всплеск. И закружилась цыганка стремительно. А потом – вытянулась в струну и, разом поникла, рухнув на колени и обмякнув полностью. – Так… Тина Вербина…, Меня Елена Ниловна зовут. Я рада буду работать с вами. Это же не проба возможностей? Вам дано…, Вы должны. Я уже знаю, с чего мы начнем. Я хочу сделать номер для вас…

Тина обвела зал глазами – все с изумлением смотрели на нее. Концертмейстер привстал со стула и не отрывал глаз поверх очков.

* * *

А у Марины в душе царила сумятица. Ровесники ухаживали за ней, случилось даже два романа. Но это были свои ребята, как бы друзья. И вдруг появился в жизни человек, которого иначе как ухажером, и определить нельзя было.

Познакомились они в самолете, Марина возвращалась из тура по Голландии. А господин летел из Штатов, в Амстердаме пересадка. Он летел в бизнес классе, дважды прошел мимо. Место рядом с Мариной было не занято.

– Можно я присяду? – спросил он на третьем заходе.

– Что вдруг? Вам плохо? – Она сразу и не поняла. Лет за тридцать, одет добротно, без роскоши. Спортивная стрижка.

– Я не хочу, чтобы мне было плохо. А будет, если после возвращения в Москву у меня только и останутся сожаления, что я не познакомился с вами.

– Как пафосно. По крайней мере, у вас не должно быть сожалений, что вы плохо изучали Пушкина. Это почти как: «Я утром должен быть уверен, что с вами днем увижусь я».

Меж тем он присел. И они познакомились. Да отчего и нет. Большинство знакомств людей молодых, как ни копни, исторически банальны.

Максим предложил довести в город, он оставлял машину в парковке у аэропорта. И когда остановил машину возле Марининого дома на Тимура Фрунзе, сказал: «Простите. Спасибо. Спасибо вам. Я к другу ездил. Он разбился в Америке, на машине… Я ездил в Луизиану. Там, под Новым Орлеаном, все случилось. Мне было невозможно одному. Спасибо».

Перед сном Марина все пыталась вспомнить лицо своего нового знакомого. Но черты расплывались, да и слова все рассыпались. Только, будто повторял он: «друга похоронили» и «было невозможно одному». – «Максим» – прошептала она, засыпая.

* * *

Нового знакомого звали Максим Петрович Ромин, и был он собой совсем не плох. Среднего роста, стройный. Как и стрижка – на вид спортивный. Еще не шагнувший в средний возраст симпатичный русоволосый господин. Он старался, и получалось – так и выглядело: идет молодой господин. Но не красавец, да и не броский. С Америкой его связывал бизнес. И трагедия – три года назад его друг и компаньон, заводила в детских играх и генератор всевозможных начинаний, Игорь, жизнелюбивый настолько, что казался определенным в бессмертие, погиб, так нелепо и пошло. Ночью, на загородной дороге, на огромной скорости машину занесло. Разбилась вдребезги. Тело Игоря вырезали автогеном. Был один и мертвецки пьян.

А начинали они браво, и двигались плечом к плечу. То было в середине девяностых, тревожном, смутном времени в России. Страна обратилась к капитализму, дух предпринимательства будоражил. Что делать? – не так уж сильно мучило, надо было незамедлительно ЧТО-ТО делать. Максим и Игорь были в первых рядах, когда поставка компьютеров приносила большие прибыли; успешно занимались недвижимостью и заработали достаточные деньги. Компания «Макгор» объединяла автосалон, четыре автосервиса и выступала инвестором в строительстве развлекательного комплекса.

– Как распорядилось нами время! – говаривал Игорь. – Да, Максим, заниматься бизнесом надо неустанно. Я в тренинге. Ведь не зря я целыми днями пианино насиловал, настойчивый был, такой нахрапистый. И, наверное, стал бы таки… джазовым… пианистом.

– Ты, как есть теперь бизнесмен, так и будь им. Я так думаю, что современный бизнес – это состояние духа, заряженность. И у нас нет возможности расслабляться. Пока что.

– Но дай хотя бы помечтать. Может, когда я стану богат, чтобы сделать что-то для души… Я хотел бы… Представь – пусть это будет такое музыкальное зрелище. Ну, положим, «Болеро» Равеля. Крещендо в музыке и чередование состояний и ситуаций на сцене. От возникновения… – развитие, становление, взлет и, наконец, – к смерти. Замкнутый цикл, и…

– Твоим явившимся мечтам нужна быстрейшая разрядка. Сегодня вечером нас звали на банкет. Там есть рояль. «Директор холдинга исполнит несколько джазовых композиций». Пусть послушают, как художник от бизнеса свои планы в нотной шифровке представит.

* * *

Сестра Игоря, еще до начала перестройки, уехала в Америку на постоянное место жительства – брак с собиравшимся в эмиграцию евреем. Совместные переживания и период адаптации сблизили пару и сделали действительной семьей.

– Съезжу-ка я к Ольге в Нью-Йорк. Давно зовут. У супруга ее, Эпштейна, отпуск. Так обещает прокатить по Штатам, просветить. Да и братишку Олега возьму, на будущий год школу кончает. Пусть посмотрит – многие сейчас заграницей учатся.

Поездка была недолгой, но результативной. Самого младшего брата миссис Ольга просветила в плане возможностей дальнейшего образования. Бездетные Эпштейны предложили Олегу поселиться с ними. А Игорь, цепким взглядом делового человека, усмотрел возможности сотрудничества с американской автомобильной компанией и привез проект договора на открытие совместного бизнеса – идея не абсолютно оригинальная, но могла быть прибыльной.

– Подержанные автомобили в Штатах – их не убивают, как наши. Дороги хорошие. Да и гоняют их, как правило, не дольше трех лет. Много модификаций. Их просто сдают, чтобы новый получить. Уже люди солидные начали возить к нам такие машины. Что за проблема – пароход и растаможка. А спрос у нас…

Договор подписали. Компания «Макгор» открыла еще один салон – по продаже подержанных автомобилей из США. Игорь контролировал этот сегмент, регулярно ездил в командировки. И из одной не вернулся. Трезвенник, водитель от Бога, человек дисциплины и долга, он разбился на ночном пустынном американском шоссе в пьяном безобразии.

* * *

– Да, Марина, что уж говорить – жребий мой измерен.

– Ну, сегодня, может ваша жизнь и продлится, Максим Петрович, а завтра – как знать, как знать?

– Нет уж, вы обещайте мне, что если ваша воля, то и завтра, и впредь.

– Нет, Максим, это я филолог. Мне сам Бог велел как-то стилизованно выражаться. А вы – двадцать первый век на носу, и господин такой солидный.

– Так куда мы отправимся радоваться жизни?

– Поедем, а там решим. Можно я за рулем?

Они сблизились достаточно быстро. Максим звонил и возникал, а Марину сначала просто согревало такое внимание. А потом вдруг он стал ей симпатичен, и даже приятен, и даже нужен. «А почему бы и нет?» Ей уже не казался странным некий стереотип, пожалуй, даже протокольный распорядок, который Максим привносил в их свидания. При встрече он был оживлен и находчив в беседе, а потом как бы выговаривался и только больше поддакивал и все смотрел на девушку, подчас отвечал невпопад. Ее это смущало. И все же привычный ироничный настрой нашептывал ей, что «настоящее чувство молчаливо». Но что это – любовь? «Если да, то все же это достаточно прозаичная сказка» – мелькало у Марины порой. «Может, это пролог, а потом – все закружится» и она смотрела на спутника с гордостью. Неброский, но четко мужское начало.

Вечер в китайском ресторане пролетел незаметно. Много полушутливой болтовни, только порой Марина ловила серьезный, пытливый настрой во взглядах Максима. И начинала что-то выискивать на столе, прежде чем опять встретиться глазами. А в конце ужина Ромин представил как бы проект.

– Я говорил – прошло больше трех лет как компаньона моего Игоря не стало. И я должен – не памятник, он жив для меня. Игорь, хоть и деловой был, весь в бизнесе, но мыслил он образами, и часами за фортепьяно – не привязывали же, это артист жил в нем, художник… Так… Хотел он перфоменс сделать, рассказывал свои планы, и Равель чтоб звучал. А я думаю – лучше будет сделать фильм. Отснять многое. И туда же вмонтировать кадры с Игорем, у меня сохранились. Мне посоветовали взять «Картинки с выставки» Мусорского, для оркестра переложенные – вот тебе и Равель. Оркестровка ошеломительная. Я уже общался с режиссером, он кинодокументалист, но тем и лучше. Он написал сценарий. Ты же говоришь, подруга у тебя танцует замечательно. Одну картинку – не помню, как называется – он хочет хореографию. Может, попросим ее.

– Нет вопросов. Мы даже можем в студию сегодня заехать, как раз занятия.

И они вышли под руку на Тверской бульвар, и прошлись немного в сторону площади Пушкина до перехода, чтобы сквозь два потока транспорта пересечь бульвар. И только ступили на мостовую, не сделали и пары шагов, и едва успели отпрянуть: на огромной скорости, чудом не задев, промчалась мимо темная машина и стремительно исчезла вдали. Было страшно…

Они застыли на тротуаре. А полукругом сзади прохожая публика недолгое время обменивалась впечатлениями, разделив ситуацию на аспекты: кто-то благодарил судьбу, что такая видная пара избежала гибели; кто-то клял лихача. И общее мнение было, что таких мерзавцев надо лишать прав и сажать. Только «видная пара» не стимулировала незадачливых сострадающих. После недолгих минут оцепенения пара выбралась из сочувствующей кучки и все-таки пересекла проезжую часть до бульвара. Встревоженные сердца бились в унисон. И через площадь на них дружелюбно смотрел Александр Сергеевич…

– Выходи за меня, стань мне женой. – Максим держал Марину за руки. И крепко обнял, когда она прижалась к груди…

* * *

То ли в продолжение хода событий, может, вследствие стресса. Или всецело захватило чувство. Но в этот вечер они стали любовниками. Ромин был изумлен и, невольно, испуган, осознав, что ласкает в объятиях девственницу. Но Марина, с огромным доверием и всем пылом юности, приняла акт физической связи с Максимом, как законный этап их духовной любви. В отношениях появилась нежность и, явственно читаемая на лицах, общая тайна.

– И я тебя познала, как ты познал меня. Песнь песней. Двадцать первый век.

* * **

– Ты как Катрин Денев в молодости, моя невеста, девочка моя.

– А я-то думала, что я Венера Боттичелли, или Николь Кидман на худой конец… Максим, ты – не как кто. Ты – это ты. Не Брэд же ты какой-нибудь Пит, и, слава Богу, не Том Круз. Давай завтра никуда не пойдем. И за день просмотрим множество книг с иллюстрациями и журналов, и определим, как кто мы или как никто.

– И так ясно: ты умная, как Софья Ковалевская. Самая умная.

– А ты, как Аполлон – древний человек, названный так за красоту.

Но, между тем, такие содержательные беседы длились недолго. Бизнес Максима требовал постоянного участия, а он, так сказать, несколько «отпустил бразды правления». Да и у Марины занятий никто не отменял. Супружество не обсуждалось, воспринималось как нечто последующее.

– Я хочу познакомить тебя, представить всем мою невесту.

И они стали выезжать. Гости, рестораны, тусовки, походы в концерты, «где надо быть». Марина не была дикаркой, но круг общения Максима – бизнес партнеры с супругами и подругами – был ей чужд и не нравился. И это напрягало. Хотя, ради Максима, она старалась быть любезной и общительной. Правда выходило, что статус «невеста» практически определялся как должность, с полномочиями и обязанностями, и Максим в светской жизни существовал в другом образе – казался деланным, жестким, чужим.

– Это временно, – все повторял он. И, как-то, Марина не выдержала.

– Что временно? Самодовольные полудурки с Альбинами, Кристинами, Элеонорами Яковлевнами?

– Нет, то, что ты встречаешься с ними. Ну, может, придется пригласить кого-то на свадьбу. А потом мы будем жить своей жизнью. Но для того, чтобы нормально шли дела, требуется имидж. Никому не нужен партнер – загадка.

«Может, оно и так. Жизнь покажет. Любовь не вечный праздник», – думала Марина, – «и я не Софья Ковалевская».

* * *

На факультете, помимо занятий, Рябинину еще попросили помочь американским исследователям древнерусской литературы – два преподавателя с переводчиком. Нагрузка дополнительная. Благо переводчик – Алик, Маринин ровесник, был из русских переселенцев. Москву прекрасно знал, по городу их таскать не надо было.

Чудной он был, этот Алик, занятный. «Пойдем, говорит, старушка, я тебя кофеем напою». «Да мне некогда, прости». – «Уж куда там когда, если дядя поджидает каждый день. Кто он тебе – муж?». «Да нет». – «Ну, вот это и славно. А то запер бы тебя в клетку, а ты птица свободная, да?». – «А что это ты за птица, что вопросы задаешь не по теме? В древнерусской литературе нет страниц моей истории». – «Все в ней есть. «Все было в старь, все повторится снова»… Приезжай летом в Нью-Йорк, я тебя на «Феррари» покатаю. Любишь скорость?» – «Какой русский не любит быстрой езды?» Но больше я люблю «Житие протопопа Аввакума». До завтра».

А Тина все спрашивала: «Замуж – не замуж…, понятно. Но ты говорила, ему танец нужен для фильма. Вот и приходите, познакомишь с женихом».

И вечером, – Марина напомнила, Максим загорелся, – поехали они к Тине на занятия, в студию.

* * *

По дороге Максим рассказывал о разработках сценарного плана, что они с Федоруком (режиссером) придумали:

– Так вот. «Картинки с выставки» у композитора завершаются безумно торжественно. Апофеоз называется «Рассвет над Москвой-рекой». Или «Богатырские ворота». А Федорук предложил – сделать на эту часть зарисовки нашей свадьбы, потом кадры с Игорем, – еще подумать надо – как? А потом – уход камерой на природу. Я думаю финал правильный, от частного к общему и вечному? Ну, что ты молчишь?

– Да, да, решайте, это ваши планы, – Марина соглашалась, не моргнув. А в голове, все, знай, крутилось: «тачает сапоги пирожник и кружева прядет сапожник… Что он о свадьбе, да о свадьбе. Нет, чтоб я слушала слова любви».

– Ну как ты, такой одержимый Тарковский, контроль ведешь строительным подрядам? Коррекцию проводишь разным сметам? Все это успеваешь и умеешь, мой ненаглядный господин Максим Петрович? – и она вопросительно вглядывалась в жениха, пока он парковался.

– Потому, что я люблю тебя. Your love has given me wings – и они поцеловались. И, в обнимку, подошли к подъезду с лаконичной вывеской «Студия современного балета». Марина постаралась отстраненно объективно оценить спутника. Он как раз посерьезнел перед знакомством с лучшей подругой невесты. И решила: – «Да!». Тине позвонили на мобильный, она вышла навстречу. Волосы лентой подобраны со лба. Балетная репетиционная экипировка. Накинутый махровый халат, чтобы «не остывать». – «У нас „классика“ заканчивается» и «Очень приятно», – Максим встретил прямой и оценивающий взгляд. Тина казалась маленькой, пониже Марины, тем более без каблуков. Но встреча с ней сразу делалась событием. Вас захватывала энергия, переполнявшая Маринину подругу. Энергия доминировала, в голову не приходило оценивать Тину по степени различных достоинств. «Артемида, кажется, охотница… На нашей почве. Огонь» – пронеслось в голове у Ромина. Из зала доносился широкий вальс и убедительный женский голос, вдохновенно диктующий последовательность движений.

– Сейчас будет перерыв, я вас познакомлю, и переговорим, – Тина адресовалась к обоим, но смотрела теперь на Марину, глаза в глаза. А у Максима зафиксировалось: «Тина красивая…, смугляночка,… Но не проста…», – и он с теплотой посмотрел на невесту, чуть сжал ей локоть.

Рояль отзвучал, в зале неровно зааплодировали – так балетные благодарят педагога за урок. Распахнулась дверь, кто-то вышел. Тина сказала: «Подождите», и буквально через минуту пригласила войти.

– Да, проходите, – балетмейстер стояла у рояля. Что-то писала и не двинулась навстречу. Только, когда гости прошествовали вдоль зеркала через весь зал, женщина подняла голову, и обнаружилось, что она молода. «Лет двадцать семь», – подумал Ромин, а Марина – «да ей не боле тридцати пяти».

– Меня зовут Елена Ниловна, я преподаю в театре и в студии. Тина рассказала о вашем предложении, я знаю музыку. – И, вопросительно, взглянула на Максима.

Елена Ниловна, она умела слушать. Слегка отвернув голову в сторону и как бы уйдя в свои мысли; чуть опустив веки, так что прикрывались глаза. А у Максима было ощущение, что не он один рассказывает замысел. А, будто ведут они обсуждение с этой необычной (такое впечатление) балериной Еленой Ниловной, что рассказ приобретает образность. И какие-то дополнения продолжали вертеться в голове, когда он смолк.

Марина пыталась вспомнить, на кого же похожа преподавательница. «Да, Господи, она же совсем как Лиля Брик. Те же четкие и загадочные черты. Но это не подражание, это такой тип. Декаданс. Как ты попала в наши дни, как живешь в них?».

Елена Ниловна прошлась, задумчиво, по залу. Да, то, что балерина, по ней читалось за версту. Воспитанное тело неуклонно соблюдало усвоенные с детства навыки классического танца. Она не ходила, не семенила, не шагала – она плыла и горделиво несла себя в неторопливом движении. Действовало это завораживающе. Марина – так даже невольно вздрогнула, когда Елена заговорила:

– Я попробовала представить, как это может быть. И надо вслушаться в музыку, у меня есть «Картинки» с Рихтером, и в оркестре. Маазель, кажется, дирижирует. И давайте встретимся с режиссером, важно знать, что будет в кадре до и после. И в каком ключе сам танец будет отснят. Не будет же это просто сценическая версия, – речь лилась ровно, будто рассказ о недавних деловых событиях, а не размышления о неожиданном заказе. Елена продолжила: – И, если есть время, поприсутствуйте у нас сегодня. Посмотрите, как мы работаем. Может, и не нужны мы вам. Что за кот в мешке? Других балетмейстеров хватает.

– Мы хотели, чтобы Тина, – начал, было, Максим.

– Насчет Тины – это верно. Но она станцует все – и что Бежар поставит, и Ратманский… Правда, я знаю ее возможности и буду при постановке видеть, каким будет воплощение. – Елена перевела взгляд с Вербиной на гостей. – А сегодня я хотела показать студентам, как по-разному можно трактовать классику. Это даст представление, о моем подходе к творчеству. Раз уж вы с планами, так должны вникать.

Перед уроком джаз-балета Елена Ниловна вернулась в зал одетая также, как студентки. Задание надо было показывать. Она обозначала требуемое в полноги, но мастерски и изящно. То, в чем ученики совершенствовались, на сцене и в телевизоре делалось исполнителями с легкостью.

На сцене был результат, продукт. А на уроке Максим с невестой увидели, как оттачивается каждое па, каким трудом достигается виртуозность.

Тина упивалась движением. Будто языческая жрица, совершающая тайный ритуал, она самозабвенно проделывала заданные педагогом комбинации. И получалось здорово. Тело было создано для танца, а темперамент захлестывал. Марина любовалась и изредка, с гордостью, посматривала на Ромина.

Урок закончился. Все были на исходе сил.

– Спасибо… Отдыхайте. Не садитесь, подвигайтесь еще… Послушайте, – Елена Ниловна, в черной балетной пачке с удлиненными полями, сомкнула кисти рук в замок и будто разминала их во время рассказа.

– В начале двадцатого века, еще до «Дягилевских» сезонов в Париже, в Петербурге должен был состояться вечер балета. Юная балетная прима, восходящая звезда, сетовала молодому хореографу, который «все мог», что придется танцевать уже известные всем номера… «Сыграйте» – и балетмейстер передал музыканту ноты… Сорок минут, всего лишь сорок минут … Но больше было и не надо. Два гения… и вдохновение. Анна Павлова и Михаил Фокин дали миру «Лебедя» на музыку Сен-Санса, – Елена слегка опустила голову, поднесла руки к подбородку, на секунду зажмурила глаза. На протяжении дальнейшего повествования она оставалась у рояля и перемещала взгляд по лицам присутствующих. Каждый, на мгновение, становился ее доверительным собеседником.

– У Павловой был зачарованный лебедь. О смерти в ее песне не было ни слова, это был гимн Красоте. Анна Павлова скончалась во время турне – ее час настал нежданно. Последними словами были: «Приготовьте мой костюм лебедя». Вечные гастроли по истории Искусства.

Потом появился «Умирающий лебедь». Галина Уланова сделала миниатюру трагедией. Отчаяние при расставании с прекрасной жизнью, последний порыв и… примирение с неминуемым уходом.

Плисецкая – гордая, царственная птица. Фаталистка – не страшно умирать, смерть – это тоже часть жизни. Природа бессмертна. Божественная Майя…

– То, что хочу я вам показать, это попытка решения чисто актерской задачи. Я хочу показать вам, что в искусстве никогда не нужно стараться сделать кальку с эталона. Кто-то метко сказал: «Будь собой, другие места уже заняты». Подумайте – а если лебедь не хочет жить? Или, вдруг, он играет со смертью: орел или решка – все равно. Индивидуальность, выявление ее – эта задача стоит перед нами. Мне, кажется, здесь собрались единомышленники. Я давно уже «говорящая» балерина, но попробую показать свой эскиз на тему шедевра. Только поставьте диск. Пусть звучит виолончель.

Елена ушла в левый верхний угол зала. Зазвучала музыка. Началось знаменитое скольжение спиной к зрителю вдоль пространства сцены. Руки сливались с арпеджио арфы.

Но она повернулась анфас. Странное, страстное пламя горело в глазах. Исполнительница неукоснительно выплетала канву танца. В музыке и в движении зафиксированы два всплеска. Как Елена сумела их отразить и наполнить! Безусловно, она была хорошей балериной. Даже не на пуантах и в четверть ноги Елена танцевала впечатляюще; изящность и утонченность облика, в сочетании с абсолютной убедительностью каждого движения, завораживали. А эти два всплеска у нее обернулись пароксизмами страсти. Далее все стало стремиться к угасанию. И, наконец, этот неожиданный лебедь почти успокоился в финальной позе на полу. Как вдруг Елена, резким движением шеи, вскинула голову и, – когда отзвучала последняя нота, – глаза, исполненные надежды, остались устремленными в зал.

Зрители, на вздохе, выдержали паузу. А потом студенты чуть не отбили ладони в аплодисментах. Максим и Марина тоже хлопали. Только девушка это делала, как бы стесняясь своего присутствия. «Да уж, заказчики приехали, меценаты» – стыдливо пронеслось в голове, но она посмотрела на Тину и успокоилась. Та уже подходила к ним, открытая и приветливая: «Вы подождете?», и, получив подтверждение, скрылась в раздевалке.

Максим хотел было что-то выразить, но Елена Ниловна такую возможность ему не предоставила. «Вот так, дорогие гости», – она остановилась с ними на секунду, серьезная и замкнутая. – «Мой телефон», – протянула визитку – «Ваш режиссер. Думаю, будет нормально, если он свяжется со мной в конце недели. Спасибо», – и она стала ускользать, лишь добавила: «Если не передумаете».

– «А как фамилия этой преподавательницы, этой учительницы лебедей?», – спросил Максим у Тины на выходе.

Марина странно на него взглянула. А Тина ответила: «Гусева».

* * *

Конец вечера провели втроем. Ужинали и разговаривали.

– А почему такая молодая балерина, и только преподает? Ей бы на сцену, ведь танцует она замечательно, – Марина озвучила вопрос, возникший у них обоих. Максим даже чуть склонился к Тине, подчеркивая интерес.

– Елена то ли в аварию попала, то ли что еще случилось, но травма была серьезнейшая. Ее счастье, что инвалидом не осталась. Давно это было. Танцевать по-настоящему нельзя. Она замечательно движется, в каждом па безукоризненный профессионализм. И актриса – тут слов нет. Ей бы режиссера – была бы звезда.

– Ну, а что там у нас с теми, кто звезды изучает? Анна Андреевна обещала выбраться в Москву.

– Да, мама приедет одна и скоро. Стосковалась. А вы так и не вспомнили номер машины, что чуть не отправила вас на тот свет?

– Какое там… – Марина как бы через силу покачала головой. – Но такое не забывается. Будто специально на нас летел. Номер был абсолютно смертельный.

– Да, Марина, сейчас смеешься. А ведь были на волосок… – у Максима выговорилось очень серьезно и даже горестно.

Перед прощанием Тина поклялась, что не оставит в покое Елену и постарается ускорить творческий процесс.

– А мама приедет – приходите. Я сразу дам знать.

– Сегодня же ей позвоню. Мы ждем ее. Пускай не медлит.

– Так и порешили, – откланялась Тина.

А Максим подытожил: «До скорого».

* * *

Но следующее событие не заставило себя ждать. Максим собирался праздновать день рождения. Матушка, как он ее называл, умерла. Отец жил во Внуково, Максим часто навещал, благо – совсем рядом. Отец с трудом передвигался, ноги не слушались. Тетушка, сестра матери Максима, вела дом и помогала Петру Михайловичу.

– Так что, Мариша, ты моя главная родственница. Будешь царицей бала? – Максим вопросительно смотрел исподлобья.

– Нет уж. Могу быть царицей Мира, Владычицей морскою, но царицей бала – уволь. Царица бала в современном ресторане – это поп-дива, или шоумен. Тебе нужен распорядитель?

– Да нет, все само как то образуется. Но только ты – не главная гостья. Ты – главный подарок. А Тину одну приглашать, или у нее есть кто?

– У нее всегда кто-то есть. Ты пригласи, а она сама разберется.

Конец июля выдался не слишком жарок, но давал себя знать. Кто-то предложил, а Максим ухватился за эту идею – устроить праздник на теплоходе.

– Здорово, – сказала Марина, – А если это в один вечер, то где же просторы, где широта водной глади?

– Смотри, какие вечера ясные. А теплоход – прекрасный ресторан на плаву. Несколько палуб для танцев и прогулок; речной ветерок, движение.

Двадцать восьмого июля к семи часам вечера гости стали съезжаться к причалу у Устинского Моста на Москве-реке. Тина приехала одна. К ней тут же прилепился Саша Федорук, режиссер предполагаемого фильма. И собрались «нужные люди». Те, кого Максим сумел найти в Москве.

Тина, помимо подарка, передала Ромину что-то типа письма в конверте.

– Елена Ниловна поздравляет.

Он тут же вытащил вложенный листок, и отошел чуть в сторону, приклеился глазами. Это было стихотворение, но специальное. Начальные буквы каждой строки стояли поодаль, были пропечатаны красными буквами, и сверху вниз читалось посвящение: МАКСИМУ. А, в целом, послание выглядело так:

М не выпала большая честь
А дресовать Вам поздравленье
К о дню рожденья – повод есть
С обрать гостей, к столу присесть
И выпить что-то для веселья.
М ы все взрослеем постепенно.
У дачи. Гусева Елена.

У Максима возникло ощущение, что сделана большая глупость. Не догадался попробовать пригласить эту загадку, эту Жар-птицу. Она сама прислала ему «перо». Вернее – пробу пера.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.