Грета Ионкис
Утраченный воздух

Моим дорогим детям и внучкам – с неизменной любовью

Особенный, еврейско-русский воздух… Блажен, кто им когда-нибудь дышал.

До́вид Кнут

Страна, потерявшая воздух особенный, Становится просто огромной колдобиной.

Евгений Евтушенко

© Г. Ионкис, 2014

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2014

* * *

Выражаю глубокую благодарность Игорю Аленину, в прошлом моему студенту, ныне доктору филологии, за идею написать о Кишинёве и веру в её осуществимость, писателю Владимиру Порудоминскому за дружеское участие и терпение при обсуждении планов, подходов и многих вариантов рукописи и особую признательность за финансовую поддержку кишинёвскому спонсору и американским друзьям, без участия которых книга бы не состоялась.

Прелюдия, или Подбираемся к теме

Строки Кнута, вынесенные в эпиграф, долго были одними из самых крылатых в поэзии русского зарубежья. Георгий Адамович, назвавший «Кишинёвские похороны» прекрасным стихотворением, по поводу заключительных строк писал: «Очень остро сказано, по-моему. Кто не знает его, этого воздуха, одесского, гомельского или житомирского, этой „атмосферы“ романов Юшкевича или бесчисленных историй и анекдотов, с их юмором и с их горечью, с терпким привкусом быта, полуоседлого, полубродяжнического. Действительно, „особенный“ воздух. Он русский в такой же мере, как и еврейский. Нигде, кроме России, его не было».

Да, русские евреи – особый национально-исторический тип, этнокультурная разновидность евреев, которые жили на территории бывшей Российской империи и наряду с идишем и ивритом к концу ХIХ века в массе своей владели русским языком и находились под сильным влиянием русской культуры. Общеизвестный факт: еврей проникается культурой того народа, среди которого живёт. Как заметил В.Розанов, «в Европе он – лучший европеец, в Америке – лучший американец».

Другой поэт русского зарубежья, Георгий Иванов, тоже не прошёл мимо этой реальности, когда в 1934 году описывал литовский городок Шавли (ныне Шауляй), входивший до Первой мировой войны, как и Бессарабия, в состав Российской империи: «Была суббота. Сплошная густая толпа медленно двигалась по правой стороне главной улицы Шавель. Я вспомнил, как за несколько дней до объявления войны я так же гулял в субботний день в таком же еврейско-литовском городке Лиде. Ничего не переменилось с тех пор. И тот же прозрачный серо-синий с розоватым отливом воздух обнимает всё это. „Особенный, еврейско-русский воздух“».

Воздух – самая тонкая из четырёх субстанций, или первоэлементов. Пятая субстанция, производная от воздуха, – эфир, божественный свет. «Ночной зефир струит эфир» – так у Пушкина. Когда-то Марина Цветаева написала «Поэму воздуха»; на исходе ХХ века её блестяще откомментировал филолог от Бога Михаил Гаспаров. Субстанция воздуха у До́вида Кнута, как и у другого поэта, Иосифа Бродского, – атрибут пространства. В местах, где соткался этот особенный воздух, удачно сочетались в разумных пропорциях сыны и дочери славянских народов с представителями иудейского племени, и каждый составляющий компонент в этом сплаве имел своё необходимое значение и звучание.

В центре нашего повествования – Кишинёв. Он станет главным героем книги. Вывести формулу еврейско-русского воздуха, воспетого Кнутом, невозможно, хотя хочется понять его состав, химию, определившие ментальность многих бессарабцев и одесситов. В известной мере это был воздух не просто вдыхания, а вдохновения. Он пронизывал насквозь этот край, в нём лучилось солнце, он выпрямлял походку, рождал независимость и веру в себя. А немногим даже дарил крылья. Эти блаженные пускались в полёт, траектория у каждого была своя, неповторимая. Это, по большому счёту, был воздух свободы.

Известный пианист Александр Борисович Гольденвейзер, услаждавший своим искусством Льва Толстого, общавшийся с Рахманиновым, Скрябиным, Танеевым, ставший в 1922 году ректором Московской консерватории, и не менее известный литератор Михаил Осипович Гершензон, благодаря которому в литературоведении сложилось понятие «гершензоновская Москва», были уроженцами Кишинёва. Антон Рубинштейн, композитор, пианист, дирижёр, основатель первой в России консерватории, происходил из приднестровско-одесской семьи. Они впитали с младенчества еврейско-русский воздух.

Соседка Кишинёва, цветущая Одесса, эта южная Пальмира, была пронизана тем же особенным еврейско-русским воздухом и рождала собственных «быстрых разумом невтонов». Прежде чем она родила Мишку Япончика, короля двухтысячной армии налётчиков, на свет появился Леонид Осипович Пастернак, будущий художник, принятый в Общество передвижников, лучший иллюстратор романов Льва Толстого. Одну из его ранних картин, «Письмо с родины», Третьяков приобрёл для своего музея. На ней запечатлены русские типажи. Собирателя нисколько не смутило происхождение автора картины, он поверил в её достоверность. Еврейство художника, которого Леонид Пастернак никогда не стыдился, не мешало ему проникать в тайны русского характера. Еврейско-русский воздух!

В то время, когда Япончик – Винницкий совершал свои криминальные «подвиги», в Одессе открыл знаменитую музыкальную школу Пётр Соломонович Столярский, выдающийся скрипичный педагог. В семье деревенских клезмеров, в которой он родился, его звали Пиня, его родным языком был идиш, по-русски он говорил своеобразно, но это не помешало ему превратить школу, как он выражался, «имени мине» в настоящую «фабрику вундеркиндов», откуда вышли Давид Ойстрах, Буся Гольдштейн, Елизавета Гилельс, Михаил Фихтенгольц и другие знаменитости.

Юго-запад рождал пассионарных людей. Первые сионисты России вышли оттуда. Яков Бернштейн-Коган, врач, избранный на первом конгрессе сионистов в Базеле в 1888 году ответственным за их дело в России, возглавивший первый отряд самообороны во время кишинёвского погрома, а впоследствии – организатор здравоохранения в Палестине, родился в Кишинёве. Его ровесник Меир Дизенгоф, будущий первый мэр Тель-Авива, родился в Оргеевском уезде, учился в Кишинёве и здесь же организовал первую сионистскую группу Ховевей Цион. Владимир (Зеев) Жаботинский, второй после Герцля по значимости деятель сионистского движения, был родом из Одессы. Там созрел поэтический талант Хаима-Нахмана Бялика, автора поэмы «Сказание о погроме».

«Гляжу на него, – вспоминал Леонид Пастернак, – и кажется, что в поэте сгустилась сущность души народа, дерзаний его и стремлений, и это кипит и бурлит в душе Бялика…» Все они были одержимы, ведомы одной пламенной страстью. И дышали они «особенным еврейско-русским воздухом». Причём они не просто дышали им, они – что немаловажно! – его и продуцировали.

Этот воздух впитали первые халуцим (пионеры-киббуцники), которые, покинув бессарабские холмы, одесские лиманы, буковинские леса и плодородные степи под Херсоном, ехали в Палестину осваивать землю праотцев, что в библейские времена текла молоком и мёдом, но, оказавшись в руках арабов, за сотни лет превратилась в пустыню и малярийные болота. И сюда они принесли «особенный еврейско-русский воздух». В отрядах Хаганы многие поначалу говорили и отдавали приказы на русском языке. В киббуцах пели русские песни, которые потом были переведены на иврит и наполнились новым содержанием. Долгое время считалось (а некоторые считают и сейчас), что песня «На рыбалке у реки тянут сети рыбаки» из кинофильма «Искатели счастья» – русская народная. Дунаевский, дескать, обработал мелодию, а в фильме комсомольцы-евреи спели её на идиш. В этом представлении всё поставлено с ног на голову. Знакомая мелодия много лет звучала и по сей день звучит в синагогах на утренних молитвах Шахарит, причём авторство песнопения приписывается самому Илье-пророку. Подсознательная память Дунаевского оживила мелодию и дала ей новую жизнь. Опять-таки еврейско-русский воздух!

«Особенный еврейско-русский воздух» порождал бунтарей, бесстрашно вступавших на путь революционной борьбы. Не забывайте, в Кишинёве подпольно печаталась ленинская «Искра», от которой разгорелось пламя, погубившее и старую Россию, и тех, кто его разжигал. Среди социалистов-революционеров, родившихся и начинавших свою антиправительственную деятельность в Кишинёве, были родители А. Аникста, нашего главного шекспироведа, моего оппонента на защите докторской диссертации.

Не забудем, что родившийся в «черте оседлости» «демон революции» Лев Давыдович Троцкий (Бронштейн), которого Бернард Шоу назвал «королём памфлетистов» (начинал он как литератор), очень многим обязан Одессе, где прошли его ученические детство и отрочество. Ещё один пассионарий. Из песни слова не выкинешь.

Последним ярким порождением особенного воздуха была группа литераторов, заявивших о себе в первой четверти ХХ века, которых часто называют юго-западной, а иногда южно-русской школой. Привычно говорить о московской, петербургской школах в искусстве и науке, а тут – на тебе! – громко заявила о себе одесская. И кто же входит в «Юго-Запад»? Неповторимый Исаак Бабель, творец одесского мифа, автор «Конармии» и «Одесских рассказов». «Плотоядный фламандец» Эдуард Багрицкий, поэт бунта, пленившийся романтикой революции. Король метафоры Юрий Олеша, живший по закону: «ни дня без строчки». Его друг-соперник Валентин Катаев, подавший идею остроумцу Илье Ильфу и своему младшему брату Евгению Петрову написать в соавторстве роман о 12-ти стульях. При этом незабвенному Остапу Ибрагимовичу (надо полагать, Абрамовичу) Бендеру были приданы черты, свойственные им троим. А сам Валентин Петрович в конце жизни увенчал друзей-приятелей своей молодости и самого себя «алмазным венцом» бессмертия. Мягкий интеллигентный Лев Славин – автор «Интервенции», пьесы в жанре героической комедии. Златокудрая миниатюрная Вера Инбер получила прозвище «московской амазонки», а потом, к сожалению, деградировала вместе с властью, которой старалась услужить. Оно и понятно: страх не отпускал двоюродную сестру Троцкого, в доме отца которой в Одессе он жил и воспитывался.

Литературный «Юго-Запад» начинался в 1914 году «одесским ветром весны, юности и поэзии». Родившиеся и выросшие в Одессе, «югозападники» и вундеркинды Столярского реализовались за её пределами, как и кишинёвцы Довид Кнут, Дина Верни, первые сионисты и киббуцники… Еврейско-русский воздух им помогал, поднимал и нёс на своих потоках-крыльях.

Что побудило Ариадну Скрябину, дочь русского композитора, мать двоих детей, оставить благополучного супруга и соединить свою судьбу в конце 1930-х годов с еврейским поэтом – эмигрантом Довидом Кнутом, отнюдь не записным красавцем, бедняком, обременённым заботами о многочисленной родне? Что толкнуло её к этому смуглому черноглазому маленькому мужчине, чьё детство и юность прошли в Кишинёве? Ради него она прошла гиюр (перешла в иудаизм) и приняла библейское имя Сарра в ту пору, когда нацисты вписывали его в паспорт всем немецким еврейкам как клеймо. Она была покорена первозданной страстью его стихов, жизненной силой, которая таилась в этом хрупком с виду еврее, поистине прометеевым огнём, который пылал в нём. Судьба иудейского народа и его яркий представитель влекли её неудержимо. Отдавшись своему влечению и вступив в борьбу с нацизмом (переправляла евреев из Франции в Швейцарию), она погибла в Тулузе от руки вишистского полицая, жизнью оплатив приобщение к «особенному еврейско-русскому воздуху».

Как, почему Дина Верни сделалась единственной музой и символом почтенного мэтра Аристида Майоля? Ведь когда эта пятнадцатилетняя еврейка, дочь музыканта-любителя, рождённая в Кишинёве и привезённая в Париж в десятилетнем возрасте, появилась на пороге его мастерской, седобородый скульптор понял, что действительность подарила ему, наконец, точное воплощение его грёз. Только ли восхитительные формы её тела, отлившиеся в его монументальных статуях, украшающих ныне сад Тюильри, – «Гора», «Река» и «Воздух», поразили и покорили этого крестьянского сына Прованса? Думается, в неменьшей мере его пленили её природная витальность, пламенный дух, бунтарство. Он не противился, когда его «бешеная коза» умчалась в оккупированный нацистами Париж, где стала активной участницей Сопротивления. Как еврейка она рисковала жизнью. В случае провала её ждала газовая камера. Узнав, что Дина схвачена и её пытают в гестапо, Майоль позвонил в Германию главному скульптору рейха, любимцу фюрера, Арно Беккеру. «Если ты не спасёшь Дину, я не хочу больше тебя знать!» – сказал он своему бывшему ученику и почитателю. И в голосе восьмидесятипятилетнего старца Беккер почувствовал такую мужскую силу и страсть, что он совершил невозможное. После шестимесячных издевательств Дину выпустили в 1944 году, накануне освобождения Парижа. Она была в толпе ликующих парижан, когда из Баньоля пришла страшная весть: Майоль погиб в автомобильной катастрофе. Всё своё имущество и работы он завещал неистовой Дине Верни. Она, преодолев множество препятствий, в 1995 году открыла музей Майоля в Париже.

Последние двадцать лет в России и Израиле оживился интерес к русско-еврейской истории, к проблематике и поэтике русско-еврейского литературного диалога, произошли изменения в научной ситуации, плодотворно взаимодействуют еврейские и российские издательства, читаются лекции по истории русско-еврейской литературы. В той особой ситуации, в которой мы живём, для меня много значат воспоминания А.В. Азарх-Грановской, А. Зускиной-Перельман, публикации В.В. Иванова о еврейском театре Грановского, появившиеся на сломе веков, вышедшая, наконец-то, в 2004 году в серии «ЖЗЛ» книга Матвея Гейзера «Соломон Михоэлс». Обрадовал сам факт – её автор защитил докторскую диссертацию о явлениях культуры, рождённых в еврейско-русском воздухе. Прежде всего хочется отметить работы Владимира Хазана, одна из книг которого так и называется: «Особенный еврейско-русский воздух»[1], а также монографию Фёдора Фёдорова «Довид Кнут»[2] и небольшую книжку сотрудницы Литературного музея в Одессе Елены Каракиной «По следам „Юго-Запада“», которую ей удалось в 2006 году напечатать в Новосибирске.

В детстве, с 1944 года, я жила в Одессе, в треугольнике, образуемом улицами Пушкинской, Троицкой и Канатной, и связана с южной Пальмирой многими родственными и дружескими узами, а двадцать пять лет сознательной жизни провела в Кишинёве, где заведовала созданной мной кафедрой русской и зарубежной литературы местного пединститута вплоть до выезда в Германию на исходе 1994 года.

Мой муж Исаак Ольшанский ещё успел вдохнуть неповторимый еврейско-русский воздух, по которому тосковал в своём парижском зарубежье поэт Довид Кнут, чьи строки стали эпиграфом к книге. Мой муж родился на территории Бессарабии, в Кишинёве, в конце 1920-х годов, при румынах. Его воспоминания и мои впечатления стали питательной средой для многих глав книги. Память, как предусмотрительная служанка, сберегла многие картины, запахи и звуки. Попытаюсь их воссоздать.

Сто лет назад Марина Цветаева писала: «Все мы пройдём. Через пятьдесят лет все мы будем в земле. Будут новые лица под вечным небом. И мне хочется крикнуть всем ещё живым: – Пишите, пишите больше! Закрепляйте каждое мгновение, каждый жест, каждый вздох! <…> Записывайте точнее! Нет ничего не важного! Говорите о своей комнате: высока ли она, или низка, и сколько в ней окон, и какие на них занавески, и есть ли ковёр, и какие на нём цветы? <…> Всё это будет телом вашей оставленной в огромном мире бедной, бедной души».

Вот почему я решилась писать о Кишинёве. Мне кажется это важным: понять, когда и как сформировался этот «особенный еврейско-русский воздух», как и почему мы его лишились. Второй эпиграф, из Евтушенко, даёт исчерпывающую оценку стране, где этот воздух крадут, уничтожают, вытравляют.

Моя книга – не исследование. Жанр её далёк от привычных канонов, это «собранье пёстрых глав», я бы даже сказала, разнородных, разномастных: исторические очерки и литературоведческий опус, беллетристика и публицистика. Начиная работать, пускаясь в свободное плаванье в пределах малого каботажа, я не имела чёткого плана, он формировался по мере вхождения в тему. Однако при всей жанровой свободе начнём ab ovo[3], углубившись в прошлое.

Глава 1. Экскурс в анналы, или Откуда есть пошёл Кишинёв

Поселение на берегу речушки Бык возникло и стало расти много позже того, как Бог разметал строителей Вавилонской башни, штурмовавших небо, обрушив её и заставив усомнившихся говорить на разных языках, чтобы не понимали они друг друга. С тех пор прошли века, и вот на этом бессарабском перекрёстке, по предположениям историков, в ХV веке собралось разноязыкое население. Первые упоминания о Кишинёве встречаются в грамотах воевод Молдавии Ильи и Стефана Оанчя (1436) и Штефана чел Маре (1466). Вначале каждой твари здесь было по паре, а потом стали плодиться и размножаться – всё по Писанию. Смешение племён и наречий отразилось в названиях улочек, переулочков и тупичков Кишинёва, долго хранившего облик азиатского местечка. Изначально здесь обитали люди разных национальностей. До наших дней дожили лишь Армянская и Болгарская улицы, а ведь раньше были Греческая и Сербская, Грузинская и Еврейская, Азиатская и Турецкая, Караимская и Сирийская, Немецкий, Синагогальный, Казачий, Молдавский переулки, христианское, еврейское, армянское, немецкое, польское кладбища…

Первые русские в этих местах – казаки, бежавшие сюда после подавления восстания Болотникова, охватившего в 1606–1607 годах югозападную часть России. К ним добавились казаки Запорожской Сечи и множество беглых холопов и крестьян. Столетием позже из петровской

России сюда уходили старообрядцы, не признавшие новаций патриарха Никона, спасавшиеся от преследований. Здесь их стали именовать липованами. Молдавские господари их не притесняли. Окружающие относились с уважением. Липоване были людьми работящими и нравственными, к работе на земле привычными.

Евреи появились в Кишинёве давно, уже в начале ХVI века началось их проникновение из Польши. Сохранилось свидетельство Дмитрия Кантемира в книге «Описание Молдавии». Впервые переведённая на русский с латинского, на котором он писал (список Стурдзы), книга была издана в 2013 году в петербургском издательстве «Нестор-История». Дошёл до нашего времени и документ погребального братства (хевра кадиша) от 1774 года. Стало быть, уже существовала община. Называется цифра – 540 евреев, упоминаются раввины и синагога. Общение русских с евреями (жидами, как их официально именовали до середины ХIХ столетия) если и имело место, то было минимальным, тем более что пришлые русские оседали поначалу не в Кишинёве.

Кишинёв и вся Бессарабия, да что Бессарабия – все Данубские земли (Валахия и Молдавия) после многовековых нашествий и завоеваний славянами, гуннами, римлянами, татарами, турками триста лет, с конца ХV века, находились под властью могучей Османской империи. Ей были подвластны бо́льшая часть Юго-Восточной Европы, север Африки, Аравия. Вассальная зависимость Данубских земель была султану выгодней административного подчинения. Через господарей он взимал с них щедрую дань. Обычно господари сменялись довольно часто, становясь жертвами подозрительности султана или боярских интриг. Дольше всех – 47 лет – правил Штефан чел Маре (1457–1504), великий господарь Молдавского княжества, оставивший по себе в народе добрую память, как и его предшественник Александр чел Бун (1401–1433), который даже прозвище получил – Добрый. Трагическая судьба постигла валашского господаря Константина Бранковяну, за время правления которого (1688–1714) центр Бухареста приобрёл облик европейского города. Заподозрив его в связях с Россией, султан призвал его с детьми в Стамбул и вначале обезглавил на глазах отца четырёх сыновей, в том числе и малолетних, а затем умертвил самого Бранковяну. Азия-с!

С 1714 года господарями Молдавии и Валахии более ста лет были подданные султана, константинопольские греки – фанариоты (Фанар – район Константинополя, место их проживания). Фанариоты, сословие привилегированных в Османской Порте греков, вели себя как захватчики, грабили население, заботясь прежде всего о личной выгоде. Зачастую фанариотские господари покупали у султана свой пост, а потому они старались вернуть затраты с лихвой. За счёт чего? За счёт поборов с населения. Они составляли правящий класс в вассальных османских землях. В «Записках» старшего современника Пушкина, царского офицера Ивана Петровича Липранди, находим тому объяснение: «Господари-фанариоты, как откупщики богатого и населённого края, преданного на некоторое время их личным выгодам, являлись в свою владетельную аренду с многочисленною челядью, алчущей и жаждущей поживы. Вся родня господарей этих и все их близкие назначались на значительнейшие и прибыльнейшие места с целью очень понятною. Окружённые многочисленной наёмною стражею так называемых арнаут (арнауты – албанцы-христиане. – Г.И.), господари и их поверенные где не успевали брать силою, брали родственными связями со знатнейшими боярами княжеств, и таким образом власть и все богатства края сосредотачивали в своих руках».

Приближённые к господарям бояре и чиновники следовали их примеру, в крае расцвела коррупция. В это время в Молдавию и Валахию переселились тысячи греческих семейств из Османской Порты, чувствуя себя привольно под покровительством местных властей. Официальным языком стал греческий. Греческое влияние в Бессарабии вызывало недовольство местного населения. У боярства же стремление походить на греков сочеталось с желанием подражать главным господам – туркам. Это сказывалось в манере одеваться, в интерьере их домов, в обращении с подчинёнными и даже в языке. Боярский «парламент» даже в ХIХ веке назывался «диван». Бояре боялись турок и одновременно пресмыкались перед ними, униженно целуя не то что руку, а даже край одежды вельможного лица. Известный историк Раду Росетти, сам потомок древнего боярского рода, писал в начале ХХ века о сыне господаря Молдовы Григоре Стурдза, который одно время был генералом турецкой армии под именем Мехлис-паша, а после 1866 года – депутатом и сенатором, что он при этом, по турецкому обычаю, содержал гарем. Но главное – не страсть румынского боярства к восточной роскоши, существеннее то, что восточная деспотическая система власти сказалась в дальнейшем на молдавской системе управления, в которой по сей день сильны коррупция, кумовство, взяточничество, чинопочитание. Появился даже термин «кумовской капитализм». Как столетия татаро-монгольского ига оставили неизгладимый след в России, так и трехсотлетнее турецкое владычество наложило печать на ментальность населения, проживавшего на Данубских землях. И это нужно учитывать, когда мы ищем скрепы, обручи, составляющие ментальность бессарабцев. Им хочется быть европейцами, но прошлое держит крепко.

Россия, у которой были свои геополитические интересы, и прежде всего желание отвоевать Царьград и вернуть Константинополю, переименованному в Стамбул, статус христианского центра, сыграла решающую роль в освобождении христианских народов Балкан от турецкого владычества. И первыми в этом ряду были Молдавия и Валахия. Успешные русско-турецкие войны времён Екатерины II, в которых отличились фельдмаршалы Потёмкин Таврический, Румянцев Задунайский, Кутузов, контр-адмиралы Войнович, Ушаков, Мордвинов, Чичагов, полководец Суворов, получивший титул графа Рымникского, а затем и князя Италийского, ослабили Порту, положили конец набегам на молдавские земли крымских татар-ногайцев, которые окопались в Буджакских степях, куда угоняли молдавский скот и уводили в рабство людей. Не раз они сжигали и Кишинёв. О «буджакской татарве» упоминает наш «последний летописец» Карамзин. Последний раз Кишинёв подожгли в 1788 году, обугленные остатки пятисот домов, базара и семи церквей – вот всё, что напоминало о нём после этого страшного пожара.

Победы русского оружия приводили к тому, что Оттоманская империя умалялась, зависимые княжества перестали платить дань Порте, хотя их вассальная зависимость сохранялась до 1828 года. Временное присутствие российских войск в запрутской Молдавии и в большей части Валахии после очередной русско-турецкой войны 1828–1829 годов стало гарантом будущей независимости этих земель. Вначале они получили автономию, а в январе 1862 года, объединившись, образовали государство Румынию под началом князя Александру Куза. При нём произошёл переход на латиницу, до этого письменность была кириллической. Местным русофобам об этом следует напоминать, у них, видно, короткая память, а возможно, дело просто в невежестве. Ведь национализм, считал Гёте, всего сильнее там, где крайне низок уровень культуры.

Уже в 1812 году, после очередной русско-турецкой войны, которая тянулась шесть лет и унесла жизни 100 тысяч русских солдат, Бессарабия (территория междуречий Днестра, Прута и Дуная), где, по словам историка Натана Эйдельмана, «сталкивались Азия и Европа, римские развалины и славянские предания», по Бухарестскому договору отошла к России. Присоединению предшествовали 100 лет непрерывных войн. Земля эта щедро полита русской кровью. 16 мая 1812 года М.И.Кутузов принудил султана Селима заключить в Бухаресте мир.

Некоторые историки называют происшедшее «аннексией» (присоединением), а местные националисты – «оккупацией». Между тем это был раздел территорий после военной кампании, заключался мирный договор, и победившая сторона «прирастала» территориями за счёт проигравшего врага. В истории это не единичный случай. Врагами молдаван в данном случае были не русские, а турки, которые прежде владели этими землями. Румынии как государства ещё и в помине не было. Подписывал договор Михаил Кутузов, а принимал от Турции восточную часть Молдавского княжества командующий Дунайской армией адмирал Павел Чичагов. При нём водружались кресты взамен турецкого полумесяца и вводилось новое управление краем. Население, опасаясь введения крепостного права (такие слухи сразу начали клубиться), поначалу массово бежало за Прут. Пришлось вводить карантин и выставлять кордоны на границе. Генерал-губернатор Чичагов управлял новой областью до 1818 года, передав дела генералу Бахметьеву, но потомок Чичагова, его внук, Леонид Михайлович, блестящий офицер, выйдя в отставку, изберёт путь священства и в 1908 году окажется в Кишинёве в сане епископа Кишинёвского и Хотинского, владыки Серафима. Эти времена – впереди. А пока митрополитом стал Бэнулеску-Бодони. И Александр I посылает рескрипт на его имя от 1 апреля 1816 года, своего рода Высочайший Манифест к жителям Бессарабии: «Моё намерение состоит в том, чтобы даровать области гражданское управление, сообразное с нравами, обычаями и ея законами, все состояния жителей имеют равное право на сие наследие своих предков и на Моё к ним благоволение, и все – духовенство, дворянство, граждане и народ должны найти равную защиту и покров в сем новом образовании. Мирному земледельцу, промыслам и торговле будет оказано полное покровительство. Я хочу, чтобы сия плодородная страна оживилась новою жизнью»[4].

В начальный период Бессарабия пользовалась известной автономией и управлялась своим Верховным советом. В 1818 году в его состав входили военный губернатор А.Н. Бахметьев, гражданский губернатор С.А. Катакази, вице-губернатор М.Е. Крупенский, предводитель дворянства Д.С.Рышкан, депутатами были И. Прункул, З. Ралли, В. Россети, Шт. Рышкан, С.Феодосеев.

Кишинёв, получивший статус города лишь в 1818 году (поначалу у военного губернатора А.Н. Бахметьева были намерения сделать стольным градом турецкую крепость Бендеры), представлял собой скопище грязных глинобитных домиков с камышовыми крышами, лепившихся у реки Бык, перегороженной запрудами для мельниц и кожевенных мастерских. Нарушая запрет, обыватели сбрасывали в реку нечистоты, а бойня – отходы, и река вместо свежести источала зловоние. Над ней вились тучи комаров и мух. «Неопрятность города превосходит всякое описание, – читаем в «Воспоминаниях о Бессарабии» чиновника Ф. Вигеля (которые печатались в периодике с 1837-го по 1890-е годы). – Из больниц, бань, прачечных всё вываливается на улицу – всякий сор, лоскутья, мёртвые животные никогда не убираются; нет фонарей, нет будок, нет застав, не только нет мостовой, но бугры и ямы на улице не сравниваются, и нигде почти по бокам не прорыты каналы для стока воды».

Тем не менее, в 1818 году была избрана городская дума, состоявшая из представителей пяти национальностей (молдавской, русской, болгарской, греческой и еврейской). Да не удивится читатель присутствию еврея в городской думе! В Бессарабии, ставшей частью Российской империи, проживало в ту пору 20 тысяч евреев. Первым примаром (градоначальником) Кишинёва стал молдаванин капитан Ангел Ноур.

Первая топографическая карта этого поселения была составлена в 1813 году инженером-землеустроителем Михаилом Озмидовым, а в 1817 году он разработал новый более детальный план Кишинёва, на который были нанесены и существующие, и проектируемые улицы. Инициатором застройки верхней части города стал митрополит Кишинёвский и Хотинский Гавриил Бэнулеску-Бодони. Именно он в 1812 году настоял на том, чтобы столицей новой области стал Кишинёв, а не Бендеры. Эта личность заслуживает благодарного внимания потомков, причём не только кишинёвцев, но и одесситов, ибо по его благословению была заложена красавица-Одесса. Поначалу Кишинёв пытался с ней конкурировать. И там и там солнца было сколько угодно, но в кишинёвском воздухе не веяло морем, морской соли недоставало в крови горожан. Черноморская волна вознесла Одессу, превратив в южную Пальмиру, Кишинёв же ещё долго оставался местечком.

Глава 2. Митрополит Бэнулеску-Бодони и его благодеяния

Уроженец Трансильвании, выходец из родовитой семьи, получивший прекрасное теологическое и широкое гуманитарное образование и принявший монашеский постриг, будущий владыка испытал немало превратностей судьбы. В её поворотах, как в зеркале, отразились зигзаги истории молдавской земли в то неспокойное время. На этом стратегическом перекрёстке сошлись интересы нескольких могущественных стран. Народ оказался между молотом и наковальней. Просвещённому монаху пришлось выбирать между Константинопольской и Русской православными Церквами. Он учился и в Константинополе, и в Киево-Могилянской духовной академии, перемещаясь из Молдавии в Россию и обратно. Самый привычный его маршрут: Полтава – Яссы. Будучи возведён в сан архимандрита, но не получив Романской епископской кафедры, вновь уезжает в Россию. В 1788 году он назначен ректором Екатеринославской духовной академии, где сформировал школу эллинистов (его учеником был Н.И.Гнедич, известный переводчик гомеровской «Илиады»). Но через год он вновь в Яссах, главном городе Молдавского княжества.

В 1792 году по распоряжению Екатерины II он был возведён в сан митрополита Молдо-Валахии, поставлен Экзархом Молдавии, Валахии и Бессарабии. Он не избирался, а был назначен императорской волею, как это было принято в России с петровских времён. Константинопольская Церковь его не признала. Будучи арестован господарём-фанариотом Мурузи, Гавриил четыре месяца содержался в темнице в Константинополе, освобождён по ходатайству посланника России и назначен митрополитом Екатеринославским и Херсоно-Таврическим. По его благословению не только началось строительство Одессы, но и были заложены первые четыре церкви. В 1799 году он получил киевскую кафедру и управлял митрополией четыре года, был избран членом Св. Синода и награждён орденом Андрея Первозванного. По выходе на покой проживал поначалу в Одессе, а затем в Дубоссарах. В 1808 году он был вновь назначен экзархом Молдавии, Валахии и Бессарабии и занялся упорядочением дел в местных монастырях. По его предложению в духовных семинариях стали изучать русский язык. Этого ему по сей день не прощают местные националисты, выдающие себя за патриотов: русификатор!

После присоединения Бессарабии к России митрополит вместе со своим штатом выехал из Ясс и поселился в Кишинёве. Новая епархия по его предложению стала называться Кишинёвской и Хотинской и стала митрополией. Великий просветитель, митрополит Гавриил оказался не менее великим организатором. Получив не только духовную, но и толику светской власти от наместника Бессарабской области генерал-майора Бахметьева, он возвёл свою резиденцию в некотором отдалении от городской черты, там, где простирались сады и рощи и где воздух был гораздо чище, чем в низине. Мимо проходила дорога-тракт, называли её Миллионной, потом она получит название Московской, а ещё позже – Александровской улицы. Его высокопреосвященство предвидел, что со временем «город сюда досягнет». Он оказался прав: к концу ХIХ века митрополичья резиденция, или, как её называли, Митрополия, стала центром города.

А ко времени появления Пушкина в этих краях, к 1820 году, в версте от Кишинёва уже поднялся двухэтажный семинарский корпус с флигелями для наставников и бурсы, с больницей и общежитием «услужников», и вырос просторный архиерейский дом, вмещавший домовую церковь Покрова Божьей Матери. Была построена и начала успешно работать типография. Не забыты были амбары, трапезная и баня. Усилиями митрополита Гавриила был создан целый комплекс, в него вошёл и дом викарного епископа. Тогда же напротив семинарии был заложен городской сад. В его планировании приняла живое участие супруга наместника Бахметьева; от центра, где предполагалось быть и бить фонтану, лучами расходились аллеи.

Духовная семинария открылась в 1817 году. Первым её ректором стал сподвижник митрополита Пётр Куницкий, бывший ранее ректором Ясской семинарии. Учебный курс духовной семинарии был рассчитан на 6 лет, по три двухгодичных курса на каждом этапе обучения. Первые два года отводились общеобразовательным предметам и назывались «риторическими», затем следовал «философский» этап, а на последнем этапе изучалась теология. Преподавались древние и современные языки, история и археология, Священное писание, философия, нравственное богословие и т. д. В программу обучения входили латинский, греческий, русский и молдавский языки. Лекции в Кишинёвской духовной семинарии читались на русском языке. Семинария явилась первой кузницей бессарабской интеллигенции. Примерно 40 % её выпускников становились священниками, остальные продолжали учёбу в медицинских, инженерных, ветеринарных, военных учебных заведениях России и Европы. Заботясь о подготовке гражданских служащих (чиновников нового типа) для края, Бэнулеску-Бодони открыл при семинарии «благородный пансион» для дворянских детей, до 1834 года он заменял областную гимназию. Учащиеся пансиона получали светское образование: изучали языки и арифметику, историю и философию.

По инициативе митрополита Гавриила в Бессарабии было построено около двухсот церквей, а напротив Митрополии был заложен кафедральный собор. Возводили его уже после смерти владыки. Митрополит Гавриил скончался накануне Пасхи 1821 года. Пушкин, стихи которого митрополит знал, а некоторыми восхищался, присутствовал на церемонии прощания с иерархом-просветителем.

Глава 3. «Под Пушкинской звездою»

Так назвал талантливый и вдумчивый писатель Руфин Гордин 600-страничную книгу, завершающую его трилогию «Странная персона», действие которой происходит в Бессарабии. Москвич, в 1941 году 20-летним юношей вступивший в народное ополчение, чтобы защищать столицу, выдавленный из неё за «космополитизм» в 1949-м, Гордин в 1960 году поселился в Кишинёве и за сорок пять лет глубоко постиг историю этого края. Я познакомилась с ним незадолго до его кончины. Его книга послужила своего рода энциклопедическим путеводителем для данного очерка.

Вместе с царскими войсками в Бессарабии, а стало быть, в Кишинёве в 1812 году появилось много русских офицеров, дипломатов, чиновников. Это были люди в основном дворянского сословия, разного уровня культуры, но всё же просвещённые и мыслящие, неравнодушные к судьбам народа и отечества. Многие из них будут привлечены по делу декабристов.

Кишинёв поначалу сохранял и облик, и нравы истинно турецкие, о чём свидетельствуют воспоминания писателя Александра Вельтмана. Он находился здесь с 1817 года с училищем колонновожатых (юнкера, которых готовили к квартирмейстерской службе в свите императора), занятых в Бессарабии топографическими съёмками. Он пишет, что Кишинёв в эту пору был наводнён вельможными боярами из Молдавии и Валахии, покинувшими великолепные палаты Ясс и Бухареста из страха перед турками, но не утратившими спесивости. Вельтман приглашает войти в дом любого из них: «Вы пройдёте в переднюю, полную арнаутов (албанцы-христиане, состоявшие на службе у бояр. – Г.И.), перед вами приподнимут полость сукна, составляющую занавеску дверей; пройдёте залу, перед вами вправо или влево поднимут опять какую-нибудь красную суконную занавесь, и вы вступите в диванную; тут встретите вы хозяйку, разряженную по моде европейской, но сверх платья в какой-нибудь кацавейке без рукавов, шитой золотом, или застанете хозяина. Вас сажают на диван; арнаут в какой-нибудь лиловой бархатной одежде, в кованной из серебра позолоченной броне, в чалме из богатой турецкой шали, перепоясанный также турецкой шалью, за поясом ятаган, на руку наброшен кисейный, шитый золотом платок, которым он, раскуривая трубку, обтирает драгоценный мундштук, – подаёт вам чубук и ставит на пол под трубку медное блюдечко. В то же время босая, неопрятная цыганочка, с всклокоченными волосами, подаёт на подносе дульчец (сладости, варенье. – Г.И.) и воду

в стакане. А потом опять пышный арнаут или нищая цыганка подносят каву (кофе. – Г.И.) в крошечной фарфоровой чашечке без ручки, подле которой на подносе стоит чашечка серебряная, в которую вставляется чашечка кофе и подаётся вам. Турецкий кофе, смолотый и стёртый в пыль, сваренный крепко, подаётся без отстоя». В боярских домах в Кишинёве поначалу сохраняются все приметы привычной восточной роскоши, но вскоре молдавские бояре, среди которых была группа пророссийски настроенных, превращаются в российских дворян, нравы и этикет тоже меняются.

Император Александр I, побывавший в Кишинёве в мае 1818-го, вспоминал, что там было грязно и временами чересчур дурно пахло. Пробыв в городе недолго, он тем не менее побывал на молебне в Архангело-Михайловской церкви, посетил митрополита Гавриила. Под наблюдением царя был создан «Устав образования Бессарабской области». А в июне уже состоялось собрание дворян, и первым предводителем дворянства стал Д.К.Рышкан (нынешний престижный район Кишинёва Рышкановка построен на месте его владений). В 1812 году он принял российское подданство и был пожалован чином надворного советника. Были и другие претенденты: коллежский советник И.М.Стурдза, статский советник Гика, титулярный советник князь Кантакузин, надворный советник И.Милло, коллежский асессор Иордаки Донич. Все они были представителями знатных молдавских родов. Главной задачей предводителя стала регистрация всех дворян, внесение их в дворянские родословные книги. Эту работу Рышкан закончил к 1822 году, когда он передал свои полномочия И.М.Стурдзе. По рекомендации императора в Кишинёве появляется городской парк, огороженный плетнями от коров и коз, пасущихся неподалёку, и начинается строительство верхней части города.

Пока же верхней границей Кишинёва была улица Каушанская, в дальнейшем переименованная в Николаевскую, в честь великого князя Николая, который прибудет в Кишинёв в 1876 году и станет целый год готовить войска к походу на турок. Ныне это улица Колумна. Чуть пониже, на невысоком холме в западной части города возвышался дом наместника Бессарабской области генерал-лейтенанта Ивана Никитича Инзова, под чьё начало и был откомандирован, а на самом деле сослан коллежский секретарь Александр Пушкин. Двухэтажный внушительный каменный дом принадлежал Иордаки Доничу и был отдан в аренду наместнику. В 1818 году в нём останавливался Александр I.

Пушкин провёл в этих краях три года: 1820–1823 годы. По прибытии молодой чиновник по рекомендации квартирной комиссии снял жильё для себя и старого слуги Никиты у некоего Наумова на Антоновской улице, пониже недавно поднявшейся Ильинской церкви. По свидетельству И.П. Липранди, «дом и флигель очень опрятные и не глиняные, тут останавливались все высшие приезжающие лица». Оттуда он поднимался, минуя дом боярина Прункула, с которым позже свёл знакомство (улочка будет носить его имя – Прункуловская), в более чистую часть города, на взгорье, где высился окружённый садом дом губернатора Инзова. Генерал от инфантерии любил возиться в своём саду. Его интерес к озеленению имел благотворные последствия: почтовый тракт между Хотином и Бендерами был обсажен деревьями. Спустя полтора столетия у Инзова появился продолжатель: по приказу первого секретаря ЦК КПМ Бодюла вдоль всех трасс республики были высажены ореховые деревья. Даже одесситы приезжали их собирать задарма. Но вернёмся в Кишинёв пушкинской поры.

Вскоре наместник поселил поэта у себя, привязался к нему душевно, прощал «шалости» и защищал перед царём, который время от времени интересовался поведением вольнодумца. Даже когда дом пострадал от землетрясений в июле и ноябре 1821 года и Инзов вынужден был его на некоторое время покинуть, Пушкин полгода оставался в нём, радовался одиночеству, а потом перебрался к состоящему на службе у Инзова Н.С. Алексееву, где и жил вплоть до отъезда в Одессу. Место это получило название Инзовой горки (сейчас старожилы именуют его Пушкинской горкой), но дома не сохранились. Домик же Наумова, где поэт провёл около двух месяцев, переходивший из рук в руки, обветшал, но дожил до наших дней. Отреставрированный в 1948 году, он стоит и поныне, в нём сейчас Дом-музей А.С. Пушкина, но он находится под угрозой разрушения из-за строительства в тесном соседстве высотных зданий. Заказчикам, подрядчикам и будущим владельцам элитных квартир и Пушкин, и музей, как они выражаются, «по барабану». Ими движут расчёт и денежный интерес.

«Кишинёв пушкинской поры. Сотни псов лают по вечерам, не пройти без палки. Четыре заставы у въезда в город. Поля, огороды, болотца, прорезанные просёлками. Распятья возле колодезных журавлей. А на разноплемённом рынке – торговцы-евреи с лотками на ремне, цыганки-гадалки в пёстрых шалях и широких юбках, бочки с мустом – молодым вином…» – такую красочную зарисовку даёт наш современник Михаил Хазин.

На второй день после прибытия Пушкин отправился с визитом к генералу Михаилу Фёдоровичу Орлову, командиру 16-й пехотной дивизии, расквартированной в Кишинёве. Встретились и обнялись друзья по арзамасскому братству. Орлов участвовал в войне с Наполеоном и в подписании акта о капитуляции Парижа в 1814 году. Бывший адьютант императора, он был человеком либеральных взглядов, запретил рукоприкладство в дивизии, заботился о солдатах, боролся с казнокрадством, поручил своему единомышленнику, которого взял в адъютанты, майору В.Ф. Раевскому создание первой Ланкастерской школы для юнкеров, желая образовывать и просвещать будущих офицеров из молдаван, прививать им прогрессивные взгляды. Всё это создало ему репутацию вольнодумца. О его членстве в Южном обществе Союза благоденствия Пушкин не знал.

Орлов занимал каменный дом на улице Гостинной (впоследствии Шмидтовская), а напротив его дома располагалась канцелярия дивизии, выходящая фасадом на Купеческую. Орлов, по свидетельству губернского чиновника Ф.Ф.Вигеля, «нанял три или четыре дома рядом». В одном из них разместилась Ланкастерская школа (улица недолгое время называлась Ланкастерской). Такие демократические школы, созданные по методу англичанина Джозефа Ланкастера, в тот период входили в России в моду. В Кишинёвской школе обучались до ста юнкеров одновременно. А по соседству располагалась «музыкантская» школа Якутского полка дивизии М.Ф.Орлова. Пушкин не раз слушал музыку в исполнении военных музыкантов: они играли по вечерам в городском саду и в домах кишинёвской знати, куда их охотно приглашали.

На первом же обеде у Орлова познакомился Пушкин с И.П.Липранди, умницей и страстным библиофилом. Через несколько дней после знакомства поэт взял у него сочинения Овидия на французском языке и долго с книгой не расставался. В Кишинёве написано стихотворение «К Овидию». Строка из него «Твоей молвой наполнен сей предел» – станет знаковой: в сознании культурного человека, никогда не бывавшего в Бессарабии, Кишинёв станет ассоциироваться с именем Пушкина.

Липранди ввел поэта в дом одного из шести сыновей князя Матвея Кантакузина, а именно князя Георгия, женатого на сестре лицейского товарища Пушкина Горчакова. Они проживали тоже на Гостинной улице, угол Семинарской. У князя Георгия хранилось письмо князя Потёмкина-Таврического из Бендер от 23 августа 1790 года, адресованное отцу Георгия князю Матвею Кантакузину и сыгравшее важную роль в спасении всего их семейства от турецкого возмездия за значительные услуги, оказанные Кантакузиными России. В железном чемоданчике с документами хранилось также письмо Александра I, выданное князю Георгию за храбрость в битве при Аустерлице. Пушкин видел и читал эти документы. У Кантакузиных он познакомится с Александром Ипсиланти. Вот и начал складываться в Кишинёве у поэта свой круг.

Пушкин не мог жить без друзей, тосковал по ним, писал им письма и стихотворные послания: «Чаадаеву», «В.Л. Давыдову», «Из письма к Гнедичу»… Он умел заводить новых друзей. Самым близким другом, можно сказать конфидентом, станет Николай Степанович Алексеев, чиновник по особым поручениям при Инзове. Пушкин называл его своим Орестом. Он стал провожатым поэта по Кишинёву, показал ему биллиардную Антонио, кондитерскую Марко Манчини, где Пушкин любил лакомиться, ресторацию Николетти, ввёл в местное общество.

Пушкин часто бывал в доме толстосума, коллежского асессора Варфоломея, бессарабского откупщика. Откупщиком назывался тот, кто приобрёл право на взимание налогов с населения. Система откупов была унаследована от прежнего турецкого правления. Дом Варфоломея стоял на Каушанской, ниже нынешнего Соборного парка. К своему небольшому дому хозяин пристроил огромную залу, расписал её немыслимыми узорами и стал давать в ней бал за балом для молодых людей, по большей части – российских младших офицеров расквартированной в Кишинёве дивизии. Здесь Пушкин мог наблюдать нравы и обычаи бояр, наряды и повадки их жён и дочерей (кукониц).

Варфоломей приветствовал гостей, сидя на диване с чубуком в руке и «по-турецки» скрестив ноги, как паша. Дочь Варфоломея, красавица Пульхерица, королева балов, стала объектом поклонения молодых гостей. В неё был влюблён только-только произведённый в подпоручики тёзка Пушкина, Вельтман. Будущий писатель пока пробовал себя в версификаторстве, Вельтману приписывают авторство строк: «Музыка Варфоломея, / Становись скорей в кружок, / Инструменты строй скорее / И играй на славу джок!»

Дом Варфоломея упомянут и в дружеском послании Пушкина к губернскому чиновнику Ф.Ф. Вигелю. Стихотворения этого (и не только его одного) по сей день не могут простить русскому поэту доморощенные националисты. Вот эти строки:

Проклятый город Кишинёв!
Тебя бранить язык устанет.
Когда-нибудь на грешный кров
Твоих запачканных домов
Небесный гром, конечно, грянет;
И – не найдут твоих следов!
Падут, погибнут, пламенея,
И пёстрый дом Варфоломея
И лавки грязные жидов:
Так, если верить Моисею,
Погиб несчастливый Содом.

Напротив дома Варфоломея жил коллежский асессор Замфираки Ралли. В его доме устраивались задушевные музыкальные вечера. Дом был полон молодёжи. У Ралли было три взрослых сына и две дочки. Пушкин был вхож к ним. С младшей дочерью Мариолой он любил танцевать, со старшей Екатериной беседовал о книгах. Сердечные отношения сложились у поэта с одним из братьев, Константином Ралли. Он ценил совместные прогулки, а однажды поехал с ним на день-другой в Долну, родовое поместье Ралли в 50-ти верстах от Кишинёва. Они ехали по дороге, вившейся между живописных холмов, «где мельниц ряд крылатый». Несколько дней растянулись на несколько недель: неподалеку от имения Ралли Пушкин встретил табор цыган, а в нём – Земфиру… Здесь душа его вобрала впечатления, отлившиеся в поэме, начало которой памятно всем:

Цыганы шумною толпой
По Бессарабии кочуют…

Он сохранил в поэме имя Земфиры и молдавскую песню, что она ему пела: Арде-мэ, фридже-мэ – «Режь меня, жги меня». О связях Пушкина с молдавским фольклором написал мой старший современник Георгий Федосеевич Бо́гач, работавший в АН МССР, пока не рассорился с её сервильным руководством и не уехал в Сибирь.

Пятнадцать лет назад я побывала в Долне с работницами Пушкинского дома-музея, стояла «осенняя пора, очей очарованье», лес вокруг поместья Ралли и впрямь был одет в багрец и золото, в неподвижном воздухе летали паутинки, казалось, тень Пушкина прячется за деревьями. Протяжённого старинного дома, после войны дважды реставрированного, в котором ещё недавно был филиал Кишинёвского музея, уже коснулась мерзость запустения: крыша прохудилась, от тянувшегося вдоль фасада балкона с навесом, ограждённого деревянными перилами, тянуло прелью, дерево явно подгнивало. У дома в заброшенном розарии одиноко застыла бронзовая фигурка молодого Пушкина (работы скульптора Олега Комова). Опершись локтем на античную колонну, скрестив ноги, он задумчиво глядит в сторону леса, где когда-то на поляне у источника его, молодого и горячего, поджидала Земфира…

Дома Ралли и Варфоломея на Каушанской улице, где веселился, играл в бильярд и танцевал Пушкин, не сохранились, хотя оба были каменные, добротные. А вот дом по соседству – тоже на Каушанской – Тудора Крупенского, брата вице-губернатора, где играл в карты и танцевал не только Пушкин, но в мае 1818 года и сам Александр I, поклониться которому прибыли тогда многие бояре, потевшие в своих высоких барашковых шапках и тяжёлых одеяниях, существовал до недавнего времени. Дом этот, устоявший во время бомбардировок (этот кошмар был пострашнее грома небесного!), был разрушен по решению молдавских властей сравнительно недавно. В советское время в нём находилось студенческое общежитие. Буйные студенты довели его до плачевного состояния. Поначалу шла речь о реставрации сего исторического памятника: котельцовые камни, из которых был сложен дом, рабочие нумеровали, вроде бы для того, чтобы потом всё уложить на место. Усыплённая посулами доверчивая общественность дышала спокойно, немногочисленные борцы за культурное наследие не «возникали». Однако после провозглашения независимости камни были вывезены в неизвестном направлении, и на месте дома Крупенского вырос «новодел» – высотка с элитными квартирами по заоблачным ценам. Но не будем о грустном, вернёмся к пушкинским временам.

На той же Каушанской улице находилась почтовая контора, куда Пушкин часто заглядывал. При конторе проживал почтмейстер, полковник в отставке Алексей Петрович Алексеев. Пушкин любил слушать его рассказы о боевом прошлом, тот был участником битв при Бородино и на высотах Монмартра побывал. Жена ветерана – урождённая Павлищева, её брат Николай Павлищев вскоре женился на сестре Пушкина Ольге.

В ту пору Кишинёв, как, впрочем, и Одесса при губернаторстве графа Ланжерона, пребывали в возбуждении по поводу греческих дел. Кишинёв стал своеобразным штабом греческого движения. Местные греки активно выступили в поддержку национальноосвободительного движения против турок. Руководителем тайного общества «Филики Этерия» был избран князь Александр Ипсиланти из рода фанариотов, генерал русской армии, участник войны 1812 года, потерявший в бою руку, награждённый за храбрость золотым оружием. Три его брата служили штаб-ротмистрами русскому царю, тётушка была фрейлиной двора. В Кишинёве находились родная сестра и мать князя, вдова молдавского господаря-фанариота Константина Ипсиланти. Вот уж шесть лет как она вдовела и проживала у дочери, которая была замужем за гражданским губернатором Бессарабской области, тайным советником Константином Катакази. «Корни Катакази и его предков ветвились в княжествах, равно и в Фанаре. С ним можно было поговорить по-молдавски, по-гречески, на худой конец по-французски» (Р.Гордин). Он был в родстве с графом Каподистрия, в ту пору любимцем Александра I и его статс-секретарём.

Дом губернатора вела его русская супруга, а главной домоправительницей была незамужняя сестра хозяина, неглупая и властная Тарсис Антоновна. Просторный дом Катакази на Каларашской улице был открытым, а с созданием Этерии стал он и вовсе полниться греками. Нередко бывал в этом доме и Пушкин, обедал, играл в карты, танцевал, но главное – участвовал в разговорах и спорах. Однажды сами собой родились шутливые, не без язвительности, стихи:

– Дай, Никита, мне одеться:
В митрополии звонят.
Раззевавшись от обедни,
К Катакази еду в дом.
Что за греческие бредни!
Что за греческий содом!

Достаётся всем гостям и гостьям, а под конец – и сестрице хозяина:

Ты умна, велеречива,
Кишинёвская Жанлис,
Ты бела, жирна, шутлива,
Пучеокая Тарсис.
Не хочу судить я строго,
Но к тебе не льнёт душа…

Любвеобильная душа юного повесы находила другие объекты.

Офицеры дивизий, расквартированных в Бессарабии, полагали, что армия не останется в стороне от событий на Балканах, и рвались в бой. Симпатии русской дворянской молодёжи были на стороне этеристов. Михаил Орлов, недавно взявший в супруги обожаемую им Екатерину Николаевну Раевскую, старшую дочь генерала, прославившегося при Бородино, «обритый рекрут Гименея», по шутливому определению Пушкина, писал брату жены Александру Раевскому: «Если б мою дивизию двинули на освобождение, это было бы не худо. У меня 16 тысяч под ружьём, 36 орудий и 6 полков казачьих. С этим можно пошутить. Полки славные, все сибирские кремни. Турецкий булат о них притупился бы».

Пушкин был захвачен общим настроением. «Греция восстала и провозгласила свою свободу. <…> Восторг умов дошёл до высочайшей степени, все мысли устремлены к одному предмету – к независимости древнего отечества. В Одессах в лавках, на улицах, в трактирах – везде собирались толпы греков, все продавали за ничто своё имущество, покупали сабли, ружья, пистолеты, все говорили об Леониде, об Фемистокле, все шли в войско счастливчика Ипсиланти», – писал Пушкин Михаилу Орлову. Как он жаждал оказаться в их рядах! Даже осторожный Вельтман публично заявил, что охотно стал бы инсургентом, т. е. повстанцем-добровольцем. Не только подполковник Липранди – вольтерьянец испанских кровей (возможно, из марранов), но и начальник дивизии генерал Орлов, и начальник штаба Второй армии граф Киселёв, не раз посещавший Кишинёв, собирая нужные сведения, с надеждой ждали высочайшего распоряжения. Подполковник Пестель прибыл в Кишинёв по поручению главнокомандующего Второй армии графа Витгенштейна из Тульчина, чтобы уяснить ситуацию в Яссах, Галаце, Бухаресте, куда двинулся Ипсиланти с большим отрядом добровольцев. Было ясно, что движение в пользу Этерии стало народным. Все пребывали в уверенности, что Вторая армия вступит в пределы Молдавского княжества. Все недоумевали, чем вызвано промедление. Лишь Киселёв и Пестель знали, что высочайшего распоряжения не последует. Александр I был против всякого вмешательства в дела греков.

У Орлова Пушкин встретился с Пестелем, и тот был приятно удивлён обширностью и глубиной суждений молодого поэта. Он и впрямь смог «в просвещении стать с веком наравне». В послании «Чаадаеву» из Кишинёва Пушкин пишет о том, что «в объятиях свободы» его «своенравный гений / Познал и тихий труд и жажду размышлений».

Владею днём моим; с порядком дружен ум;
Учусь удерживать вниманье долгих дум…

В письме к Гнедичу есть и такое признание:

Всё тот же я – как был и прежде:
С поклоном не хожу к невежде,
С Орловым спорю, мало пью,
Октавию – в слепой надежде —
Молебнов лести не пою.

Пребывание в Кишинёве действительно имело для него и положительные стороны, а уж тем для размышлений было предостаточно. Жена Орлова пишет брату: «У нас беспрестанно идут шумные споры – философские, политические, литературные; мне слышно их из дальней комнаты. Они заняли бы тебя, потому что у нас немало оригиналов». И среди них в первых рядах был Пушкин.

Сам Пушкин в дневнике записал, что провёл вечер в доме «прекрасной гречанки», где говорили об Ипсиланти. «Между пятью греками я один говорил как грек: все отчаивались в успехе предприятия этерии». Как оказалось, для отчаяния были все основания. Царь Александр, верный Священному Союзу, поддерживал австрийского канцлера князя Меттерниха и не выступил против Османской Порты. Любопытны воспоминания Вельтмана о лете 1821 года: «На каждом шагу загорался разговор о делах греческих: участие было необыкновенное. Новости разносились, как электрическая искра, по всему греческому миру Кишинёва. Чалмы князей и кочулы (высокие шапки. – Г.И.) бояр разъезжали в венских колясках из дома в дом с письмами, полученными из-за границы. Можно было выдумать какую угодно нелепость о победах греков и пустить в ход; всему верили, всё служило пищей для толков и преувеличений. Одни радовались успехам греков, другие проклинали греков, нарушивших тучную жизнь бояр в княжествах. Молдаване вообще желали успеха туркам и порадовались от души, когда фанариотам резали головы, ибо в каждом видели будущих господарей своих».

Показательно, что Тудор Владимиреску, вставший во главе взбунтовавшихся крестьян Валахии, отказался поддержать этеристов Ипсиланти, к чему тот его призывал. Ответ же был таков: «Ваши враги – турки, а наши – греки-фанариоты, разница видна из ваших и моих прокламаций. Ваше поле в Греции – идите за Дунай, а наше дело спровадить греческих господарей туда же. Здесь им не место – довольно им собирать дижму (десятину. – Г.И.) с княжеств, пусть идут под ваши знамёна освобождать Грецию от ига и избавить нас от своего ига!» Отказ дорого стоил предводителю крестьян: он был казнён людьми Ипсиланти. Вельтман впоследствии напишет о нём повесть «Радой». Но и от Ипсиланти удача отвернулась. Он был пленён и оказался в заключении у австрийцев.

После поражения этеристов расправа турок с фанариотами была жестокой до чрезвычайности: митрополит Дионисий был повешен, казнён патриарх константинопольский Григорий V, осквернены православные святыни, обезглавлены драгоманы (переводчики и дипломаты в ранге заместителей министра иностранных дел) Константин и Николай Мурузи из древнего греческого рода. «Пленные жёны и дети греков продаваемы были на всех торжищах обомлевшего Востока подобно тому, как продаётся скот» (Р.Гордин). Неудивительно, что в эти дни сотни бояр, духовных особ и купцов с семьями и имуществом бежали из княжеств Молдавия и Валахия в Бессарабию, спасаясь от мести турок. Их принимали и в Кишинёве. Подчас снимались в одночасье целыми селениями, скрывались в плавнях, а потом на каруцах (повозках), найдя брод, переправлялись через Прут. Наместник Инзов пишет в Одессу графу Ланжерону 5 мая 1821 года: «Кишинёв наполнен выходцами из Молдавии и Валахии. Население всей Бессарабии по крайней мере удвоилось». В одном из донесений бригадному генералу Павлу Сергеевичу Пущину с Колибашского кордона значилось: «Прибыло 400 каруц с беженцами-молдаванами со стороны Галаца». В Галаце турки вырезали 1000 жителей. Кордонную дивизию приходилось держать в постоянном напряжении. Знакомясь с этими фактами, не знаешь, как относиться к утверждениям Вельтмана о том, что молдаване желали успеха туркам. Однозначного ответа быть не может: часть боярства Молдавского княжества была настроена прорусски, другая – протурецки, а порядки при господарях-фанариотах «достали», видимо, всех.

Среди беженцев оказалась молодая гречанка Калипсо Полихрони. Пушкина одно время часто замечали прогуливающимся в городском саду в её обществе. «Ты рождена воспламенять воображение поэтов», – эти строки обращены к ней. Слух о её романе с лордом Байроном придавал ей особый ореол в глазах Пушкина, ведь он в эту пору был «болен Байроном». Через неё он как бы становился ближе к своему кумиру.

Его можно было часто встретить в доме немолодой уже Смаранды Бо́гдан. В 1810 году она возглавила торжественную встречу Кутузова в Яссах. Дама не чуждалась политики, побывала в качестве гостьи на Венском конгрессе. В Кишинёве она устраивала приёмы трижды в неделю, они славились карточной игрой. Пушкин, любивший игру, адресуется к Смаранде в шутливом стихотворении «Кишинёвские дамы»:

Ты с утра до поздней ночи
Рада в банк играть со мной.

В этот дом его влекло и присутствие замужней дочери Смаранды – Маргиолицы Бальш. Влюблённость продлилась недолго, ибо на одном из званых вечеров появилась «Альбрехтша», как называл её Липранди, она была и красивее, и выглядела европеянкой. Но главное – она была дамой «с прошлым». Пушкина это привлекло не в последнюю очередь.

Выданная 16-ти лет замуж за знатного и богатого боярина Константина Канта, Екатерина Григорьевна через несколько лет наблюдала из кареты (почти как Матильда де ла Моль у Стендаля) казнь своего мужа. Во время русско-турецкой войны 1806–1812 годов Кант был уличён в связях с известным молдавским гайдуком Бужором (тот станет героем фольклора). Схваченные русскими казаками, оба были казнены. Через год на юной вдове женился интендант А.Н.Бологовский. Она его дико ревновала, но сама вела себя свободно. В Варшаве (новое место службы мужа) в неё влюбился генерал Альбрехт и отбил у Бологовского. Но и этот брак расстроился из-за её ревности. Екатерина уехала к родным в Яссы, откуда бежала в Кишинёв. «Пылкие страсти» и её «историческое прошлое» (сработал образ легендарного гайдука) соблазнили молодого поэта.

Не простив измены, Маргиолица прилюдно 8 марта 1822 года в доме матери стала подкалывать поэта, «орогаченный» муж поддержал жену, назвал его «ссылочным». В ответ на оскорбление Пушкин схватил подсвечник и замахнулся, намереваясь ударить обидчика. Князь Долгоруков, хотя и не был свидетелем, со слов очевидцев рисует ужаснейшую сцену: «Бальш кричал, содомил, старуха Богдан упала в обморок, с беременной вице-губернаторшей приключилась истерика, прибежал врач <…> генерал Пущин, схватив Пушкина, увёз с собою». На квартире у Пущина В.П.Горчаков видел виновника скандала, «бледного как полотно и улыбающегося». Но этим дело не кончилось.

Инзов, которому доложили, велел помирить противников. Наутро их свели в доме вице-губернатора, титулярного советника Матвея Егоровича Крупенского. Тудор Бальш начал было просить прощения, но Пушкин выхватил пистолет и дал ему пощёчину. После этого «Инзушко» в очередной раз посадил ослушника под арест. А Бальш подал жалобу Инзову, называя своего противника «убийцей» и требуя соответствующего наказания. Сцену примирения описывает инспектор Кишинёвской семинарии Иван Халиппа в книжечке «Город Кишинёв времён жизни в нём Александра Сергеевича Пушкина», изданной в типографии Шлиомовича в 1898 году. Мне удалось найти её в отделе редких книг Национальной библиотеки Кишинёва. Интересно, что в 1938 году в Бухаресте в архивах семьи Бальш исследовательница Е.М.Двойченко-Маркова обнаружила черновик этой жалобы.

Самым видным из молдавских бояр, бежавших в Кишинёв, был Иордаки Росетти-Рознован. Смарагда Богдан была с ним в родстве. Его сын Николай, получивший образование во Франции и Германии, вернулся переполненный либеральными идеями. Его отличала страсть к чтению, в имении отца в Стынке на правом берегу Прута, напротив Скулян, была собрана лучшая в Молдавии библиотека. В Кишинёве у Николая Рознована собиралась молодёжь, любившая потолковать о политике. Без Пушкина эти встречи обычно не обходились.

Поэт не гнушался общением и с простонародьем. В силу живости нрава и неуёмного любопытства он получал удовольствие, заглядывая на базар в нижнем городе, неподалеку от места своего проживания, там мог он наблюдать дух народный:

Люблю базарное волненье,
Скуфьи жидов, усы болгар,
И спор и крик, и торга жар,
Нарядов пёстрое стесненье.
Люблю толпу, лохмотья, шум —
И жадной черни лай свободный.

Кстати, о скуфьях. Пушкин по приезде предстал перед наместником в ермолке, которую поменял здесь на красную феску (такие носили турецкие евреи). Примечательно, что А.Н.Вульф, побывавший у Пушкина 16 сентября 1827 года в имении его матери, застал поэта в халате и «молдаванской красной шапочке», т. е. в кишинёвской красной феске, которую он сберёг как память о Бессарабии. Как видите, она ему не надоела и он не считал зазорным её носить. Привычку сидеть на диване «по-турецки» он тоже перенял у молдаван.

В Кишинёве в эту пору русский язык ещё не внедрился, хотя пришлое чиновничество вело делопроизводство на государственном языке, военные низших чинов тоже говорили по-русски. Но в офицерской среде в ходу был французский язык. Пушкин даже жаловался в письме брату Лёвушке на то, что забывает язык («с моими конституционными друзьями я скоро позабуду русскую азбуку») и просил писать ему по-русски. Когда в двухэтажном доме Михалаки Кацика на углу Павловской стало собираться изысканное общество, хозяин-грек (правда, кишинёвец Анатолий Штаркман в книге «Пушкин в ермолке» утверждает, что это был еврей Моисей Кац) не мог понять, на каком языке говорят господа. А говорили они по-французски, языка этого хозяин дома и его любопытная жена, подслушивавшая разговоры гостей, не знали. Правда, большинство собиравшихся в доме Михалаки были иноземцами – Луис Винсент, Шарль Сикар, Пьер Флери, однако главенствовал генерал-майор Пущин, которого Пушкин, самый «взрывной» участник собраний, именовал не иначе как «грядущий наш Квирога» (испанский революционер, глава левого крыла кортесов). Пущин снял дом Кацыки, находящийся неподалеку от дома штабс-капитана Стрельникова, часть которого была отведена ему как бригадному командиру, снял его для собраний масонской ложи, ещё не получившей официального статуса и номера от Великой Ложи «Астрея», которую в Петербурге возглавлял наместный мастер генерал-лейтенант Кушелев, но братья-масоны пребывали в ожидании. Пушкин предлагал назвать эту провинциальную ложу «Овидий». Образ опального римского поэта Овидия Назона был ему близок, он себя сравнивал с ним. Дом этот, основательно вросший в землю, сохранился, а сама улица, в начале которой он находился и где во множестве проживали в ту пору евреи, получила название Кациковской.

Масонская же ложа просуществовала четыре месяца, но так и не получила названия, более того, из Петербурга летом 1822 года воспоследовало повеление самого императора «все масонские ложи закрыть и учреждения их впредь не дозволять». И вообще, как выразился Инзов, «дела пошли под уклон».

Недалёк уже был тот час, когда и сам Инзов выйдет в отставку, а Бессарабская область переподчинится новому генерал-губернатору Новороссии графу Воронцову как её наместнику. Произойдёт это в 1823 году. А пока отстранены от должностей и покинули Кишинёв генералы Орлов и Пущин. Взят под арест и содержится в тираспольском каземате просвещённый майор В.Ф. Раевский, единомышленник Орлова, преданный ему человек, «спартанец», как прозвал его Пушкин (поэт успел предупредить его о возможном аресте), который первым пойдёт по делу декабристов. Уволен в отставку верный соратник Раевского капитан Константин Охотников, политический мечтатель, преподававший математику в Ланкастерской школе. Вынудили выйти в отставку Ивана Петровича Липранди, человека отчаянной храбрости и при этом редкого ума, книжника, владельца прекрасной библиотеки, три тысячи томов из которой, относящихся к истории Турции, купила у него петербургская библиотека Главного штаба в 50-х годах ХIХ века.

Пушкин жалуется Вяземскому на то, что в бессарабской глуши «барахтается в грязи молдавской», что среди «сонных молдаван» ему «кюхельбекерно»: «Живу меж гетов и сарматов», «Здесь не слышу живого слова европейского», «О Кишинёв, о тёмный град!» На исходе 1822 года жалобы поэта были не беспочвенны. Пушкин в Кишинёве не только танцевал, напропалую флиртовал с дамами, разгуливал в парке в маскарадных костюмах (рядился то в турка, то в серба, то в молдавана, то в еврея), играл в карты, затевал дуэли, но и писал, много читал, пользуясь библиотеками Орлова, Инзова и особенно Липранди, он любил живую беседу с умными и просвещёнными людьми. Теперь этого удовольствия он был почти лишён.

Князь П.И.Долгоруков, побывавший в 1822 году в Кишинёве, пишет в дневнике: «Приезжая группа актёров явилась к нам с рекомендательным письмом от графа Ланжерона. Французы эти, потешавшие его сиятельство в Одессе, на обратном пути думали остановиться в Кишинёве и выручить сколько-нибудь денег, не ведая того, что бывшая зимою ясская труппа немецких актёров с трудом расплатилась в долгах и кое-как убралась отсюда к австрийской границе…» Тем самым он подтверждает, что кишинёвское общество не доросло до театра и Пушкин был прав, называя себя пустынником.

Тот же Долгоруков рассказывает о забаве, любимой местными простолюдинами более, нежели театральное зрелище на чужеземном языке, за которое ещё и надобно платить: «… ввечеру ходил прогуливаться на Булгарею. <…> у Бендерского выезда происходила борьба. Двое нагих схватываются и пробуют свою силу. Не видал я кулачных боёв, но уверен, что эта забава должна быть гораздо предпочтительнее нашей российской потехи. Там подбивают глаза, сворачивают скулы, здесь, напротив, одна ловкость, гибкость и проворство дают победу. Борцы употребляют особенную хитрость одолеть друг друга: то стараются опрокинуть посредством потеряния перевеса, то лягут один против другого и ищут решить превосходство руками и грудью. Побеждённый валяется в пыли, победителя поднимают кверху. Народ приветствует его криком, господа кидают ему деньги. <…> Пушкин был также в числе зрителей. Ему драка очень понравилась, и он сказал мне, что намерен учиться этому искусству».

Но вот ещё один собеседник поэта, Долгоруков, проведя год в Кишинёве, укатил в Петербург, а Пушкин зачастил в острог. Заботами Инзова тюрьма была возведена за городом как настоящий замок с башнями и бойницами. Перед ней расстилалось Сенное поле со Скотопригонным рынком, где шла бойкая торговля. Тюрьма простояла более века и разрушилась во время землетрясения 1940 года. Ещё до приезда Пушкина в остроге находился в заключении удалой гайдук Георгий Кирджали, болгарин, судьба которого вызывала большой интерес поэта. Известный разбоями от Днестра до Дуная, гроза помещиков и купцов, он примкнул к гетеристам и был якобы выдан турецким властям по их требованию. Когда Пушкин сопровождал Липранди в его десятидневной служебной поездке по Бессарабии по маршруту: Кишинёв – Бендеры – Каушаны – Аккерман – Шабо – Татарбунары – Измаил – Болград – Леово – Кишинёв, они проезжали мимо болгарского села, где жила с детьми жена Кирджали. Пушкин напишет о нём. «Кирджали был родом булгар. Кирджали на турецком языке значит витязь, удалец», – так начинает он свою повесть «Кирджали» в 1833 году.

Б.А. Трубецкой в своей книге «Пушкин в Молдавии» представляет гайдуков благородными разбойниками, народными мстителями. В реальности «робингудства» не наблюдалось. Банды разбойников-гайдуков, к которым прибивались дезертиры и арнауты (албанцы), недовольные условиями службы, наводили страх на путников на дорогах Бессарабской области и грабили не только богатых, но и крестьян. Поймать их было трудно, на быстрых скакунах во весь опор уносились они за Прут, в Яссы. У меня больше доверия очевидцу Вельтману, нежели советскому профессору, который в угоду господствующей идеологии повсюду ищет и находит «р-р-революционность» и протест против царского самодержавия. А Вельтман пишет следующее: «В Молдавии и вообще в Турции разбойники разъезжают отрядами по деревням, берут дань, пируют в корчмах, и их никто не трогает». Он же подробно рассказывает о том, как был схвачен предводитель одной из шаек Урсул. «Я полагаю, что поэма „Разбойники“ внушена Пушкину

взглядом на талгаря (вора. – Г.И.) Урсула. Это был начальник шайки, составившейся из разного сброда вольнолюбивых людей, служивших этерии молдавской и перебравшихся в Бессарабию от преследования турок». Возможно, не только «Братья-разбойники», но и куда более знакомые строки: «Сижу за решёткой в темнице сырой, / Вскормлённый в неволе орёл молодой» – родились после посещений Пушкиным кишинёвского острога.

Хотя поэт часто бранил Кишинёв, в стихотворении, которое имеет подзаголовок «Из Бессарабии», адресованном Евгению Абрамовичу Баратынскому, чей поэтический дар он высоко ценил, Пушкин в 1822 году не без гордости пишет:

Сия пустынная страна
Священна для души поэта:
Она Державиным воспета
И славой русскою полна.

Державин, который, «в гроб сходя, благословил» лицеиста Пушкина, в своё время написал «Песнь на взятие Измаила», но в Бессарабии никогда не бывал. Известен он не только поэтическими заслугами, но и тем, что официально поддержал обвинение евреев в ритуальных убийствах. Так что старик Державин и «нас» заметил, но о благословении не могло быть и речи. Правда, в докладе императору Александру I одописец рекомендовал всеми мерами привлекать евреев к обучению в общих учебных заведениях, так как это будет лучшим средством борьбы с пагубным воздействием Талмуда.

В отличие от автора «Фелицы» Пушкин, как мне представляется, юдофобией не страдал. В Кишинёве он не раз и не два общался с евреями. Сохранилась запись в его дневнике от 3-го апреля 1821 года: «Третьего дня хоронили мы здешнего митрополита. Во всей церемонии более всего понравились мне жиды: они наполняли тесные улицы, взбирались на кровли и составляли там живописные группы. Равнодушие изображалось на их лицах: со всем тем ни одной улыбки, ни одного нескромного движения! Они боятся христиан и потому во сто крат благочестивее их». Во-первых, заметим, евреев много: в 1812 году Бессарабию присоединили к России вместе с двадцатью тысячами евреев, в ней проживавших. В пушкинскую пору они составляли половину населения Кишинёва, почти вся торговля и ремёсла принадлежали им. Во-вторых, Пушкин отдаёт предпочтение им по части благочестия. А то, что он называет евреев жидами – отнюдь не проявление антисемитизма. В ту пору в Восточной Европе жид и еврей были понятиями тождественными (в Польше по сей день), и в Кишинёве до середины ХIХ века евреев называли жидами.

Но в конце ХIX века слова «жид», «жидан» были уже обидными, оскорбительными. Дразнилка «Жид, жид по веревочке бежит» меня в детстве неприятно задевала. Но моя мама, родившаяся за чертой оседлости перед Первой мировой войной, рассказывала, что в 1920-е годы бабушка водила её в театр и заезжая труппа исполняла оперу Галеви «Жидовка». Встав в позу, она патетически выводила начало арии главного героя: «Рахиль, ты – дочь моя!». В советские годы эту оперу, если и исполняли, то под названием «Дочь кардинала», но до этого она по-русски называлась так, как было принято в то время, – «Жидовка».

В пору пребывания Пушкина в Кишинёве евреи жили в нижней части города. Самая старая улочка, Азиатская, параллельная речке Бык, была сплошь заселена ими. Выше, на улице Турецкой, проживали турецкие евреи. Окрестные переулки – Маклерский, Грязный, Банный – всё это еврейские места. На Азиатской к 1820 году была построена первая синагога, раввином был просвещённый Хаим Черновицер, и переулок назвали Синагоговским. После того как он ушёл паломником в «святой град» Иерусалим, евреи пригласили из Галиции раввина Лейба, приверженца хасидизма. Сам Лейб, его зять Арон Рабинович и внук свободно говорили и читали не только на древнееврейском, но и на немецком и французском языках и были людьми с высоким европейским образованием, чего нельзя сказать о разношёрстной массе евреев, погружённых в повседневные заботы о пропитании.

Пушкин часто захаживал в трактиры, которые содержали две еврейки: Голда и Исаевна. Именно у Голды он услышал молдавскую песню, на основе которой сложилась его «Чёрная шаль». Он настоял, чтобы при публикации источник – молдавская песня – был непременно указан. При трактирах были и бильярдные комнаты, а он любил эту игру. Известно, что в бильярдной кофейни Фукса на Золотой улице (позднее – Харлампиевской), что располагалась ниже Каушанской, параллельно ей, и где было несколько еврейских ювелирных лавок (отсюда название улицы), он сцепился с братом своего друга, заносчивым полковником Ф. Орловым.

На собраниях масонской ложи в доме Кацика присутствовало несколько евреев, их имена сохранились: аптекарь Майглер, Миттергофер, Шулер. Видимо, помимо всего остального их привлекала символика масонов: печать в виде щита Давидова (шестиконечная звезда) и клятва над Ветхим Заветом. Состоятельные евреи начиная с 1817 года имели представительство в Городской думе, а позднее и в магистрате. В первой думе еврейское население представлял Лейб Литманович.

Пушкин любил бывать в гостеприимном доме Кохановских. Имя хозяйки Пульхерии Егоровны значится в его «донжуанском списке».

Её родная сестра – Мария Егоровна Эйхвельдт, урождённая Милло. Известная пушкинистка М.А.Цявловская разгадала, что именно к ней обращены фривольные стихи Пушкина 1821 года:

Христос воскрес, моя Ревекка!
Сегодня следуя душой
Закону бога-человека,
С тобой целуюсь, ангел мой!
А завтра к вере Моисея
За поцелуй я не робея
Готов, еврейка, приступить —
И даже то тебе вручить,
Чем можно верного еврея
От православных отличить.

Но в «донжуанский список» Пушкина Мария не попала, она была возлюбленной его друга, Николая Алексеева. А наш нечестивец в это время сочинял «Гавриилиаду», список которой сохранил всё тот же «верный Орест», Николай Алексеев.

Пушкин так и не явился, чтобы получить благословение митрополита Гавриила, более того, проявил неуважение. На второй день после похорон владыки, 5 апреля, обращаясь к В.Л. Давыдову, он написал:

На этих днях, среди собора,
Митрополит, седой обжора,
Перед обедом невзначай
Велел жить долго всей России
И с сыном птички и Марии
Пошёл христосоваться в рай…

Правда, иногда Пушкин сопровождал Инзова к обедне в Архангело-Михайловскую церковь, в ту пору она выполняла функцию кафедрального собора. Старый собор, как и Ильинская церковь, в которую упиралась Семинарская улица (позже Гоголя, ныне Бэнулеску-Бодони), будут снесены при советской власти без особой необходимости, по причине полного бескультурья городских властей и советских чиновников, начисто лишённых уважения к истории собственного отечества.

Посещал Пушкин «со товарищи» и представления «актёрской труппы под управлением Давида Гензеля» в доме Тудора Крупенского. Прапорщик Владимир Горчаков, с которым Пушкин познакомился именно на одном из представлений, сообщает: «…зала была великолепной. Треть залы занимали оркестр и сцена; плафон темнел в каких-то кабалистических знаках»; а афишку о представлении принёс ему «услужливый фактор (посредник. – Г.И.) Мошка». У Варфоломея музыку играли цыгане, звучала она диковато на европейский слух, а у Тудора Крупенского «зажигали» еврейские клезмеры.

Но еврейско-русского воздуха в Кишинёве пушкинской поры ещё не было, для него время не приспело. Русское общество в Кишинёве только начинало складываться, и евреи ещё не могли занять в нём сколько-нибудь заметного места. Обитатели нижнего города жили отъединённо и скудно, занимались ремёслами, мелкой торговлей, посредничеством при копеечных заработках. Кишинёвским евреям ещё предстояло присмотреться к русским, привыкнуть. Исследователи насчитали две сотни знакомцев в кишинёвском окружении Пушкина. Не все они были русскими. Тем не менее, именно декабристы, офицеры, участвовавшие в войне с Наполеоном, «дети 1812 года», как их называл Сергей Муравьёв-Апостол, и, конечно же, сам Пушкин – вот кто заложил основы русской составляющей «особенного» воздуха, о котором уже в ХХ веке напишет Довид Кнут.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Книга выпущена в 2001 году в рамках совместного издательского проекта Bibliotheka Judaika и Гешарим – Мосты культуры (Иерусалим-Москва).

Вернуться

2

Монография напечатана в 2005 году в московском издательстве МИК при финансовой поддержке Даугавпилского университета.

Вернуться

3

От яйца, т. е. с самого начала (лат.).

Вернуться

4

Цит. по: «К столетию присоединения Бессарабии к России 1812–1912. Составил протоиерей Н.В.Лашков. Кишинёв, 1912. С.35.

Вернуться