Валерий Большаков
Целитель. Десятое Блаженство

Глава 1

Суббота, 7 февраля 1998 года. Полдень

Щелково-40, улица Колмогорова

Наташка упорно ползла ко мне, суча ножками и шлепая ручонками по ковру. Голубая маечка с принтом подсолнухов и белые трусики-подгузники очень шли маленькой брюнеточке.

– Иди, иди сюда… – приманивал я.

Беззубо улыбаясь, Натаха радостно взвизгнула, и добралась до моей ноги. Цепляясь за нее, плюхнулась на попу. Я усадил малышку к себе на колени – она залепетала нечто непереводимое, сосредоточенно хлопая ладошками по моей пятерне.

– Совсем мамочку не любит! – с притворным огорчением затянула Марина Сильва. – Всё к деду рвется!

Инка, вышедшая из ванной с тюрбаном из полотенца, хихикнула, кутаясь в махровый халат.

– А дед Миша всегда девочек любил! Малышек – двухсотмесячных, и постарше!

– Почему это? – оспорил я. – Младший состав тоже люблю! Если хорошенькие. Вон, какая красотка! Да, Натаха? Вся в маму!

Мариша заулыбалась.

– А чё я сразу? – послышался обиженный голос с галереи. – Чуть что, сразу – Лея, Лея…

Надутая первоклашка с нарошным топотом спустилась по лестнице. Дежа-вю…

Юлька тоже любила перебирать ступеньки необутой, в одних колготках. И школьное платьице на ней такое же было, и лямка передничка падала с плеча, и горела на груди октябрятская звездочка…

Лея подбежала, села с размаху на диван, ко мне поближе. Она никогда не жаловалась, не ныла, требуя применить репрессии к обидчикам. Сильная натура.

Я погладил золотистые локоны, и девочка прижалась к моему боку. Вздохнула тяжко. Наташка с подозрением глянула на конкурентку, но гневно отпихивать, что с нею бывало, не стала.

– Как успехи в школе? – задал я дежурный вопрос.

– Да так… – вяло ответила Лея. – Все какие-то тупые! Даже писать толком не могут, а читают по слогам… Да ну их!

– Зато ты сразу стала лучшей ученицей в классе!

– Ну, да, вообще-то…

Мариша не выдержала – встала, и пересела к нам. Мелкая милостиво дозволила ей погладить свои черные прядки. А я с удовольствием следил за выражением лица девушки – Марина-Сильва Фернандовна оказалась хорошей мамой, даже слишком. Хотела академку взять, чтобы с дитём возиться, но мы ее отговорили – нянек в доме хватало.

– Натали-ишка… – нежно ворковала мамочка. – Чернушечка ты моя…

– Миш, – Инка сняла полотенце, рассыпая волосы по плечам, – не знаешь, где Рита?

– На студию умотала, – ответил я, делая «козу» Наташке. Та выдала восторженный завизг.

– Так вы не кормленные! – подхватилась Дворская. – Макарошек сварить?

Я подумал.

– Давай. В меню еще котлеты вчерашние…

– Я быстро!

Инна скрылась на кухне, а сверху донесся зов Наташи-большой:

– Ми-иша!

– Иду! – отозвался я, и пересадил Наташу-маленькую к Маришке. Девочка не протестовала – она сосредоточенно глодала замусоленного зайца и лупала черными глазенками.

Тихое семейное счастье. Так это, кажется, называется…

Поднявшись наверх, я сначала заглянул к Юле. Девушка, зябко кутаясь в коротенький халатик, сидела на кровати и смотрела в окно, задумчиво накручивая волосы на палец.

– Маленьких обижаем? – наехал я, пристраиваясь рядом.

– Мелочь наябедничала? – заулыбалась Юлька.

– Ну, что ты! Наша Лея выше житейских дрязг! Хм… А что это за унылость на ясном челе твоем? Надеюсь, не безответная любовь?

– Обойдутся! – фыркнула доча и, пыхтя, перелезла на мои колени. – Па-ап… Я красивая? То есть… Я везде красивая?

– Везде, – честно признал я. – Со всех сторон, анфас и в профиль.

– То есть, точно не дылда?

– Ах, вон оно что… – завел я. – Юлька, все девушки страдают по двум причинам – одни считают, что у них грудь маленькая, а другие что большая. И этот повод не избыть.

– Ага, повод… У меня уже пятый размер! – горестно заныла девушка. – Почти… Еще чуть-чуть, и всё!

– Надо же… – закатил я глаза. – Мой любимый размер…

– Пап, я серьезно! – обиделась Юля.

– И я! – притиснув чадо, заговорил ей на ушко: – Юль, ты молоденькая, стройненькая, красивенькая! И грудь у тебя просто… ну, идеальнейшей формы! Тебе надо не стесняться ее, а гордиться, с жалостью посматривая на плоских завистниц! Понимэ?

– Понимэ, – слабо улыбнулась девушка. – Пап, скажи… Только честно! Я тебе нравлюсь?

– Очень.

– Спасибо, папусечка! – зарумянилась Юля. – Ой, там тебя теть Наташа звала… – доча слезла с моих колен. – А с Леей я помирюсь!

Поцеловав оживившуюся выпускницу, я поднялся в мансарду – еще перед прошлым Новым годом мы разделили ее на две обширные комнаты. Одну держали про запас, а в другую затащили компьютер «ГОЛЕМ», новенький «Коминтерн-9» и рабочую станцию «Байкал-2».

Наклонные стены придавали «рабочей комнате» фантастический дизайн, как в фильмах про далекое будущее, а большие фотографии в рамках изображали знойную пустыню, ветхозаветные руины, едва видные под наметами песка, бедуинскую палатку в скудной тени щербатых скал. Картинка.

Медаль Софьи Ковалевской украшала стол Иверневой, а еще одно свое сокровище «Златовласка» прятала в ящике с документами – там лежал диплом кандидата физико-математических наук…

Девушка обернулась, встречая меня улыбкой, так что подкрасться не удалось. Но я все равно обнял девушку за покатые плечи – и тут же бесстыдно полез за полы халатика, с неутолимой жадностью вминая ладони в упругие округлости.

Наташа лишь запрокинула голову, подставляя губы для поцелуя.

– Неужели я еще не надоела тебе? – томно произнесла она.

– Представляешь, нет! – быстро нашел слова я. – Чего звала?

– Вот… – смутилась девушка. – Почитай.

Я зашелестел листом с распечаткой – коротким стихотворением.

Для счастья нам мало надо –

Лишь сердце, что бьется рядом.

Глаза, где мое отраженье.

Слова, что любви выраженье…

Для счастья нам нужно много –

Одна на двоих дорога,

И небо, и звезды, и море!

И радость, и слезы, и горе…

– Как тебе? – застеснялась Наташа.

– Мне нравится… – объективно оценил я. – Математически скупо и ясно, как в хокку… Хотя нет, японский канон сковывает глагол… Тут другое. М-м… Знаешь, если бы Хемингуэй был поэтом, он бы примерно так и писал. Вот только старина Хем не умел сочинять стихи, а у тебя это получается.

Девушка покраснела от удовольствия, хотела что-то сказать, но тут со двора притекло шумство – человечий гомон, смех, урчание моторов и хлопки дверец.

– К нам, что ли?

Гибко встав, Наташа подбежала к окну.

– Ого! – удивленно воскликнула она. – Там Гайдай! И Риточка, и… О, Видов нарисовался! Пошли встречать!

– Побежали!

Мы ссыпались по узкой лестнице на второй этаж, и выскочили на галерею в тот самый момент, когда киношная братия повалила в холл, наполняя дом болтовней и суматохой. Гайдай, Харатьян, Самохина…

Увидав женщину, которую Олег держал за руку, я стал догадываться о целях звездного наезда. Рута Шимшони!

– Леонид Иович! – развел я руки. – Уэлкам!

– О, нет, нет, Миша! – рассмеялся режиссер. – Хватит с меня английского! Наслушался!

Инна, выскочив из кухни, захлопала ресницами.

– А я макарошки сварила… – растерянно доложила она.

– Какая прелесть! – пропел Гайдай. – Макарошки!

– С котлетками… – упавшим голосом вытолкнула Хорошистка.

– Угостите?

– Ага! – воспряла Инка.

– Вы проходите в гостиную! – опомнилась Рита. – Леонид Иович! Дима! Олег!

– А женщин она уже за людей не считает, – нажаловалась мне Наташа Харатьян. – Одних только мужиков зазвала!

Рассмеявшись, «Лита Сегаль» обняла «Алису», и проводила в гостиную. А Рута Шимшони задержалась, поджидая меня с милой улыбкой.

– В платье ты неузнаваема, товарищ командир! – шаркнул я ножкой по-светски, и чмокнул в загорелую щеку, что вздрагивала от смеха.

– Поверишь ли, только летом уволилась! – оживленно заговорила «старлейка». – А уж как Амир гонял Олега…

– Зато сколько кило сбросил! – жизнерадостно воскликнул Видов, подмигивая задумчивой Инне.

– Так это вы вытащили Мишу! – охнула Наташа. – Спасибо вам огромное!

– Да не за что! – Шимшони засмеялась, усиливая сходство с Найке Ривелли.

– Тишина на площадке! – возгремел Гайдай. – Все по местам!

– Пойдемте, девушки, – заторопился я, – а то и нам попадет!

Домашнее вино с солнечных холмов Грузии смягчило режиссерский нетерпеж. Почмокав, ловя послевкусие, мэтр заговорил в обычной своей манере – кривя губы и брюзгливо хмурясь:

– Олег с Рутой весь день вчера вились, как две осы! Отмахиваться нельзя – ужалят, а делать вид, что этих жужжалок нет – плоховато получается. Миша, объясните мне, пожалуйста, что это за «Видео Иисуса»?

– А это такой роман немецкого фантаста Андреаса Эшбаха, – улыбнулся я, развалясь на стуле. – Его издадут в этом году, но сюжет мне известен. Леонид Иович… – мое лицо приняло серьезное выражение. – Вы же помните, сколько я вам подсказок надавал? Хорошо же выходило? Так вот… Если хотите добавить в вашу коллекцию еще парочку «Оскаров», заставьте Эшбаха быстренько накатать сценарий – и снимите по нему фильм!

Киношники переглянулись, а за стеклами гайдаевских очков заискрилось жадное любопытство.

– «Видео Иисуса» каким-то боком сродни приключениям Литы Сегаль… В общем, там вот о чем речь. Археолог Стивен Фокс отправляется на раскопки в израильский город Бет Хамеш. С ним Юдит Менец, ее брат Иешуа и прочие. Они находят древний скелет, а рядом с костями – мешочек с инструкцией к видеокамере «Сони», которая появится в продаже только три года спустя. Радиоуглеродный анализ показал, что бумаге почти две тыщи лет. Путешественник во времени? Значит, где-то рядом должна быть и сама камера! А что или кого снимать человеку из будущего в Израиле той поры? Не Иисуса ли Христа? И начинается гонка за камерой, за видеокассетой, а за археологами бросаются в погоню и спецназ, и разведка, и посланцы папы римского…

Изложив в деталях содержание романа, я отхлебнул вина, почмокал задумчиво, и договорил притихшему собранию:

– Самое же замечательное в том, что главные герои – наивные олухи, вроде Шурика, страдающие вопиющим дилетантизмом, и во все передряги они попадают по собственной вине. Сюжетных поворотов – масса, хватает и промежуточных финалов, поэтому наилучшим форматом стал бы многосерийный художественный фильм. Скажем, часа на четыре. Можно будет разбить его на четыре длинные серии, или на восемь коротких. Ну, это уже ваша епархия, Леонид Иович…

– М-да… – потянул Гайдай, пальцами барабаня по подбородку. – Вы меня очень и очень заинтересовали, Миша… Тайны, погони, все прелести ситкома… Как я понимаю, перевод «Видео Иисуса» на русский появится не скоро? Впрочем, ладно, я свяжусь, с кем надо… Тогда так. Вернусь на «Мосфильм», наведу шороху – пусть оперативно связываются с этим… как его… Эшбахом!

– Леонид Иович, – скромно вступила Ивернева. – Миша рассказывал мне про «Видео Иисуса», а я как раз расширяю программу «Исида», чтобы можно было вставлять в обычный фильм моделированных, цифровых персонажей. Компания «Элрон» уже выделила под это хороший бюджет. Я к чему… А если на Эшбаха выйдет берлинский филиал «Элрон-Нортроникс»? Писатель наверняка заинтересуется, он же инженер-авиационщик! И мы его возьмем в оборот! Я буду представлять «Элрон», Филипп Георгиевич Старос – наш «Совинтель», а от «Мосфильма» будете вы и… ну, кто-нибудь из киношного начальства. Годится?

– Годится! – тряхнул Гайдай седыми лохмами.

– Ну, тогда выпьем за будущий шедевр! – сказал я тост.

– Ура-а… – тихонечко затянула Самохина, поднимая бокал.

Стеклопосуда сошлась с прозрачным звоном, и мы дружно уговорили больше литра густого, выдержанного вина.

Суббота, 14 февраля. Утро

Москва, Шереметьево

Февральская погода злила своими шатаниями – то паришься, то мерзнешь. Пепельно-серые тучи занавесили небо и лишь изредка, сквозь рваные прорехи, на стылую землю изливалось солнце, яркое и пригревающее.

Зима будто чуяла весенние позывы и лютовала, вот только зачах Морозко, ослаб, не нагонял былую стужу. Люди зябли, ежились – и щурились под лучами. Опальное тепло снова было в фаворе. Классика!

Снега безобразно грузнели, вытаивая грязь. Промозглая сырость висела в воздухе, а голые деревья вздрагивали, будто от холода, роняя терпкие ледяные капли и путаясь в графичности ветвей.

– Не люблю февраль, – рассеянно молвила Рита, пальцем рисуя рожицу на запотевшем стекле.

– Я тоже, – откликнулась Наташа с заднего сиденья. – Плаксивый месяц. Днем только-только всё разжидится, засочится, а к ночи опять ледок хрупает… – помолчав, она добавила со вздохом сожаления: – Надо было Инну тоже взять.

– Ну, привет! – фыркнула Рита. – А кто за детьми присмотрит?

– Ну, да, вообще-то… – промямлила Наташка.

Поймав в зеркальце синий взгляд, я улыбнулся:

– Ты у нас вторая после Гайдая. Визуализации, спецэффекты… И без Ритки никак! Увидит Эшбах живую Литу Сегаль – мигом подмахнет все договоры! А Инка там зачем?

Маргарита коварно пропела:

– А Мишка там зачем?

– Ну, здрасьте! – фыркнул я. – А кто за вами присмотрит?

«Волга» вписалась в поворот и подкатила к терминалам Шереметьева. Мосфильмовский автобусик «Юность» уже застолбил местечко на стоянке.

Узнавалась долговязая фигура Гайдая, округлая – Староса, коренастая – Чухрая.

– Приехали! – объявил я. – Дальше – ножками! Длинными, такими, стройными…

Девчонки чмокнули меня по очереди.

* * *

– Лёня поражает своим мальчишеством, – чуток лукаво сощурился Чухрай, пальцем приглаживая усы. – Энергия, экспрессия, гротеск! И всё в удалом, сумасшедшем ритме!

– И ни одного лишнего кадра, – поддакнул я. – Но, именно потому, что Гайдай – мальчиш этакий, ему не снять того, что выходит у вас – светлой пронзительности, жалостливого потрясения…

– А люди равно льют очистительные слезы… – медленно проговорил Григорий Наумович. – Слезы радости и слезы печали…

Бархатно ударил гонг.

– Объявляется посадка на рейс по маршруту Москва, Шереметьево – Берлин, Шёнефельд…

– Товарищи! – пылко воззвал Леонид Иович. – Не отстаем!

– Гайдай шагает впереди-и, – насмешливо пропел Чухрай, перефразируя известный мотив, – Гайдай шагает впереди!

* * *

Перонный автобус, чудилось, лег на брюхо и полз по гладкому бетону. Пассажиры дисциплинированно держались за поручни, дивясь невероятному силуэту.

– Никогда не летал на сверхзвуке… – пробормотал Старос, глядя за окно. – Не знаю даже, каково это…

– Быстро, – улыбнулся Видов. – Заметно, как земля перемещается, уходит под крыло.

Остроносый «Ту-144» наплывал, изумляя хищным очерком фюзеляжа и громадным килем с прорисью красного флага. «Ил-96», что выруливал подальности, жался к земле, словно пугаясь высоты, а вот «сто сорок четвертый» рвался вверх, вытягиваясь на длинных, птичьих стойках шасси.

Самолетная дверь отворялась на уровне третьего этажа, и к ее порогу приткнулся огромный спецтрап с эскалатором.

– Ого! – впечатлилась Рита, глянув вверх. – Я даже не думала, что он такой… Здоровенный, высоченный!

– Истребитель-переросток, – усмехнулся я.

Лишь став на ступеньку «лестницы-чудесницы», мне удалось пожать руку Гайдаю.

– Леонид Иович, как вы?

– Жив! – ухмыльнулся мэтр. – Я читал вашу раскадровку «Видео Иисуса», Миша. Думаю, может выйти очень даже стилёво. Правда, есть кое-какие мыслишки… Надо будет надавить на Эшбаха, как следует, а то, знаете, какой-то у него перекос в сторону мужских персонажей. И это надо очень аккуратно подправить. Например, сделать из Сьюзен Миллер не просто секретаря, а, вдобавок, ассистента, референта и айтишника!

– Хм… – задумался я. – Автор может и повозбухать…

– А если намекнуть автору, что эта роль достанется Маргарите Гариной? – хитро прищурился Гайдай.

– Бросится переписывать!

В тамбуре нас встретили улыбчивые стюардессы, и увели направо, в задний, чрезвычайно длинный салон. Слева по полету стояли блоки из двух кресел, справа – по три. Через несколько рядов светло-синяя обивка сидений чередовалась с оранжево-желтой. Закрытые багажные полки зрительно интегрировались с плафонами освещения, переходя в потолочный свод. Стилёво.

Мы с Ритой уселись вдвоем, а Наташа пристроилась напротив, подсев к Руте и Олегу. Обе кумушки тут же принялись шушукаться и хихикать – Видов мне улыбнулся, и я изобразил полное понимание.

Евины гены!

Рита приткнулась сбоку и украсилась улыбкой.

– Вспомнила сейчас, как Лея хвасталась! Сейчас, говорит, бабу Лиду в два раза сильнее люблю. И деда Филю. Больше-то нет! – подавшись ко мне, она тихонько спросила: – А Наташка тебе ничего про своих родителей не рассказывала?

Я покачал головой.

– Проговаривалась иногда… Я так понял, что Ната не секретничает, просто ей неприятно вспоминать семейную драму. А уж какую…

– Нет-нет, – заторопилась Рита, – я ей даже не напомню! Захочет, сама всё расскажет. Может, и полегчает…

Помолчав, она легко вздохнула.

– Опять съемки, опять вся эта суета… Но она меня радует! – поерзав, «главная жена» молвила задумчиво: – Может, Наташка и права… Надо было Инну взять. А то как-то на душе неспокойно. Миш… М-м… Наверное, я слишком часто об этом беспокоюсь… Скажи… Ты рад, что «тройной красотой окружен»?

Подумав, я с чувством сказал:

– Да!

– Мы как-то с девчонками разговаривали, – оживилась Маргаритка. – Ну, вот смотри. Мужчина женится на девушке. У них родится ребенок. Проходит год или два – пара расстается, он уходит к другой, выплачивая алименты первой. Еще ребенок – и снова развод! Не сошлись характерами. Наконец, мужчина с третьей… И это считается нормальным! Две молодые женщины одиноки, двое детей растут без отца, но греха в этом нет! Но вот если все четверо живут вместе, в любви и согласии, а у детей есть и папа, и мама… Ну, пусть три мамы! Вот это уже грешно! Вот это аморалка! Почему за нравственную принимается ситуация, когда счастье – табу?

– Знаешь… – я глядел в иллюминатор, где раскинулась сплошная плоскость крыла. – Однажды мне попалась книга… Хорошая книга… О далеком будущем. Там человечество не исследует космос – все люди очень любят друг друга, и боятся отпускать хоть кого-то в опасные полеты к звездам.

Я читал – и думал, что мы… я, ты, Инна с Наташей… мы как бы ячейка того общества из «прекрасного далёка», где возлюбить ближнего – не заповедь, а истина.

Рита мило покраснела, и прижалась легонько, как будто молча соглашаясь с моими выводами.

– Уважаемые пассажиры, командир корабля и экипаж от имени «Аэрофлота» приветствуют вас на борту сверхзвукового пассажирского самолета «Ту-144», выполняющего рейс по маршруту Москва – Берлин. Полет будет происходить на высоте семнадцать тысяч метров со средней скоростью две тысячи двести пятьдесят километров в час. Время в пути – один час пять минут. Рейс выполняется экипажем Шереметьевского объединенного авиаотряда, командир корабля – инженер-пилот 1-го класса товарищ Верещагин…

Стюардесса, облитая синим костюмчиком, щебетала, не скупясь на улыбку. Снизу ровным хором запели двигатели, работающие на малом газу. Товарищ Верещагин погонял их – звук всё набирал и набирал мощи, восходя к обвальному грохоту взлетного режима.

Самолет стронулся рывком – нас тут же вжало в спинки кресел. Скорый разбег промелькнул, лишь краешком задевая сознание, и вот в иллюминаторах завились туманные струи – махина «сто сорок четвертого» неощутимо оторвалась от земли.

А ускорение не меньшало – ревущий лайнер набирал высоту с колоссальным углом тангажа. Ноги выше головы!

Минуты три не спадала перегрузка – мы будто в космос стартовали!

Постепенно меня перестало вдавливать в спинку сиденья, а тучи промахнули под крыло. Самолет обгонял звук, и на равномерный гул двигателей наложилось довольно громкое шипение – это воздух обтекал фюзеляж.

За борт было страшновато смотреть – облачный слой не клубился в иллюминаторе, а сверкал далеко-далеко внизу.

Светло-голубые оттенки небес вблизи горизонта плавно переходили в фиолетовый цвет стратосферы, а еще выше проступала натуральная чернота.

– Миш…

– М-м?

– А в Израиль… Ты тоже с нами поедешь?

Я невольно улыбнулся.

– Погоди, мы еще Эшбаха не уговорили!

– Вы не уговорите, – Рита вздернула носик в великолепной уверенности, – так мы с Наташкой уболтаем!

Вязкая волна задумчивости окатила меня, заливая, как букашку в янтаре. Никуда я, в принципе, не собирался, ни в какую пустыню. Я и в Берлин-то вылетел без особого умысла – так просто, загулять на выходные, окунуться в иную среду. Может, и пользу Гайдаю принесу. Но Израиль…

Нет, съездить-то могу, отпуск накоплен изрядный. Но что мне делать в Эрец Исраел? За девчонками присматривать?

– Ну, не знаю… – затянул я.

– Поехали! – горячо зашептала Рита. – С тобой нам будет спокойнее, правда-правда! А за Леей, за Юлей мои папа и мама приглядят. Они обещали заехать на недельку… Чего б тогда и не на четыре недельки?

– Ну, не знаю, – повторил я. – Но подумаю.

– Подумай, подумай!

В принципе… Почему бы и не съездить? Марчук неплохо раскрутился, почувствовал вкус к политике. Уже кандидатом в члены Политбюро заделался, обойдется как-нибудь без зама, у него помощников куча…

И в Институт Времени меня не сильно тянет – рутина, текучка. Новых идей – ноль, наука лениво булькает на медленном огне…

Я еще не забыл кипенья страстей в позатом году, когда мы юбилейный рубль забросили в прошлое.

И чё, как Изя говорит? А ничё…

Корнеев где-то в Серпухове нашел объем с чулан величиной, замурованный в прошлой пятилетке, и решили мы перенести на пять лет назад стандартный образец – бронзовый брусок в три кило весом. А фиг…

Трансформатор в лаборатории весело горел, а хронокамеру разнесло инверсным излучением. Загадка природы.

«Если что, Киврина оставлю за себя, – прикинул я. – Побудет ВРИО, ничего ему не сделается. Не ленился бы, давно б уже докторскую защитил…»

Тут мои скучные мысли вымело – стюардессы разносили завтрак. Бутерброд с черной икрой, стопка нарезки, салатик и чай с пирожным подняли мне настроение.

Я задремал, даже тень сна повидал, но высокий, звонкий голос вернул в явь.

– Уважаемые пассажиры, наш самолет приступил к снижению. Просьба всех застегнуть ремни, убрать столики и привести спинки кресел в вертикальное положение…

Тот же день, позже

Берлин, Ляйпцигер-штрассе

Стеклянная призма берлинского филиала «Элрон-Нортроникс» корректно раздвинула серые бетонные коробки домов времен Бизонии, и окружила себя кольцевым сквером, как юбочкой-пачкой. Небогато, но представительно.

Переговариваясь, наша делегация поднялась в конференц-зал. Андреас Эшбах уже ждал нас, нервно прохаживаясь вокруг гигантского стола. Это был плотный очкарик, еще не разменявший тридцатник, с простым и открытым лицом. Глаза не воспринимали в нем ничего специфически немецкого, но некий трудноуловимый тевтонский дух угадывался на «клеточном уровне».

– Guten Tag, Genosse Eschbach! – я с ходу врубил третью скорость. – Bitte, Genosse Eschbach, nehmen Sie platz!

Андреас, инженер, программист и писатель, растерялся, углядев вошедших. Неловко поклонившись, он сел, пораженно наблюдая за нами. «Звезду экрана» Эшбах узнал сразу и неуверенно глянул на меня, будто сомневаясь в реальности происходящего.

– Миша, продолжайте в том же духе! – придушенно сказал Гайдай. – Мы забыли пригласить переводчика!

– Genosse Eschbach… – завел я, но писатель протестующе поднял руки.

– Nein, nein, einfach Andreas!

Я кивнул, косясь на Леонида Иовича, и «продолжил в том же духе», заодно практикуясь в «хох-дойч»:

– Тогда я – Михаэль. Вероятно, вас удивило приглашение от концерна «Элрон»… М-м… Нет, давайте по порядку! Советская киностудия «Мосфильм» хочет снять сериал по вашей книге «Видео Иисуса». Позвольте представить режиссера – товарищ Гайдай… Рута Шимшони – она смогла бы сыграть Юдит Менец. Рута – коренная израильтянка, из сабров. К тому же, не просто профессиональная актриса, но и офицер спецназа – для роли Юдит подходит идеально. А Маргарита Гарина… м-м… Если мы с вами договоримся, она сыграет Сьюзен Миллер.

Рита ослепительно улыбнулась, и Эшбах зарделся, как мальчик.

Я представил Чухрая, Староса, и поощрительно улыбнулся Наташе.

– Талия Истли, программист божьей милостью, создательница программы «Исида» и ведущий специалист «Элрон-Нортроникс». По нашей задумке, «Видео Иисуса» станет первым в мире художественным фильмом, содержащим игровые сцены, которые смоделирует программа. Причем, они будут неотличимы от натурных съемок. В общем, «Видео Иисуса» – совместный проект «Элрон-Нортроникс» и «Мосфильма». Тут и звонкая реклама, и процент от выручки… Думаю, для начала стоит посмотреть небольшой видеоклип из жития Иисуса Христа. Он сгенерирован с помощью расширенной версии «Исиды», работающей на сервере с несколькими видеопроцессорами.

По моему знаку опустились плотные шторы, нагоняя тьму, и луч проектора упал на большой серебристый экран.

…Егошуа Га-Ноцри устало брел по узкой улочке, зажатой каменными стенами домов. В старенькой, латанной хламиде, распустив немытые сосульки длинных волос, Он походил на обычного нищеброда, коих в Ершалаиме хватало. Но от породистого лица Его исходила непонятная людям потаенная сила, и встречные почтительно обходили странного рабби, молодого, да раннего.

Порой тонкие губы Христа вздрагивали улыбкой, и тогда Его печальные глаза заволакивала доброта. Она пугала прохожих, чьи заскорузлые, задубевшие души не могли внимать новой заповеди…

– Das ist fantastisch… – выдохнул Эшбах.

Мой голос окреп, перепадая в деловитый тон:

– Мы предлагаем вам купить эксклюзивные права на съемку мини-сериала по роману «Видео Иисуса»…

После меня излагал свою суть Гайдай, излагали Чухрай и Старос. Я переводил – и видел, что решение Эшбах уже принял. В его глазах установилась спокойная внимательность. Но ненадолго – легкий характер взял верх, и Андреас рассмеялся.

– Kameraden! – воскликнул он, запинаясь на непривычном для него обращении. – Kameraden!

Эшбах говорил страстно и взволнованно, уверяя, что согласился сразу же, стоило ему только узнать, кто будет снимать фильм.

А уж если бесподобная Лита Сегаль перевоплотится в Сьюзен Миллер… О-о! Но у него два условия.

Прежде всего, сериал должен быть близок, насколько это возможно, к тексту романа. А во-вторых…

– Я сам хочу участвовать в съемках! – выпалил Андреас, мучительно краснея. – И получить роль Петера Эйзенхардта! Он тоже писатель, и списан с меня!

Мне удалось перевести эту мальчишескую просьбу без тени улыбки. Гайдай, пожилой пацаненок, переглянулся с Чухраем и смешливо прифыркнул:

– А почему бы и нет? – поднявшись, режиссер обошел стол и пожал руку заробевшему Эшбаху. – Знакомьтесь! Олег, надень очки…

Видов встал и приблизился, цепляя круглые «велосипеды».

– Олег Видов! Утвержден на роль Стивена Фокса.

Андреас, лишь начиная верить, что всё «по правде», поцеловал изящную кисть Руты, пожал крепкую Олегову длань, а Рита дебютанта и вовсе доконала, чмокнув в щечку.

Контрольный поцелуй.

Актеры разговорились на тарабарском наречии, мешая русский с немецким, а Гайдай, хмурый и недовольный по своему обыкновению, пришатнулся ко мне.

– Миша, я всё понимаю… э-э… – заговорил он деревянным от смущения языком. – У вас много работы, но… Мне сказали… вы не только английским и немецким владеете, а и на иврите можете… И… я помню прекрасно, как вы мне помогали, какие давали чудесные подсказки! Не могли бы вы… как консультант, как переводчик, как помощник режиссера… А?

– Согласен, Леонид Иович, – расплылся я, и Гайдай отзеркалил мою улыбку.

Вечер того же дня

Берлин, Унтер-ден-Линден

Отелю «Адлон» очень не повезло – в сорок пятом его разбомбили. А сразу после воссоединения Восточного и Западного Берлина отстроили заново. Здание получилось величавым и пышным, в точности таким же, «как при Штирлице», по выражению Филиппа Георгиевича.

Стать на постой здесь обходилось недешево, но платил «Совинтель». Чего ж не побарствовать?

Рита с Наташей ускакали в гостиничный бассейн, а я, развалясь в роскошном кожаном кресле, позвонил Инне.

– Алё? – ответил нежный голос. – Мишенька, это ты?

– Привет, Инночка-картиночка, – улыбнулся я.

– Приве-ет!

– Как ты там? Детишки не одолели?

– Да ну-у! Обе сразу уроки сделали, и утопали во Дворец пионеров. Юлька мелкую записала в свою секцию, в младшую группу. Только ты Лее не говори, что знаешь! Ладно?

– Ла-адно! А мы тут обо всем договорились. Эшбах торжественно обещал накатать сценарий с поправками Гайдая. Так что… Ждите суеты! Где-то восемнадцатого-девятнадцатого марта вылетаете в Израиль.

– Ух, ты-ы…

– Кстати, Леонид Иович и меня туда сманил.

– Правда?! – охнул радиофон, и волна эфира донесла счастливый визг. – Ох, как хорошо-то! – голос Инны зазвучал приглушенно: – Миш… Знаешь, чего я сейчас хочу? Сильно-пресильно? Чтобы у нас было «слияние»!

– Будет, – решительно кивнул я, как будто женщина могла меня видеть.

– Нет-нет, не вместе! А только у нас с тобой…

– Хорошо, Инночка, – губы сами собой изогнулись в улыбке.

– Честно? – выдохнул радик.

– Честно-пречестно!

Связь была хорошей – я расслышал тоненькие всхлипы.

– Всё будет хорошо, Инна. И даже лучше. Вот увидишь.

– Я верю, Миш… Пока!

– Пока.

– Девчонкам привет передай!

– Обязательно!

Смутно улыбаясь, я повертел в пальцах скользкую плашку «ВЭФа». За последние год-два Хорошистка немного изменилась – стал мягче, ласковей, что ли… Куда больше похожей на ту Инну, которую я провожал в девятом классе.

Даже ее отчетливый эгоцентризм как бы размяк, утратил холодную кристаллическую жесткость.

Вероятно, Наташкино зелье имеет не задокументированную функцию – при регулярном и длительном употреблении оно омолаживает не только тело, но и душу. Точнее сказать, эмоциональную матрицу – смывает с нее наслоения и наледь, возвращая в исходное состояние, к «чистому истоку».

«И сказал Он, что это хорошо…»

Щурясь на красные зори, покрывавшие Берлин, я набрал номер Динавицера. Ответила Соня.

– Ой, дядя Миша! Здрасьте!

– Шалом, Софи!

– Хи-хи… А вам маму или папу?

Ответить я не успел – властная Алина рука завладела радиофоном.

– Ой, Миша! Привет!

– Шалом, Алечка! – сказал я, посмеиваясь.

– Ой, этот Изя… Вечно со своим «шаломом»! А Соня такая повторюшка… Тебе Изю? Изя!

«Аля не меняется! – умилился я. – Всех ставит на пути истинные!»

– Чё там? – донесся недовольный голос Динавицера.

– Тебя! Мишенька звонит.

– Мишенька… – передразнил Изя, и заорал, хватая «трубку»: – Шалом, «Мишенька»!

– Ой, Изя, ну что ты за человек такой… – послышался Алькин отзыв.

– Исраэль Аркадьич, – заулыбался я, – ви таки будете завтра у себе дома?

– Будете! – жизнерадостно ответил Динавицер. – Если не выгонят!

Не дослушав Алькин комментарий, я весомо сказал:

– Дело есть, важное. Надо будет обмозговать.

– Не вопрос! А… Что? Тут Алька интересуется: один придешь или с Риткой?

– С Риткой.

– Всё! Таки ждем!

– Ну, давай…

– Таки давай!

Отложив радик, я пару минут глубокомысленно смотрел в потолок, соображая, идти мне в бассейн или не стоит. Ленивая натура рассудила, что тащится куда-то глупо, ежели душ под боком.

Я разделся и пошлепал в ванную – поклоняться Мойдодыру.

Струи воды хлестко били по коже, а мне почему-то думалось о пустыне Негев. Забавно…

Я столько бонусов израильтянам накидал, а сам ни разу не ступал по Земле Обетованной, перекрестку народов, рас и разумных видов!

Жмурясь от брызг, я рисовал в воображении ветхозаветные пески, древние развалины, источенные ветром, но даже не представлял себе, что ждет меня в реале.

* * *

– Когда мы уезжали, я заметила, что у Инны глаза на мокром месте… – излагала Наташа, встряхивая слипшимися волосами. – Мало посушила… Кончики влажные.

– Да ладно, высохнут! – легкомысленно отмахнулась Рита. – И что Инна? Молчала, как партизан?

– Не-а! Говорит, опять копалась в прошлом, жалела, что с Видовым жила, и вообще…

– Вот видишь, как… – вздохнула Гарина. – Она жалеет, а я радуюсь. Не брось Инка Мишу… Не знаю, что было бы, как бы я жила. Тимоша тогда шипела мне: «Чего ждешь? Отбей Мишу!» А я же гордая! Фыркаю, да нос деру – еще чего, буду я за счастье бороться!

– Думаешь, я лучше? – хмыкнула Ивернева. – Дональд… Зачем он мне нужен был? Ведь не любила же, просто позволяла себя любить! Нет, Дон добрый, заботливый… Бестолковый, конечно, да они там все такие. Но ведь, по сути, я поступила точно так же, как Инна – не вышла, а сбежала замуж! Думала, что так Мишу скорее забуду. Ага…

– А я еще вас вдвоем оставляла, – виновато усмехнулась Рита. – Видела же, как тебя к Мише тянет, и все равно… Я как будто наказывала его за тот секс с Инной. И это было гадко.

– Нет, ну почему, – слабо запротестовала Ивернева.

– Гадко, гадко… – вздохнула Гарина. – Знала же, что Миша устоит, что не изменит – и мучала вас обоих.

– А ну тебя, Риточка, не выдумывай! Мы с Инкой скитались по жизни десять лет, мы стали немного другими, зато теперь всё сложилось наилучшим образом, «задача трех тел» решена! Не измени Инна Мише, она, быть может, так и осталась с ним. Зато ты страдала бы. И я бы его не встретила. А если бы встретила? До тебя, до Инки?

– …И жили бы вы долго и счастливо, – улыбнулась Рита, набираясь позитива из ниоткуда.

– Мы – да, а вы с Инной?

– Тихо плакали бы в подушку по ночам…

– Во-от! Вывод? Всё хорошо, а будет еще лучше!

Смеясь, подруги вошли в «люкс», и прислушались. За дверью ванной лил душ.

– Моется, – рассудила Наташа.

Не сговариваясь, обе скинули халаты и, вертя загорелыми попами, на цыпочках перебежали в спальню. Секунду спустя оттуда донеслись сдавленное хихиканье, шиканье, прысканье в ладошку, звонкий шлепок – и громкий шепот: «Подвинься! Разлеглась…»

…А за окнами синели прозрачные сумерки, засвеченные огнями большого города. Вкрадчивая тьма затекала в номер, осаживаясь в углах непроницаемым мраком.

Затихло гулкое биение струй. Щелкнула дверь ванной, и желтый свет смахнул рандомную тайну. Вышедший мужчина ласково улыбнулся, приметив разбросанные халатики. Он бесшумно погасил электрический огонь, тихонько подкрался – и переступил порог спальни.

Глава 2

Суббота, 28 февраля. День

Москва, проспект Вернадского

Лет восемь назад Динавицерам дали двушку на Вернадского. У строителей как раз мода пошла – следовать евростандарту. В результате Соню поселили в маленькой спальне, Изе выделили угол в большой, а глава семьи, Альбина Геннадьевна, царствовала и правила в обширной кухне-гостиной.

Туда-то нас с Ритой и повели. Аля, как и все мои одноклассницы, не сохранила юную свежесть в бальзаковском-то возрасте, но прежнее обаяние осталось с нею, а гладкая, чистая кожа отливала безупречным фарфором, как и двадцать лет назад.

– Аля, – бархатисто сказал я, – тебе надо сниматься в рекламе косметики. Будешь томно говорить с экрана: «Пользуйтесь кремами фабрики «Свобода», и ваша кожа станет такой же нежной и совершенной!»

– Ой, ну ты как скажешь! – мило застеснялась женщина.

– Правильно, правильно! – поддержал меня Изя, останавливаясь в дверях «хозяйской» спальни. – Сниматься – и всё снимать!

– Изя! – с оттенком нетерпения воскликнула Альбина.

– А чё? Надо, чтобы всю кожу видно было!

Рита рассмеялась.

– Ну, правда, Аля, – выговорила она, сдерживая смех. – Не одно же лицо мазать, а и руки…

– …И ноги, – жадно подхватил Динавицер, – и…

– Изя!

– Аля! – укорил я хозяйку. – Он же о самом интересном не договорил!

– Ой, пошли, Рит! – Альбина засмущалась, и увела одноклассницу в свое царство. К столу.

Вот что мне нравилось у Динавицеров, так это угощенье. Никаких тазиков с салатами и кастрюль с пюре – всё очень скромно, но Аля всегда старалась удивить своих гостей некими изысками, а ранее и «дифисыт» подавала.

Сегодня в меню была самая настоящая фуа-гра, домашняя, переданная Алькиным дядей с Украины, и колбаски из кабанятины, а посреди стола отливала благородным серебром бутылка текилы.

«Вкус… Списифис-ский!»

– С прошлого года храню, – небрежно щелкнул Изя по стеклянному горлышку, гордясь, что утерпел, не утолил жажду. – Это я в Мехико отоварился, на археологическом конгрессе. «Легенда дель Милагро Аргенто»!

– Ой, наливай, давай, – ворчливо вмешалась сеньора Динавицер.

Исраэль Аркадьич с послушной живостью наполнил бокалы, плеснув понемногу, чтобы осталось на второй и третий заход.

– Сонечка, иди к нам! – позвала Аля, и девушка изящно присела рядом с Ритой. Черненькая, стройная, она унаследовала мамину утонченную, слегка кукольную внешность – и ничего семитского. Лицом Софи походила скорей на смуглянку-молдаванку.

– Ну, поехали! – цветисто провозгласил Изя.

Бокалы жалобно зазвенели, словно боясь разбиться.

– Мягкая… – оценила Аля, задумчиво ловя послевкусие. – Странная…

Соня чуть пригубила, стрельнув на меня черными глазками.

А я, наколов кусочек «фуа-гры», окинул взглядом убранство Алькиного царства-государства.

Кухонный гарнитур темного дерева сочетался с кожаным диваном, винтажным и пухлым, а у окна на балкон громоздилась древняя амфора, отливая то черным, то красным лаком. Однако доминировал не античный сосуд, а большой телевизор на стене, что беспокойно переливался красками – шли новости.

Балканы снова трясло – сербы сцепились со словенцами, хорваты грызлись с боснийцами, албанцы дрючили македонцев…

Югославия трещала по швам-границам, набухая пролитой кровью.

– Опять наши уговаривают… – забрюзжал Изя. – В Чехословакии уговаривали, в Польше уговаривали… А чего б не сразу – танки?

– Ой, Изя, ты как скажешь! Хочешь, чтобы люди гибли?

– Да наоборот! Чем раньше войска введут, тем меньше жертв! Эти же придурки не сами друг друга режут, их Европа науськивает!

– Ой, всё! Хватит политики! – решительная рука Али подхватила пульт, пальцем нащупывая кнопку. Экран погас, чернея, как квадрат Малевича. – Будто других тем нету…

– Есть, – дипломатично улыбнулся я, заводя новый разговор. – Изя, а у тебя в марте-апреле ничего не намечается? Ну, там, экспедиции какие-то? Конгрессы с симпозиумами?

– В марте-апреле у Изи отпуск, – фразисто сообщила Аля, подкладывая мне колбасок.

– Ага! Изя… Недельки через две Гайдай и его команда вылетят в Израиль, там начнутся съемки нового фильма. И режиссеру срочно требуется историк-консультант. Искать аутентичные руины, вести раскопки по всем правилам… Ты как? Можно неплохо заработать, и…

– Заработать – ладно, – отмахнулся Изя, подпуская к губам мечтательную улыбочку. – Главное, я впервые попаду на историческую родину!

– Так ты «за»?

– Обеими руками – и одной ногой!

– А почему – одной? – удивилась Соня.

– Так на другой я стоять буду!

Альбина не сделала замечаний супругу, но изрядно поскучнела.

– Изя уже и в Мексике побывал, и в Египте… – медленно проговорила она. – В Ираке, в Иране… А я вообще нигде не была, даже в Болгарии!

Динавицер переглянулся со мной, и воскликнул:

– Ну, так поехали! Мне заплатят, а на тебя я свои отпускные потрачу!

– Ой, да ну-у… – отмахнулась Аля. – Что ж я, Сонечку одну оставлю?

– Ма-ам, – ласково улыбнулась девушка, – мне уже восемнадцать годиков, вообще-то.

Алькин взгляд встревоженно заметался.

– Ой, да вы чего? Вы что, серьезно?

– Поехали, Аль! – подключилась Рита. – Ну, правда! А то ты совсем уже домоседкой стала! Поехали!

– Ой, ну я не знаю… – период отрицания плавно переходил к жестоким сомнениям. – Я там… Ну… Это же так далеко!

– Далеко – это Луна! – отрезал Изя. – А Тель-Авив рядом почти!

– Ой… – мучительное противоборство желаний отразились на лице Альбины. – Ну… Ладно, только…

– Без «только»! – сурово сказал Динавицер. – Едем, и всё!

Соня захлопала в ладоши, наверняка предвкушая месяц свободы и независимости, а ее папа плеснул всем текилы.

– Ну, за плавающих и путешествующих!

– За тебя, Алечка! – прозвенела Рита.

– За мир во всем мире! – постановил я.

Воскресенье, 1 марта. Ночь

Щелково-40, улица Колмогорова

Рита рассказывала, что, когда я «сливался в экстазе» с Наташей, выглядело это странно – наши тела почти не шевелились, лишь мелко подрагивали. Маленько напрягались мышцы, иногда чуть сгибались ноги в коленях или елозили руки. Глубокое дыхание то учащалось, прерываясь стонами, то стихало.

Двоих как будто качало на волнах нирваны. И только мозг неистовствовал, гоняя Силу от чакры к чакре.

Забавно, что при этом мы вовсе не выпадали из реальности. И слышали всё, и видели. Просто закрывали глаза, дабы не отвлекаться на окружающий мир…

…Я разжмурился первым. Лицо Инны круглилось совсем рядом. Ее ресницы трепетали, словно у заснувшего дитяти.

Отлепив ладонь от круглой, налитой груди, я огладил Инкины растрепанные волосы. Женщина вздохнула, и открыла глаза. В их влажной синеве дрожала блаженная мольба.

– Мишенька… – слетело с сухих губ.

Я тут же накрыл их поцелуем. Ощутив игривое касание Инкиного язычка, вернул ладонь на старое место, вдавил набухший сосок в атласную тугость. На сквознячке таял терпкий запах «молодильного зелья».

– Нельзя же долго… – задышливо прошелестел ласковый укор. – Ай… Мишенька, не выходи… ладно? Побудь еще, просто так…

– Ладно.

Долгая весенняя ночь темнела за окнами, помаргивая яркой звездочкой. Дверь в Инкину комнату я прикрыть забыл, и ощущал, какая тишина зависла в доме – ясно различалась энергичная поступь Коши. Блеснув зелеными зрачками, кот шмыгнул на галерею.

– Мне так хорошо с тобой… – нежный шепот развеял безмолвие.

– Мне тоже.

– А мне все равно хорошее! – хихикнула Инна. – И, вообще, всё прекрасно! И в театре, и в кино… А самое прекрасное – здесь, в твоем доме…

– В нашем доме, – мягко поправил я.

И уловил сладкую улыбку.

– Ну, всё, Мишенька… А то Рита заждалась уже. Ай…

Полегонечку освободясь, я присел на краешек узкой, «девичьей» кровати.

– Спи. Сегодня не вставать.

– Ага… Мишенька… Я тебя очень, очень люблю!

Лунный свет выбелил нагое женское тело, оттенив влекущие западинки. Опираясь ладонью о вздрагивающий живот, я дотянулся до Инкиных губ.

– И я тебя.

Было ли мое признание честным? Или мне всего лишь хотелось красивой правды? А, может, я просто надеялся, что когда-нибудь главные слова станут созвучны реалу?

Чтобы смазать возвышенность момента, я пощекотал Инке гладкий лобок. Женщина захихикала, поджимая колени, и луна окатила стройное бедро голубым сиянием. Картинка!

Покинув Инкину спальню, я тихонечко прикрыл за собою дверь.

Суббота, 14 марта. Утро

Москва, улица Мосфильмовская

Под «читку» Гайдай приспособил съемочный павильон номер восемь. Сегодня обширное помещение пустовало, и даже декорации были разобраны.

Легкие столики, как бы не заимствованные в столовке, выглядели странно, сдвинутые посередине павильона – свет падал на них сверху, раздвигая гулкий, загустевший мрак.

Рита мягко улыбнулась, замечая любопытство Миши и Наташи, новеньких в киношном закулисье.

Актеры, приглашенные Леонидом Иовичем, вели себя дружелюбно с Гариным, а тот не обращал ровно никакого внимания на звездные статусы – в одном тоне разговаривал и с Видовым, и с Эшбахом, и с Виторганом.

Гайдай хлопнул дверью, стремительно врываясь и шелестя ворохом бумаг.

– Всем привет! – бодро затараторил он, приседая во главе импровизированного «монастырского» стола. Видимо, эта аналогия тоже пришла ему на ум. – Начинаем нашу… э-э… тайную утреню! Та-ак… По ролям. Роль Иешуа Менеца исполнит Дмитрий Харатьян. В образ писателя Петера Эйзенхардта войдет Андреас Эшбах…

Автор сценария радостно улыбнулся при звуке своего имени.

– Лидия Эйзенхардт – Инна Дворская. Главный буржуин Джон Коун – Эммануил Виторган. Стивен Фокс – Олег Видов. Юдит Менец – Рута Шимшони. Эмиссар Ватикана, инквизитор Луиджи Скарфаро – Владимир Мсрян. Профессор Чарльз Уилфорд Смит – Александр Белявский. Главный охранник Райан – Сергей Жигунов. Да, представлю вам еще одну дебютантку – она снимется в паре эпизодов… Марина-Сильва де Ваз Сетта Баккарин!

– Да просто Марина, – смутилась порядком обрусевшая бразильяночка. – Я учусь на третьем курсе ГИТИСа, и… Мне очень, очень приятно просто быть здесь, с вами! А уж сниматься… Мечта!

Хорошенькая и непосредственная, Мариша понравилась всем – одобрительные смешки, мужские, в основном, разошлись по павильону, теряясь в гуще теней.

– Ну, во-от… – затянул Леонид Иович, нервно-зябко потирая руки. – Мы с Андреасом нашли, так сказать, общий знаменатель. Я согласился с ним, что переписывать роман совершенно излишне, но вот сценарий должен выглядеть, как переработанная версия книги. Ориентировочно, наш художественный фильм будет разбит на четыре длинные часовые серии… – он задумчиво потер подбородок. – Мне самому непривычна работа над «Видео Иисуса». И дело даже не в объеме сцен и кадров. Девятнадцатого мы вылетаем в Израиль, и за два месяца, до наступления летней жары, должны будем снять основную часть фильма. Да-да! Я не шучу! Поэтому нам нужно очень хорошо, отчетливо поработать. Товарищи из «Элрона» предоставят целый караван грузовиков с кунгами, набитыми дорогущим оборудованием. Будет нам и свет, и звук, и даже оцифровка. Хотя, если честно, я понятия не имею, что это такое!

Переждав хихиканье, Гайдай гордо вытянул руку, указывая на «Талию Истли», будто был ее учителем и наставником.

– Наталья Ивернева будет бегать вместе с нами по барханам, снимать на цифровые камеры, а потом то, что получится, ви-зу-али-зи-ровать. Так, ну ладно… – мэтр ухватился за сшитую стопку распечаток, и зашуршал листками. – Пройдемся по сценарию…

Четверг, 19 марта. День

Израиль, Тель-Авив

Огромный «Ил-96» компании «Эль-Аль» сошел с безоблачного неба на бетонные плиты аэропорта Бен-Гурион. Накачанные шины коротко взвизгнули, и белые дымки горелой резины смешались с пыльными вихорьками.

Авиалайнер резво катился, грохоча на реверсе, а я успокоено вздохнул – не люблю летать. Всё мне кажется, что крушение поезда или автокатастрофа дают пассажиру больше шансов выжить. А тут… Как говорил Паха Почтарь: «Падая с высоты десять километров, можно сильно ушибиться». Да уж…

– Дим! Дим! – «Алиса» тормошила сонливого Харатьяна. – Прилетели!

Ухмыльнувшись, я ощупал взглядом тоненькую фигурку в ярко-оранжевой форме. Мое ли «прогрессорство» так повлияло, не знаю, но стюардессам «Эль-Аль» уже больше тридцати лет шьют костюмчики цвета спелого апельсина. И правильно делают.

– Чего развалилась? – шутливо пихнул я Риту, заглядевшуюся в иллюминатор. – На работу пора!

«Главная жена» рассмеялась, и тут же, блестя черными глазками, приложила палец к губам.

– Сейчас нашему консультанту опять влетит, хи-хи!

А Динавицер, отчаянный оптимист-экстраверт, вставал во весь свой средний рост, деланно не замечая панических взглядов супруги.

– Добро пожаловать, дорогой Изя, на Землю Обетованную! – с торжественной экспрессией провозгласил он, словно пародируя мультяшного Карлсона, и небрежно добавил, обращаясь к шумным киношникам: – Ну, и вы за мной!

– Ой! – жалобно пискнула Альбина, стыдливо румянясь, но одобрительный хохот перекрыл ее одинокое возмущение.

– Алечка! – возбужденно воскликнул Гайдай. Согнувшись тощей буквой «Г», он помогал Гребешковой справиться с ремнем. – Не ругайте Исраэля Аркадьевича! Без консультанта-историка нам ни за что не разрешили бы вести раскопки, даже понарошку!

– Слышала? – горделиво обронил Изя, и с важностью прошествовал к выходу.

Толпа актеров и актрис, операторов и звукорежиссеров повалила следом, смеясь и галдя. Нас с Ритой затянуло в людской поток и вынесло за огромное смотровое окно – наклонную стеклянную стену, пронизанную солнцем, окунуло в бестолковую суету. Разноязыкие эхо сбивались в заполошную стаю, а вот четкие надписи троились, повторяя смысл по-арабски, по-русски и на иврите.

В толчее преобладала белизна распашных одеяний палестинцев и строгая чернота иудейских костюмов. На этом фоне яркие рубашки европейцев или цветастые сари казались чуждыми, как букеты на весенней пашне – той, что с тающим снегом в междурядьях.

Тревожными нотами в разгульном мотиве выглядели фигуры солдат – молчаливые стражи всем своим видом намекали: враг не пройдет.

Встречали киношников тоже люди военные, хоть и без знаков различия.

Простоватый, хиппующий Дани Лешем – на нем мятая оливковая форма сидела, как на вешалке. Быстроглазый Ури Алон, достойный своего деда. Ариэль Кахлон, холодный и безжалостный – для чужих. И огромный Амир Ршепа.

Пожав крепкую, жесткую руку Ари, я подивился фамилии Амира. Хоть мы друг друга и спасали во дни странной Semi-war, Полувойны, но обращались всё по именам, да по кличкам.

– Ршепа? – задрал я бровь. – Звучит, как Ржепа…

– Еще как звучит! – засмеялся Видов. – Амир меня гонял, как гашековский Ржепа – бравого солдата Швейка!

Фельдфебель-громила гулко хохотнул, и моя ладонь угодила в его пятерню, словно в капкан.

– Всё верно, – зарокотал Амир, слегка помяв мне руку. – Это моего прадедушку звали так – Ржепа. Сам-то он – из чешских евреев и, как только закончилась Первая мировая, попал на подмандатную территорию. А там свою фамилию прадед… как это… – Ршепа щелкнул толстыми пальцами.

– Адаптировал, – подсказал Олег.

– Во-во! Заделался, короче, Эрджепом, на местный лад. Ну, а я… А что – я? В иврите буквы «же» как бы нету, хе-хе…

– Привет, верзила! – Рута грубовато приласкала Амира, пытаясь охватить необъятное тулово.

Ршепа нежно стиснул экс-командиршу.

– Здравия желаю!

– Шалом, мальчики! – хрустально зазвенел Наташин голос, и Talia Eastleigh полностью завладела вниманием вояк. – Всё готово?

– Машины поданы, гэвэрэт! – бойко отрапортовал Ури, и расплылся в белозубой улыбке, явно не по уставу. – Киноналадочный комплекс на трехосном полноприводном шасси, большая светотехническая база, тоже на трех осях, кинотехническая модель на двухосном шасси, модификация трехосного аппаратно-технологического автобуса «Штаб-салон», плюс три джипа сопровождения.

– По машинам! – царственно скомандовал Гайдай.

* * *

Нанюхавшись бензиновых выхлопов, запаха дикого жасмина и солено-влажного морского духа на улицах Тель-Авива, мы выехали за город, сразу попадая на скудный простор библейской пустыни.

Караван держал курс на восток, к Кумрану – безрадостной местности у самого Мертвого моря. Впрочем, нас влекло не тамошнее сухое плато, с его сыпучими скалами и таинственными пещерами, а близость Иордана, полного, хоть и мутной, зато прохладной воды – жизнерадостный Изя обещал киношникам искупать их в реке. И все дружно проголосовали «за».

Ну, это лишь кажется странным. Да, в эти самые дни московские снега неохотно тают, и мысль о купании приходит на ум лишь оголтелым моржам, вроде покойного Колмогорова. Даже здесь, в Израиле, термометр показывал плюс восемнадцать.

«Самое то!», – как бодро выразился Жигунов.

Но налетел хамсин, и красный капилляр градусника живо дотянулся до тридцати двух.

Хамсин – сущее проклятие Израиля. Наташка рассказывала, как ее мучали головные боли и доставала бессонница, как улыбка натягивала иссыхающую кожу на лице, а теперь я и сам прочувствовал всю прелесть хамсина – суховея, что доносит пустынный жар Сахары и ее мелкий песок. Мельчайший прах – он не скрипит на зубах, вообще не ощущается, но, если не хочешь, чтобы пыль забила твои легкие, изволь укутать голову в покрывало, по-бедуински, или хотя бы носи маску.

Спрячься, забейся в нору, в пещеру, в убежище, и пей воду! Много воды, иначе сам не заметишь, как усохнешь, а сердцу тяжко придется – поди-ка, прокачай загустевшую кровь, тягучую, будто варенье!

Еще недавно светло-голубое, цвета вылинявшей лазури небо заволокло сероватой дымкой. Солнце еле проглядывало сквозь грязную пелену, светясь размытым бледным кругом, но жарило, но пекло, напуская страшную духоту.

Наша дружная компания засела в «штаб-салоне», где шелестел кондиционер, однако желтоватая пыльца набивалась и сюда. Харатьян с Жигуновым вяло растянулись на сиденьях, Аня с Инной и «Алисой» нахохлились на диванчике, пошатываясь в такт. Задумчивый Белявский молча накачивался минералкой, искоса взглядывая на Риту, и только Изю переполняла азартная энергия.

– Хамсин, конечно, бяка, – мажорно болтал он, – но даже от него бывает польза. Все тутошние пляжи усыпаны африканским песком!

Альбина лишь поглядывала из угла, стесняясь «воспитывать» мужа на глазах у звезд экрана.

Наташа томно подняла руку, улавливая ток воздуха из зева кондиционера, а заодно и мужские взгляды.

– Эр-кондишен, конечно, спасает, – невинно проговорила она, точно зная, куда именно сейчас смотрят актеры, – но водичку все равно пейте.

Согласно кивнув, я откупорил бутылку «Эйн-Геди» и разлил по одноразовым стаканчикам. Дурачась, чокнулся с Ритой и Аней, после чего пристал к Изе:

– Товарищ консультант, просветили бы нас, незнаек, что ли. Про Древний Египет мы в пятом классе проходили, а за Израиль нам ничего не задавали!

– О-о! – закатил глаза Динавицер в блаженстве знайки. – Целую неделю рассказывать можно! Люди тут жили всегда, даже два миллиона лет тому назад здесь обитали прямоходящие «двуногие без перьев». А позже из Африки двинулись кроманьонцы – непоседливые переселенцы, искавшие лучшей жизни. А как они попадали в Азию? Да вот, по этим самым местам и шли – через Синай, по долине Иордана… Тогда тут был самый настоящий «зеленый коридор», воистину Земля Обетованная! В этих местах наши предки останавливались на ночевку, охотились… Кто-то упорный шагал дальше, а кто-то оставался жить-поживать, да добра наживать. Вот эти кто-то и основали самый древний город на земле – он попадется нам по дороге…

– Иерихон? – блеснул я.

– Да, – Изя, погрузившись в древность, сделался необычно серьезным. – Иерихону – десять тысяч лет. Кто знает… Может, холмы в его окрестностях прячут в себе культурные ценности почище тех, что кроются в пирамидах! Тут еще копать и копать…

– Может, и мы чего-нибудь откопаем! – оживилась «Алиса».

– Да легко! – ухмыльнулся Динавицер, и вновь построжел. – Фараоны правили здесь три тысячи лет, пока иудеи не откочевали сюда, вытесненные сильными соседями из Месопотамии. Еще не существовало Рима, Афины были жалким микенским поселком, а пастухи Авраам, Исаак, Иаков пасли тут своих овечек и коз… – он усмехнулся. – Да, я и Библию читывал, и Тору. Соломон и Давид, Ирод и Авессалом… Ага! Звучит весомо, а на самом-то деле… Так, мелкие царьки на краю Ойкумены! Стоило истинным владыкам, ассирийцам или персам, гетайрам Александра Македонского или римским императорам вспомнить о местном захолустье, как вся тутошняя незалежность обнулялась. Да и сейчас… Израиль существует лишь потому, что за ним стоят Штаты и СССР, а вот арабы разобщены, да и бойцы из них… никакие. Вопросы есть?

Самохина мигом подняла руку, как школьница на уроке:

– А это правда, что у Яхве две жены было?

– Сложно сказать, – глумливо усмехнулся Изя, – ЗАГСов тогда не водилось … Но, по слухам – да, подженился Иегова. На Ашере и Анатхе. Понятное дело, радетели единобожия повычеркивали их имена из священных текстов, что само по себе – грех, зато в народной религии они задержались надолго. Хотя… – консультант шибко почесал в затылке. – Тут все не просто. Ашера или Ашима-Бетхил – это великая богиня Иштар, она же Ашторет. Имя «Анат» переводится, как «Небесная Госпожа». Однако представлять Анатху-Бетхил как ангелицу, не стоит – это была весьма любвеобильная, прекрасная, но и крайне жестокая покровительница войны и охоты…

Я отвлекся, глянув за пыльное стекло. Поморгал, и снова глянул. Пустыни не было.

Пологие склоны холмов, низины, каменные осыпи, песчаные наметы – всё курчавилось сочной зеленью. Неистребимый девясил, растрепанный метельник, а поверх буйных трав – тощие акации.

И всё это цвело, спело, колосилось, спеша поглотить вешнюю воду! Астрагалы, колокольчики, молочаи, герани, тюльпаны – лепестки всех оттенков бесстыдно распускались, спеша отдать нектар пчелам, жужжащим в три смены. Не задуй хамсин, какой свежей и нарядной предстала бы Иудейская пустыня!

– Любуешься? – привалилась ко мне Рита.

– Ага… И злюсь! На фиг нам эта песчаная буря?

– Тс-с! – Альбина строго поглядела на нас, шалунишек, и приложила палец к губам.

Мы с Маргариткой разом затихли, принимая постное выражение, а Изя до того увлекся, что даже не обратил внимания на странное поведение жены, попрекавшей не его.

– Вся закавыка в том, – развивал он тему, – что изначально Яхве числился ханаанским божеством второго, даже третьего плана, а место верховного занимал Эль. Эль Элион – Бог Всевышний, Эль Шаддай – Бог Всемогущий! Именно женами Эля и были Ашера с Анат. И, когда жрецы Яхве воспользовались смутой, чтобы вытеснить Эля из памяти паствы, то и обе его супруги достались новому господу. А чё? Всё, как у людей!

Я поднапрягся, с усилием сжимая губы. Рита уткнулась лицом мне в плечо, а Инна с Наташей поспешно прикрыли свои улыбочки ладонями – лишь синие глаза таращились, испуская озорное сияние.

Тот же день, раньше

Мурманск, улица Кирова

Поездка в Москву взбудоражила Гирина, радуя и огорчая. Перед ним раскрывались некие потаенные горизонты, маня вершинами будущности, однако настроение все равно портилось.

Да, он сделал свой выбор, сложный, но понятный любому военному человеку. Есть такая профессия – Родину защищать, и уж на каком поприще подвизаться настоящему офицеру, легко вывести из этой простенькой формулы.

Однако, даже у священного долга имеется малоприятная изнанка. АТАВКР «Ульяновск» готов к походу, но нынче уйдет в море без своего старпома…

Хмуро покачав чемоданчиком, капдва вошел в знакомый подъезд и, ступая по ступенькам, уловил вертлявую мыслишку: его ручную кладь называют «дипломатом» или вовсе «атташе-кейсом»…

Криво усмехнувшись, Иван ускорил шаг и позвонил, надавливая знакомую клавишу из синей пластмассы. С незнаемым ранее любопытством он разглядывал новенькую дверь, отделанную светлым ореховым деревом. Сам ее вешал, дюжий матрос Вахонин лишь удерживал створку…

Расслышав торопливое шлепанье, Гирин живо нацепил приятную улыбку. Настя махом отпахнула дверь. Карий сполох радости сверкнул в раскрытых глазах – и гладкие руки стиснули моряцкую шею.

– Ваня… Твой корабль ушел и… Я так испугалась, что ты даже не зашел попрощаться! Глупая, да?

– Ты милая. Задушишь…

Настёна отняла руки, и под ее ресницами тут же затлел огонь беспокойства.

– Что-то случилось, да? Скажи!

– Ни слова не скажу, пока меня не накормят! – ответил капдва с деланной грозностью.

– Щас я!

«Капитанша» резво забегала, загремела посудой, ловя и гоняя суетные мысли. Интуитивно Настя ощущала зябкий ветер перемен – он задувал, холодя и тревожа… Или это сквозняк?

Иван переодевался нарочито медленно, с основательностью патриарха. Долго мыл руки в ванной, прямо, как хирург перед операцией, и всё время искал, подбирал нужные слова. Чудилось – вот-вот глаголы выстроятся в чеканные, доходчивые формулировки, но нет, лексемы пересыпались, как стекляшки в калейдоскопе, складываясь в причудливые узоры – и распадаясь.

Дважды вытерев руки вафельным полотенцем, Гирин вздохнул – и покачал головой, задирая в изумлении брови.

«Ты что, боишься? А, капитан 2-го ранга? И не стыдно?»

– Борщик будешь? – громко спросила Настя.

– Будешь! – бодро ответил Иван. – А Макс где?

– На секции! У них там какие-то соревнования сегодня…

– А-а…

Войдя на кухню, Гирин присел за стол, вдыхая дразнящий аромат «сутошного» борща, взял ложку, и замер.

– Настя, мы переезжаем, – вытолкнул он.

Жена опустилась на стул.

– Куда?

– В Белград.

Глаза напротив расфокусировались.

– К-куда?

– В Белград. Это такая столица Югославии. Вчера меня вызвал главком флота… – капдва прокрутил в уме события минувшего дня. – В общем, с двадцать третьего марта я откомандирован в наше посольство. Буду военным атташе.

– А я? – выдохнула Настя.

– А ты будешь моей женой, – Гирин не выдержал, и улыбнулся, смягчая суровость черт. – Хорошо, хоть каникулы скоро… «Иваныч» пойдет в школу при посольстве.

– Так мы что… – забормотала женщина. – И мы с тобой?!

– Ну, а как же?

Настя вскочила, радостно визжа, и набросилась на капитана 2-го ранга, мутузя и чмокая.

– Ур-ра-а!

Капдва засмеялся, выдыхая тревоги и переживания. Пускай Тахмасиб Гасанович увел авианосец без него, зато главком флота твердо пообещал, что командиром АТАВКР «Свердловск» обязательно станет капраз Гирин. Не сейчас, не сразу, не скоро, но станет.

А заветную звездочку обмоем в понедельник…

Унылая тяжесть покинула Ивана, сменяясь счастливой легкостью, и он усердно заработал ложкой, памятью возвращаясь на сутки ранее…

…В кабинете у Чернавина засел седой, но крепкий мужчина в строгом костюме. Очки в черной оправе шли его простецкому круглому лицу, придавая значительности. Это был Иванов, бывший председатель КГБ, а ныне зампред Совета Национальной Безопасности.

– Без титулов и регалий, пожалуйста, только по-деловому, – бегло улыбнулся зампред. – Пусть вас не пугает наше предложение, Иван Родионович. Если что, познания в дипломатии не потребуются, вы нам нужны в Белграде именно как офицер, сведущий в стратегии и тактике, к тому же видавший больше своих коллег… Понимаете, о чем я?

– Экспедиция в «Бету»? – неуверенно пробормотал Гирин.

– Именно! Мы даже приняли во внимание ваше родство с Михаилом Петровичем Гариным… Впрочем, детали раскрывать не буду – не имею права. Прежде всего, запомните: ваша работа, как военного атташе – это служба. Нет, я не о разведке – агентов у нас хватает… Вы следите за событиями в Югославии?

– Там стало неспокойно…

– Пока, как раз, спокойно! – парировал Иванов. – Да, стычки, уличные беспорядки – всё это имеет место, но волнения пока не приняли необратимую форму, ситуация на контроле. Причина тлеющих очагов напряженности на Балканах та же самая, что наблюдалась и в наших пенатах – в Закавказье, в Средней Азии, на Западной Украине, в Прибалтике – неразумная национальная политика. Мы приняли решительные, жесткие меры, и положение стабилизировалось. Вот только надолго ли? Ответ на этот вопрос мы получим лишь поколение спустя… А ваша задача, Иван Родионович, как военного атташе, будет состоять в том, чтобы помочь нам и югославским товарищам купировать разжигаемый конфликт… Вы не ослышались – именно, что разжигаемый!

– Борис Семенович, – осторожно заговорил капдва, – я полагал, что новая администрация США в большей степени занята внутренними проблемами…

– И вы не ошиблись! – зампред СНБ энергично кивнул. – Синтия Даунинг вплотную занялась собственной страной, и вот это как раз имело неожиданные последствия. Синти, как всякая практичная женщина, не намерена тратить деньги даже на союзников по НАТО. Белый дом принял видоизмененную доктрину Монро… Впрочем, углубляться излишне. Упомяну лишь одно – обновленная доктрина предполагает, что безопасность европейцев – дело самих европейцев. И вот тут-то здорово воспрял Лондон! Да, Великобритания уже не та, что раньше, но имперские замашки у англичан сохранились в целости. Главное же в том, что с отходом американцев позиции многих правящих кланов в Европе ослабли, даже у Ротшильдов, а вот тихие и скромные Виндзоры набрали силу. Их интерес к Балканам просматривается издавна. Черчилль даже второй фронт хотел открывать именно там. А ныне в интересах хитромудрых Виндзоров – распад Югославии… – пальцами он поправил очки, соображая. – Разведданные скудны, Иван Родионович, однако наши аналитики полагают, что нынешняя подрывная работа, вроде демонстраций, политических убийств, терактов всего лишь завеса. «Англичанка гадит» – электризует атмосферу смуты, напускает «туман войны»… Скорее всего, готовится «народное восстание» в одной из республик СФРЮ. Прикормленные националисты провозгласят независимость, и Лондон тут же признает новые власти – в Любляне или в Загребе… или в Сараево, не важно. А вот затем, весьма вероятно, придет черед второго акта поганого спектакля – некая чудовищная провокация. Чего именно ждать, мы не знаем. Возможна бомбежка мирного городишки, празднующего «освобождение», или применение химического оружия… И во всем обвинят сербов!

– И тогда подключится НАТО… – помрачнел Гирин.

– Вот видите, – грустно улыбнулся Иванов, – вам и объяснять ничего не надо. Южная группа войск в полной боевой, а толку? Против кого выводить танки или поднимать самолеты?

Иван долго и, как показалось зампреду СНБ, печально смотрел в окно. Затем встрепенулся, и спокойно молвил:

– Я согласен, Борис Семенович…

…Моряк с удовольствием поел, и от добавки не отказался. Они даже выпили с Настей – плеснули в бокалы чуть-чуть «мартини», щедро разбавив нездешний вермут отечественным «Тоником».

– За тебя! – шепнула женщина.

– За нас, – поправил ее мужчина.

Глава 3

Четверг, 19 марта. День

Израиль, Ярденит

– Сразу предупреждаю, – важно заявил Изя, – локации, где крестился Иисус, давным-давно нету! Русло реки сместилось на несколько километров, а тот бережок, по которому расхаживал Иоанн Креститель, сейчас где-то в Иордании… Но ничё, река-то та же самая! Просто, благодаря извилине, сюда можно подойти не под дулами автоматов пограничников. Здесь и русло расширено – во-он там шлюз видать – и дно углублено, и глинистой мути нет… А место сие зовется Ярденит.

Я шагнул на тесанные ступени, сходившие к воде насыщенного зеленого колера. Хоть весенняя пустыня цвела и пахла, Иордан всё равно Эдемом казался.

По тихой заводи безмятежно плавали утки и чайки, на отмели вышагивала цапля. Местные прикормленные сомы размытыми тенями, да мелкими волнишками обозначали свой ход, а любопытные мордочки нутрий то и дело показывались из плавного потока. Благодать!

От реки исходило то, что ценилось выше всего в лютую пору хамсина – свежесть. Даже серый налет на листьях не портил впечатления, а развесистые, пышные деревья обступили Иордан с обеих сторон, густо нарушая границу.

Правда, люди толклись лишь на западном берегу – целая толпа, разноязыкая и пестрая, галдела вразнобой, одетая в длинные и тонкие «крестильные» туники из белого батиста.

– Так, ну что, братие и сестрие? – дерзко ухмыльнулся Динавицер. – Бум креститься?

– Бум! Бум! – весело закричали киношники.

– Тогда вам туда – вон, где сувенирный магазинчик! Покупаем эти ихние рубахи… ну, или берем напрокат. А то без них ни в душевую, ни в раздевалку не пустят…

– Сестрие переодеваются в «штаб-салоне»! – громко объявила Инна, и актрисы со смехом вытурили из автобуса Белявского с Боярским.

Обоих звезд я отличал, особенно Александра Борисовича – так сыграть мерзавца Фокса, как он, никто иной не мог.

Неуверенно затоптавшись, поглядывая вслед женщинам, с хихиканьем набивавшимся в «штаб-салон», Белявский спросил меня малость деревянным голосом:

– Миш, а это правда, что Рита – кандидат экономических наук?

– Правда, – улыбнулся я. – Чистая, беспримесная.

– А о чем диссертация?

– М-м… Сейчас вспомню… «Оптимизация многовариантных плановых расчетов в условиях применения экономико-математических моделей и АСПР». А-Эс-Пэ-Эр – это такие автоматизированные системы плановых расчетов. ЭВМ, МВК, ОГАС…

Актер смутился.

– Я просто никак не мог разгадать, откуда у Литы Сегаль такой умный взгляд. Ведь интеллект не сыграть! А оно вон что…

Посмеиваясь, приблизился Боярский с кипой «крестильных» одеяний, и дурашливо поклонился.

– Извольте облачиться, братие! Иначе не скупнемся!

– Меня больше интересует, – хмыкнул Белявский, – как вывернется наш консультант. Крестить-то позволено лишь попам, иначе обряд считается недействительным!

– Ну, значит, и Христос остался не крещеным, – вывел я. – Никто ж не рукополагал Иоанна Предтечу в священнический сан!

Похохатывая, мы разделись до плавок, и напялили на себя белоснежные «ночнушки» – мое безбожие нисколько не страдало от этакой мелочи. Найдет на меня каприз в храм войти – я не позволю себе явиться в шортах и майке. Соблюдение принятых обычаев тождественно равно элементарной вежливости.

Главное для атеиста – помнить о примате знания над верой, и понимать, что духовность человека выражается через искусство и науку. А остальное – от лукавого…

…Над еле заметным течением, отливавшим темной зеленью бутылочного стекла, разносился гомон, мешавший голоса со смехом – христиане всех рас молились и радовались, чувствуя забытую общность. Впрочем, иудеев и мусульман тоже хватало – прогуляться в жару по цветущим террасам, в тени пальм и эвкалиптов, хотелось каждому, независимо от веры его.

– Кучнее, кучнее, чада мои! – вовсю развлекался Изя. – Переходим к водным процедурам!

Забавно, что Альбина всё слышала, но помалкивала, только жалась поближе к Ритке с Инкой – школьная родня, все-таки.

– Никаких заплывов, братие и сестрие, тут вам не пляж! А токмо чинные погружения! И не толкайтесь, благодати хватит на всех!

Священники в черных рясах забеспокоились, закудахтали тревожно, да зароптали, а советские безбожники уже шлепали босиком по каменному спуску.

– О-о! – взвился радостный крик «Талии Истли» – именно так звалась Ивернева в своем израильском паспорте. – Прохладная какая!

И киношный люд повалил в священные воды. Я церемонно спустился следом за Белявским.

– Ну, не парное молочко! – крякнул Видов, тараща глаза.

– Двадцать градусов! – поежился Боярский.

– Двадцать один! – оспорил его Жигунов.

– Кто больше? – хихикнула Инна, окунаясь по шею. Выпрямившись в облипающей тунике, сквозь которую проступал синий купальник, она отбросила за спину мокрую косу – и побледнела.

– Ой, кто-то по ногам потерся!

– Не бойся, – коварно улыбнулся Харатьян, – это местные животинки. Водяные крысы!

– Крысы?!

Заверещав, Инка бросилась к ступеням. Пищащая Самохина кинулась следом, а Рита возмущенно крикнула:

– Да что вы пугаете? Инна, стой! Это ж обычные нутрии! У твоей мамы шуба из них! Вон, смотри!

Молоденький монашек, стараясь не глядеть в сторону купальщиц, как раз подкармливал жирную зверюгу, сверкавшую иглистым мехом – держа в передних лапках морковку, та сноровисто грызла корнеплод.

Хорошистку зов разума не задержал в воде – выскочила, как ошпаренная, и уселась на теплом камне в позе Русалочки.

А религиозный диспут на берегу только набирал обороты. Попы из разных конфессий трогательно объединились, гневно обличая кощуна и самозванца – Изя гордо стоял, сложив руки на груди, и наслаждался кипишем, храня на лице холодное терпение. И вот, прервал мхатовскую паузу.

– Молчать, христопродавцы! – мощно грянул он. – Не вам, паразитам, присосавшимся к вере истинной, судить меня! Не вам, нищедухам, извратившим благую весть, не вам, лицемерам и ханжам!

И понес, и понес… С иврита переходя на латынь, с латыни на греческий…

Священники дрогнули, не ожидая столь яростного отпора.

– Сцена «Гневная проповедь», кадр один, дубль один, – ехидно прокомментировал Виторган. – Так их, дармоедов!

– Жаль, камеры нет, – хихикнул Гайдай, отжимая подол туники. – Боже, какой типаж! Браво, браво!

– Лёня, нельзя так, – постно высказалась Гребешкова, – а вдруг там что-то есть?

– Паки, паки… Иже херувимы!

Неизвестно, чем бы закончилась «сцена» – верующие и побить могли воинствующего безбожника, но Ари Кахлон с парой крепких ребят живо навел порядок. Победительно улыбаясь, Динавицер сошел в текучие воды иорданские…

* * *

Мы с Изей потеснили Дворскую с Самохиной, и уселись рядом – большого плоского камня хватило на всех, как и благодати.

Ерзая в сохнущей рубахе, Динавицер сказал задумчиво:

– Удивительная земля… Пустыня! А сколько тут народов оттопталось… – не способный долго хранить серьезность, он оживился совершенно ребячливо. – Знаете, когда углубляешься в историю по-настоящему глубоко, поневоле приходишь в изумление. Оказывается вдруг, что многое в прошлом, известное тебе ранее, всего лишь мифы! Помнишь, у меня дома лежала детская энциклопедия? Там еще картинка такая была – рабы строят пирамиду! Волокут, бедные, плохо обтесанные глыбы, да в пыли, да на жаре, а толстый надсмотрщик хлещет их плетью… Миф! Пирамиду строили свободные египтяне! Это был как бы религиозный подвиг, за который им зачтется на том свете… Да они, вообще, всю жизнь готовились к смерти! Копили, откладывали на достойное погребение… Или, вот, помните, как Карамзин сказал: «Поскреби русского – найдешь татарина»? Чушь! В наших генах вообще нет монгольского следа! Просто в поповских летописях столько стонов было про иго, что целые поколения верили в нашествие. Не признаваться же князьям, как они шли брат на брата, как насмерть рубились из-за лишнего клочка к уделу, сжигая деревни у сиятельного соседа, насилуя направо и налево! Так что… Да ордынцам надо памятник поставить за то, что избавили народ от вечных междоусобиц! А «Ледовое побоище»? Это ж вообще бред сивой лошадки! Ага, сошлись немцы с нашими биться – на тонком льду Чудского озера… В середине апреля, когда как раз ледоход начинается! Расскажи про это тогдашнему рыцарю, он же уписается от смеха! Причем, заметьте, под лед ушла сплошь немчура! А русские витязи как же? Да на них, на каждом – по два пуда железяк! И кольчуги, и латы, и оружие… Это Эйзенштейну вольно было снимать добрых молодцев в одних портках, да кто ж в дружину князеву примет безоружного, да бездоспешного? «Ледовое позорище»!

– А чего ж мы тогда эти мифы в школе проходим? – простодушно удивилась Самохина.

– А так легче! Иначе придется истины докапываться, правду неприятную раскрывать… Да чего далеко ходить, – фыркнул Изя, – вот, тот же ваш фильм взять. Я сценарий читал – интересно! Занятно. И ведь наверняка, на видео Иисус предстанет этаким благообразным красавцем, длинноволосым и статным…

– А чё? – подпустила ехидцы Инна.

– А ничё! – понятливо ухмыльнулся Динавицер. – Откуда в семье Иосифа и Марии возьмется высокий… чуть ли не блондин? Хочешь, составлю фоторобот настоящего Егошуа Га-Ноцри?

– Хочешь, – улыбнулась Дворская.

– Росту Егошуа был небольшого. Малость кривоног… Коренаст и волосат. Курчав и густобров. Черные глаза, чуть навыкате. Короткая шея, длинные, костистые руки… И это я безо всякой насмешки, именно так выглядели здешние мужчины во времена Понтия Пилата!

– Да они и сейчас не шибко изменились! – хихикнула Аня, глядя на арабов, гулявших по набережной.

Инна прыснула в ладошку.

– Ты прав, Изя! Какая-то правда… не красивая. Напишешь с такого икону, а выйдет карикатура!

– Когда приукрашивают истину, – глубокомысленно заметил я, – суть замазывается ретушью. В каком-то фильме… не помню уже… показывали Святой Грааль – роскошный, такой, сосуд из червонного золота, весь изукрашенный каменьями… А ведь настоящий грааль – это обгрызенная деревянная плошка!

– Хороший пример, – кивнул Динавицер, – того, как… – он защелкал пальцами.

– …Как прекрасную подлинность извратили во славу божию, – нашла слова Инна.

– Точно!

– Ох… – вздохнула Самохина, привставая. – Пошли, Гайдай зовет. Пора!

– Сестрие… – коварный Изя прикинулся змеем-искусителем. – Окунемся напоследок? М-м?

– Ох… – Инна повторила Анин вздох, и спросила с надеждой: – А успеем?

– А мы по-быстрому! Три-четыре!

И наша четверка с плеском и писком спрыгнула в прохладную зелень вод.

Понедельник, 23 марта. День

Белград, улица Неманьина

Здание югославского министерства обороны походило на пару крутых утесов, зажимавших неширокое ущелье-улицу. А внутри, как обычно – этажи, бесконечные коридоры, двери, двери, двери…

Гирин вздохнул. Ему бы сейчас с Настей быть, помогать бедной устраиваться на новом месте, а он всё по паркетам шаркает, да ритуальные пляски исполняет… Ну, а как без церемоний?

Министру иностранных дел Югославии он уже представился. Вроде бы, пустая формальность, а вот Кленов, помощник его по ВВС, доложил тет-а-тет, что местные обиделись! Чего это, мол, военного атташе – и в таком звании прислали? Подумаешь, капраз! Это ж полковник получается, ежели на сухопутный манер. А нам генерала подавай, как минимум!

И пришлось товарищу Кленову попотеть, доказывая, что новый шеф его не за выслугу лет звездочки заработал – боевой был старпом! Недаром президентша Америки ему лично «Серебряную звезду» на грудь приколола – второму в истории русскому офицеру, между прочим.

Почему-то именно данный случай сработал, и рейтинг Гирина подрос скачком…

…Иван думал и об этом, и еще кучу мыслей перебирал, сидя в кресле напротив Велько Кадиевича, министра обороны СФРЮ. Военный атташе при посольстве СССР сделал, например, вывод, что русские – вовсе не из славян.

У Велько Душановича истинно славянское лицо – тонкогубое и жестковатое, хоть и скуластое. Никакой мягкости в нем, а вот хищного – предостаточно. Сербы больше чехам родственны или полякам. Славянам.

– Да-а… – вытолкнул Кадиевич, осторожно, словно гранату, откладывая тощую папку, всю в чернильных оттисках самых пугающих грифов секретности. – Следственно, вы полагаете, грядет война?

– Скорее, череда войн, друже генерал… Честно признаюсь, я и сам не знаю, откуда такие подробности, как их удалось добыть КГБ и ГРУ. Но даже та информация, до которой я был допущен, ошеломляет.

– Это верно… – медленно выговорил министр. Его русский звучал понятно и ясно, а отчетливый акцент даже придавал некую изысканность речи. – Скажите, друже капитан, вы верите в то, что американцы стали иными?

– Иным стал их президент, – мягко улыбнулся Гирин. – И советник президента по нацбезопасности… М-м… Фред Вудрофф, кажется. И госсекретарь Эдвард Кеннеди… А нация, какой была, такой и осталась. Думаю, штатовцы замкнутся на своих внутренних проблемах… И в ближайшие несколько лет всему миру будет дана хорошая передышка. Самая настоящая разрядка международной напряженности! И этим недолгим временем следует обязательно воспользоваться, чтобы хоть как-то быть готовыми к туманному будущему. Иными словами, перемены в Штатах – временное явление. А вот «жизненно важные стратегические интересы» Запада – это та постоянная, которую надо всегда учитывать в геополитических уравнениях. И вот вам пример – Великобритания активно замещает свою бывшую колонию в континентальной Европе! Сам Иванов, а он, к слову, зампред СНБ, координирующего все наши спецслужбы, «выдал» планируемую Лондоном очередность дезинтеграции и распада Югославии. Первой должна отпасть Словения, затем Хорватия. И Великобритания с Германией тут же признают их независимость, заодно обвинив Сербию в развязывании гражданской войны, этнических чистках и прочих мерзостях. Ну, а затем «помогут» всем остальным республикам обрести «свободу».

На минутку в высоком кабинете зависла тишина, лишь из-за плотно закрытых дверей доносился смутный треск пишмашинки.

– Уж если вы здесь, – по-прежнему медленно вымолвил Велько Кадиевич, – следственно, в Москве выработан план, как противостоять крушению Югославии?

Гирин энергично кивнул.

– Мы знаем, какие враг предпримет ходы, кого именно задействует, где и когда. А силы копятся немалые! У меня, у самого волосы на загривке шевелились, стоило перечесть список одних только вооруженных формирований здешних политических бандитов. «Хорватские оборонительные силы» в Загребе, под командованием Блажа Кралевича; «Хорватский совет обороны» в Мостаре, командир – Миливой Петкович; «Армия освобождения Косова» – там настоящие уголовники, вроде Хашима Тачи или Адема Яшари; македонская «Армия национального освобождения» из Шар-Планины, командует боевиками Али Ахмети… Ну, и так далее. Конечно, будут перестановки и рокировки, враг станет на ходу менять тактику и стратегию… Да и пусть мечутся! Будем держать их под наблюдением – и противодействовать! Даже не отвечая ударом на удар, а предотвращая любые акции врага. Националисты переходят в наступление? А мы ударим им в тыл! Готовятся к захвату поселка или аэродрома? А угодят в засаду, под перекрестный огонь!

Генерал хрипло захохотал, шлепая ладонями по подлокотникам.

– Добро, друже капитан! Добро! А вы уже дали какое-то название вашей секретной операции?

– Это ваша секретная операция, друже генерал, – тонко улыбнулся Иван.

Кадиевич весело оскалился.

– Тогда… Назовем ее операцией «Контрудар»! И мы еще посмотрим, где сильнее вздрогнут – в Белграде, или в Лондоне и Бонне!

Среда, 25 марта. День

Израиль, Беэр-Шева

Север пустыни Негев убеждал глаза, что это полупустыня. Десятки ручьев и речушек пересекали с виду бесплодную землю, а где влага, там и жизнь. Вода скоро иссякнет, оставив по себе сухие русла, вот каждая травинка-былинка и спешила вырасти, отцвести, да и увянуть с чувством исполненного долга.

А ведь без слез не взглянешь… Полустертые ветром холмы, наметы песка, каменистые пустоши… И зелененькая травка, с наивным упорством пробивающаяся к губительному солнцу.

Мы долго колесили в окрестностях древней Беэр-Шебы, пока не сыскали подходящее место для раскопок – в обширной низине меж двух обрывистых холмов.

По сценарию, фильм начинался в лагере археологов, и нам нужно было изобразить земляные работы. Изя мигом развернул бурную деятельность, припахав всех, включая Гайдая.

В бестолковой суете, мы растягивали веревки и вбивали колышки, намечая квадраты будущих раскопов, да метровой ширины межи между ними – всё по науке. А вот копать…

Орудовать лопатой под жарким солнцем – то еще удовольствие. Зато все мужчины киноэкспедиции – актеры, операторы, осветители «и другие официальные лица» – загорели первыми. Нина Павловна ревностно следила, чтобы никто не «сгорел на работе», и крема для загара уходили литрами.

Видя такое дело, женщины дружно возмутились, и тоже потребовали шанцевый инструмент в свои нежные ручки.

Правда, красавицы скоренько бросали орудия труда, и тихонько сбегали за дальний холм, чтобы вволю позагорать топлесс.

«Надо же как-то закрасить розовые полоски от лямок, – деловито объясняла Инна, – а то, когда разденешься, так некраси-иво…»

…Я поширкал заступом, выравнивая стенку раскопа, вытер тюбетейкой потное лицо, и вновь напялил свой головной убор. Бейсболка, как у Видова, подходила лучше моей «бескозырки», но большие темные очки тоже неплохо справлялись, прятали глаза от жалящих лучей.

Воткнув заступ в рыхлую кучу песка, я взялся за подборную лопату. По гулким мосткам как раз спускался Эшбах, толкая скрипучую тачку.

– Alles gut! – осклабился он.

– Ja, das stimmt… – прокряхтел я, нагружая.

– Вы, давайте… это… посматривайте, – раскомандовался Динавицер, с уханьем ковыряя глину старым добрым ломом. – Ари вчера подобрал настоящую тетрадрахму – прям, как тот самый Иудин сребреник!

– Перекур, мужики! – решительно заявил Белявский, поправляя панаму. – Изя, излагай!

– Чё? – вытаращился консультант.

– А чё хочешь! – расплылся актер, приседая на дощатый трап. – О! А почему Беэр-Шеба?

– А-а… – Изя стряхнул верхонки, и накинул рубашку, прикрыв натруженные плечи. – Ну-у, это седая и лысая древность! «Беэр» переводится «колодец», а «шева» означает… О, тут можно по-разному трактовать! И как цифру семь, и как форму слова «клятва». По версии сочинителей Библии, где-то здесь, в Вирсавии, то бишь, в Беэр-Шебе, Авраам вырыл колодец и заключил союз с Авимелехом, царем Герара. А в знак клятвы верности патриарх принес в жертву семь овец. То есть, по-библейски, «Беэр-Шеба» расшифровывается, как «колодец клятвы» или «колодец семи». Лично я придерживаюсь мнения, что в здешнем райском уголку выкопано семь колодцев, потому так и названо… Всё, перекур окончен! За работу, товарищи! Докажем рабочим и крестьянам, что прослойка – это ого-го!

– И-го-го… – заворчал мой тезка, подхватывая лопату.

– Вы, товарищ Боярский, неверно интерпретируете народную мудрость, – болтал Динавицер, натягивая рукавицы. – Кони дохнут не от работы, а от несознательного отношения к труду!

Посмеиваясь, массируя мышцы, я решил схитрить, и шагнул в нетронутый угол раскопа, где лежалым накатом желтела супесь. Мой расчет удался – сыто ширкнув, заступ углубился на штык лопаты. Рядом громыхнули жестью носилки – Виторган и Видов утерлись полами рубашек.

– Душновато сегодня, – ухмыльнулся Олег, – вы не находите, товарищ помреж?

Красноречиво хмыкнув, я сноровисто накидывал грунт, а Эммануил Гедеонович забурчал:

– Ага… А ночью плюс четыре было – в холодильнике теплее!

– Пустынная специфика! – щегольнул словцом «Стивен Фокс».

Тут моя лопата ударилась о твердое, и я замер. Осторожно сгреб податливый песок – и свету открылись белые ребра, обтянутые желтой кожей. Заступ рассек и кожу, и ошметки выцветшей ткани.

– О-о! – округлил глаза Андреас. – Alles kaputt…

– Ох, и ничего себе… – выдохнул Виторган. – Изя! Тут захоронение!

– Где?! – протолкавшись, Динавицер жутко посерьезнел. – Та-ак… Хм… Мелковато… Может, паводком размыло? Ну-ка… – забрав у меня лопату, он осторожно разгреб песок. – Олежа, будь другом, сбегай за моим чемоданчиком…

– Щас я!

Видов покладисто испарился. Минуты не прошло, как он спрыгнул в раскоп, протягивая Изе его потертый багаж.

Уловив смущенное выражение на лице Олега, я понятливо улыбнулся. Ну, разумеется…

Вскоре раскоп окружили все наши женщины, включая Нину Павловну и молоденькую звукооператоршу Ирочку. Тихое ойканье и оживленное перешептыванье почти слилось с заунывным ветерком, что перевевал пески.

Изя, впрочем, не обращал ровно никакого внимания на вежливую суету вокруг – он тщательно расчищал «культурный слой» скребком и щеткой.

Ветхий рукав из плотной брезентовой ткани разлезся, почти не скрывая темно-желтую руку, усохшую скрюченную конечность.

– Тут вовсе не древняя могила, – отрывисто сказал Динавицер. – Этой мумии… Ее захоронили лет пятьдесят назад…

Кисточка археолога прошлась по фалангам пальцев, обтянутых пергаментным покровом, и сверкнуло колечко… Нет, это был странный и невзрачный перстень, простенький камушек в дорогой оправе из платины – овальный кристалл хиастолита, распиленный поперек главной оптической оси. На свету заиграл серый крест.

Наташа, неожиданно вскрикнула. Бледная впросинь, она стояла на самом краю раскопа, и чуть не упала. В последнюю секунду женщина извернулась – спрыгнула неловко, а я метнулся навстречу, бережно хватая «Талию» за талию.

– Что с тобой, Наташка? – встревожился я. – Ты вся дрожишь!

– Это он! – выдохнула женщина, не отрывая глаз от мертвой руки, словно завороженная тусклым блеском кольца.

– Кто?

– Вильфрид Дерагази!

Там же, позже

– Чертов, чертов отморозок! – яростно шептала Наташа, с ожесточением разгребая песок. – Это по его вине я росла без отца! Да что – я?! Мама всю свою жизнь была несчастна из-за него! Ксеноморф паршивый… Убить его мало!

На секундочку освободив одну руку, я погладил подругу по напряженной спине, и она всхлипнула от мгновенной ласки.

– Хорошо, хоть песок… – пропыхтела Инна.

– Миш, тут какие-то железяки… – подала голос Рита.

– Где?!

– Вот…

Я осторожно закопался, выуживая из сухого песка ломаную трубку с огрызками стабилизаторов.

– Ага… – протянул, соображая. – Похоже на пороховой двигатель… Ну, да. РПГ-2, наверное… Граната угодила в склон, осколками посекла Дерагази – и завалила песком…

Я привстал, выглядывая в сторону лагеря – там горели огни и громко играло радио. А над пустыней густели сумерки. Жара спадала, и ветерок делался знобким, обещая ночной холод.

Рута с Олегом отъехали в Беэр-Шебу, повезли мумию Вильфрида нашего, Дерагази, а я с девчонками трудолюбиво копался в песке и пыли, надеясь отыскать вещи убиенного.

Сумрак наливался чернотой, надежды таяли…

Три грации, стоя на коленях, ссутулились в изнеможении.

– Может, глубже копнуть? – чуть виновато спросила Инна.

– Да нет… – вяло откликнулась Наташа. – Темно уже…

– Возьмем фонарик! – выпрямилась Рита, но сразу сникла.

Потянулась пауза. Насторожившись, я различил шорох, и на лиловом фоне небес прорезалась темная фигура. Харатьян? Эшбах?

– Миш, вы не это ищете? – сказали потемки голосом Изи. Зажегся маленький фонарик. Дрожащий луч высветил пухлый прорезиненный пакет и облезлый бархатный футляр.

– Я, когда откопал трупак, – серьезно и негромко молвил Динавицер, – нашел это в его куртке – там были такие, специальные карманы. Ну, и сунул в свой чемоданчик…

Охнув, Наташа протянула руки к черному футляру, и консультант сразу отдал его. Вздрагивающая женская рука вытащила на тускнеющий свет фонарика драгоценную подвеску из крупного лимонно-медового кристалла и четырех небольших серых камней, заделанных в матовую металлическую оправу. Наверное, из платины.

– Она… – вытолкнула Талия истончившимся голосом. – Та самая…

– Носи на здоровье, – улыбнулся Изя. Встрепенувшись, он прислушался. – О, кажется, Рута пожаловала… Спрячьте – и пошли!

Пакет я сунул под куртку, а подвеску Ната утаила куда изобретательней – нацепила на свою испачканную блузку.

Динавицер ушел, не дожидаясь нас, и я испытал к нему теплое чувство благодарности – Наташка снова улыбалась, мне и миру.

Изя ничего не просил взамен, но я, хоть и недавно узнавший своего одноклассника по-настоящему, догадывался о скрытых желаниях историка-консультанта. Он ждал приглашения к тайне…

А в лагере, в кругу из машин горел костер, и шумела вся наша киноэкспедиция. Рута с Олегом восседали на подножке «штаб-салона», как царь с царицей – очутившись в центре внимания, они с удовольствием делились давними секретами.

– …Я-то был уверен, что Вильфрид Дерагази придуман Ефремовым, – удивленно говорил Видов, вороша волосы, – а оказалось, это реальное лицо! Вернее, реальная морда – уж очень неприятный тип. И никакой он не турок, а вовсе даже немецкий еврей…

– …А если еще точнее, – решительно подхватила Шимшони, – израильский мафиозо! Авторитет из «Кошер Ностры», как мрачно шутят в Интерполе. Был у него пунктик по части истории с археологией, а в остальном Дерагази промышлял традиционным для еврейской мафии бизнесом – торговал оружием, а где-то с пятьдесят четвертого промышлял контрабандой тяжелой воды. Не знаю, слышали ли вы про версию, что Давид Бен-Гурион ввязался в Суэцкую войну пятьдесят шестого года как бы в обмен на содействие Франции по ядерной программе Израиля? Построить нам реактор в Димоне французы помогли, а вот продавать тяжелую – дейтериевую – воду отказались. Зато две мафии, израильская и итальянская, сговорились – и скооперировались!

– Мы и с полицейскими чинами пересеклись, – заулыбался Олег, – и со старым «моссадовцем». Перед русской водкой они не устояли, и мы узнали много-много интересного!

Шумная аудитория ответила понятливым смехом.

– Один литр тяжелой воды стоил двести долларов, – посерьезнела Рута, – тогдашних, полновесных «баксов», а бочка – сорок две тысячи. И это лишь официальная цена! А грузовик, груженый бочками? А караван грузовиков? В общем, старый Шломо даже дату припомнил – двадцать восьмое октября пятьдесят шестого года…

– …За пару дней до этого, – подхватил Олег тем глуховатым, вкрадчивым голосом, которым обычно страшилки проговаривают, – осведомитель фидаинов – так называли шпионов-диверсантов египетского президента Насера, как раз захватившего сектор Газа… Так вот, этот информатор доложил, что в порт Ашкелона снова пришла старая галоша из Бриндизи – ее пару месяцев назад разгружали глубокой ночью под усиленной охраной. Таинственный груз тогда перевалили на грузовики, а те сразу покинули порт и укатили в направлении Беэр-Шебы. Скорее всего, полагал осведомитель, этой ночью история повторится. Египтяне сразу жутко возбудились, решив, что в грузовиках что-то шибко ценное, и устроили засаду – здесь, в Негев, на полпути между Ашкелоном и Беэр-Шебой…

– …Свидетелей ночного боя не осталось, но сган ницав… э-э… нынешний шеф-суперинтендант полиции Беэр-Шебы, а в то давнее время – сопливый курсант, легко реконструировал события. Караван попал в ловушку! Фидаины-таки перебили его охрану, но та дралась отчаянно и умело, и многих египтян забрала с собой. А потом… – Рута насмешливо улыбнулась. – Можно себе представить, до чего ж разозлился командир ДРГ, обнаружив в кузовах не ящики с золотом, а бочки с обыкновенной, как ему казалось, водой!

– Кстати, – усмехнулся Олег, – фидаины далеко не ушли – по пути в Газу их перехватил и пострелял израильский спецназ. А сегодня… Можно сказать, что история с нападением на мафиозный караван, что случилась сорок два года назад, наконец-то закончилась – мы нашли «караван-вожатого». Вильфрида Дерагази.

– Могу добавить, – разлепил я губы, – что его убило осколками гранаты из РПГ-2, а взрыв обрушил песок – и похоронил Дерагази.

– Собаке – собачья смерть, – тяжело упали Наташины слова.

Глава 4

Среда, 26 марта. Поздний вечер

Израиль, окрестности Беэр-Шебы

– Хороший сюжет, – одобрительно кивнула Гребешкова, и добавила со смешной гордостью: – Я первая читаю Лёнины сценарии! Даже делаю пометки на полях… Да нет, ничего серьезного, просто правлю иногда речь персонажей. Вот, скажем, роль простой деревенской бабы – и вдруг она говорит академическим языком! Ну, не может же быть такого? Согласитесь!

– Соглашусь, – улыбнулся я, подбрасывая в костер пучок сухих веточек акации. Те разом вспыхнули, занялись, расширяя колеблющийся круг света – и сдвигая, уплотняя тьму.

Огонь горел и в самом лагере, и окрест – разбрелась киноэкспедиция, романтический настрой одолел…

Хотя причем тут романтика? Ближе к ночи стало реально холодно – пустыня остывает быстро. А живое пламя не только греет, но и манит, зачаровывает.

Люди тянулись к колыханью пляшущих протуберанчиков, так уж издревле повелось – у костра ночуешь без опасу, хищные твари стороной обходят «огненный цветок»…

– Знаю, интеллигенция морщится от местечковых выражений… – развивала свою тему Нина Павловна, зябко кутаясь в наброшенную на плечи куртку. – Ну, так в них же самый сок! Цветенье языка! Даль, почему-то, не стеснялся простой речи, а сейча-ас… – она обреченно повела кистью. – Как не откроешь нынешние словари – сплошной гербарий!

– Усушка и утруска, – хмыкнул я.

Тут дверца «штаб-салона» распахнулась, вытягивая длинный желтый отсвет, и жалобный голос Гайдая воззвал:

– Нинок!

Гребешкова тотчас же подхватилась, добродушно и чуть смущенно бурча:

– Ничего без меня не может… Иду-у!

Поворошив прогоревшие ветки, я осмотрелся, но моих девчонок не углядел. И отправился на поиски.

Больше всего народу собралось у притухшего костра, что разжигали между стоянкой и лагерем – «звезды» да «старлетки» пекли картошку. На белом фоне палаток я различил демонический силуэт Мсряна, осиянный зловещим багрецом тлеющих углей, и фасонистый профиль Самохиной. Кто-то бубнил:

– Раньше я смеялся над бабушкой – она свято верила в жизнь вечную и бессмертье души. А теперь я ей завидую…

– Да чему там завидовать? Тренькать на арфе и лицезреть лик Господа бабушке твоей все равно не доведется – и руки, и глаза останутся с бренным телом!

– А-а! Да не оттого зависть, что она в рай попадет, а я… хм… в другое место. Просто баба Тома не боялась смерти, и померла с улыбкой!

– А тебе страшно?

– А тебе?

– Еще как! Что ж ты хочешь… Небытие пугает!

– А я вот тоже верю… Немножко.

– Душа – это информация!

– Анечка, инфы без носителя не бывает!

– Здрасьте! А радиоволны?

– Так это и есть носитель!

– А-а… Ну, да, вообще-то…

– Ух, горяченькая!

– Да подожди ты, сырая ж еще!

– Норма-ально! Эх, маслица нету… Сейчас бы располовинить картошечку – и ломтик внутрь! М-м…

– Да ты у нас гурман!

– А то…

Обойдя дружную компанию, я перевалил песчаный холм, шелестевший пучками иссохшей травы, и улыбнулся – у небольшого трепещущего костерка сидела Наташа. Слабое пламя то высвечивало красивое лицо, то нагоняло на него тень.

Подкравшись, я опустил руки на плечи Талии. Подруга даже не вздрогнула, лишь прикрыла ладонями мои пальцы.

– Грустим? – я присел рядом на округлый, словно окатанный в реке камень, ноздреватый и все еще отдававший накопленное за день тепло.

– Чуточку, – Наташа легонько приткнулась к моему плечу. – Дерагази… Это было так неожиданно… Изя обметал мумию, а я весь процесс на камеру снимала, как только не выронила… – длинно вздохнув, она сокрушенно покачала головой. – О, как же я хотела встретить этого мерзавца раньше – и выговориться, выкричаться! А теперь… А что теперь? Всё уже… Зато в душе столько мути поднялось, и никак не осядет…

Мой вздох был полон непритворного сочувствия – знаю, как оно бывает по жизни. По двум жизням…

Я обнял Наташу за плечи, вглядываясь в потемки. Хамсин, вроде, утих над Беэр-Шебой – зловредная пыльца рассеялась помаленьку, и проглянули звезды.

Зря пустыню обзывают унылой, нет, есть в ней и красота своя, и даже очарование. А уж какая ночью опускается тишина – небывалая, неземная…

«Ну, только не в эту ночь!» – шорохи и веселые смешки выдали чье-то приближение.

– Не пугайтесь, – сказала тьма голосом Инны, – это мы!

– Учтите, сидячих мест нема! – отозвался я строгим голосом кондуктора.

– А мы с собой принесли! – хихикнули в ответ.

Рита с Инкой примостились на хлипкие фанерные ящики.

– Хорошо сидим!

– Мы, вообще-то, Наташку искали, – «главная жена» осторожно заерзала на шатком седалище. – А то пошла-а куда-то, одна, и вся такая подавленная…

– Как пюре, – натужно пошутила Талия.

– Это ты из-за этого… – вполголоса спросила Инна. – Из-за Дерагази?

– Да наверное… – промямлила Наташа, непроизвольно напрягаясь. – Представляете, я до сих пор «Лезвие бритвы» не читала! Так только, пролистала местами… Как попадется его паскудное имя, так у меня внутри всё прямо переворачивается!

Она смолкла, и в зыбкой тишине были слышны лишь смутные голоса за холмом, да потрескивание костра. Я крепко задумался, глядя на пламенеющие язычки, а Ивернева заговорила, глуховато и негромко:

– Мама рассказывала, как Ефремов приезжал к нам… Целый вечер просидел, всё выспрашивал – и записывал в тетрадь. Мамулька ничего не скрывала, просила только, чтобы Иван Антонович изменил в романе ее имя… Впрочем, вру – ни писателю, ни даже мне она так и не открыла, как Дерагази сумел завлечь ее в свои темные дела. Моя мама… Она сама родом из сибирских казаков с Алтая, из Шерегеша. И звали её вовсе не Наталья Черных, а Таисия Абрамова…

Наташа отстегнула подвеску, и протянула мне.

– Те самые серые камни… Князь Витгенштейн купил эту вещь у Денисова-Уральского… Только автор «Лезвия бритвы» немного напутал. Я читала пролог, там он пишет, что подвеску украшал ярко-желтый топаз, а это неверно… – Талия проговаривала слова замедленно, словно оттягивая неизбежное признание. – Тот ювелир… Он использовал только русские самоцветы, а желтые топазы добывают в Бразилии. Здесь вот – уральский гелиодор. Красивый, правда? Его еще «золотым бериллом» называют…

Я задумчиво держал украшение на ладони, покачивая так, чтобы слабый свет костра преломлялся в гранях – крупный гелиодор будто копил в себе чистое янтарное сияние, а льдистые серые кристаллы рассыпали неожиданно теплые выблески.

Давняя тайна Наташки, мучительная для нее, взволновала меня. Войти в соприкосновение с живыми героями любимой книги! Каково? Ты-то держал их за прекрасную выдумку, а они – живые, чувствующие радость и боль!

Сдерживая эмоции, я жадно внимал Наташе.

– Мама реально приехала в Ленинград… году так в пятьдесят пятом – поступать в ЛГПИ, где ей и промыл мозги «археолог» Вильфрид Дерагази, – проговаривала подруга голосом, немного отстраненным, словно вчуже. – Он тогда добыл для мамы липовый паспорт на имя Натальи Павловны Черных, и велел втереться в доверие к Мстиславу Иверневу… Проникнуть к нему на квартиру и похитить дневники его отца, умершего в блокадном сорок втором.

А дальше, как и в романе, что-то в сказочке пошло не так. Мстислав Максимилианович понятия не имел, что был паранормом, а «Тата Черных» тем более не знала про доставшуюся ей по наследству «закладку» в геноме. Факт в том, что, лишь встретившись взглядами, они оба испытали дофаминовый шок такой силы, что противостоять ему было невозможно…

Я молча кивнул, отлично помня ту нещадную тягу к Наташе, что мучала меня. Мои ноздри дрогнули, словно улавливая чудный аромат «кофе по-бедуински». Какое счастье, что Наташа переложила тогда запретные прянности! Или дело вовсе не в «эликсире любви»?..

Талия вытянула руки к костру, вяло пошевеливая пальцами – ветерок из Негева долетал зябкий.

– Дерагази, узнав, что «Тата» реально влюбилась в Ивернева и собралась замуж по липовому паспорту, пришел в бешеную ярость, стал маме угрожать, гад такой… Ясное дело, «Тата» вынуждена была бежать, перед этим рассказав всю правду Евгении Сергеевне, матери Мстислава…

Гибко изогнувшись, «златовласка» разворошила костерок гибкой веткой, затем и ее бросила на угли. Вспыхнули синие огонечки, глодающие лозу.

– Через пару недель, когда мама вернулась в родные пенаты, выяснилось, что её скоротечный роман с Иверневым без последствий не остался… – Ната слабо улыбнулась. – Родилась я. А дальше всё развивалось совсем по иному сценарию – никакой чёрной короны итальянцы не нашли, а Вильфрид Дерагази неожиданно исчез, вместе с украденными «серыми камнями»…

– А Мстислав? – выдохнула Инна, кругля глаза. – Он искал твою маму?

– В романе – искал, – с горчинкой улыбнулась Талия, и вздохнула. – Мамулька, убедившись, что «гипнотизёр» реально не вернётся, и ни мне, ни ей самой ничего не угрожает, написала Иверневу в Ленинград, но он так и не смог простить «Тате» её обман, хотя факт своего отцовства не отрицал. Только году в семьдесят пятом году я, послушав маму, взяла фамилию отца. Ему самому это уже было безразлично, он пятью годами ранее пропал без вести во время экспедиции… где-то в горах, на границе с Ираном и Афганистаном… Вот только похвалиться новым паспортом перед мамой я так и не успела…

– Она умерла? – тихонько спросила Рита.

– Мамулька – паранорм, – грустно улыбнулась Наталья Мстиславовна, – она и в сорок два выглядела, как студентка третьего курса. Мама погибла. В аварии…

Наташа замолчала, а Инна, погладив ее по рукаву куртки, прошептала жалостливо:

– Бедненькая…

Внимательно глянув на Дворскую, я подпустил к губам скупую улыбку.

– А ведь ты меня обхитрила, Наташка, когда уверяла, будто программа «АмРис» – творение целой группы из Новосибирска. Каюсь, поздно я исходники «АмРис» просмотрел, и не сразу понял, что писал один человек, а не несколько! У каждого разработчика свой стиль, своя манера написания программного кода, а уж со вставками на ассемблере… Там вообще всё индивидуально. А мне, видать, дофамин вконец синапсы залил! Вместо того, чтобы тащить гениальную блондинку в МГУ, на вычтех пристраивать, я ее в секретаршах мариновал, дурака кусок… Колись, давай! Ты ведь сама писала прогу? На коленке, в перерывах между вызовами «скорой»?

Я нарочно взял путанный, прокурорско-адвокатский тон, чтобы смягчить скорбь и тщету воспоминаний.

– Ну… да, – созналась Талия. – Мне было очень стыдно, только… А как еще? Хвастаться, что ли?

– Не хвастаться, а гордиться! – с чувством парировала Рита.

Вместе с Инной они подсели поближе, обнимая Наташу.

А я, как человек черствый и лишенный «романтизьму», решил, что к этой «сцене из семейной жизни» очень подошел бы сентиментальный, умилительный смайлик…

* * *

Легли мы поздно, и угомонились не сразу. Последний костер полуночников догорал, засвечивая полог палатки.

– Хорошо, хоть не шумят, – зашептала Рита, тискаясь.

– Не говори…

– А тут точно нет всяких… этих… букашек-таракашек?

– Да какие тут букашки… Так, скорпионы, разве…

– Ми-иша!

Тут за входом замаячили тени, «змейка» зашуршала вниз, и к нам забрались Наташа с Инной, держа в руках одеяла.

– Пусти-ите переночева-ать!

– Хотите, чтобы помощника режиссера обвинили в аморалке? – кротко вопросил я.

– Нам хо-олодно! – заныла Инна. – И Наташка с меня постоянно одеяло стаскивает!

– Вот на-аглая… Миш, ну пусти-и! Мы только на одну ночку, правда-правда!

– Да ложитесь уж, – проворчала Рита, улыбаясь.

Подруги захихикали, завозились… Наташа живо залезла ко мне под одеяло, крепко прижимаясь «нижними девяноста», и стихла.

Покой длился недолго.

– Ната-аш! – громким шепотом позвала Инна. – Спишь?

– Не-а… – глухо отозвалось у меня под боком.

– Получается, что история твоей мамы – главная в «Лезвии бритвы»?

– Ну-у… Я бы так не сказала. Там же еще, вроде, о том индийском скульпторе, о докторе Гирине… Хм… Только сейчас до меня дошло, что нашего моремана зовут точно так же – Иван Родионович Гирин!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.