# Звезда заводской многотиражки

Саша Фишер

"Наш корреспондент трагически погиб, выполняя задание редакции…" – напишут завтра в новостях. Только я этого не увижу, потому что разбился об бетонный пол цеха заброшенного завода.Я упал с огромной высоты.Но почему-то не погиб, а провалился во времена позднего Советского Союза. И попал в тело только что получившего диплом факультета журналистики парня, которого распределили в заводскую многотиражку.Ах как иронично!Где же я так нагрешил-то, что колесо Сансары снова отправило меня работать в прессу?

Название: Звезда заводской многотиражки

Автор(-ы): Саша Фишер

## От автора

Прежде чем мы начнем, хочу рассказать короткую предысторию о том, откуда вообще появилась эта идея.

Это был 2004 год. Волею всяких там сложившихся обстоятельств я оказался в родном городе, без работы и денег. И в поисках средств к существованию обратился неожиданно для себя не в новомодные рекрутинговые агентства, а в старорежимное бюро по трудоустройству. И направили меня там в многотиражку местного шинного завода, который как раз в этом году неожиданно воспрял ото сна и запустил снова свои производственные мощности после долгих лет простоя. Ну и газету там решили восстановить тоже.

Деньги были, прямо скажем, не ахти, но любопытство сильнее. В общем, затянул пояс и пришел. Меня встретил главный редактор, парень примерно моих же лет. И сообщил, что больше никого в нашей редакции не предвидится. Незачем. Еженедельник на четыре полосы мы вполне потянем и вдвоем.

Так я оказался в настоящем заповеднике СССР посреди расцветающего буйным цветом капитализма. Главный редактор появлялся на заводе раз в неделю, чтобы забрать у меня дискету с текстами и выдать новые задания. А основные оперативные обязанности – слушать селекторные совещания, брать интервью, проводить опросы и бегать за информацией в разные подразделения – легли на меня. В моем же распоряжении оказалась и вся редакция. Пять рабочих столов, печатные машинки, стенд для верстки, огромные подшивки газеты за прошлые годы, два массивных дисковых телефона и селектор. Журналы по нормам ГТО и коробки с фотографиями. И множество артефактов в столах – забытые поздравительные открытки, игрушки, записки, заколки, засохший лак для ногтей… Прямо-таки музей, а не офис.

И я работал.

Слушал бесплотным призраком каждое утро, как начальники цехов обсуждают с директором свои текущие дела, ходил на обед в заводскую столовую, носил шоколадки девочкам из отдела кадров. Бродил по длинным галереям, соединяющим цеха. Слушал разговоры рабочих в курилке. И как они поют хором в душе после смены, тоже несколько раз слышал. Ссорился с председателем профкома, не помню уж по какому поводу, но он был вообще товарищ довольно склочный.

И все время пытался представить, а как здесь было раньше, когда все столы в редакции были заняты? Ностальгия по прошлому постоянно сквозила в разговорах старых сотрудников. Ей были пропитаны подшивки старых газет, которые я часто листал, фотографии с каких-то бесконечных мероприятий, спартакиад, конкурсов самодеятельности и черт знает чего еще.

Было интересно. Потом я уволился и уехал в другой город. Но теплые воспоминания о том, как я полгода работал в заводской газете, у меня остались.

Пока я работал над «Пионерским гамбитом», перелопатил много информации про поздний СССР. И это, ясное дело, всколыхнуло мою память.

И я подумал: «А какого черта?! Я же писатель! Нельзя таким хорошим и теплым воспоминаниям просто так пылиться на задворках памяти!»

Так что, добро пожаловать назад в СССР, в 1980 год, в город Новокиневск.

P. S. Город вымышленный. Это просто собирательный образ нестоличного города где-то на просторах нашей бескрайней родины.

## Глава первая. Плановое устаревание

– А за что вас увольняют? – внезапно спросил Сережа, глядя на меня прозрачными, незамутненными глазами.

«Не твое собачье дело!» – чуть было не ляпнул я. Уже разболтали, блин. Надеялся по-тихому уйти. Зря. Я посмотрел на Сережу. Неплохой парень наш фотограф на самом деле. Тупенький такой, жизнерадостный. Как помесь хаски с померанским шпицем, даром что ростом под два метра. Нелепый, как ветряная мельница на крыше малолитражки.

– Не сошлись характерами с новым начальством, – дипломатично ответил я. Ну да. Он мне сказал на толерантном, что я мамонт и мои представления о жизни вообще и работе в частности устарели уже лет десять как, а я в сердцах обматерил этого сопляка с художественно выбритыми висками. – Ну где там этот хренов сторож уже?

Я еще раз с силой вдавил пуговку звонка и приложил ухо к двери. Звонок заливался тревожной трелью.

– Может, через забор перелезем? – предложил Сережа. – А удостоверения потом предъявим…

В его словах был резон. Заброшенный новокиневский шинный завод не ахти какое ценное имущество. Сдается мне, нынешний собственник сторожа сюда посадил, чтобы кого-то из своих престарелых родственников к делу пристроить. Мало ли всяких бодрых пенсионеров, которые не работать не могут, но их богатый жизненный опыт на нынешнем кадровом рынке стоит хрен да маленько. «Вроде тебя», – ехидно подсказал внутренний голос. Стало тоскливо. Это перед Сережей я могу сколько угодно выпячивать челюсть и цыкать зубом. Себя-то не обманешь… Вот закончу я последнюю свою статью для «Молодежной правды», и что потом? Обивать пороги редакций других газет? Унижаться перед сопляками вдвое себя моложе в креслах главных редакторов? Краснеть до ушей, отвечая на вопросы невесомых девочек-эйчаров? Нет, нет, не был, не владею, у меня кнопочный…

За дверью КПП послышались шаркающие шаги.

– Чего надо? – раздался приглушенный голос. – Частная территория, устебывайте отсюда!

– Мы из газеты «Молодежная правда», – сказал я. – Вам должны были звонить из редакции.

– А документы у вас есть? – сварливо буркнула дверь.

– А то, – хмыкнул я. – Удостоверение прессы, задание редакции с печатью, все честь по чести. Вы же Иван Львович?

– Сейчас, погодите минуту. – Шаги ушаркали вдаль. Минуты через три вернулись. Скрежетнул ключ в замке, лязгнула щеколда. Заскрипели ржавые петли. Дверь распахнулась. Изнутри пахнуло горячим воздухом, запахом домашнего супа, и было слышно, как бормочет телевизор. Иван Львович явно не ждал никаких гостей. И особенно оказался не готов к тому, что гости будут вежливо стучаться в дверь, размахивать корочками прессы и бланками с печатями. Выглядел он примерно так, как я его себе и представлял. Седые волосенки, майка, треники… Блин, ну вот откуда он в нынешнее время взял такие треники, а? Кто-то до сих пор их производит для таких вот ретроградов, которые желают в домашней обстановке выглядеть как образцовый дворовый обрыган позднебрежневских времен? Нет, я тоже ретроград, но от вида растянутых коленок меня аж зло берет.

Сторож выпятил вперед впалую грудь, приосанился и с подозрительным прищуром оглядел нас с ног до головы.

– Вы, что ли, журналисты? – спросил он с видом важным, как у гуся-альфача.

«Табличку на лоб забыли приклеить, старый хрен», – подумал я. И вдруг с ужасом понял, что не такой уж он и старый. Выглядит как мешок говна, это да. Но ему еще и шестидесяти нет. «Смотри, вот оно, твое будущее!» – ехидно осклабился внутренний голос. Я молча, жестом бывалого опера, выхватил удостоверение и предъявил его в развернутом виде. Сторож подслеповато прищурился.

– Колокольников Жан Михайлович, – прочитал он почти по слогам. – Что за имя такое? Ты не русский, что ли? На вид вроде нормальный…

– Местный я. У отца чувство юмора было дурацкое, – я хмыкнул. Знал бы он, сколько раз мне приходилось отвечать на этот вопрос. В школе я всерьез даже думал сменить имя на что-то более привычное русскому уху, вроде Евгения или Святослава. Но ноги не дошли, а сейчас какой смысл уже?

– Колокольников… Это не ты, часом, писал про мафию Мельникова в толстушке? – Взгляд выцветших глаз сторожа впился в мое лицо. Надо же! Никогда не знаешь, где слава тебя настигнет, а! Я думал, что мои подвиги в девяностые никто и не помнит уже. – А я еще, помнится, думал, что это за инициалы такие – Ж и М.

Сторож глумливо захохотал и отступил от двери, пропуская нас внутрь КПП. Единственного официального входа на территорию бывшего завода. Проходная давно и прочно забита фанерными щитами, над забором – шипастый серпантин колючей проволоки. Свеженькой такой, видно, что подновляют. Правда, судя по фотографиям всяких любителей индустриальной заброшки, пробраться на запретные пятьдесят гектаров можно, крысиных нор за долгие годы наделали достаточно. Но мы же не какие-то там маргиналы, у нас официальный допуск!

Внутри бетонной будки рядом с ржавым железным занавесом боковых ворот ничего непредсказуемого не было. Узкий коридор со второй дверью в конце, стеклянная стенка с окошечком и облупленной надписью «Предъяви пропуск!». За ней – диванчик, тумбочка с маленьким телевизором, стол. На столе – миска с супом и старенький электрический чайник. На пакете – нарезанный хлеб, половина луковицы и граненый стакан, наполовину наполненный прозрачной жидкостью. Обедать собирался наш Иван Львович, а бутылку под стол спрятал, перед тем как дверь открыть.

– Документики при себе имеются? – Иван Львович шустро пробрался в застекленную каморку, сдвинул миску супа и хлебушек в сторону и достал откуда-то потрепанного вида гроссбух и авторучку с погрызенным колпачком. – Так… Сейчас четырнадцать десять…

– Иван Львович, вы серьезно? – не выдержал я.

– Порядок должен быть! – Сторож строго уставился на нас. А потом резко махнул рукой и захлопнул журнал. – Да ладно, кому это нужно уже? Идите себе, бродите сколько угодно, все равно там давно хлам один только остался.

– Приятного аппетита, Иван Львович, – сказал я и прошагал по узкому коридору к внутренней двери, еще в незапамятные времена обитой коричневым дерматином.

– Столько места зря пропадает, жалко, – сказал Сережа, расчехляя свою камеру. Я поежился. После жарко прогретой будки КПП ноябрьский воздух уже не казался таким уж теплым. Ну, то есть для ноября было тепло, конечно… – Могли бы, что ли, общественное пространство тут открыть. Или торговый центр хотя бы.

– Для новомодного лофта дореволюционные постройки нужны. Краснокирпичные и с фигурными окнами, вроде спичечной фабрики или того же пакгауза на набережной Киневы, – я хмыкнул, осматривая покрытый трещинами асфальт, посеревшую облицовочную плитку длинного административного корпуса, обвалившуюся галерею, ведущую к бетонной махине одного из цехов… – А тут голимый совок. Скучные коробки, как их ни закрашивай.

– Не скажите, Жан Михайлович. – Сережа несколько раз щелкнул фотоаппаратом, пристреливаясь. – Это как раз и может быть фишкой. Кстати, а почему его забросили? У меня дед здесь работал, судя по его рассказам, все было хорошо. Профилактории какие-то были. Лыжная база, Дворец культуры. Куда это все сейчас делось?

– Сережа, ну что ты как ребенок, ей-богу? – Я задрал голову и приложил ладонь ко лбу. Все-таки вблизи эти цеха производили впечатление, что и говорить. Внутри, наверное, парочка гинденбургов легко разместятся, и еще место останется. – Это же при Советском Союзе было. Тогда у всех было все хорошо. И профилактории, и профсоюзные путевки на море, и прочие семью семь удовольствий.

– Если все было хорошо, то почему развалилось? – Сережа опустился на четвереньки, чтобы снять крупным планом валяющийся на россыпи стеклянных осколков здоровенный болт.

– Я журналист, а не политолог, – буркнул я и торопливо пошагал вдоль бетонной стены. Под ногами хрустела то бетонная крошка, то битое стекло, то сухие стебли травы. Разруха была прямо-таки образцовая, в каждом предмете, в каждой постройке. Растворена в воздухе, размахана ржавчиной по металлическим арматурам, грязными разводами по бетону, расползалась трещинами на асфальте.

А вот и проходная с внутренней стороны. Стекол уже давно нет, вместо них – изрисованная уродскими граффити фанера. И сразу за ней – круглая площадь. Когда-то куча мусора посреди нее была клумбой. А у статуи героического рабочего в середине когда-то были обе руки.

– Шинный завод старший Мельников приватизировал, – сказал я. – Еще в самом начале, когда Союз начал рушиться. Потом выяснилось, что для управления производством его бычье совершенно непригодно, и он продал его москвичам. В две тысячи четвертом завод снова запустили и даже частично модернизировали. Ты уже должен был застать, нет?

– Мне было восемь лет, я не сильно интересовался, – сказал Сережа, подбираясь поближе к статуе. – Но вроде что-то помню. Дед уже тогда был на пенсии, но радовался, что завод снова ожил. А потом что?

– А черт его знает… – Я натянул капюшон. С неба начало сыпаться что-то среднее между дождем и снегом. – Сначала там авария случилась с пожаром, потом убили одного из совладельцев, потом раскрыли чуть ли не наркокартель на базе местной поликлиники. Потом вскрылся еще какой-то криминал… В общем, какая работа в таких условиях? Так что всех опять пнули в бессрочный отпуск, производство остановили. И так уже лет десять.

– И что, реально кто-то до сих пор считает, что он в отпуске? – Сережа уставился на меня немигающим взглядом. Глазищи эти его незамутненно-детские. Хвостик на макушке. В ухе серьга с какой-то висюлькой. На шее видно край татухи. Если бы я так выглядел в его возрасте, я бы даже до соседнего квартала бы не дошел. Ой, да фигли я? Другое время, другая мода…

– Пара сотен сотрудников в штате числится, да, – я кивнул. – Пойдем в цех заглянем. В тот, где пожар был…

– Слушайте, а вы не думали ютуб-канал вести, а? – В прозрачных глазах Сережи засветился неподдельный энтузиазм. – Вы же столько всего про город знаете, да еще и внешность у вас фактурная… С монетизацией, конечно, сейчас непросто, но можно бусти завести, да и на донаты народ не скупится. Внешность у вас такая фактурная, только стрижку я бы подправил чуток…

– Снимай давай лучше. – Я ускорил шаг. В самое яблочко бьет, филин простодушный. Даже фотограф, вдвое меня моложе, и тот больше думает о моем будущем, чем я сам. Ютуб-канал завести, надо же… Это что-то на молодежном, куда мне?

Хотя не такой уж я дремучий ретроград, каким пытаюсь прикидываться, что уж. Ноут современный, в онлайн-игры играю, да и ютуб за завтраком-ужином поглядываю. Обзоры всякие, стримы. Внешность фактурная? Я всю жизнь работал в газете, перед камерой держаться не умею. Да и что рассказывать в камеру-то? Про то, как я раскрутил дело развесистого треста Мельникова-младшего, а потом, когда его уже повязали, меня его быки по городу гоняли, чтобы научить не совать свой длинный нос в чужие дела? Или про то, как я пробрался под видом пациента в психушку, чтобы репортаж написать? Или…

Сережа продолжал говорить. Сыпал терминами на современном, размахивал руками, рисуя радужные перспективы. Еще пара минут, и он начнет писать бизнес-план осколком кирпича на темно-сером бетоне. Захотелось выматериться. Сдержался. Он и правда хороший парень, просто время неудачное. Вот сдам материал, вернусь домой, выдохну. Обдумаю все как следует.

– Я даже сначала не поверил, что Лео вас уволил, – сказал Сережа. – Как так-то? Вы же всегда были таким… незыблемым, что ли.

– Ага, – я горько усмехнулся. – По земле еще динозавры бегали, а я уже в газете работал.

– А почему вы не стали главным редактором? – Вопрос Сережи отразился от бетонных стен цеха и посыпался битым стеклом прямо мне в душу.

«Журналистом? И какую карьеру ты сделаешь?» – спросила мама, когда мне было шестнадцать.

«Смотри, тут вакансия выпускающего редактора, может, позвонишь?» – спросила жена, когда мне было тридцать.

«В сорок лет уже неприлично бегать по заданиям, как студент!» – сказала бывшая жена, когда мне было сорок.

«Вы уволены!» – сказал Лео вчера. Когда мне пятьдесят.

– Смотри, какая конструкция! – Я зашагал в сторону ломаного клубка из ржавых арматурин. – О, тут есть лестница. Как думаешь, сверху хорошие кадры получатся?

– Ржавое все. – Гладкий лоб Сережи покрылся складками, обозначающими мыслительный процесс. – Давайте я дрона расчехлю. Видос должен отличным получиться.

– На фига нам видос, мы же газета? – спросил я.

– Так для канала в телеге же. – Сережа раскинул свои длинные руки в стороны. – Наши читатели очень любят бэкстейджи.

Канал в телеге. Фидбэк из соцсетей. Рассылка в мессенджерах.

Р-р-р-р-р-р… Я снова почувствовал себя стариком, который ловит блох в свитере. Черт возьми, когда, вот когда мир успел так измениться? Я пришел в «Молодежную правду» сразу после универа и работал в ней без малого тридцать лет. С небольшим перерывом в девяносто шестом, когда пытался затеять свой бизнес. Я всегда был газетчиком, всегда в гуще событий, всегда держал руку на пульсе! Был всеми руками за, когда у газеты появилась электронная версия. А сейчас… Сейчас вдруг осознал, что безнадежно отстал. Редакция изменилась, ее заполнили новые лица, вертлявые девицы с разноцветными волосами, парни в дредах, пыхающие вейпами. Медиапространство. Инфополе. Целевая аудитория…

– Хочу сам посмотреть, – сказал я и направился к ржавой лестнице.

– Может, не надо, Жан Михайлович? – Голос Сережи звучал испуганно. – Там такое все хлипкое… Давайте лучше дроном, а?

«Да пошел ты в жопу!» – подумал я. Я был единственным во всей редакции, кого называли на «вы». Мамонт, мля. Мастодонт. Ходячее живое ископаемое.

Я взялся за покрытую ржавой слизью ступеньку. Пальцам сразу стало холодно. Да и пофиг. Не холодно же мне было сидеть в засаде за гаражами зимней ночью. Не испугался же я перестрелки на «Сковородке», когда надо было досмотреть до конца разборку между «мельницей» и «сухачами». И сатанистов придурочных не испугался на кладбище. Выследил, когда менты руки умыли уже, чтобы найти, кто это собачек похищает.

Я начал подниматься. Ботинки скользили. Надо было зимние кроссовки надеть, пофиг, что снега до сих пор нет.

– Жан Михайлович, не надо! – крикнул снизу Сережа.

«Надо, Сережа, надо!» – подумал я, выбираясь на первую промежуточную площадку. Эффектно, да. Черная клякса старого пожара сверху выглядела как след от взрыва. Железный хлам бывших станков и конвейерных лент смотрелся фигурами безумного тетриса. Я посмотрел наверх. Какая тут высота, интересно?

– Спускайтесь, Жан Михайлович! – жалобно запричитал Сережа. Как они выживают вообще, это поколение? Чуть что похожее на опасность – бежать. Чуть настроение качнулось – в аптеку за антидепрессантами. Намек на проблемы – к психотерапевту…

Я принялся штурмовать следующий лестничный пролет. Металлические перекладины опасно поскрипывали, но вроде держались. Со злобой почувствовал, что колени мои протестуют против таких физических упражнений и поскрипывают тоже. В такт ржавым ступенькам. Замерзшие пальцы так уже плоховато гнулись. Какого черта я перчатки не надел? В кармане же лежат, сунул перед выходом…

Вторая площадка. Снизу окна в цехе выглядели узкими полосами под потолком. На деле же каждое из них было выше человеческого роста. В раме застряли серые от грязи осколки стекол. Мерзкий пронзительный ветерок швырнул мне в лицо горсть мокрого снега. Уже тает, начал припорашивать. Напротив окна росло дерево. Все в засохших коричневых листьях, какое-то больное на вид. Как оно вообще здесь оказалось, неужели выросло за то время, пока завод был заброшен? Я посмотрел на цех. Да, разруха… Отличные кадры бы получились, зря Сережа боится сюда залезть.

Последний пролет. Лестница выглядит так себе. Одной ступеньки не хватает, другая явно скоро отвалится. Может, не лезть выше?

– Жан Михайлович? – раздался снизу голос Сережи. Как серпом по яйцам! Что значит «не лезть»? Раз начал, то долезу до самой верхотуры! А там и на крышу можно выбраться, вон он, люк…

Мне не хватило какого-то сантиметра. Думал, что хватаюсь за поручень на верхней площадке, но пальцы скользнули по ржавой пустоте. Раздался заунывный скрежет, и как в замедленном кино вся эта металлическая конструкция начала складываться.

Гладкие подошвы ботинок соскользнули со ступеней, пару секунд я трепыхался на одной руке, пытаясь найти еще хотя бы одну точку опоры. Но потом вставший на дыбы железный богомол ржавой лестницы стряхнул меня с еще одним натужным скрипом.

Я падал.

Бесконечно долгое мгновение, за которое, по идее, я должен был увидеть всю свою жизнь.

Неужели все, а?

Погибший с мечом в руке викинг попадает в Валгаллу, где его ждут бесконечные пирушки с пышнотелыми валькириями по вечерам, а днем сражаются в свое удовольствие. А куда попадает после смерти журналист, если погиб с пером в руке?

Я громко захохотал, поняв, что в последний момент своей жизни судорожно пытаюсь нащупать в кармане авторучку.

## Глава вторая. Номер семьсот тридцать четыре

Холодно, блин.

Бр-р, какая же холодрыга! Не понимаю, какого хрена я лег спать под простынкой… И воняет еще чем-то так гадостно. Что такое могло протухнуть?..

Стоп. Я что, все еще жив? Я же падал вместе с ломающейся прямо подо мной железной лестницей, меня должно было в фарш перемолоть на бетонном полу!

Приснилось?

Фух… Реалистичный такой сон, жесть просто.

Я пошевелился, пытаясь поджать под себя ноги и натянуть одеяло. Да что, твою ж мать, так мерзко воняет?!

Я продрал глаза и сбросил с лица тонкую ткань. Надо мной был побеленный потолок. Стена справа до середины покрашена бледно-зеленой краской. На мою квартиру это ни разу не похоже. Тогда где я? В больнице? Выжил при падении?

Странно.

Шевелиться могу, и даже вроде ничего не болит… Только в правом запястье ощущается какое-то неудобство. Я поднял руку к глазам. На кусочке оранжевой клеенки ручкой было написано: «№ 734». А кусочек этот привязан к руке жгутиком из скрученного бинта. Совершенно варварски, будто никто даже не подумал, что от такого обращения рука может и отпасть. Я попытался сначала развязать узел, потом просто перегрыз мешанину из тонких белых ниток зубами.

Попытался сесть.

И у меня это как-то сразу получилось. Пальцы уперлись в холодные борта металлической каталки, на которой мое тело и лежало.

– Эй! – позвал я. Вроде бы из дальней части коридора раздавались какие-то звуки.

Прислушался. Да, точно. Вроде поет кто-то. Фальшивит.

Я прокашлялся. Подумал, что неплохо бы попить.

Почему, черт возьми, у меня ничего не болит? Даже если я выжил, то должен быть весь поломанный! Шок? Сломан позвоночник, чувствительность отпала? Почему я тогда так свободно двигаюсь? Я подвигал руками, поболтал ногами. Покрутил головой. Натурально, я чувствую себя гораздо лучше, чем когда просыпаюсь в собственной постели каждое утро! Никакой скованности в пояснице, не ноют колени, нет ощущения чего-то застрявшего между лопаток. И во что это я одет?

Брюки были не мои. Джинсы, что ли? Какие-то странные только. Ботинки тоже не мои. Коричневые, потертые. Рубашка голубая. Правый рукав расстегнут, наверное, расстегнули, когда бирку привязывали. Неаккуратно расстегнули, пуговицу оторвали.

Бирка… Я снова схватил кусок клеенки с накорябанными авторучкой цифрами.

Огляделся, теперь уже внимательнее. Моя каталка стояла в глухом конце коридора, у стены напротив – еще одна каталка. Весьма заслуженного вида, видно, что тысячу раз перекрашивали, а краска все равно облупилась.

У изголовья моей каталки – дверь, обитая оцинковкой с массивным таким металлическим рычагом. Прямо на двери красной краской аккуратными буквами выведено: «Помещение для хранения тел № 1». А ниже приклеен листочек, на котором размашистым почерком написано: «Дверь закрывать на замок!!!»

Вот оно что.

Я в морге.

Умер, и мое бренное тело забыли поставить в холодильник. Тогда, получается, я призрак? Поэтому ничего и не болит?

Я похлопал себя по коленкам. Да нет, вроде пальцы ощущают вполне себе теплую плоть. Только вот что-то как будто не так… Будто ноги худее, что ли… И длиннее… Или мне кажется?

Я спрыгнул на пол. Линолеум. Стремный, побитый жизнью и колесами каталок линолеум. Сначала было как-то боязно отпускать каталку. Поверить в то, что я могу самостоятельно передвигаться, было чертовски сложно. Но не стоять же тут всю ночь рядом с это каталкой! «Она же двигается, просто с собой ее укати, делов-то!» – ехидно подсказал внутренний голос. «А и действительно!» – подумал я, ухватил каталку покрепче, покатил в сторону источника звука. Интересно, кстати, почему я решил, что сейчас ночь? В коридоре было светло, все матовые «таблетки» светильников, кроме одной, были включены. Окон не видно.

Еще одна дверь, на которой той же красной краской было написано не очень понятное «Секционный зал». Хм, интересно. Вроде голос не оттуда, но мне просто стало любопытно. Никогда раньше не случалось бывать в моргах. Не заперто. Я осторожно заглянул. Комната была совсем небольшой, и под определение «зал» не очень подходила. Стены до самого верха заложены дешевой кафельной плиткой унылой серо-голубой расцветки. На полу – тоже плитка. Коричневая и светлая, выложенная даже каким-то веселеньким узорчиком. Два длинных стола, металлические. В изголовье каждого – мойка с раздельными кранами. В правой – свернутый рыжий шланг. Есть окно, но оно наглухо закрашено краской. На подоконнике стоит железный судок, в котором свалены разные блестящие инструменты. На вид не особенно чистые. У стены три эмалированных ведра. Обычная раковина, тоже с раздельными кранами. Но какой-то умелец присобачил на них смеситель, собранный из синего резинового шланга.

Узкий стол вдоль стены. Какие-то ящики и почему-то весы. Обычные такие, синие треугольные, я сто лет уже таких не видел, как в овощном магазе советского образца.

Шкаф со стеклянными дверцами. Наверное, это для тех инструментов, которые сейчас свалены кучей на подоконнике.

Еще один стол, обычный, письменный. Покрыт такой же оранжевой клеенкой. Блин, неужели ее до сих пор где-то применяют? Я честно считал, что этот ужас остался в далеком прошлом… Хотя я давненько в бесплатных больницах не был. Здесь все было таким, будто с прошлого века не менялось.

Я замер.

Не то чтобы я такой тугодум и до меня сразу не дошло. Это комната для разделки трупов. Ну, в смысле, вскрытия. И я такой вперся сюда и чуть ли не хватался за все руками. А я вообще знаю, от чего умерли те, которых потрошили на этих столах?

Я быстро вышел за дверь и снова схватился за каталку.

Ага. То есть, когда мне стало любопытно, что там за дверью, я сразу же забыл о том, что без этой дурацкой каталки я боюсь ходить. Ну так-то можно было ее и внутрь закатить, дверь на это была вполне рассчитана, порога никакого не было…

«Интересно, а как ты себе представляешь морг, двери которого НЕ рассчитаны на каталку? – мысленно спросил я сам себя. – Подвозят каталку к двери, потом берут тельце нежно за руки и за ноги… Если они есть вообще…»

– Шизгара! Ебейба шизгара! – раздалось из дальнего конца коридора. Там заскрипела и хлопнула дверь, потом еще раз. Раздалось журчание. Потом зашумел смывной бачок. Снова хлопнула дверь.

– Эй! – крикнул я и покатил каталку вперед. Коридор поворачивал под прямым углом, поэтому мне не было видно того, кто только что ходил отлить. А кто вообще в морге работает? Дежурный врач? Или санитар?

Почему я за всю свою долгую журналистскую карьеру ни разу не писал про морг? Как на другой планете нахожусь, право слово.

Каталка ударилась в стену, не вписавшись в поворот. Краска в этом месте была уже облуплена, видимо, не я один такой. Надо просто взяться поудобнее, за ручки, а не за борт. Тогда она будет более управляемой.

Так, стоп!

На фига я вообще тащу эту каталку за собой? Я отлично могу ходить и без нее!

Я зашагал вперед. Пора уже было сообщить местному аборигену, что я выжил. И вещи свои тоже неплохо бы получить. Такси вызвать, поехать домой и залезть в ванну. Запах этот смыть с себя жуткий.

Я потянул носом. Пахло не только формалином. Отчетливо тянуло табачным дымом. Он прямо здесь курит? Что за дичь?!

После короткой экскурсии в секционный зал я перестал хвататься за ручки дверей. И образ домашней ванной начал надо мной прямо-таки доминировать. Да, точно. Ванну. Почти кипяток. И оттереться мочалкой, а потом щеткой. И шмотки эти непонятные выкинуть… Откуда они вообще на мне взялись? Кто и на фига меня переодел? Грабители какие-то? Ну да, конечно. Сережа испугался и сбежал вместе со своим фотоаппаратом, а в цех пробрались какие-то маргиналы с тюком старой одежды. Увидели меня посреди ржавых железных арматурин, стянули с меня мои ботинки, брюки и толстовку. И куртку. Потом поняли, что голый труп будет смотреться более подозрительно, чем одетый. Натянули на меня эти дешевые джинсы и рубашку…

Боже, какой бред лезет мне в голову!

Я приоткрыл дверь, из-за которой слышался голос.

Ага. А вот, собственно, и хозяин голоса. Молодой парень с не очень опрятной гривой, закрывающей шею. Рубаха в каких-то ярких узорах и расклешенные брюки, как будто он сам их сшил из двух других пар брюк. Поверх этого – белый халат. Рукава закатаны до локтя. В одной руке плоская коробка размером с альбомный лист. А другой он колдует над лицом лежащего на столе тела старушки. Гримирует он ее, что ли?

В зубах зажата дымящаяся беломорина.

– Прошу прощения… – тихо сказал я и кашлянул.

На несколько секунд парень замер каменной статуей. Потом медленно, очень медленно разогнулся и повернул голову ко мне.

– А-а-а-а-а-а! – заорал он. И не сказать чтобы я его осуждал за такую реакцию. Плоская коробка выпала из его руки и грохнулась на кафельный пол.

– Тихо, тихо, – снова заговорил я. – Я не кусаюсь!

«Я бы вот так не разбрасывался обещаниями, кстати, – ехидно заметил внутренний голос. – Ты же не можешь быть стопроцентно уверен, что ты не зомби».

– Уф… – Парень схватился сначала за сердце, потом за задницу. – Ну нельзя же вот так врываться… Я чуть в штаны не наложил…

– Не наложил? – усмехнулся я.

– Вроде нет. – Мой собеседник криво улыбнулся. Над его верхней губой были дурацкие усишки. И целиком весь он выглядел так, будто подражает кому-то из «Битлз». – Подожди… Ты семьсот тридцать четвертый, да?

– Э-э-э… Если ты про бирку на руке, то да, – сказал я.

– Вот дубина, я же забыл тебя в холодильник поставить! – Парень хлопнул себя ладошкой по лбу. – Ой, что я несу, ты же ожил… А если бы я тебя в холодильник сунул, то ты бы там и замерз насмерть. А-а-а! Мне же никто не поверит… Хотя как не поверит, вот же он ты?

– Да не нервничай ты так, – сказал я и шагнул вперед. – Это морг какой больницы?

– Вторая городская. – Парень присел рядом с грохнувшейся на пол коробкой. – Вот дубина, грим расколотил… Надежда Павловна мне завтра все волосы повыдирает. Она его по блату достала…

Он бережно поднял расколовшуюся на две части коробку с пола. Да, точно, театральный грим. У него пальцы даже до сих пор измазаны. Указательный в красном, а на среднем – светло-голубой. Устраивал старушке посмертный макияж, что ли?

– А зачем грим? – спросил я.

– Что значит «зачем»? – Мой собеседник выпучил глаза. – Чтобы вид был приличный. Похожий на себя при жизни. Или даже лучше. Они, знаешь ли, всякими к нам приезжают. И с перекошенными рожами, рот раззявлен, глаза открыты. Трупные пятна, опять же. А им скоро на выход. Думаешь, им было бы приятно лежать перед всеми таким некрасивым? Вот я и занимаюсь… Коробку вот из-за тебя разбил. Может, заклеить как-нибудь можно? Знаешь как удобно с этим гримом? Где новую-то взять?

– Да заказать на «Озоне», делов-то, – сказал я. Парень похлопал глазами, на лице его отразилось полное и абсолютное непонимание. Но он тут же овладел собой, рассмеялся, махнул рукой жестом: «Ну да, точно, как я сразу не догадался!»

– Кстати, а как тебя зовут? – спросил он. – Тебя без документов привезли, так что ты пока только под номером проходишь. Но не называть же тебя семьсот тридцать четвертым.

– Жан, – ответил я.

– Серьезно? Жан? Прямо так в паспорте и записано? – И такой неподдельный восторг в голосе.

– Ну да, Жан Михайлович Колокольников. – Я утвердительно кивнул.

– Шутник был твой папаня, – криво усмехнулся он. – Мне бы такого… А я Веник. Ну, в смысле, Вениамин.

– Очень приятно. – Я вежливо кивнул, но руку протягивать не стал. Во-первых, его пальцы до сих пор были в гриме. А во-вторых, он трогал труп без перчаток! Чтобы не обдумывать эту мысль долго, я спросил: – Вторая городская – это же рядом с площадью Труда.

– Не. – Он помотал не очень чистыми патлами. Разве им не полагается носить головные уборы? С другой стороны, курить им тоже, должно быть, запрещено… Н-да. Привозят, значит, бабушку в гробу хоронить, а от нее табачищем и алкоголем разит. Будто она перед похоронами решила оторваться по полной. – Это на Куйбышева, за Дунькиной рощей. Рядом с площадью Труда – третья.

– Понятно, – кивнул я. Кажется, с тем же выражением лица, что и этот парень минуту назад. Когда ничего не понял, но не хочется это показывать. Куйбышева? Дунькина роща? Это где вообще? В пригороде? Или вообще не в Новокиневске?

– Слушай, а как ты вообще выжил? – вдруг спохватился Веник. – Ты же с восьмого этажа упал!

– С какого еще этажа? – Я потер лоб. – Я же на шинном заводе разбился!

– Да нет! Воха с Юрилой тебя из Новых Черемушек привезли, завод вообще в другой стороне! – Веник схватил грязноватое вафельное полотенце и принялся оттирать пальцы от грима. – Я тебя зарегистрировал, но мне сказали поставить как есть в холодильник, утром милиция с экспертом придет… Расследование и все такое. А я почему не довез? – На его лице отразилась мучительная работа мысли. Потом глаза засветились пониманием. – А! Я понял! Потом телефон в регистратуре зазвонил, я побежал брать трубку, а потом забыл. Уф… Но на самом деле хорошо, что так получилось! Ты вообще… это… как себя чувствуешь? Ты же закоченевший был уже!

– Нормально. – Я снова помахал руками, покрутил головой. Потоптался на месте. Подпрыгнул. – Даже, можно сказать, хорошо.

Я прошелся из стороны в сторону, стараясь не смотреть на бабульку на гранитной плите стола. Было как-то… неуютно, что ли. На похоронах мне случалось бывать, а вот чтобы трупы так просто рядом лежали, а мы весело болтали о своих делах – как-то не было. Новый опыт.

– Я вроде недавно читал новость про ожившего покойника где-то в Нижнем Новгороде, что ли, – задумчиво сказал я. И снова Веник странно захлопал глазами, словно хотел о чем-то спросить, но не стал. – А ты давно уже работаешь здесь?

– Восемь лет, – с гордостью заявил он, выпрямив спину. – Но пока ни разу не оживали. Ты первый. Поэтому я и говорю, что никто мне не поверит…

– Ты же не собираешься меня по этому поводу… того? – Я многозначительно чиркнул по горлу большим пальцем.

– Да ты чего? – дернулся Веник. – Ой, слушай, ты же, наверное, сам офигел… Закуришь?

Он схватил квадратную пачку «Беломора», которая лежала на столе рядом с трупом бабульки, и протянул мне.

– Да я бы лучше домой поехал, – сказал я немного смущенно. – Я нормально себя чувствую. Видишь, даже прыгать могу!

– Ты это брось! – строго сказал он. – Какое еще «домой»? А вдруг ты окочуришься по дороге? Мало ли какие у тебя внутренние повреждения! Да и автобусы не ходят. Ты далеко живешь?

– В Новокиневской Чайке, – сказал я. – Не ближний свет, конечно, но можно такси вызвать. Ой, меня же без вещей привезли. Вызовешь мне тачку?

– У меня рубль с копейками до зарплаты остался, – замялся он. – Слушай, а давай ты тут переночуешь? А утром Надежда Павловна придет, пусть она и решает, можно тебе домой или нет.

– А туалет у вас тут имеется? – спросил я.

– Дверь напротив, – махнул рукой Веник.

Я вышел, преодолев некоторую брезгливость, взялся за металлическую ручку. Да уж, похоже, сантехнику тут со времен царя Гороха не меняли. Сливной бачок под потолком, чтобы смыть, надо дернуть за свисающую с него цепочку. Труба покрашена коричневой краской, как и плитка на полу. В явно самодельном фанерном ящичке, прибитом к двери двумя гвоздями, порванная на аккуратные квадраты газета. Газета, Карл! Кто вообще в наше время подтирается газетой?! В какую больницу меня привезли? Туалетная бумага сейчас даже в бесплатных сортирах на улице есть!

Хорошо, что я только отлить… Не хотелось бы совать в нежные места газетную бумагу с типографской краской…

Несколько секунд я помедлил, прежде чем дернуть за цепочку. Потом все же справился с собой, мысленно добавив к списку гигиенических процедур, которые я сделаю сразу же, как вернусь домой, помыть руки с «Доместосом». Кожа слезет, да и хрен с ней. Подошел к раковине, открутил барашек. Кран чихнул, выплюнул порцию холодной воды, потом полилась нормальная струя. Я сунул под нее пальцы. Бр-р-р. Холодно-то как! Тут и так-то не жарко, еще и вода ледяная!

И мыло хозяйственное.

Хотя я где-то читал, что оно вроде как с обеззараживанием справляется чуть ли не лучше, чем всякие там бактерицидные. Я принялся намыливать руки.

А потом поднял голову и встретился взглядом со своим отражением.

И заорал.

## Глава третья. Доброе утро, товарищи…

Это кто вообще?! Первым делом я подумал, что это не зеркало, а стеклянное окно, за каким-то хреном установленное над раковиной в туалете морга. Из которого на меня ошалевшим взглядом смотрит незнакомый парень годов, может, двадцати или чуть больше. С внешностью типичного героя советских плакатов. Ну, если не считать некоторой растрепанности светлокудрой шевелюры и комка запекшейся крови на правом виске.

– У тебя там все хорошо? – Веник тревожно побарабанил в дверь. – Помощь не нужна?

– Нормально все, – автоматически ответил я. Помахал отражению рукой. Парень за зеркалом повторил маневр. Я осторожно приблизил руку к зеркалу. Провел полосу, перечеркивая мутные разводы. Похлопал глазами.

Хотел бы я о чем-нибудь подумать, но голова стала похожа на воздушный шар. Пустая и гулкая.

– Ты кто? – прошептал я одними губами. Чтобы Веник меня не услышал и не решил, что я кукушечкой поехал. Что в моей ситуации, в общем-то, вполне логично. Я крепко зажмурился. Сосчитал мысленно до десяти, потом снова открыл глаза. Герой социалистического строительства все еще был за зеркалом. А меня не было.

Хозяйственное мыло выскользнуло из ослабевшей одним махом ладони, брызги холодной воды попали на рубашку и расплылись на голубой ткани темными пятнами.

Я все еще сплю?

Надо же, реалистичный сон какой…

Я посмотрел на свои ладони. Если это и сон, то какой-то очень реалистичный. Обычно, когда во сне пытаешься что-то рассмотреть в деталях, картинка расплывается, появляются какие-то артефакты, которые наблюдаешь боковым зрением. Я быстро поднял глаза обратно к зеркалу.

Ничего не изменилось.

Там все еще был кто-то молодой и красивый. А меня, старого и, как сказал Сережа, фактурного, там не было.

Я тряхнул головой. Положил на место мыло. Оттер руки от его скользких следов под все еще ледяной водой. Почувствовал, как моя кожа покрылась мурашками, а волоски на предплечьях встали дыбом. Посмотрел на висящее на крючке рядом с зеркалом ветхое сероватое вафельное полотенце с влажными пятнами. Стряхнул воду с рук и протер их об штаны.

Открыл шпингалет и вышел в коридор. На деревянных ногах. И голова деревянная. Ни тени мысли. Шоковая пустота.

– Слушай, ты… это… Надо было тебя предупредить про разбитую голову, – затараторил Веник, как только я вышел. – Вообще они сказали, что ты был уже мертв, когда они приехали. Я думал, что череп проломлен, но трогать мне тебя запретили, сказали, чтобы поставил как есть. Расследование будет, эксперт должен заключение делать, утром приедет. Может, закуришь все-таки?

– П-пожалуй. – Я медленно кивнул, взял протянутую Веником пачку. Тряхнул легонько, вытянул бумажный цилиндр. Покрутил в руках. На пол посыпались табачные крошки. Как вообще курят папиросы? Вроде как-то сминают сначала. Ну да, логично. Если так оставить, то вместе с дымом получишь полный рот табака.

Веник чиркнул спичкой. Толстенький такой коробок с фиолетовыми стенками. Желто-красная этикетка с надписью «Спички хозяйственные. Цена 2 коп». Бабушку он, что ли, какую-то ограбил? Моя такие же покупала, когда был пацаном, стаскивал от ее газовой плиты точно такие же коробки. Все равно у нее в шкафу их целая коробка была.

Я затянулся. Дымом обожгло губы, потом продрало до самого желудка. Я закашлялся, на глазах выступили слезы.

– Ох ты ж… – Я отдышался. Посмотрел на дымящуюся в пальцах папиросу. Как они курят этот ужас вообще? Или… В голове поплыло так, будто я закурил впервые после очень долгого перерыва. Я затянулся еще раз. Фу, гадость все-таки… Потушил папиросу в металлическом судке, который у Веника явно был пепельницей.

– Сообразим чайку? – предложил Веник. Как-то он напрягся резко, когда я из туалета вышел. Осторожно так стал общаться, будто я сумасшедший или что-то вроде того.

А я не сумасшедший, кстати?

Я покрутил головой, в поисках какой-нибудь отражающей поверхности. Ну, вдруг в туалете просто зеркало испорченное? Мало ли, какой-нибудь хохмач прикрутил туда экран, а чуть выше – глазок камеры. И нейросеть вместо отражения показывает там каких-то других людей. Что-то такое смотрел недавно.

Типа, вас снимает скрытая камера.

Стоп.

Так, может, это и есть розыгрыш?

Подсыпали что-то на работе в чай, потом мне приснился развесистый сон про завод и увольнение, а меня тем временем привезли в морг и положили на каталку. А тут вокруг сплошные камеры стримят. И зрители смотрят, как я офигеваю.

Я снова огляделся, прикидывая, в каких местах можно было спрятать скрытые камеры.

– Пойдем в комнату отдыха, серьезно. – Веня подошел ко мне, бережно ухватил за плечи и начал подталкивать к двери. – У меня там кипятильник есть, вроде печенье осталось еще, Юрила вчера приносил. Чайку попьем… А то ты зеленый совсем. Пойдем, пойдем.

Сопротивляться я не стал.

– Вот сюда, вот сюда… – Веник предупредительно открыл передо мной обшарпанную деревянную дверь, покрытую такой же скучной светло-зеленой краской, что и стены до половины. За ней обнаружился короткий коридорчик. За приоткрытой дверью направо – душевая. Квадратный поддон, кран, гибкий шланг с лейкой. Резиновый коврик. Занавески нет. За дверью налево – крохотная комната. Две деревянные кровати с покрывалами зелено-серого окраса, окно, наглухо закрашенное, сероватая тюлевая занавеска. Тумбочка, на тумбочке стакан с кучей авторучек и обгрызенных карандашей. И почему-то литровая банка. В этой комнате тоже была раковина. Кажется, тут водопроводом оборудовано чуть ли не каждое помещение вообще.

Веник усадил меня на кровать и принялся суетиться. Налил в банку воды из-под крана, сунул в нее кипятильник, воткнул вилку в розетку. Металлические завитки тут же покрылись пузырями. В этом морге что, пунктик на ретро? Электрический чайник не могли купить?

Тем временем Веник достал из тумбочки две чайные кружки, на вид тоже будто купленные на блошином рынке. Одна – с голубым ободком, другая – с облезшим золотистым. И картонную пачку. «Чай грузинский байховый. Первый сорт».

– Кипятильник от деда, что ли, остался? – спросил я.

– Почему от деда? – обиделся Веник. – В «Культиках» купил месяц назад только.

«В “Культиках”…» – мысленно повторил я. Мы так в детстве магазин «Культтовары» называли, рядом с крытым рынком. За батарейками туда ездили, только там можно было большие квадратные батарейки купить… Неужели до сих пор работает? Я думал, что там уже давно что-то другое… Может, какой-то двинутый на ностальгии бизнесмен выкупил и открыл там комиссионку, чтобы как раньше все было?

– А тебе не страшно в морге работать? – спросил я, чтобы как-то заполнить неловкую паузу.

– Да не. – Веник помотал патлами. – Сначала было противно, но быстро привыкаешь. А марафет на жмуров наводить мне даже нравится. Все-таки последний раз на выход. Пусть их красивыми запоминают.

– А свет почему везде включен? – спросил я. Вода в банке тем временем закипела. Веник выключил кипятильник, вытащил его из воды и щедро сыпанул в кипяток чая. Моя мама называла такой чай «с дровами». В общем-то, понятно почему. В воде плавали какие-то палочки и веточки. Чаинки медленно опускались на дно, вода вокруг них становилась желто-коричневой… Ну точно тут какой-то бзик на винтаже. Это же еще найти сейчас такой чай где-то надо!

Я глубоко вздохнул. Вроде общая деревянность начала отпускать. Я протер ладонью вспотевший лоб. Ну мало ли, приглючилось что-то. Я все-таки башкой треснулся, глупо надеяться, что вообще без последствий такое дело обошлось. Но, наверное, Веник прав насчет того, что надо подождать врачей и не торопиться домой.

– Слушай, это… – Веник прихватил банку полой халата и разлил чай по кружкам. Немного коричневой жидкости с чаинками выплеснулось на тумбочку. И на халат тоже. Веник зашипел, поставил наполовину опустевшую банку обратно на тумбочку. Снова открыл дверцу. – Наврал я тебе про печенье, я его еще час назад сожрал.

– Да ладно, ничего, я не голодный, – сказал я и отхлебнул из кружки. Чай обжег губы и небо, я втянул в себя воздух. Язык свело от «деревянного» вкуса чая. Не то чтобы он был прямо совсем дрянной. Но привкус опилок там определенно имелся.

Наверное, все-таки не сплю. Чтобы во сне так четко ощущались запахи и ощущения…

Или сплю?

Я легонько ущипнул себя за запястье.

– Слушай, это… – Веник поставил кружку на тумбочку. – Давай ты приляжешь тут, поспишь… У меня еще дел сегодня прорва просто. Я свет выключу, если мешает.

– А почему, кстати, он везде включен? – спросил я. – Ты же говоришь, что не страшно?

– Ну это… у меня привычка просто такая, – нашелся Веник. – Я даже дома свет на ночь не выключаю.

– Я сам выключу, иди работай, – великодушно согласился я. – Чай допью и лягу.

– Ну это вообще отлично! – Веник вскочил. Схватил с тумбочки свою кружку и вышел за дверь.

Я шумно выдохнул. Еще раз посмотрел на свои руки. Так, спокойно, Жан. Давай без лишних телодвижений. Не кипишуй!

Я поднял руки к лицу и ощупал его.

Хрен его знает, что я собирался таким образом понять. Не представляю себе, как слепые отличают на ощупь одни лица от других. Вот нос, вот подбородок. Щетинка пробивается, хоть и реденькая пока. Лоб… Пальцы уперлись в спутанный комок волос с чем-то твердым.

И я снова чуть не заорал. Больно, кстати, не было нисколечко. Но касания при этом я ощущал нормально.

Да все было нормально, твою мать! Даже более нормально, чем всегда!

Я посмотрел на чашку недопитого чая. Потрогал языком обожженное небо и передумал допивать.

Короче, надо правда попробовать поспать.

Я вытянулся на неудобной кровати. Снимать покрывало не стал. Раздеваться тоже.

Закрыл глаза.

Как, интересно, я смогу заснуть в такой ситуации? Раз овечка, два овечка, три овеч…

Что-то вырвало меня из сладкой неги сна. Какой-то ненужный посторонний звук… Когда я засыпал, его не было. Сквозь сон я даже опознал, что за мелодия играет – хор воодушевленных голосов торжественно пел гимн. Я наполовину проснулся, чтобы найти этот источник звука и вырубить его.

– …Нас к торжеству коммунизма ведет! – допел хор. Потом вступил чеканный голос дикторши: – Доброе утро, товарищи! В эфире первая программа Всесоюзного радио.

Ага, вот эта штука на окне… Бело-зеленый радиоприемник. Я сполз с кровати, подобрался к розетке, в которую он был воткнут, выдернул вилку. Сквозь сон успел подумать, что какая-то она маленькая, но заострить на этом внимание моего сонного мозга не хватило, конечно. На настенных часах – шесть утра.

И свет я так и не выключил… Хотя и хрен с ним.

Я снова рухнул на кровать и провалился в сон.


– Веник, ну какой еще оживший труп, что ты мне голову морочишь?! Опять собутыльника притащил, а выпроводить не успел, и теперь сказки сочиняешь? – Проснулся я чуть раньше, чем женщина заговорила. Разбудили меня шаги, хлопающие двери и всякий прочий шум. А эти слова просто были сказаны прямо за дверью. Голос был пронзительный, как будто говорила героиня мультфильма.

– Надежда Павловна, что вы такое говорите! – возмущался Веник.

– Фу, накурил опять! – сказала женщина. – Фрамугу открой!

Дверь распахнулась. На пороге стояла миниатюрная женщина в белом халате и в белой шапочке. На лице – старомодные очки в толстой оправе. В руках – картонная папка. Не только голос у нее был мультяшным, сама она тоже была какая-то мультяшная.

– Так, молодой человек… – сказала она и строго посмотрела на меня. Я поймал себя на желании вскочить и вытянуться по стойке смирно. Ну или хотя бы сложить руки на парте перед собой.

– Здрасте, – сказал я и кивнул.

– Так… – повторила она, оглядела меня с ног до головы, потом повернулась к маячащему за спиной Венику. – Веник, ты вообще обнаглел?! Что вы тут такое устроили?!

– Надежда Павловна, да он правда ожил! – заныл Веник. – Я в журнале все зарегистрировал, номер семьсот тридцать четыре, сами проверьте!

– И от чего же он умер? – Врачиха вошла в комнату, впечатывая широкие каблуки своих туфель в обшарпанный линолеум. – Кто радио выключил?!

– Э-э-э… – Я втянул голову в плечи. Женщина воткнула вилку в розетку. Бело-зеленый радиоприемник тут же ожил.

– Сообщение со всесоюзной ударной стройки Чебоксарской ГЭС, – заговорил бархатный голос диктора. – Многотысячный коллектив строителей начал подготовку к перекрытию Волги…

– Так… – Надежда Павловна снова посмотрела на меня. Мне на секунду показалось, что, если бы не очки, ее взгляд прожег бы во мне дыру. – Значит, так, одевайтесь и выметайтесь немедленно, пока я добрая. А что насчет тебя, Веник… На ближайшем собрании я поставлю вопрос о твоем увольнении! Так больше продолжаться не может!

– Да его вот так прямо и привезли! – Веник всплеснул руками и ударился пальцами правой руки об косяк. Зашипел. – У него нет никаких вещей, сейчас милиция приедет, будут экспертизу делать…

– Какую еще экспертизу, что ты мелешь?! – заорала Надежда Павловна. – Притащил какого-то своего дружка и выдумывает тут!

– Надежда Павловна, да ни один из моих дружков никогда «Рилу» не наденет! – в голосе Веника звучало прямо-таки неподдельное возмущение.

– Я слышать об этом ничего не хочу! – Надежда Павловна топнула ногой. Так сильно, что стеклянная банка с почти почерневшим чаем на тумбочке задребезжала. – Мало того, что сам одеваешься как обезьяна, так еще и… Немедленно выметайтесь, а то я милицию вызову!

– Милиция сама сейчас приедет! Экспертизу проводить… – протестовал Веник. – У него даже пальто нет, он там продрогнет на улице, снег вчера шел!

– Какую экспертизу? – Надежда Павловна схватила меня за плечо и попыталась поднять.

– Судебно-медицинскую, – втолковывал Веник. – Расследование будет, вроде как убили его.

– Кого убили? – Надежда Павловна свела брови, между ними пролегла строгая складка.

– Вот его. – Веник ткнул в меня пальцем. – Номер семьсот тридцать четыре, по журналу проверьте.

– А почему тогда он живой? – спросила она и снова посмотрела на меня.

– Так я же с этого начал. – На лице Веника отразилось вселенское страдание. Вид он имел бледный, но это понятно, все-таки работал всю ночь человек.

– Хабаровской краевой комсомольской организации вручено переходящее Красное знамя ЦК ВЛКСМ за успехи в коммунистическом воспитании молодежи, – сказало радио все тем же бархатным голосом диктора.

«Нельзя так со мной спросонок… – подумал я, чувствуя, как снова начинаю деревенеть. – Они тут сумасшедшие все какие-то…»

– А можно позвонить? – спросил я, чтобы хоть как-то установить связь с реальностью. А то у меня было ощущение, что вокруг какое-то кино.

– Телефон в регистратуре, – сказал Веник. – Выйдешь, потом по коридору налево, потом снова налево.

– Так… – сказала Надежда Павловна, уперла руки в бока и встала грудью на защиту дверного проема. – Вы кто такой вообще?

– Жан Михайлович Колокольников, – отозвался я.

– Час от часу не легче! Что еще за Жан? Какая-то ваша кличка опять?! – Волна гнева врачихи снова покатилась почему-то на Веника.

– Да Надежда Павловна, я его только сегодня впервые увидел! – простонал Веник и закатил глаза. – Его труповозка привезла, там Воха с Юрилой, у них смена скоро закончится, вот у них и спросите!

– Да что за цирк вы мне тут устроили?! – Врачиха снова топнула ногой.

– У меня, кстати, тот же вопрос, – сказал я. – Я вообще-то с высоты упал, можно мне нормального врача, а не патологоанатома?

Врачиха несколько раз молча открыла и закрыла рот. Кажется, просто не нашлась, что сказать. Я поморщился. Не люблю таких теток. Ничего не проверила и давай сразу разборки устраивать.

Я подмигнул Венику, пока ее взгляд искал еще какой-нибудь повод для возмущения. Тот в ответ развел руками и пожал плечами.

Тут в коридоре зацокали еще чьи-то каблуки.

– Надежда Павловна, вы здесь? – В комнату заглянула девушка в белой шапочке с бесцветным рыбьим лицом. – Там милиция приехала…

## Глава четвертая. Диссоциативная фуга

Женщина выскочила из комнаты отдыха, а Веник остался. Он уселся на кровать напротив и достал из кармана халата пачку папирос. Протянул мне.

– Будешь?

Меня замутило только от одного взгляда на пачку с легендарной картинкой, которую советские летчики якобы успешно использовали как полетную карту. Радиоприемник бормотал что-то про напряженность между Ираном и Ираком и агрессивную политику НАТО.

– Судмедэксперт, наверное, приехал, сейчас цирк начнется… – криво ухмыльнулся Веник, зажав зубами папиросу. – О, слышишь? Уже началось!

Веник чуть привстал с кровати и толкнул дверь. Петли скрипнули, и из коридора донесся недовольный, как у циркулярной пилы, напоровшейся на гвоздь в доске, голос Надежды Павловны.

– …уже писала жалобы и заявления! А вы все равно возите и возите! А у нас мест нет! И трубы во второй секционной протекают! Закрыли у нас лабораторию, за-кры-ли! В шинниках новый морг, там места как на стадионе! Чего вы их ко мне возите?

Слова собеседника было не слышно, только низкое «бу-бу-бу» мужского голоса.

– Вот каждый раз вы так говорите! – Надежда Павловна слегка сбавила обороты. – А мне что прикажете делать?

– Бу-бу-бу… секционную, Надежда Павловна… бу-бу-бу… последний раз, – ответил мужской голос.

– Ножом вы меня просто режете, вы же понимаете?! – отчеканила Надежда Павловна. – Но-жом! Скаль-пе-лем! И пользуетесь моей добротой. Ну какой там труп вам нужен?

Веник дымил папиросой с весьма философским видом. Его брови шевелились, а левой рукой он жестикулировал, будто мысленно озвучивал разговор, который нам сейчас было не слышно. Из коридора доносились какие-то звуки – шаги, металлический лязг, скрежет, потом вроде что-то упало и покатилось. Потом снова шаги, теперь уже более торопливые.

– А вот сейчас… – Он со значением поднял вверх указательный палец.

– Веник! – раздался вопль Надежды Павловны. – Вениамин! Немедленно иди сюда!

– Я же говорил, будет цирк! – Он бросил окурок в стакан с недопитым чаем, поднялся и расхлябанной походкой вышел из комнаты отдыха. Я тоже встал и подошел к двери, чтобы лучше слышать, что там происходит.

– Веник, да что ж это такое? – напустилась на патлатого санитара Надежда Павловна. – Согласно журналу, ты принял ночью труп номер семьсот тридцать четыре, но в холодильнике тела нет. Куда ты его дел? Опять решил, что ему надо проветриться, и выкатил на улицу?

– Я же вам говорил, Надежда Павловна, – со вздохом проговорил Веник.

– Ну вот опять, снова-здорово! Я тебя спрашиваю, где тело?!

– Да живой он, я же говорю! Я старушке грим накладывал, а он сам пришел, я чуть в штаны не наложил…

– Кто живой? Что ты мне голову морочишь?!

– Да труп этот, семьсот тридцать четвертый…

– Что значит – труп пришел?!

– Гражданочка, не могли бы вы…

– Да подождите вы, Веник, объясни толком, куда ты дел труп?!

– Никуда я его не девал, чаем напоил и уложил спать в комнате отдыха.

– Так это тот, что ли… Так и что теперь делать? Секционная-то готова?

– Надежда Павловна, какая секционная? Вы живого человека собрались там вскрывать?

Тут я понял, что не могу больше по-тупому слушать этот разговор. Все-таки про меня речь идет, это же я на своем запястье обнаружил клеенку с означенным номером. Я решительно вышел из комнаты отдыха и направился в сторону голосов.

Прошел мимо того зала, где Веник гримировал старушку, потом коридор повернул, и я чуть не уронил три прислоненных к стене крышки гроба, обитых красным ситчиком с черными оборочками.

В конце концов я оказался в тесной каморке, одна стена которой была стеклянной с окошечком, а другая с пола до потолка занята стеллажом. Над стеклянным окошечком с той стороны было написано: «РЕГИСТРАТУРА», а с этой за столом сидела та самая девушка с блеклым лицом снулой рыбы. Подперев оное лицо кулаком. За стеклом маячили два человека. Лысенький упитанный товарищ в сером пальто с каракулевым воротником. Вид он имел как будто извиняющийся, в руках крутил каракулевую же шапку, а гладкую лысину обрамляли седые венчики волос. Второй был моложе, лет, наверное, тридцати. Тоже в пальто, но в черном. Без шапки, на шею намотан длинный серый шарф.

Стол покрыт стеклом, под стеклом – какие-то бумажки с записями, черно-белое фото мужика с героическим профилем, смутно знакомого, актер, что ли, какой-то? На столе – дремуче-древний дисковый телефонный аппарат. Траурно-черного цвета. Впрочем, я же в морге, логично…

Сбоку от стола, между стеклом и стеллажом, висела картонка с отрывным календарем. Надо же, кто-то ведь еще ими пользуется. Вот только…

– А вы что здесь делаете?! – Надежда Павловна повернулась ко мне и уперла руки в бока.

– Так это же я труп номер семьсот тридцать четыре, – ответил я. – Ну, в смысле, был трупом.

– Что вы имеете в виду? – грозно спросил мужчина помоложе.

Только я открыл рот, как траурный телефон издал пронзительную трель. На рыбьем лице девушки за столом на секунду появился немой вопрос «Кто здесь?!», потом она вспомнила, что это ее работа, и сняла трубку.

– Морг, – сказала она таким же бесцветным, как и ее лицо, голосом.

– Девушка, милая! – Женский голос из трубки было слышно даже мне. – У меня муж пропал, Куцый Михаил Григорьевич. Вы бы не могли проверить, к вам его не привозили?

– Так, гражданин, что вы там говорили про труп?

– Меня привезли ночью, но, видимо, поторопились.

– А он с паспортом вместе пропал? Если с паспортом, то у нас такого не значится.

– Не знаю, девушка, может, посмотрите глазами? Он у меня такой щупленький, в синем свитере…

Я снова зацепился взглядом за календарь. На верхнем листочке было 23 ноября 1980 года, воскресенье. Удивительная последовательность, конечно. Прямо детальная реконструкция эпохи. Что за бзик у местного руководства? Корпоративная культура такая? Или это такой своеобразный протест? Мол, смотрите, у нас ремонт не делали с прошлого века, и, пока не сделают, мы календарь не поменяем.

– Так, давайте пройдем в мой кабинет. – Надежда Павловна притопнула каблуком. – Я так чувствую, что спокойно поговорить у нас здесь не получится.

– Сейчас проверю… Он точно сегодня ночью пропал? У нас вчера два неопознанных мужских трупа привезли.

– Вчера он еще дома был…

Надежда Павловна открыла дверь и впустила двоих мужчин внутрь, а сама зашагала по коридору, показывая дорогу. Еще за одной боковой дверью обнаружился небольшой отнорок, на три двери. На одной было написано: «ЛАБОРАТОРИЯ», на второй – «ЗАВЕДУЮЩИЙ МОРГОМ», а на третьей висел значок с черепом и костями. И грозная надпись «НЕ ВХОДИТЬ!».

Кабинет заведующей был не то чтобы большой, но все-таки просторнее, чем клетушка регистратуры. Стены здесь, как и везде, до середины были покрашены в бледно-зеленый, а выше – побелены. На подоконнике стояли горшки с цветами, рядом с дверью – тоже цветы. В такой гнутой металлической штуке с раскраской под березку. В детстве, помню, много у кого такие стояли. Письменный стол, на столе – тоже стекло. И такой же допотопный дисковый телефон, как и в регистратуре, и перекидной календарь. Дерматиновая кушетка, пара стульев, шкаф-стеллаж, настенные часы. Бормочущий радиоприемник, воткнутый прямо в розетку. Вездесущая раковина. Шкаф для одежды, полированный такой гроб на ножках двустворчатый.

Ну такой себе интерьер, в общем. Соответствующий остальной корпоративной культуре.

Надежда Павловна села за стол и широким жестом предложила нам всем последовать ее примеру. Я и Веник заняли кушетку, а неизвестные пока граждане в штатском – стулья.

– Так… – сказала Надежда Павловна и оглядела всех собравшихся. – Кто-нибудь мне объяснит уже, что здесь происходит?

– Надежда Павловна, мы всего лишь хотели провести вскрытие тела…

– Да говорю же вам, труп привезли, сдали, а он ожил! Вот он тут сидит!

– Но у нас написано, что от многочисленных травм он скончался еще до приезда скорой… Вы точно ничего не перепутали?

– На скорой, значит, не перепутали, а мы перепутали!

– Ну мало ли, всякое бывает…

– Я вообще-то здесь, осмотрите меня, если хотите, – сказал я. – Только можно как-нибудь без вскрытия?

После моих слов все как-то расслабились. Молодой мужик откинулся на спинку стула, старик положил шапку себе на колено, Надежда Павловна подперла подбородок кулаком. Веник похлопал по карману, видимо задумав достать папиросы, но вовремя остановился.

– Бывает же такое, – хохотнул молодой.

– Вы позволите, молодой человек? – сказал старый и подошел ко мне. Осторожно потрогал пальцами то место на голове, где у меня был ком запекшейся крови. Заглянул в глаза. – На первый взгляд с вами все в порядке.

– Я нормально себя чувствую, – кивнул я. Но в этот момент бросил взгляд на полированную поверхность дверцы шкафа. Отражение было, конечно, не зеркальным, но было четко видно, что отражаюсь там не я. А все тот же молодой парень с незнакомым лицом героя советских плакатов. Мне как-то опять резко поплохело, но виду я подавать не стал.

– И что мне теперь писать в протоколе? – Молодой задумчиво запустил в волосы пятерню. – Нас утром отправили с напутствием, что тут, возможно, убийство, парня с многоэтажки сбросили, а вы говорите, что он здоров. Сумку с вещами, кстати, еще ночью нашли, в помойку кто-то выбросил. Кстати, секундочку…

Он полез во внутренний карман пальто и извлек оттуда красную книжечку с золотым гербом СССР. Открыл ее, приблизил к моему лицу.

– Похож, – задумчиво проговорил он. – Значит, вы Иван Александрович Мельников?

Я открыл рот, чтобы возразить, но вовремя одернул себя.

Что-то было явно не так. Я сколько угодно могу себя убеждать, что вокруг меня придурки, двинутые на ретро, а под видом зеркала замаскирован монитор, показывающий мне чье-то чужое лицо. Но что-то для шоу со скрытой камерой шутка явно затянулась.

– Подождите, вы же говорили, что вас зовут… – Надежда Павловна нахмурила лоб. – Как-то еще странно так, я не запомнила…

В глазах лысенького судмедэксперта, до этого вроде бы потерявшего ко мне всякий интерес, зажглись огоньки охотничьего азарта.

Моя бабушка, вдруг вспомнил я. Мне было десять или что-то около того. Она была дамочкой с закидонами, любила выпить, иной раз даже весьма крепко, и на старушку у подъезда была ну никак не похожа. Однажды она пропала. Как раз в восьмидесятом. Неделю ее безрезультатно искали, а потом нашли. В психушке Закорска. Только она уверяла, что зовут ее вовсе не Наталья Ивановна, а Елизавета Андреевна. Никого из нас она не помнила, лезла на стены, требовала ее немедленно выпустить, а через неделю умерла. Врачи психушки долго думать не стали, поставили диагноз «белая горячка», отправили тело в морг и на этом тему закрыли. Уже много позже я узнал, что это явление называется «диссоциативная фуга». Это когда человек внезапно забывает о себе все, зато в его голове откуда-то берется другое имя и другая биография.

– Эй, гражданин? – Мужик наклонился ко мне и пощелкал пальцами перед лицом. – Вы заснули? Вы Иван Александрович Мельников?

– А, простите. – Я тряхнул головой. – Да, это я, конечно же! Немного торможу, все-таки не каждый день в морге просыпаешься… Вы говорите, что нашли мои вещи?

– Не спешите, гражданин. – Он отдернул руку с паспортом. – Это надо в отделение проехать…

– Дима, ну что ты суетишься, какое отделение? – вмешался вдруг старик. – Тебе писанины, что ли, мало? Дело уже завели?

– Нет еще… – ответил тот.

– Молодой человек, вы помните, что с вами произошло? – Внимательные глаза эксперта впились в мое лицо. Так, историю с заброшенным заводом рассказывать нельзя. Если начну гнуть свою линию, они быстренько вызовут бригаду со смирительной рубашкой, накачают меня галоперидолом, и… Ну что ж, буду импровизировать на ходу, не в первый раз.

– Я себя плохо чувствовал вчера вечером, помню, что вроде бы дошел до подъезда, но, кажется, на скамейку сесть не успел и упал в обморок, – сказал я, задумчиво потирая лоб.

– На вас кто-нибудь нападал? – спросил лысый.

– Я был без сознания, так что не помню, – ответил я.

– У вас это в порядке вещей, вот так просто посреди улицы падать?

– У меня вегетососудистая дистония, – доверительно сообщил я. – Когда устаю или волнуюсь, такое случается.

– Ну вот видишь, Дима… – Лысый покачал сочувственно головой. – Какое может быть дело об убийстве, когда он жив и на него даже не нападал никто?

– А вещи как на мусорке оказались? – Молодой подозрительно прищурился.

– Прохожий какой-нибудь выкинул, – Эксперт пожал плечами. – Или ты непременно хочешь завести дело о сумке в мусорном ящике? Сумку как вещдок все равно еще не оформили, она в машине валяется. Отдай парню его вещи, и пусть уже идет по своим делам.

В дверь постучали, а потом, не дожидаясь ответа, в кабинет заглянула бледная девица из регистратуры.

– Надежда Павловна, там Смирновы за телом приехали… – сказала она.

– Пусть подождут! – раздраженно бросила заведующая.

– Так это… – Рыбьи глаза сделались большими, как бы намекая на что-то важное.

– Ах да… – Надежда Павловна резко отодвинула стул, ножки противно скрипнули по линолеуму. – Граждане, у вас как, долго еще?

– Дима? – Лысый повернулся к своему молодому коллеге.

– Что-то здесь все-таки нечисто… – пробормотал бдительный Дима. – Я бы все-таки отвез его в участок…

– Охохонюшки. – Лысый опять покачал головой. – Ну раз такое дело…

– Я не понял, а зачем в участок-то? – спросил я. – У меня вообще-то другие дела еще есть…

– Правила такие, – с сомнением в голосе проговорил молодой.

– А что, есть какие-то специальные правила, как поступать с ожившими мертвецами? – с интересом спросил я. – Инструкция, там, протокол… Между прочим, вы мне документы не предъявляли, а формы на вас никакой нет.

– Куда вы направлялись вчера вечером? – строго спросил Дима.

– В гости шел к одной барышне, – сказал я. – Фамилию не скажу, чтобы не компрометировать.

– Дамочка замужем? – с понимающим прищуром спросил лысый.

– Законом не запрещено… – Я пожал плечами. Проверено, если уж врать что-то, то лучше приплетать личную жизнь. Проще снискать понимание.

– А если это ее муж на вас напал? – снова сделал стойку Дима.

– Да не нападал на меня никто, говорю же! – Я развел руками. – А муж ее в командировке, это совершенно точно!

– А кровь у вас откуда? – Дима ткнул пальцем в сторону моей головы.

– Я же упал, поцарапался, наверное. – Я пожал плечами.

– Так, граждане, если вы хотите продолжать допрос, то делайте это в милиции, – заявила Надежда Павловна, притопнув от нетерпения каблуком. – А мне надо работать!

– Да ладно, Юрий Леонидович прав. – Дима поднялся и протянул мне паспорт. – Мы на машине, давайте мы вас подвезем. По какому адресу вас доставить? Вы уже устроились в общежитие?

– Спасибо, я прогуляюсь, – ответил я, стараясь придать себе максимально уверенный вид.

– Ну смотрите, вообще-то не ближний свет. – Он с сомнением покачал головой. – Тогда не будем задерживать Надежду Павловну.

Мы поднялись и гуськом вышли в коридор. Сначала лысый, потом Дима, потом я, а за мной молчаливый Веник. Последней вышла Надежда Павловна и заперла кабинет на ключ.

– Где вы оставили верхнюю одежду? – спросила Надежда Павловна.

– Что, простите? – Я нахмурился.

– Ну, пальто или куртка, или в чем вас там привезли?! – Она снова нетерпеливо потопала каблуком. – На дворе ноябрь, не в рубашке же вы по улице прогуливались до своей этой шаболды!

Черт его знает, почему именно этот вопрос выбил меня из колеи. Я почувствовал, как пол под ногами качнулся. Бдительный Дима, который вроде уже расслабился, снова насторожился и с интересом посмотрел на меня. Если бы он был собакой, то в этот момент у него точно бы уши встали торчком.

– Его без верхней одежды доставили? – спросил Дима и посмотрел на Веника.

## Глава пятая. Старое и новое

– Так его же… – начал Веник, но потом глянул на меня и закашлялся. – А, я же его спать уложил, а вещи в шкаф убрал. Момент!

Веник сорвался с места и ускакал по коридору. Надежда Павловна тоже нас оставила и почти бегом унеслась туда, где ее ожидали некие Смирновы, явившиеся за телом. Бдительный Дима снова потерял ко мне интерес, полез во внутренний карман, достал записную книжку и принялся ее листать с озабоченным видом.

В коридоре снова загрохотали шаги Веника. Он уже был без белого халата и застегивал на ходу коричневую куртку. А на руке висело пальто из болотно-зеленого драпа с меховым овечьим воротником, чуть траченным молью.

– Вот, надевай! – Он кинул это кошмарное творение портновского искусства. Оно вообще мужское? Выглядело так, будто раньше его носила дородная пенсионерка.

Но выбирать особенно было не из чего, так что я с невозмутимым видом натянул на плечи эту парадно-выходную мантию кокетливой шпалоукладчицы. По лицу Димы было заметно, что у него есть насчет этого пальто не то чтобы вопросики, а скорее замечания. Но мне повезло. Решение он принял, так что ограничился многозначительным хмыканьем.

Теперь у морга было не так тихо, как ночью. Где-то разговаривали, где-то топали шаги и поскрипывали колесики каталок. Кто-то причитал и всхлипывал.

– …да, только что поступил, – говорила рыба в телефонную трубку. – Куцый Михаил Григорьевич…

– Так он у вас?! – заголосила трубка. – Ну слава богу! А то я его уже обыскалась, места себе не нахожу…

– Она нормальная вообще? – прикрыв трубку руками, спросила рыба и сделала круглые глаза.

Дослушивать разговор мы не стали и вышли все вчетвером на улицу.

Да уж, не май месяц, это точно… Вчера, когда мы с Сережей бродили по заброшенному шинному, снега еще никакого не было. Ну так, какая-то невнятная крупа, переходящая в дождь. А сегодня лежали уверенные такие сугробы. В принципе, может, за ночь нападать снега так, что дома с крышами вместе завалит. Но эти сугробы явно были несвежие, как минимум неделю уже лежат.

Сквозь голые деревья было видно серое кирпичное здание больницы. Угрюмая трехэтажка сложной конфигурации, вроде там дальше еще одно строение виднеется. Морг, на крыльце которого мы топтались, стоял в отдалении, рядом с железной решеткой забора. Куда, черт возьми, меня занесло? На той стороне улицы – кирпичные дома сталинской постройки, машин почти нет.

А перед крыльцом – две машины. Серая «буханка» труповозки и желто-синий уазик с надписью «Милиция» на борту. За рулем скучал молодой паренек в синей форме. Увидев нас, он явно оживился.

Мне захотелось зажмуриться и потрясти головой. «Так, спокойно, Жан, спокойно! – мысленно сказал я себе. – Пусть дяденьки-милиционеры отдадут вещи и уедут, психанешь потом!»

Дима деловито подошел к машине и открыл заднюю дверцу.

– Вот ваши вещи, Иван Александрович. – Он протянул мне средних размеров спортивную сумку с буквами СССР.

– Ага, спасибо! Очень выручили! – сказал я, оскалившись в как можно более приветливой улыбке. Закинул сумку на плечо и повернулся к Венику. Как, должно быть, по-дурацки я смотрюсь со стороны, а! В старушечьем пальто и со спортивной сумкой…

– Я его провожу, – быстро сказал Веник, ухватил меня за рукав и повлек в сторону угрюмой трехэтажки больницы. – Прослежу, чтобы он в обморок снова не грохнулся!

– Хорошего дня! – сказал я и помахал рукой.


Скользко-то как, твою мать! Я пытался одновременно не отставать от широко и целеустремленно шагавшего Веника и не обрушиться всем собой на «зимний асфальт» плотно укатанного снега. Что за ботинки такие дурацкие? Кроме того, было здорово холодно, и уши без шапки уже начали подмерзать. Я поднял меховой воротник и поморщился от нафталинового запаха. Ну или не от нафталинового, а формалинового. Когда мы вышли из морга на свежий воздух, я снова остро ощутил, как мерзко воняет эта одежда. Внутри это было не так заметно.

– Фух, кажется, пронесло, – сказал Веник, когда милицейская машина обогнала нас и укатила к центральным воротам. – Ты как вообще?

– Да как-то… – Я неопределенно покрутил рукой и снова чуть не поскользнулся.

– А я смотрю, у тебя глаза стеклянные стали, подумал, что надо выручать тебя срочно! – Веник подхватил меня под руку. – Наша милиция нас бережет, конечно, но лучше им не попадаться. Тебе куда надо-то?

– Честно? – Я замер и потер руками уши. – Я ни черта не помню…

– Ясно, – кивнул Веник, натягивая поглубже вязаную шапочку с задорным помпоном. – Тогда пойдем пока ко мне, я тут недалеко живу. Позавтракаем, придешь в себя и все вспомнишь, лады?

Мы пропустили скорую и вышли за больничные ворота. Если бы мне не требовалось все время следить за равновесием и шагать аккуратно, я бы обалдело крутил головой. Сразу за воротами начинался какой-то не то парк, не то роща. Веник свернул с центральной аллеи на узенькую тропинку, потом мы миновали небольшую засыпанную снегом эстраду с круглой площадкой перед ней, а потом роща закончилась, и мы оказались перед фонтаном, по зимнему времени не работающим. Круглая чаша, выложенная мозаикой всех оттенков синего, а в центре – композиция из двух дельфинов. А еще чуть дальше – обширная площадь. В центре, как водится, статуя Ленина, простирающего руку в сторону светлого будущего. Справа – скучный трехэтажный куб из стекла и серой облицовочной плитки. Над его фасадом – красные буквы ЦУМ. Слева – весьма приметное здание, ни с чем не перепутаешь. Семиэтажное, с колоннами и башней в духе сталинского ампира.

Нет-нет, не может быть…

Это явно Новокиневск, причем самый его центр, площадь Советов. Вот проспект Ленина, в центре него – аллея, засаженная яблонями и липами. Слева – университет, вот только его уже много лет как красят в бледно-желтый, а тут он серый, как…

Как на старых фотографиях времен СССР.

Какой там год был на отрывном календаре в регистратуре?

– Ты только маме моей не говори, что ты труп оживший, – сказал Веник, когда мы остановились перед светофором. Машин на центральной улице было чуть побольше, но все равно далеко не поток. Мимо нас, маслено блестя новенькими бортами, прокатила черная «Волга». Следом за ней, дребезжа всеми своими запчастями, телепался серый «москвич».

Ни одной иномарки. Только суровый советский автопром. «Диссоциативная фуга, – снова подумал я. – Все переживали тогда, куда делся разум бабушки, но никому не пришло в голову уточнить, откуда взялся тот, который пришел ему на смену…»

– Ты только сильно не удивляйся, маман у меня немного с приветом, – вещал Веник, размахивая руками. Загорелся зеленый, перед пешеходным переходом притормозил грязно-желтый ЛиАЗ. Номер десять. Речной вокзал – Олешкино. Ну хоть еще что-то знакомое. На «десятке» я накатал многие часы, когда в старших классах ездил в центр, в английскую школу. И такие, конечно же, тоже застал.

Я слушал, как Веник рассказывает мне про закидоны матери, про обязательные гигиенические процедуры по приходе, про то, что совсем-совсем нельзя говорить при ней про смерть и болезни, что нельзя трогать фортепиано и заходить в уличной обуви дальше придверного коврика. Порядок такой – нужно снять ботинки и чинно проследовать на цыпочках в ванну. Помыть ботинки в раковине, потом сполоснуть саму раковину, поставить обувь на решетку и помыть руки. А во время еды…

И параллельно крутил головой, подмечая знакомое и незнакомое. За статуей Ленина стояли величественные темно-зеленые елки. Здоровенные и старые. Их спилили, когда я в универ поступал, и высадили липы. Сразу за ними стояло белокаменное здание областной управы. Только сейчас над ним был вовсе не российский триколор, а вовсе даже однотонный красный. Ну да, логично… Сразу за ЦУМом – приметный жилой дом, со шпилем на башне. Раньше тут селили разных деятелей культуры, науки и искусства, а в девяностые его выкупил старший Мельников, облицевал розовым гранитом и надстроил сверху три зеленых купола. Из-за чего он стал похож то ли на церковь, то ли вообще на черт знает что… Но сейчас ничего этого еще не было, дом выглядел просто весьма внушительно. А вдоль карниза ярко алели буквы, которые я даже смутно помнил с детства. «Новокиневск – город орденоносный». И рядом два изображения советских орденов.

И вот эту монументальную штуку я тоже помню. Слева от управы – широкая лестница. А вдоль нее – серая ступенчатая Доска почета с массивными барельефными буквами «Ими гордится Новокиневск». И черно-белые портреты совершенно одинаковых пожилых дядек. Подписанные, разумеется, но внимательно разглядывать буквы, когда поднимаешься по обледенелой лестнице, – такая себе идея.

А дальше должен быть фонтан и Дворец спорта… Упс. Ни Дворца, ни спортивного комплекса «Кинева». Но фонтан есть, да. А вот за ним – небольшой холм и заросшее заброшенное здание этажей эдак пяти. И впритык, на месте будущего спорткомплекса с бассейном, бетонный забор с торчащими из-за него подъемными кранами.

Веник свернул на Социалистический проспект, параллельный проспекту Ленина, а потом сразу во двор. А, ну, в принципе, даже понятно, почему Веник так беспокоится насчет закидонов мамы. Этот дом тоже не просто дом. Правда, в мое время его отремонтировали и богато декорировали, а сейчас он был просто массивной серой громадой. Художественный музей на первом этаже впоследствии купит один ушлый тип и откроет там магазин. И долгие годы обитатели элитной колыбели искусств будут пытаться вернуть в это помещение картины и скульптуры, но у них так ничего и не выйдет. Так эта стекляшка и останется супермаркетом, правда, название несколько раз сменит.

– Все запомнил? – спросил он, останавливаясь у двери в подъезд.

– Если честно, нет, – ответил я и развел руками.

– Лады, тогда повторяй за мной и не высовывайся, понял?

Веник взялся за ручку и открыл дверь подъезда. Никаких тебе кодовых замков и домофонов. Вообще никакого замка, что уж…

А вот ремонт в подъезде был скучноватый для цитадели художников, могли бы и подсуетиться работники кисточки и палитры… Все та же краска до середины стен, а выше – побелка. Только здесь краска не бледно-зеленая, как в морге, а ярко-синяя. Потолки высоченные зато. Двери массивные. Лифта нет, топайте пешочком, господа художники. Хотя, эй, что это я? Какие еще господа? Советский Союз на дворе. Никаких господ и дам! Только товарищи и… товарищи.

На третьем этаже Веник наконец-то загремел ключами. На лестничной клетке было четыре двери, «наша» – наискосок от лестницы, в углу. Деревянная, массивная, покрытая ровным слоем темно-коричневой краски и с латунной циферкой 6. Дверь напротив была обита чем-то вроде потертой клеенки, уже изрядно потрепанной и даже в паре мест порезанной. Двери, примыкающие к лестнице, выглядели одинаково – были покрашены такой же синей краской, как и стены подъезда. Прямо не просто покрашены, а как будто залиты. Даже ручки были синего цвета.

Наконец замок щелкнул, и дверь распахнулась, впустив нас в темноватую прихожую. Из-за плотно прикрытой двустворчатой двери раздавались звуки игры на фортепиано. Когда замок щелкнул, закрываясь, музыка смолкла.

– Вениамин? – раздался высокий манерный голос. – Это ты?

– Уи, маман! – ответил он.

– Завтрак на столе, – сказала дама.

– Требьян, маман! – отозвался Веник, потом повернулся ко мне и зашептал: – Снимай ботинки и иди за мной…

– Ты что, не один? – За дверью раздались легкие шаги, потом створки распахнулись, явив прямо-таки божественное видение. Статная мадам с уложенными в высокую прическу светлыми волосами, в которых уже явно серебрилась седина. Но в сочетании с чеканными чертами лица они выглядели скорее благородным серебром… Я натурально застыл соляным столбом от восторга.

– Доброе утро, сударыня, – сказал я, моментально забыв про дурацкое пальто, которое я все еще держал в руках. Хотел сделать шаг вперед, но Веник ухватил меня за рубашку и зашипел:

– Куда в ботиках, идиот?!

– Ох… Прошу прощения. – Я виновато улыбнулся и развел руками. Грозный лик сурового божества смягчился.

– Меня зовут Екатерина Семеновна, – сказала она. – А как ваше имя, молодой человек?

– Жан… – начал я. Но тут же поправился: – То есть Иван. Я сражен и очарован. Очень приятно познакомиться.

– Да замолчи ты уже… – зашипел мне на ухо Веник.

– Надо же, первый раз вижу среди друзей Вениамина вежливого и воспитанного человека, – почти проворковала Екатерина Семеновна. – Завтрак на столе, молоко в холодильнике. Вениамин, через четверть часа мне нужно уходить. Будь любезен, когда проснешься, сходи в гастроном, забери мой заказ.

– Уи, маман, – со вздохом ответил Веник, и его божественная маман, похожая на звезду старого Голливуда, снова скрылась за дверью.

Мы дисциплинированно сняли ботинки на коврике и в одних носках дошли до ванной, которая оказалась весьма просторной и неожиданно в черных тонах с редкими вкраплениями зеркальных плиток, в которых я то и дело натыкался на свое отражение.

Идиотское ощущение. Будто рядом со мной все время ходит какой-то незнакомый мужик.

– Ты это пальто с трупа, что ли, какого-то снял? – спросил я, сунув голову под кран, чтобы оттереть с волос запекшуюся кровь.

– Ну мы некоторые вещи оставляем, которые поприличнее, – меланхолично ответил Веник и зевнул. – Ну и вот, пригодилось.

Я выпрямился и снова посмотрел на себя в зеркало. Вздрогнул. Закрыл глаза. Несколько раз глубоко вдохнул-выдохнул.

Интересно, это у меня надолго вообще? Если да, то мне надо бы привыкнуть к своему новому отражению.

– Чего застыл? Себя в зеркале не узнаешь? – хохотнул Веник.

«Ты не поверишь, насколько ты прав, парень…» – подумал я и взял у него из рук протянутое полотенце. Протер мокрые волосы, бросил еще один косой взгляд на свое отражение. Так-то, можно сказать, что мне весьма даже повезло с лицом… Мог бы оказаться в трупе запойного бомжа, которого вытащили из теплотрассы.


Кухня тоже была в темных тонах. Совсем какой-то несоветский интерьер был у этой квартиры. Впрочем, раз они живут в доме Союза художников, значит, или мать Веника, или его отец – весьма обласканные государством деятели искусства. А это, в свою очередь, означает совсем другие возможности, простым советским смертным недоступные.

Кухня казалась тесноватой из-за чересчур массивной мебели. Круглый стол на тяжелых ножках, табуреты с атласной обивкой, полочки с множеством вазочек, статуэток, фарфоровых чашечек и чайничков. Темно-красные шторы с бахромой из таких помпончиков-шариков. И из такой же ткани абажур.

На столе, накрытый салфеткой, стоял наш завтрак. Точнее, конечно же, завтрак Веника, но вряд ли он будет его один жрать, а меня заставит на это зрелище смотреть.

– Ага, оладушки… Еще даже теплые. – Веник включил газ и чиркнул спичкой. Водрузил на плиту эмалированный чайник, красный с темными узорами. Открыл холодильник и внимательно изучил его содержимое. – Тэ-э-экс… Ага, колбаска!

Веник выставил на стол масленку со стеклянной крышкой, тарелку с нарезанной вареной колбасой с круглыми жиринками. «Была докторская, станет любительская», – вспомнил я. И хрустальную мисочку с клубничным вареньем.

Вода в чайнике зашумела. Из деревянной хлебницы Веник достал половинку батона, напластал ее толстыми кусками и потянулся за чашками.

– Ты сладкое любишь? – спросил он. – Есть еще вафли, но сам я их не ем, поэтому и спрашиваю.

В животе у меня заурчало, но от вафель я отказался. Я и в детстве не особенно любил это сомнительное лакомство, да и сейчас колбаса вызывала во мне гораздо больше эмоций.

Чайник закипел, Веник снял тряпичную куклу с пузатенького заварника с мясистым цветком на боку.

– В общем, кушать подано, жри, что видишь, сильвупле, как говорится, – сказал Веник, плюхнулся на стул, открыл масленку и принялся отколупывать ножом тонкие стружки сливочного масла. Я просто положил кусок колбасы на батон, перевернул, как в детстве, колбасой вниз и жадно отхватил сразу половину.

Чай в этот раз был без всякого дровяного привкуса. Нормальный черный чай, ароматный, хорошо заваренный, хотя я бы предпочел покрепче, заварки Веник плеснул совсем немного.

Хлопнула входная дверь, и из Веника тут же как будто выдернули лом. Он сразу как-то расслабился, откинулся на спинку стула, ноги расставил на всю кухню.

– Вот так и живем… – вздохнул он.

– А она у тебя кто? – спросил я, бросив взгляд на дверь.

– Искусствовед, – пережевывая одну из последних оладий, ответил Веник. – Профессор, доктор наук.

– А отец где? – нетактично спросил я.

– В командировке. – Веник пожал плечами. – И предвосхищая твой следующий вопрос – он художник. А на мне вот природа отдохнула, так что я просто санитар в морге.

Я допил остатки чая из своей чашки и отодвинулся от стола. Веник посмотрел на наручные часы.

– Слушай, Жан… Я только что с суток, мне надо покемарить хотя бы пару часиков, – сказал он.

– Давай я хоть посуду помою? – предложил я.

– Не надо, ты же не знаешь, как что должно стоять. – Он махнул рукой. – Проснусь и помою. Маман все равно вернется только к полуночи. Поскучаешь без общества, лады?

– Да без проблем, – ответил я.

Комната Веника была самой дальней из всех. Судя по его наряду, я ожидал там увидеть что-нибудь «стиляжное» – коллекцию зарубежных пластинок там. Постеры во всю стену… Но комната оказалась весьма минималистичной, там даже проигрывателя не было. Широкая тахта, встроенный в стену шкаф, кресло и торшер рядом с ним. Веник без всяких дополнительных слов завалился на кровать и вырубился.

Я замер.

Закрыл глаза, сосчитал до десяти.

На цыпочках вернулся в коридор и снял с вешалки сумку с буквами СССР. Вернулся в комнату, устроился в кресле и расстегнул молнию.

## Глава шестая. Я достаю из широких штанин…

Итак, для начала разберемся, кто я все-таки такой. Я посмотрел на открытую сумку, потом вспомнил про паспорт. «Ваши документики!» – строго сказал внутренний голос. Что там у нас?

Краснокожая паспортина, заполненная от руки, ностальгия такая… Просто сейчас всплакну, ага.

Иван Алексеевич Мельников, родился десятого октября одна тысяча девятьсот пятьдесят восьмого года. Раз сейчас у нас ноябрь восьмидесятого, значит, мне, как несложно сосчитать, двадцать два года. Недурно, недурно. Неплохой возраст.

Национальность – русский. Родился в городе Петропавловске-Камчатском. Ни фига себе, ближний свет… А вот паспорт выдан в Москве двадцатого июня этого года. Первый я, что ли, потерял? Вроде в СССР в шестнадцать паспорта выдавали, а не в двадцать один. М-да, помотало тебя, батенька. Учитывая, что сейчас я в Новокиневске…

К военной службе негоден. Написано слитно. Чем-то болею, что ли? Вроде на вид здоров, как молодой олень. Или взятку дал кому надо?

Штамп о группе крови. Первая положительная.

Остальные страницы девственно чисты, прописки нет. Упс, это получается, что я в СССР без прописки? Непорядок…

Ладно, смотрим, что у нас в сумке.

Я запустил руку в ее мягкое чрево и первым делом нащупал плотный бумажный пакет. Толстенький такой, размером с альбом.

Новенький синий диплом. Несколько фотографий разного размера, бумаги.

Отлично. О, надо же, а диплом-то у меня не хухры-мухры, а Московского государственного университета имени Ломоносова по специальности «журналистика».

Успеваемость… Н-да, не очень прилежный я был студент, отлично только по истории КПСС.

Выдан тридцатого июня восьмидесятого года. А сейчас ноябрь. И где я таскался, интересно, все предыдущее время?

Так, бумажка… Удостоверение номер семь три четыре, ха, очень смешно.

А, я понял, что это! Это распределение! Как дипломированного молодого специалиста меня направили в распоряжение редакции газеты «Новокиневский шинник». В должности согласно штатному расписанию и с обеспечением жильем, правда, не уточнено, каким именно. Это где же я так нагрешил, что меня после МГУ сослали в заводскую многотиражку, а? Вот почему Дима спрашивал про общежитие… Они же наверняка содержимое сумки внимательно изучили.

Фотографии. Три групповых черно-белых фото. Фотокарточка явно из туристического похода. Вот он я, бравый, в штормовке и в обнимку с еще двумя парнями. Фотография в строгом костюме с претензией на какую-то даже художественность. Взгляд с решительным прищуром, на заднем плане – книжный шкаф.

Зеленая книжечка свидетельства о рождении. Зеленая же книжечка школьного аттестата… Ха, тоже интересно. Школу я окончил вообще в Свердловске. Что за семья такая у нас была?

Стоп.

Я снова открыл свой паспорт. Мельников Иван Алексеевич.

Знавал я парочку Мельниковых… В девяностые они заправляли всей теневой частью Новокиневска. Владельцы, так сказать, заводов-газет-пароходов. Я когда писал про их деятельность серию статей, то биографию обоих прямо-таки под лупой изучал. И отца двух братьев звали как раз Алексей. Военный, много переезжал. А братьям сейчас должно быть… э-э-э… Игорю двадцать восемь, Илье – двадцать пять.

И в Новокиневск они приехали в семьдесят восьмом, то есть два года назад. Как раз когда я грыз гранит науки в столице.

Еще у них была сестра, но когда я занимался своим расследованием, она уже упорхнула за океан. И звали ее Ирина. В восьмидесятом ей должно быть восемнадцать.

Был ли там третий брат?

А ведь да, было какое-то упоминание о погибшем. Просто без имен и подробностей.

Иван? Имя тоже на букву И, как и у остальных птенцов гнезда Мельниковых.

Может ли это быть тело третьего брата глав местной коза ностры?

Которой, по идее, еще даже в проекте нет, восьмидесятый год на дворе, какие бандиты?

Я сложил все документы и фотокарточки в стопку и аккуратно засунул обратно в конверт. Встал, подошел к зеркалу на двери шкафа. Еще раз внимательно себя осмотрел.

Похож?

А хрен его знает, вот честно! Мельниковы к моменту, когда я их персонами заинтересовался, выглядели мордатыми бегемотами. Мое же отражение показывало мне юного красавца, которого впору на обложки советских журналов размещать. Как эталонного строителя коммунизма.

Ладно, что там у нас дальше в сумке?

Я вернулся в кресло и осторожно выложил все содержимое, раскладывая по тематическим кучкам.

Из интересного и необычного были трое трусов производства Финляндии и блокнот с заметками. Я открыл, полистал, но тут же закрыл. Это предмет для более вдумчивого изучения, отложу пока. Также имелась новенькая футболка с олимпийским мишкой, полотенце бело-желтое, большое, тоже посвященное Олимпиаде, три пары носков, зубная щетка и паста в пластмассовой коробочке. Паста – «Поморин». Жестяная коробочка леденцов «Монпансье». Армейская фляжка… Открутил крышечку, понюхал. Ох ты ж… Портвейн? Или сквермут какой-нибудь? Наполовину полная. Видимо, в поезд взял, чтобы ехать было нескучно.

Сунул руку в боковой карман, который смотрелся пустым. Ага. Билет.

Розовенькая бумажка, сообщающая, что приехал я в Новокиневск из Москвы вчера, в плацкартном вагоне на семнадцатом месте. Эх, были же времена! Паспорт еще не требовался, чтобы билет на поезд купить.

Ну что ж, подобьем итог.

Я Иван Мельников, окончил МГУ летом этого года. Лето провел фиг знает где, если бы я был на месте этого Ивана, то из Москвы бы постарался не уехать. Олимпиада же! Событие мирового масштаба! Вот и он, наверное, так решил.

Ну и либо в процессе оной Олимпиады как-то накосячил, либо просто был выпускником, не особо подающим надежды, так что ему сунули в зубы распределение в новокиневскую заводскую газету. И паспорт еще поменял зачем-то. Значит, прошлый либо потерял, либо… либо в нем появились порочащие отметки, показывать которые в приличном обществе вредно для карьеры или здоровья.

В общем, юноша купил билет и приехал в Новокиневск.

Где его сбросили с девятиэтажного дома без верхней одежды.

Никакого бумажника в сумке не оказалось, так что из денег у меня был один только пятак одна тысяча девятьсот шестьдесят первого года выпуска, который я обнаружил в заднем кармане своих штанов. Как раз в том самом, на котором красовались крупные буквы «Рила».

И еще – вещей было как-то маловато. Точнее, какой-то бестолковый набор. Выглядело так, будто, кроме этой сумки, где-то еще должен быть чемодан. Где-то же должна быть еще какая-то одежда, кроме этих вот псевдоджинсов и рубашки. Хотя, может, я просто плохо помню жизнь и быт советских человеков. Может, три пары финских трусов и полфляжки портвейна – это более чем достаточно для счастливой и безбедной жизни.

Я сложил вещи обратно в сумку, застегнул молнию и откинулся на спинку кресла.

Посмотрел на безмятежно дрыхнущего Веника.

«Спасибо, парень! – подумал я. – Если бы не ты, то сидел бы я сейчас в ментовке и путался в показаниях».

Или за мной уже приехала бы бригада крепких парней с Полевой. Дурдом на Кирпичном еще не построили потому что…

Я тихонько встал, ощутив необходимость размяться. Потрогал голову в том месте, где был ком запекшейся крови. Никакой болезненности и припухлости, будто кровь там взялась вообще непонятно откуда.

Тут меня по голове как пыльным мешком ударило.

Восьмидесятый в Новокиневске.

Это значит, что где-то здесь есть я сам! Жан Колокольников, ученик третьего класса шестьдесят девятой школы! Ну да, мы как раз в этом году получили новенькую трешку на Спортивной. Вокруг сплошные пустыри. Это сейчас там спальные районы до горизонта, а в восьмидесятом еще ничего не было. Помню, когда Брежнева хоронили, все заводы включили гудок, я вышел на балкон девятого этажа его послушать, и вид был на заросший сухими кустами пустырь. На котором потом возведут кондитерскую фабрику.

Значит, пока я тут в гостях у непутевого сынка обласканных советской властью родителей, другой я сижу за партой, сложив руки перед собой.

Хотя нет, сегодня же воскресенье.

Завтракаю, значит. Чтобы потом одеться потеплее и укатить к бабушке в Черемушки.

Как делал почти каждое воскресенье. До того момента, как с бабушкой приключилось…

Кстати, а когда это было?

Я напряг память.

Это точно была зима, почти под Новый год. Я отчетливо помню, что пришел с городской елки во Дворце пионеров, открыл дверь своим ключом и услышал разговор родителей. Отец как раз рассказывал маме, что бабушка нашлась в психушке Закорска, только назвалась чужим именем и его не узнала. А хоронили ее уже после Нового года. На зимних каникулах.

Перед глазами встали страницы школьного дневника. На развороте не было расписания уроков, вместо них наискосок накорябаны крупные буквы «КАНИКУЛЫ». Правая страница, верхний угол. Я нарисовал там череп с костями.

Ну давай, какой это был год?!

Восемьдесят первый, точно.

Восьмое января восемьдесят первого года. То есть сейчас она еще жива, и с ней все пока что в порядке.

Ну, насколько может быть в порядке у дамочки с проблемами с алкоголем и характером как у водевильной профурсетки.

Но бабушку я всегда любил. Пирожки она жарить не умела, но с ней никогда не было скучно. Чем она выгодно отличалась от всех других-прочих бабушек моих одноклассников. Которые в основном проводили время, сидя на лавочках возле подъезда.

Кстати, интересно… Вряд ли здесь в восьмидесятом неугодных прохожих награждают в зависимости от пола ярлыками «наркоман» и «проститутка». Наркоманов в Союзе вроде как официально не существовало, да и проституция была чисто заграничным явлением. Ну, в теории, конечно. На практике и те и другие были, конечно. Просто вряд ли про них много и активно говорили вслух.

Впрочем, я-то СССР помню только ребенком…

Веник заворочался, зевнул, потянулся и открыл глаза.

– О, ты все еще здесь! – сказал он и сел. – А я уж думал, что мне вся эта катавасия с ожившим жмуром приснилась. Не сильно скучал? Прости, надо было тебе, что ли, хоть телевизор включить.

– Не шалил, фортепиано не трогал, – отрапортовал я. Беспечный парень этот Веник. Привел в дом незнакомого человека и спать завалился. Я за это время мог уже полквартиры вынести.

– Надо бы кофейку сообразить. – Веник поднялся и пошел к двери. – Ты как вообще? Как голова?

– Нормально. – Я покрутил рукой и скривился. – Могло быть и лучше.

– Вспомнил что-нибудь? – спросил Веник через плечо.

– В целом да, – сказал я. – Меня на ваш шинный завод распределили.

– Молодой специалист? Инженер? – Веник открыл дверцу одного из кухонных шкафов и извлек оттуда тускло поблескивающую гейзерную кофеварку советского образца. Многогранную такую, с черной ручкой. У моих родителей тоже такая была.

– Журналист в заводскую газету, – хмыкнул я.

– А учился где? В Горьковском? – Веник извлек из кофеварки «начинку» из потемневшего фильтра и трубочки.

– В МГУ, – вздохнул я, усаживаясь на мягкий стул.

– Так ты из столицы приехал, получается? – Веник даже отвлекся от таинства приготовления кофе. – Неужели не смог там нормальными джинсами разжиться? Там же на Олимпиаде полно фирмачей было!

Я вздохнул и развел руками. Мол, сорян, так получилось…

– У кого на жопе «Рила», тот похож на крокодила, – хохотнул он и зажег газ. – Знакомые есть?

– Не-а. – Я покачал головой. – Жильем завод должен обеспечить.

– Ну сегодня воскресенье, отдел кадров не работает, – сказал Веник, водружая кофеварку на плиту. – Можем прошвырнуться до «Петушка», там наши собираются. А утром поедешь на свой завод.

– Заметано, – согласился я.

«Петушок»… Легендарное место, даже я его застал в студенчестве. Изначально это было кафе-мороженое рядом с кинотеатром, но вместо детей его оккупировала альтернативно настроенная молодежь. Именно тут зародился и вырос будущий костяк новокиневского рок-клуба. В девяностых кафешка скинула маску детского кафе и превратилась в бар. И получило неофициальное название «Яйца». А советскую вывеску с него сняли уже в двухтысячных, когда новый хозяин помещения решил разогнать бездельников, привыкших тусоваться в козырном месте, и открыл там итальянский ресторан.

– А вчера что случилось, вспомнил? – спросил Веник, разливая кофе по маленьким фарфоровым чашечкам.

– Увы. – Я развел руками. – Понятия не имею, где мое пальто. Да и кошелек тоже. Так что у меня из денег только счастливый пятак.

– Н-да, надо бы что-то придумать с твоим пальто… – Веник задумчиво почесал в затылке, разлохмачивая и без того растрепанную шевелюру. – Сейчас кофе попьем, гляну, что у нас есть на антресолях.

– Слушай, я же тебе так до сих пор спасибо не сказал. – Я осторожно взял чашечку за тонюсенькую дужку. – Ты же меня спас, можно сказать.

– Да ладно, не о чем говорить. – Веник махнул рукой и смущенно улыбнулся. Даже слегка покраснел. – Все люди братья и должны помогать друг другу.

– Вообще-вообще ничего не помнишь? – спросил Веник. – Ты же говорил что-то про завод…

– Слушай, я тогда только очнулся и был немного… э-э-э… не в себе. – Я поморщился.

– Но зачем ты в Новые Черемушки поехал, помнишь хоть? – Веник отпил одним глотком половину своей порции кофе.

Новые Черемушки – это где вообще?! А, кажется, вспомнил. Это народное название пяти «цветочных» улиц – Сиреневой, Тюльпановой и прочих трех. В восьмидесятом, должно быть, вообще выселки с голыми коробками новостроек. Рядом с автобарахолкой. Это место так и не стало респектабельным, как ему ни пытались придать лоск. Даже когда вместо стихийного рынка построили стеклянный торговый центр, возвели всякие там школы, больницы, стадион и прочие удобства, там так и остался «цветной» квартал, куда приличному человеку лучше не соваться.

– Веришь, нет, не помню. – Я развел руками. – Помню, как с поезда вечером сошел, а дальше – как в тумане. Очнулся уже в морге.

– Наверное, тебе адрес на вокзале бабка какая-нибудь дала, – задумчиво проговорил Веник. – Они постоянно там приезжих караулят, а в Новые Черемушки всю Нахаловку переселили из бараков. Ну и там тебе по башке кто-то и стукнул.

– Наверное, так и было, – согласился я. Хороший человек Веник. Но я пока что не готов делиться с ним откровением, что я пришелец из будущего, вселившийся в тело младшего брата двух парней, которые через лет пятнадцать утопят Новокиневск в кровище своими разборками.

– Это тебе еще повезло, что сумку нашли и документы, – разглагольствовал Веник. – Могли запросто все растащить.

– Факт. – Я покивал. А сам подумал, что если меня все-таки не случайно сбросили с высотки, то надо быть осторожнее. Те, кто это сделал, вполне могут пожелать закончить начатое, узнав, что я чудесным образом воскрес. Надо быть осторожнее… Хотя я плохо себе представлял, как именно мне надо проявить эту самую осторожность. Соцсетей для отслеживания активности здесь нет. Банковскую карту тоже не отследишь, как и мобильник. Разве что мой гипотетический убийца может столкнуться со мной нос к носу.

Веня вскочил и принялся наводить на кухне порядок. Помыл чашки из-под утреннего чая, тарелку от колбасы и кофейные чашечки. Расставил все по местам в шкафчиках. Вытер крошки со стола, оглядел кухню еще раз, нахмурился, глядя на кофеварку, потом махнул рукой.

– Потом помою, пойдем-ка проведем ревизию антресолей!

Через полчаса я уже был при параде. Антресоли в коридоре оказались прямо-таки пещерой Али-Бабы по части всякого старого и не очень хлама. Стопки отрезов ткани, старые простыни и пододеяльники. Пачки журналов, коробки с обувью и даже детские игрушки. Хотя единственному ребенку было уже далеко за двадцать. Веник откопал среди этого всего неплохо сохранившееся югославское коричневое пальто. Оно несколько слежалось, конечно, но выглядело в любом случае лучше, чем одежка фрекен Бок, в которой я шел от морга. Оттуда же появилась кофта на пуговицах и черная ушанка из кролика.

– Пальто, правда, осеннее, но в кофте не замерзнешь, – нахлобучивая мне на голову шапку, сказал Веник. – Тут недалеко идти.

«Я знаю!» – чуть не ляпнул я, но вовремя остановился. Я приезжий. В городе первый раз. Никого не знаю.

«Почувствуй себя на месте шпиона, Жан!» – сказал я мысленно сам себе, разглядывая свое отражение в зеркале. Пальто было чуть великовато, но не особо критично. Смотрелся этот «ансамбль», конечно, лучше предыдущего. Но на Джеймса Бонда я ну никак не тянул.

На улице еще не стемнело, но уже висели серые сумерки. С низкого пасмурного неба летел мелкий снежочек, кое-где уже включили фонари. Машины ехали, не включая фар. Я уже отвык, что так бывает. И, черт, как же мало машин! Более или менее уверенный поток только по улице Ленина. Переулки пустые. Никакого ряда припаркованных одним колесом на тротуаре автомобилей. Мы снова вышли к ЦУМу. В будущем он станет на пару этажей выше и обзаведется стеклянной облицовкой и здоровенным экраном. Сейчас на серой коробке главного магазина Новокиневска были электронные часы, которые показывали без двадцати пять.

До кафе «Петушок» нам надо было пройти пару кварталов вниз по центральному проспекту, миновать «Грампластинку» – круглую площадь напротив института культуры. И почти дойти до кинотеатра «Россия». Который перестал существовать как кинотеатр еще в самом начале девяностых.

Эту версию вывески я видел только на старых фотографиях – округлые светящиеся буквы и силуэт леденцового петушка, который по задумке тоже должен был светиться, но, видимо, что-то там перегорело, а чинить его никто не торопился.