Андрей Болотов
О душах умерших людей

@biblioclub: Издание зарегистрировано ИД «Директ-Медиа» в российских и международных сервисах книгоиздательской продукции: РИНЦ, DataCite (DOI), Книжной палате РФ

© Т. В. Артемьева, вступительная статья, подготовка текста, комментарии, 2006

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2022

Жизнь после жизни

Имя А. Т. Болотова (1738–1833) хорошо знакомо исследователям русской культуры XVIII – начала XIX в. Историки, филологи, специалисты в области[1] сельского хозяйства, рыбоводства, медицины, метеорологии, садово-паркового искусства давно признали его «первым», и если не «великим», то, во всяком случае, достаточно «крупным» в своей области. Он жил в эпоху гносеологических абсолютов, когда энциклопедизм был нормой, метод познания казался универсальным, талант реализовывался многообразно. Поэтому вполне естественно присутствие в его грандиозном научном наследии, издание которого, по замечанию С. А. Венгерова, могло бы составить 350 томов (!) обычного формата, философских сочинений. К сожалению, большая часть сочинений Болотова до сих пор не опубликована, хотя в последнее время появляется все больше работ, посвященных его творчеству. Исследователей привлекает абсолютная гармоничная жизнь этого человека, все успевавшего, не мучающегося «невыносимыми условиями» и «проклятыми вопросами», но так много успевшего написать и сделать. Болотов обладал счастливым даром преображать все, на что обращался его взор. Он писал стихи и пьесы, экономические и сельскохозяйственные статьи, вел хозяйство, создавал сады, наблюдал за погодой и находил время для подробных мемуаров.

Тексты Болотова бесценны. В предисловии к изданию его автобиографических записок А. В. Гулыга назвал его одним из лучших русских прозаиков XVIII в.[2]. Болотов довольно подробно описал свою жизнь в многотомных записках «Жизнь и приключения Андрея Болотова, описанные самим им для своих потомков». Не каждый автор делает столь щедрый подарок для своих будущих биографов!

Исследователям творчества мыслителя, приходившимся работать с его архивами известно, что изучение его рукописей может доставить замечательное эстетическое впечатление. Тексты переписаны каллиграфическим почерком, переплетены в небольшие (в восьмую долю листа) томики и обычно снабжены иллюстрациями. Вероятно, Болотов все успевал, так как никуда не спешил. Смолоду он почувствовал склонность к тихой жизни сельского помещика, занимающего хозяйством и проводящего свободное время за изучением природы и человеческой натуры, хотя смог осуществить это желание не сразу. Жизнь Болотова и анализ его сочинений, архивов, публикаций довольно подробно описаны в прекрасной книге И. В. Щеблыгиной «А. Т. Болотов: Гармония мира и души» (М., 2003), поэтому в данной статье я остановлюсь лишь на основных вехах его биографии.

Болотов родился в семье мелкопоместных дворян. Отец его был военным и по долгу службы должен был следовать за своим полком. Однако он старался дать сыну хорошее образование, насколько это было возможно в полупоходных условиях. Большое значение для Болотова имело пребывание в доме курляндского дворянина Неттельгорста, где он выучил немецкий язык и начал учиться рисовать. Затем он продолжил образование в Санкт-Петербурге в пансионе Ферре. Вместе с тем образование его носило случайный, характер, и только он сам придавал систематичность разнообразным познаниям, которые он извлекал из чтения книг, общения с друзьями и родственниками. Так, живя в Петербурге в доме генерала Маслова, он «на слух» усвоил геометрию и фортификацию, которую преподавали сыновьям генерала.

Родители Болотова умерли, когда он был еще очень молод. В 14 лет он потерял мать и остался круглым сиротой, в 16 лет он начал военную службу в Архангелогородском полку и участвовал в Семилетней войне (1756–1763). В 1758 г. он был назначен письмоводителем, а затем переводчиком при канцелярии генерал-губернатора Пруссии Н. А. Корфа в Кенигсберге, где пробыл до 1761 г. Таким образом, он получает возможность провести несколько лет в известном университетском центре. Чем же занимается молодой офицер в городе, завоеванном великой империей?

Все свободное время он использует для систематизации и завершения своего образования, причем образования в самом широком смысле. Он общается с университетскими профессорами, много читает, рисует (по его эскизу отчеканена новая российская монета), переводит, пишет сам, ходит в театр и играет в любительских спектаклях.

Именно в Кенигсберге Болотов начинает много и систематически читать. «Мне пришел тогда двадцать первый год от рождения, и с самого сего времени началось прямо мое питание книг, которое после обратилось мне в толикую пользу. До сего времени хотя я и читывал книги, но все мое чтение было ущипками и урывками и только по временам; а с сего времени присел я, так сказать, вплотную и принялся читать почти уже беспрерывно и не сходя с места»[3]. Начал Болотов с чтения романов. Это сформировало его вкус и отполировало язык. Кроме того, литература отчасти заменила ему жизненный опыт и недостаток светскости. Он пишет: «Я узнал и получил довольное понятие о разных нравах и обыкновениях народов и обо всем том, что во всех государствах есть хорошего и худого, и как люди в том и другом государстве живут и что у них там водится. Сие заменило мне весьма много <…> Не меньшее понятие получил я и о роде жизни разнаго состояния людей, начиная от владык земли, даже до людей самаго низкаго состояния. Самая житейская, светская жизнь во всех ея разных видах и состояниях и вообще весь свет сделался мне гораздо знакомее пред прежним, и я о многом получил яснейшее понятие, о чем до того имел только слабое и несовершенное. Что касается до моего сердца, то от многаго чтения преисполнилось оно столь важными о особыми чувствованиями, что я приметно ощущал в себе великую перемену <…> Я начинал смотреть на все происшествия в свете некакими иными и благонравнейшими глазами, а все сие и вперяло в меня некое отвращение от грубаго и гнуснаго обхождения и сообщества с порочными людьми и отвлекало отчасу больше от сообщества с ними»[4].

Все прочитанное и услышанное Болотов заносит в специальную книжку. В рукописном отделе Российской национальной библиотеки хранится чистовой автограф такой книжки под названием «Памятная книжка, или Собрание различных нравоучительных правил, собственно себе для памяти при разных случаях записанных Андреем Болотовым. 1761, Кенигсберг»[5]. Видно, над составлением ее молодой человек провел ни один час. Записи носят регулярный характер. Более того, они снабжены систематическим указателем. В конце приводится «Реестр вещам, находящимся всей книге», где по алфавиту приводится список разделов, например на «А»: «амбиции иметь не надобно», или на «Б»: «беззакония, иметь отвращения от них». Болотов пишет: «Знай, что каждый тот имя человеческое напрасно носит и во всем скоту уподобляется, который не знает и никогда узнать не старается, что такое он, откуда он, где он, зачем он, куда он денется. Сим вопросам надлежит первым твоим делом быть, которые не только обстоятельно узнать, но и всегда из памяти не выпускать»[6].

Болотов не только получает знания, но и пытается сформировать свои душевные качества. «Если чистоту любишь и ее наблюдать похочешь, – отмечает он в своей записной книжке, – то к отвлечению себя и воздержания от всех плотских грехов лучшайшего средства найти не можно, как только чтоб в то время страсти свои тушить, когда они загорятся, те мысли из головы выбивать, которые до блуда или любовных дел касаются, и сие самое то время чинить, когда они загинаются, надобно тебе избрать одну какую-нибудь важную материю, которая бы тебя в страх и ужас или задумчивость приводила и на оную в такое время мысли свои преклонить стараться и сему не можно лучшего сыскать, как вспоминовение величества свойств и совершенств бесконечного существа и свою ничтожность»[7]. Болотов пытается стать философом, но философом «практическим», способным жить в соответствии со своими принципами, а не просто знать какие бывают принципы. «Тот не философ, который знает философию, но сим именем может тот только по справедливости назваться, который предписуемые ею правила в самом деле исполняет»[8], – пишет он. Жизнь, лишенная авантюрных приключений вовсе не кажется Болотову пресной. Он пишет: «Знай, что добродетельная жизнь совсем никакой скуки с собою не приносит и не слушай тех, которые страшатся сего и ее убегая тебе говорить станут, что добродетельная жизнь наполнена скуками и трудностями. Сие только так говорят, которые никогда добродетельными не бывали, а каждый добродетельно живущий человек тебе совсем тому противное скажет. Добродетели не только не скучны, но и несут в существе своем приятность»[9].

Болотов полагает, что человек сам творит свою судьбу, поэтому осуждает «фаталистов»: «Не меньше опасайся в руки так называемых фаталистов попасться. Тебя уверят, что все приключения на свете неминуемы и ты что бы делать ни стал, но воспоследует с тобою то, чему быть надлежит, следовательно, ты ничем того отвратить не можешь»[10]. Возможно, это определенная реакция Болотова на протестантскую идею предопределения, которую он никогда не принимал.

Не следует думать, что молодой человек совсем не принимал участия в соответствующих его возрасту развлечениях. Болотов посещает балы, не пропускает случая побывать на свадьбах, на которые кенигсбергские жителя приглашали всех желающих повеселиться, а особенно рады были видеть у себя в гостях молодых офицеров, среди них, кстати, был и Г. Г. Орлов, с которым у Болотова были приятельские отношения. У него появилось множество друзей из местных жителей, которые советовали ему, как лучше употребить свое свободное время, как пользоваться библиотекой, какие книги читать. Не следует удивляться тому, что Болотов стал «своим» в завоеванном городе. Отметим, что облик войны был в это время другой и российских офицеров не рассматривали как личных врагов. Карта Европы перекраивалась каждый год, и переход того или иного города из одной области политического притяжения в другую был обычным делом. Семилетняя война не была войной «за отечество», это была принятая в то время форма внешней политики, которая не обходилась без жертв, как не обходилось без них в то время ни одно крупное государственное предприятие. Несколько позже Карамзин отмечает в «Вестнике Европы» с метафизическим спокойствием историографа: «Как после жестокой бури взор наш с горестным любопытством примечает знаки опустошений ее, так мы вспоминаем теперь, что была Европа <…> Границы государств переместились, и авторы географических карт должны снова начать свою работу»[11].

Болотов во всем знает меру. «Гулянья и танцованья» не могли совратить его с избранного пути: «Я старался час от часу делаться постояннейшим и вместо того, чтоб по примеру прочих молодых моих сверстников и сотоварищей гоняться за женщинами, посещать всякий раз трактиры и шататься из гостей в гости, я старался колико можно от того удаляться и вести жизнь совсем не по летам моим, а прямо философическую <…>»[12]. И действительно, Болотов начинает всерьез заниматься философией. Первоначально его увлекает вольфианство, с которым он знакомится по сочинениям И. Г. Готшеда. Это не случайно. Учение Христиана Вольфа давало четкую и ясную схему устройства мира и ясные эпистемологические ориентации. Хр. Вольф был популярен в России и среди русских мыслителей[13], которых привлекала универсальность его системы и ее энциклопедическое содержание. Как известно, учеником Вольфа был М. В. Ломоносов. Во время пребывания Ломоносова в Марбурге он вел занятия по 16 предметам: логике, философии, естественному праву и праву народов, политике, географии, хронологии, астрономии, математике, теоретической физике, механике, оптике, гидравлике, военной и гражданской архитектуре, пиротехнике[14]. Таким образом, русские студенты не только могли приобщиться к эрудиции знаменитого ученого, но и получить урок энциклопедического взгляда на мир. Именно вольфианская выучка, на наш взгляд, сформировала гений Ломоносова, который одинаково уверенно чувствовал себя как в физике, химии, так и в филологии и истории.

Однако в учении Вольфа было два подводных камня, неприемлемых для российских мыслителей. Это учение о предустановленной гармонии как способе объяснения соединения души с телом и рационалистическое учение о Боге. Российские мыслители предпочитали новейшим сочинениям аристотелевскую концепцию «физического втечения». Декартовско-мальбраншевская «система случайных причин» и «система предустановленного согласия» Лейбница – Вольфа казалась им некорректной с точки зрения морали, так как делала Бога ответственным за все события и поступки, в том числе осуждаемые морально[15]. Кроме того, им казалось невозможным стремление Вольфа (а позже и других немецких философов) делать Бога объектом рационального исследования, предполагавшим, что Метод более универсален, чем Творец.

В истории философии, написанной архимандритом Гавриилом, в статье о Вольфе, которая носит название «Лейбницев редактор», автор пишет: «Идеи Лейбница, исключая учение о монадах и гипотезы предопределенного согласия, в Германии распространил Христиан Волф, который через занятие математикою, философиею Картезия, сочинениями современника лейбницева Ватера Чирнгаузена, сделался одним из затнейших философов школы догматической. Его услуга состоит в том, что он умел основательно и в систематической связи представить все учение Лейбницево при помощи метода, называемого математическим; а недостаток его заключается в том, что он преувеличил этот метод и подчинил его всем тонкостям формализма. Можно сказать, что он своею медлительностью и бесполезным разбором логических понятий содействовал к происхождению отвращения к занятиям умозрительным, и в особенности к изысканиям метафизическим. Нравственность, которой он учил, основывалась на следующем главном правиле: делай то, что усовершает тебя и твое состояние. Поелику все то, что делает нас и наше состояние совершеннейшим, называется добром, а все то, что делает нас и наше состояние несовершеннейшим, называется злом: то некоторые из последователей Волфия выражают его начало следующим образом: делай добро и уклоняйся зла. Но сей закон Волфия дышит самолюбием, а потому противен природе существа одаренного разумом, который обязывает нас стараться о усовершенствовании других, иногда даже с ущербом собственного благоденствия»[16].

Болотов довольно быстро понял, что вольфианство входит в противоречие с его принципиальными мировоззренческими принципами. Он отмечает, что «философия сия имела многие недостатки и несовершенства: что самыя основания, на которых все здание оной воздвигнуто, были слабы и ненадежны и что вообще была она такого свойства, что дотоле, покуда человек, прилепившийся к оной будет только вскользь оной держаться и оставаться довольным тем, что в ней содержится, он может быть и добрым и безопасным, а как скоро из последователей оной кто-нибудь похочет далее простирать свои мысли и углубляться более в существо вещей всех, то всего и скорее может сбиться с правой тропы и заблудиться до того, что сделается наконец деистом, вольнодумом и самым даже безбожником»[17].

Болотов делается сторонником системы Христиана Августа Крузия, называвшим систематику Вольфа «иллюзорной»[18] и критиковавшим его следование системе предустановленной гармонии. Если Вольф полагает, что виды познания различаются по степени приближения к истине, причем самым совершенным является познание математическое, стоящее выше философского (знание причин явлений) и исторического (знание просто фактов), то Крузий считает, что философское и математическое познание различаются по объекту исследования. Предметом первого является реальное, предметом второго – мыслимое. Крузий также полагает, что природа Бога принципиально непознаваема.

Крузий считает, что между материальной и идеальной субстанциями существует некоторая связь. Она описывается им не как «физическое влияние», а как нечто среднее между «физическим» и «сверхфизическим», являющееся результатом действия особой субстанциональной силы[19]. Собственно, именно эту модель Болотов и использовал в своей пневматологической схеме вместо несколько примитивной и устаревшей аристотелевской.

Крузий говорит о том, что свобода является главной нравственной ценностью, а добродетель – залогом счастья. Эти рассуждения были Болотову очень близки. Он начал посещать лекции г. Веймана, который излагал их тайно у себя дома, чтобы не раздражать своих коллег-вольфи-анцев. Таким образом, наш герой получил «впервые истинныя и ясныя понятия как о натуре, так и о свойствах и совершенствах божеских, о натуре и о существе всего созданнаго мира, а что всего важнее, о существе, силах и свойствах собственной души нашей. Или, короче сказать, спознакомился короче с Богом, миром и самим собою»[20]. Уже в старости, в диалоге «Старик со внуком» Болотов пишет о влиянии на всю его жизнь «славившегося в то время в Германии великого богослова и философа, которого с новою тогда еще философскою системою, пекущийся о благе моем промысле Господню угодно было меня познакомить, и которая была для меня во все течение моей жизни так полезна, что я не мог довольно возблагодарить за то божеской помысел и Его обо мне всегдашнее попечение»[21], имея в виду, вероятно, именно Крузия.

Оппонентом Веймана по принципиальным вопросам метафизики был «преподаватель мировой мудрости», как он сам называл себя в магистерские годы, И. Кант, работавший в это время в Кенигсберге. В октябре 1759 г. Вейман представил к защите диссертацию «О мире не самом лучшем», выступив в ней с критикой предустановленной гармонии. Кант выпустил антикрузианскую брошюру «Опыт некоторых рассуждений об оптимизме». Вейман принял брошюру на свой счет и выпустил «Ответ на опыт некоторых рассуждений об оптимизме»[22]. Правда, в этой полемике участвовал еще «докритический» Кант, позже желавший уничтожить все экземпляры той брошюры. А. Гулыга полагает, что Болотов, обидевшись за своего учителя, содействовал тому, чтобы Кант не получил кафедру, по поводу которой он, будучи в то время российским подданным, писал прошение императрице Елизавете[23]. В письме 1809 г. к дальнему родственнику Н. С Арцыбашеву Болотов пишет о своем пребывании в Кенигсберге: «… скажу что и мне случилось-таки в свой век побродить по обширным степям метафизики, <…> и спознаться с системами и мыслями славнейших философов последних веков, а великого или прямее сказать бестолкового Канта лично самому видать»[24].

Новый этап в жизни Болотова начался после перевода его в Петербург, где он встретил Г. Г. Орлова, своего кенигсбергского приятеля, с которым он вместе «хаживал танцевать по мещанским свадьбам»[25]. Орлов, вероятно, хотел привлечь Болотова к заговору против Петра III, но тот не отступил от своих жизненных правил. Воспользовавшись возможностями Манифеста о вольности дворянства, Болотов оставляет службу и едет в свое имение Дворяниново Тульской губернии, где отдается захватившей его в юности страсти к познанию мира. Он становится «просвещенным помещиком», создавая идеальную модель жизни и одновременно следуя ей.

Возможность относительно независимого существования после Манифеста о вольности дворянства способствовала возрастанию интереса к социальным технологиям, разработке моделей идеального общественного устройства, а также организации собственной жизни в соответствии с этими идеалами. Литература второй половины XVIII в. изобиловала патриархальными утопиями, описывающими размеренную и счастливую жизнь «благоразумных владельцев» и их благодарных чад. Идеальный образ утопического «хозяина» разрабатывался не только теоретически, но и практически, в реальной жизни. Результатом его исследовательской деятельности становятся тексты статей, книг и записок, а также культурно преобразованное жизненное пространство: хорошо организованное хозяйство и садово-парковый комплекс.

Болотова никогда не занимало абстрактное теоретизирование. Он писал статьи по сельскому хозяйству, когда налаживал и совершенствовал хозяйство в своем имении, по медицине, когда нужно было лечить своих крестьян и близких, по садовой архитектуре, когда создавал «русский сад» в своем имении и имении графа Бобринского в Богородицке[26], стал писать пьесы, когда нужно было пополнить репертуар домашнего театра. Желая приобщить к своему увлечению философией молоденькую жену, он пишет регулярное и систематическое изложение своих взглядов – «Детскую философию» (Ч. 1–2. М., 1776–1779)[27], размышляя о воспитании детей «Путеводитель к истинному счастию, или Опыт нравоучительных и отчасти философских рассуждений…» (Ч. I–III. М., 1784).

«Детская философия, или Нравоучительные разговоры между одною госпожею и ея детьми: Сочиненные для поспешествования истинной пользе молодых людей» написана Болотовым под влиянием популярных философско-педагогических сочинений писательницы Мари Лепренс де Бомон (1711–1780), известной современному читателю, а скорее, зрителю, по неоднократно экранизированной сказке «Красавица и чудовище», по мотивам которой в свое время С. Т. Аксаковым был написан «Аленький цветочек». Лепренс де Бомон разработала особый метод объяснения детям религиозно-философских проблем. Она сочиняла небольшие сценки в виде диалогов между девочками и их наставницами, в которых в форме вопросов и ответов разъяснялись сложные и непонятные вопросы. Действующие лица обычно носят «говорящие» фамилии, которые переводились как Добронравова, Благоразумова, Искреннева, Остроумова, Уединенова, а также Вертопрахова, Неугомонова и т. п.

Такие ее сочинения, как «Детское училище, или Разговоры благоразумной наставницы с ея воспитанницами», «Правила для общежития, или Наставление девицам, содержащее священную и светскую истории и географию», «Юношеское училище, или Нравоучительные разговоры между разумною учительницею и многими знатными ученицами», «Наставление молодым госпожам, вступающим в свет и брачные союзы, Служащее продолжением Юношескому училищу, где изъясняются должности как в разсуждении их самих, так и в разсуждении их детей», «Воспитание совершенное, или Сокращенная древняя история с показанием географических и хронологических мест», «Новый мантор, или Наставления отрокам как в вере и благонравии, так и в других полезных и свойственных возрасту их знаниях» издавались и переиздавались в России десятки раз.

«Детская философия» написана в форме диалога между Г. Цхх и ее детьми – Феоной 14 лет и Клеоном 13 лет. Диалогическая форма дает возможность в наивных рассуждениях детей как бы разъяснять положения, сформулированные их воспитательницей, а с другой стороны, спровоцировать вечные вопросы: «Что такое мы? Откуда и отчего взялись? Где, в каких обстоятельствах и зачем живем и что с нами вперед будет?» «Понятность» философского дискурса Болотова во многом объясняется яркой образностью его текста, системой ярких и продуманных примеров. Он аллегоризирует и беллетризирует изложение, насыщая его образами, доступными детскому пониманию, и почти не используя специальную терминологию.

Талант популяризатора соединяется у Болотова с оригинальностью исследователя, «систематичность» предполагает обладание эффективным методом. «Детская философия» предназначена дать полное представление о всех сферах знания. Однако задача, которую поставил Болотов в своем сочинении, отличалась от той, которую ставила Лепренс де Бомон, и выходила за пределы популярного изложения основ философских знаний и богословских представлений. Это гораздо более самостоятельное и творческое произведение, носящее, по замыслу автора, энциклопедический характер. Опубликовано не все произведение, а только первые две его части, посвященные проблемам метафизики и космологии. Части, оставшиеся в рукописи, обращены к естественно-научным проблемам. Болотов полагал, что только разностороннее образование, а следовательно, познание различных сторон мирового устройства, может дать представление о цели и величии божественного замысла. Он пишет: «… Какое бы понятие вы теперь о Боге и его свойствах и совершенствах не имели <…> но никогда вы не можете иметь совершенного и удостоверительного понятия о его премудрости, благости и любви и прочих совершенствах, естли не будете знать физики»[28]. Физикой Болотов, как и другие его современники, называл науку о познании мира, «в котором мы живем», в отличие от богословия, которое изучает «тот свет». В этом смысле «Сия наука тесно сопряжена с натуральной богословиею… и может некоторым образом почесться продолжением оной»[29]. Болотов полагает, что знание не является самоцелью, оно необходимо для достижения благополучия. «Многие люди… весь свой век трудятся и стараются о распространении знания своего, а о употреблении в пользу приобретенных знаний своих совсем позабывают, следовательно, скорлупу одну в орехе гложут, а ядра не замечают»[30]. По его мнению, систему знания следует строить исходя из ее полезности для человека, а то, «что человеку в жизнь свою знать надобно и что может служить к его благополучию можно включить в следующие три познания, а именно во-первых, чтобы знать Бога, во-вторых, знать мир или свет, в-третьих, наконец, чтобы знать человека или самих себя»[31].

В предисловии к «Детской философии» Болотов отмечает: «Познание Бога, мира и человека есть неоспоримо превосходнейшее, но вкупе и полезнейшее и нужнейшее познание из всех прочих познаний человеческих»[32].

Характерной чертой российской философии был аксиологический характер эпистемологических построений. Мыслители полагали, что цель познания не в отыскании истины, а в достижении счастья. «Самая лучшая философия есть та, которая основывает должности человека на его счастии»[33], – отмечал Н. М. Карамзин. Так же и Болотов полагает, что познание мира необходимо человеку для понимания своего в нем места и «снискивании себе истинного благополучия»[34]. В предисловии к «Путеводителю к истинному счастию, или Опыту нравоучительных и отчасти философских рассуждений…» А. Т. Болотов пишет о сознательном отказе от использования строго фиксированных понятий и философского категориального аппарата с тем, чтобы заменяя их символами, наглядными образами и аллегориями, можно было бы более эффективно, более «непосредственно» воздействовать даже на самого неподготовленного читателя, вовлекая и его в сферу философских размышлений. Целью познания является не осмысление истины, а достижение счастья, точнее Истина, и представляет собой путь к «благополучию человеческой жизни и средствах к приобретению оного». «Дело не в том состоит, – пишет А. Т. Болотов, – чтобы знать все вещи в самую тонкость, но в том, чтобы знанием оным пользоваться»[35]. Поэтому нужно писать как можно проще, ибо далеко не каждый сможет «понимать все сии философические истины, если бы я об них обыкновенными глубокого размышления и тонкого понятия требующими философическими словами говорил»[36].

Познание самого себя не менее важно, чем познание мира. Болотов анализирует преимущества человека, понимающего цели и задачи, стоящие перед ним, и размышляющего о смысле собственной жизни: «Первая выгода и польза может проистекать вам от того то, что вы спознать самих себя и узнать что вы такое, и какую фигуру, вещь и тварь сочетаете собою в свете, можете наинужнейшим образом чувствовать все сии бесчисленные преимущесва, какими одарены вы от Творца пред другими тварьми<…>

Вторую выгоду и пользу можете вы иметь от того, что узнаете вкупе и все недостатки с нынешним вашим существованием сопряженные, так же слабости, коими человеки в жизнь свою подвержены, и все несчастные следствия от того проистекавшие и вам величайший вред производящие, в состоянии будете живее чувствовать оные и всю необходимую надобность в стараниях о поправлении недостатков, и о преодолении слабостей оных, и тем к истинной своей пользе побуждаться.

Третья и величайшая выгода и польза может проистечь вам от того то, что вы, спознакомившись короче со всем существом своим, а особенно с душой своей и всеми обстоятельствами до ней относящимися, а особенно узнают, чем и каким образом можно человеку все дурные и пагубные в себе стремительства, склонности, страсти и привычки уменьшать, угнетать и отчасти совсем истреблять, а добрые возбуждать и увеличивать<…>

Четвертою выгодою может почесться то, чтобы получив обо всем том нужные понятия, в состоянии будете всю жизнь вашу и деяния располагать так, чтобы они с назначением своим были сообразны и могли быть угодны вашему создателю и удостоиться его благоволения и ждать особливой его к себе милости.

Пятая выгода и польза произойдет для вас от того что, что в состоянии будете удобнее и с меньшим для вас трудом и отягощением исполнять все должности, коими обязаны относительно к Богу, к самим себе и ко всем прочим вместе с вами на свете живущим людям, ибо вы будете знать, как вам за всякое дело именно и с самого начала приниматься и как удобней и лучше производить оное в действо, чего множайшие люди совсем не зная, имеют от производства хороших дел великие и нередко непреоборимые затруднения и от самого того всего реже их производят.

Шестую можете вы иметь от того ту выгоду, что, пользуясь сим самопознанием, можете вы уже здравее судить и о истинном благополучии и блаженстве, какое человек от нынешней жизни имеет и получить может, и не ослеплять себя ложными, и для искания сего не жертвовать всем своим временем и трудами: к доставлению же себе истинного, употреблять уже верные и истинные средства и чрез то великое делать оному поспешествование.

Наконец, седьмая и пред всеми наиважнейшая выгода от самопознания может быть для вас та, что оная, доставляя вам множество разных житейских выгод, покажет вам вкупе и вернейший путь к достижению бесценного блаженства и в будущей жизни, и будет вас побуждать к шествию по оному для приобретения сего не гиблющего сокровища»[37].

В диалоге «Старик со внуком, или Разговоры у старого человека с молодым его внуком» Болотов все время возвращается к необходимости познания самого себя. Диалог включает в себя «Разговор о человеке и о нужных сведениях об нем», «Разговор о слабостях каким подвержен человек», «О нужном покровительстве Божием человеку», «О том, зачем человек живет на свете», «Разговор о люблении самих себя», «Разговор о должностях к самим себе», «О люблении других человеков вообще», «О должностях общественных ко всем людям», «О должностях общественных, состоящих в деяниях» и т. п.[38]

Если в мире вещей господствует довольно жесткий детерминизм, то человек в своих поступках обладает определенной свободой. Болотов полагает, что «Божеское намерение состояло <…> в том, чтобы нас ему сделать, чтобы мы сами собою дела производить могли <…>. Он не хотел нас сделать такими, чтобы мы подобны бездушным машинам были. И дела принужденные делали, которые собственно от нас самих зависят, не так как мельница или часы»[39]. Человек может делать как угодное Богу, так и противное его воле. Однако не всегда он хорошо понимает, какова же эта воля. Поэтому одной из главных целей его жизни должно стать понимание сущности Бога и стремление к выполнению предписанных им законов.

Болотов с сожалением отмечал, насколько представления о Боге далеки даже от катехизисных его характеристик. В особенности его потрясло то, насколько невежествен в этом отношении простой народ. В статье «О незнании нашего подлого народа» Болотов приводит подслушанный им характерный диалог, который я приведу здесь во всех подробностях.

Разговаривают два «разным господам принадлежащие служители», жалуются друг другу на тяжелую жизнь. Стали говорить о смерти.

«Вот, – сказал вздохнувши один, – живи, живи, трудись, трудись, а, наконец, умри и пропади как собака». – «Подлинно так, – отвечал ему другой, – Покамест человек дышит, до тех пор он и есть, а как дух вон, так ему и конец»[40]. Болотов был поражен: «Сии слова привели меня в такое удивление, но я больше дивился, как из продолжения разговора их услышал, что они и действительно с телом душу потерять думают. Не мог я долее терпеть сего разговора, но, растворив окно, прикликал их к себе и им более сей вздор врать запретил. Они ответствовали мне, что лучше того не знают и про душу почти все они так думают; а как я их спросил, разве они про бессмертие души и про воскресение из мертвых никогда не слыхивали, то сказали они мне, что хотя в церкви кой-когда про воскресение они и слыхивали, но то им непонятное дело и что тому статься невозможно, чтоб согнившее тело опять встало, а, наконец, что им то достовернее кажется, что душа после смерти в других людей или животных поселится<…> Всего же больше меня удивило, что я из слов их усмотрел, что все христианство их состоит в том, чтоб кой-когда сходить в церковь, поставить образам свечки, помолиться Богу, послушать пения и питания, которого не разумеют, велеть отслужить через два в третий кой-когда молебен или по умершему панихиду, не есть в посты мяса, сходить к попу на дух и к причастию, нимало не зная, что сие значит, а впрочем, так жить, как живали их деды, то есть, наследуя во всем своим пристрастиям и желаниям, нимало о требуемом и для христианина о необходимо надобном обращении и очищении сердца своего не помышляя. Изрядное христианство, думал я в то время, а через несколько времени еще паче ужаснулся, когда узнал, что большая часть и самих учителей сих пастырей душевных, того не знает, чему бы им своих прихожан учить надлежало»[41].

В «Детской философии» он показывает разные точки зрения на понимание природы Бога и пытается найти слова, в одинаковой степени далекие как от обыденного непонимания, так и от чрезмерной усложненности. Один из героев, мальчик Клеон, задает один и тот же вопрос о Боге своей бабушке Луцинде и ученому соседу Грамотееву.

«Клеон. Когда, вы, бабушка, так много молитесь? И как сказывают, ни заутрени, ни обедни, ни вечерни не пропускаете, но все в церковь ходите; так я думаю, вы, сударыня, верно знаете, что такое Бог? <…>

Луцинда. Как мне не знать, мой свет! Уже Бога не знать! Но разве ты в церкви никогда не бывал?

Клеон. Я бывал, бабушка, в церкви, но его там не видывал <…>

Луцинда. И, глупенький! И образов ты не видел?

Клеон. Образа я видел, бабушка. Их у нас дома много. Но ведь это не Бог?

Луцинда. О дурачок!.. Это его святой лик, а пред ним ты и молись <…> Бог, знать, таков и есть, каким пишется <…> Лучше не умничать, а молиться прилежнее Богу <…>»[42]

Грамотеев дает ответ и вовсе не понятный ребенку: «Бог есть существо не повинно[43] и вина всяческим, сиречь всесилен, всемогий и всякия вины и естества преестественен»[44]

Только мать может растолковать как православный Символ веры, так и метафизические смыслы понятия. Вот как она беседует о Боге со своими детьми:

Феона. О, матушка! Пожалуйте же нам скажите, что такое Бог и какой он.

Г. Цхх Изволь, моя радость! Я расскажу вам все, сколько мы о нем знаем или знать можем <…> Его совершенно узнать никакому человеку невозможно. Он чрезвычайно велик, а мы пред ним чрезвычайно малы, и разум нам к тому не достаточен, чтоб мы его, так сказать, насквозь могли провидеть, или, как называется, мыслями своими его постигнут, почему он и называется непостижимым (155) <…> Надобно самому Богом разве быть, кто его совершенно, и так совершенно, как самого себя, узнать хочет<…>. Однако <…> мы знаем уже много об нем и с нас, конечно, и того будет довольно <…> Богом называем мы то, отчего мы, отчего свет, и все что на свете есть, начало и бытие свое получило<…> Например: вы родились от меня, я от батюшки, батюшка от дедушки, дедушка от прадедушки, тот – от другого, сей от третьего, и так все шло по порядку, покуда до первого человека дойдем, от которого мы се произошли. Итак, мой свет, первый сей человек не сам же собою родился<…>, а надобно чему-нибудь быть, кто б первого человека сделал<…> Так же и со всем светом.

Прежде сего того не было. Откуда же все это взялось? Ведь не само же собою сделалось? А надобно чему-нибудь быть, от чего бы это все начало и бытие свое получило<…>. Отчего все взялось и началось и есть Бог<…> Он сделал небо, он сделал землю, он сделал первого человека и все прочее, и потому называем мы его Творцом и Зиждителем<…>

Бог не человек, а он Дух<…> Дух такое нечто, чего я тебе описать и пересказать не могу, для того что здесь на свете ничего такого видимого нет, чтобы на дух походило<…> Он не вещество, но отменное от всякого вещество<…> Веществом называется то, чего мы либо видеть, либо слышать, либо осязать можем, или другими чувствами ощущать, и всякая такая вещь называется вещественная вещь или материя <…>

Феона. Так потому, сударыня, мы Бога видеть не можем?

Г. Цхх Не можем, мое сердце, потому что он дух, а не вещество, а дух мы не можем видеть для того, что глаза наши так уж сделаны, что духа видеть не могут.

Клеон. И никогда мы, матушка, Бога не увидим?

Г. Цхх Увидим, мой свет, но только разве, когда мы умрем.

Клеон. Да чем же и каким образом мы его тогда увидим, сударыня?

Г. Цхх Хотя точно того сказать не можно, каким образом и чем мы его увидим, но только думать надобно, что душою, моя радость, потому что такого плотного тела, каково нынешнее, тогда на нас не будет, которое теперь душе нашей видеть его мешает.

Феона. Да почему ж, матушка, душа наша его увидеть может?

Г. Цхх Думать надобно потому, что она сама не вещество, но дух, а дух духа видеть может <…> А теперь пойдемте дале и я скажу вам, во-вторых, что это дух такая вещь, которая жива, а не так, как вещественные вещи <…> Бог не только жив. Но и разум и волю имеете…> Всякая бездушная и материальная вещь наиглавнейшее тем еще от духа отлична, что она ни мыслить, ни хотеть не может <…>

Итак, знайте, любезные дети, что Бог Дух невидим, жив, и имеет разум и волю и помните, что все сие называется и составляет существо Божеское <…> Это <…> существо, которое мы Богом называем, есть Существо всесовершеннейшее <…> Совершеннейшею мы вещь называем тогда, когда она совсем хороша и в ней нет ничего худого и никакого недостатка нет <…> Таков есть Бог. Он имеет в себе все совершенства и доброты, какие только быть могут в наивысочайшем степени <…>

Феона. Да почему же бы, матушка, он такое всесовершеннейшее существо был?

Г. Цхх Потому, моя радость, что ему инаковому и не всесовершенному быть никак не можно, ибо как скоро положить, что есть Бог и такое Существо, от которого все вещи со всеми своими совершенствами начало и бытие свое получили, так следует уже само собою, что ему самому такому быть надобно, который бы все совершенства в себе имел. В противном случае, ежели ему какой-нибудь недостаток или несовершенство приписать, то надобно уже чему-нибудь другому быть, чтобы его совершеннее было, а тогда уже не он, а та вещь будет Бог, чего быть не может <…>

Клеон. Какой он собою<…> и сколь он велик?

Г. Цхх <…> Он так велик, что все величины против него ничто суть. К величине его ничего прибавить невозможно <…> Например, думайте и посылайте теперь мысли свои прямо вверх и до тех пор пускай они летят, покуда, не нашед конца, утомятся<…> Теперь вниз, под землю так же думайте, потом направо и налево и во все стороны ваши мысли пускай летят. Но нигде конца не находят<…> Что вы думаете, измерили вы величину всего этого меств? Однако, несмотря на то, Бог действительно величиною своею во все стороны бесконечен, и дух сей всю сию непостижимую область занимает, и потому называется неизмеримый <…> Он и здесь есть, и не только здесь. Но везде и во всяком месте. Куда мы ни пойдем, куда ни оборотимся, везде он есть, и хотя бы мы в землю скрылись, и там он нас найдет и нет нигде такого места, где б его не было: одним словом. Он везде и на всяком месте и все места наполняет<…>

Феона (вздохнув). О, государыня, как такого великого Бога не почитать и не бояться!

Клеон. А я, сударыня, с сего времени, конечно, уже Богу молиться так перестану, как я маливался, и уже не буду кое-как мотать рукою и наболмошь читать молитвы, но всегда, матушка, буду вспоминать, что Бог тут и меня видит, и для того молиться стану ему прилежно.

Г. Цхх Ты очень хорошее дело через то сделаешь. А так, мои любезные дети, и всегда молиться надобно, и с Богом так говорить, как будто ты его перед собою видишь <…>

Хоромы и образа не просвещают. Бог на всяком месте слышит<…> Образа у нас для того, мои светы, чтобы мы, на них взглянув, скорее вспоминали Бога, и к нему дух свой возносили. А сие более для таких, которые премного о Боге понятия не имеют. Как, например, подлый народ <…>

Это божеское совершенство, что он так велик называется иногда его величие, а иногда бесконечность и неизмеримость. А что он везде и все наполняет, за это называем мы его вездесущим <…> Ему никогда начала не было <…> и не будет такого времени, когда бы его не было. Он всегда был и всегда будет, и потому называем мы его безначальным и вечным Богом <…> Никакое создание, которое только сотворено, того Существа понять не может, которое никем не создано, и не от кого не зависит <…> Больше его ничего нет и быть не может <…>, а почему и называется сие его совершенство самобытность божеская, а он существом неповинным,

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

См. Библиографический указатель работ о А. Т. Болотове: А. Т. Болотов (1738–1833) ⁄ Сост. А. Д. Афанасова. Тула, 1989.

Вернуться

2

Гулыга Арсений. Он писал о себе и для нас ⁄ ⁄ А.Т. Болотов. Жизнь и приключения Андрея Болотова, описанные самим им для своих потомков. М., 1986. С. 4.

Вернуться

3

Болотов А. Т. Жизнь и приключения Андрея Болотова, описанные самим им для своих потомков. М., 1986. С. 277.

Вернуться

4

Там же. С. 280.

Вернуться

5

Вероятно, именно о ней Болотов пишет в своих мемуарах «Самую свою памятную книжку <…> переписал я набело и переплел в сие лето, и как была она первая моего сочинения, то не мог я ей довольно налюбоваться» {Болотов А. Т. Жизнь и приключения Андрея Болотова. С. 350).

Вернуться

6

Болотов А. Т. Памятная книжка, или собрание различных нравоучительных правил, собственно себе для памяти при разных случаях записанных Андреем Болотовым. 1761, Кенигсберг (РО РНБ. Ф. 89 Болотовы, ед. хр. 5, л. 1, об.)

Вернуться

7

Там же. Л. 16–16, об.

Вернуться

8

Там же. Л.49.

Вернуться

9

Там же. Л.49, об. – 50.

Вернуться

10

Там же. Л.89–90.

Вернуться

11

Карамзин Н. М. Всеобщее обозрение ⁄ ⁄ Н. М. Карамзин. Избранные статьи и письма. М., 1982. С. 78.

Вернуться

12

Болотов А.Т. Жизнь и приключения Андрея Болотова. С. 303.

Вернуться

13

См.: Философский век. Вып. 3. Христиан Вольф и русское вольфианство. СПб, 1998; Христиан Вольф и философия в России. СПб., 2001.

Вернуться

14

См.: Кулябко Е.С. М. В. Ломоносов и учебная деятельность Петербургской академии наук. М.; Л., 1962. С. 44.

Вернуться

15

См. об этом: Артемьева Т. В. История метафизики в России. СПб. 1996.

Вернуться

16

Архимандрит Гавриил. История философии: В 6 ч. Ч. III. Казань, 1839. С. 189–190.

Вернуться

17

Болотов А. Т. Жизнь и приключения Андрея Болотова. С. 309.

Вернуться

18

См.: Жучков В.А. Из истории немецкой философии XVIII века (предклассический период). М., 1996. С. 90.

Вернуться

19

Жучков В. А. Из истории немецкой философии XVIII века. С. 93.

Вернуться

20

Болотов А. Т. Жизнь и приключения Андрея Болотова. С. 342.

Вернуться

21

Болотов А. Т. Старик со внуком, или Разговоры у старого человека с молодым его внуком. Сочинение 84-летнего старика А. Б. в Дворянинове, 1822. БАН. Рукописный отдел. Собр. Болотова. 23–24. Л. 161.

Вернуться

22

Гулыга А. Кант. М., 1977. http://lib.rus21.ru/koi/MEMUARY/ZHZL/kant.txt

Вернуться

23

Кант писал Елизавете Петровне:

«Всесветлейшая, великодержавнейшая императрица, самодержица всех россиян, всемилостивейшая императрица и великая жена!

С кончиной блаженной памяти доктора и профессора Кипке освободился пост ординарного профессора логики и метафизики Кенигсбергской академии, который он занимал. Эти науки всегда были предпочтительным предметом моих исследований.

С тех пор как я стал доцентом университета, я читал каждое полугодие по этим наукам приватные лекции. Я защитил публично по этим наукам 2 диссертации, кроме того, 4 статьи в Кенигсбергских ученых записках, 3 программы и 3 других философских трактата дают некоторое представление о моих занятиях.

Лестная надежда, что я доказал свою пригодность к академическому служению этим наукам, но более всего всемилостивейшее расположение Вашего Импер. Величества оказывать наукам высочайшее покровительство и благосклонное попечительство побуждают меня верноподданнейше просить Ваше Имп. Величество соблаговолить милостиво определить меня на вакантный пост ординарного профессора, уповая на то, что академический сенат в рассуждении наличия у меня необходимых к сему способностей сопроводит мою верноподданнейшую просьбу благоприятными свидетельствами. Умолкаю в глубочайшем уничижении, Вашего Импер. Величества верноподданнейший раб Иммануил Кант Кенигсберг

14 декабря 1758 г.» (Гулыга А. Кант. М., 1977. http://lib.rus21.ru/koi/MEMUARY/ZHZL/kant.txt).

Вернуться

24

Цит. по.: Thomas Newlin. The Voice in the Garden Andrei Bolotov and the Anxieties of Russian Pastoral, 1738–1833. Northwestern University Press/ Evanston, Illinois,2001. P. 192, Appendix.

Вернуться

25

Болотов A. T. Жизнь и приключения Андрея Болотова. С. 435.

Вернуться

26

Об утопическом видении мира через садово-парковую культуру см.: Thomas Newlin. The Voice in the Garden Andrei Bolotov and the Anxieties of Russian Pastoral, 1738–1833. Northwestern University Press/Evanston, Illinois,2001

Вернуться

27

«Детская философия» была первым произведением Болотова. Он начал писать это сочинение еще в 1762 г. и завершил в 1772. См.: Щеблыгина И. В. А.Т. Болотов. Гармония мира и души. М., 203. С. 19.

Вернуться

28

Болотов А.Т. Детская философия, или Нравоучительные разговоры у одной госпожи и ея детьми, сочиненная для поспешествования истинной пользе молодых людей. М., 1779.4. 2. С. 23.

Вернуться

29

Там же. С. 25–26.

Вернуться

30

Там же. С. 48.

Вернуться

31

Там же. С. 43.

Вернуться

32

Там же. Ч. 1.М., 1776. С.Ш.

Вернуться

33

Карамзин Н.М. О любви к отечеству и народной гордости ⁄ Карамзин Н.М. Избранные статьи и письма. М., 1982. С. 93.

Вернуться

34

Болотов А.Т. Детская философия. Ч. 1. М.,1776. C.V.

Вернуться

35

Болотов А.Т. Детская философия. Ч. II. М., 1779. С. 47.

Вернуться

36

Болотов А.Т. Путеводитель к истинному человеческому счастию, или Опыт нравоучительных и отчасти философических рассуждений о благополучии человеческой жизни и средствах к приобретению оного. Ч. I. М., 1784. С. 184.

Вернуться

37

Болотов А. Т. Утренники семидесятисемилетнего старца, состощия в советах и наставлениях своим внучатам. Книжка IV, содержащая в себе замечания о должностях человека к самому себе. В Дворянинове. 1815. ОРРНБ. Ф. 89 Болотовы. 56. Л. 6–7 (об).

Вернуться

38

Болотов А. Т. Старик со внуком, или Разговоры у старого человека с молодым его внуком.

Вернуться

39

Болотов А. Т. Детская философия. Ч. 1.М., 1776. С. 90.

Вернуться

40

Болотов А. Т. О незнании нашего подлого народа ⁄ ⁄ Из неизданного литературного наследия Болотова. Литературное наследство. 1933. № 9-10. С. 180.

Вернуться

41

Болотов А.Т. О незнании нашего подлого народа. С. 180–181.

Вернуться

42

Болотов А.Т. Детская философия. Ч. ЕС. 125–130.

Вернуться

43

«Не повинно» – не имеющее причины. Слово «вина» в XVIII в. имело значение «причина».

Вернуться

44

Болотов А.Т. Детская философия. С. 139.

Вернуться