# Джулия [1984]

Сандра Ньюман

Впервые на русском – сенсация международного книгоиздания, самая, возможно, ожидаемая книга 2023 года: переосмысление классической антиутопии «1984», одобренное Фондом Оруэлла и наследниками писателя. История трагической любви Уинстона Смита, клерка в министерстве правды, и Джулии, механика по обслуживанию литературных машин, изложена глазами Джулии; знакомые события, происходящие под присмотром всеведущего Старшего Брата, откроют неожиданную подоплеку, а весь мир Океании, Евразии и Остазии обнажит управляющие им скрытые пружины.
«Сандра Ньюман – идеальный кандидат для выполнения такой сложной и ответственной задачи. Мы наконец узнаем, что же Джулия увидела в Уинстоне и какой путь прошла в партийной иерархии» (Фонд Оруэлла).

Sandra Newman

JULIA


Copyright © 2023 by Sandra Newman

© Е. С. Петрова, перевод, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2023

Издательство Иностранка®

* * *

> Посвящается Джеффу


## Часть первая

### 1

Начал все тот самый работник отдела документации, но держался он так, будто вообще ни при чем: весь такой мрачно-невзрачный, рассеянный старомысл. Сайм даже прозвал его Старым Занудой.

Джулия изредка с ним пересекалась. У таких подразделений, как отделы документации, литературы и научных исследований, перерыв на вторую кормежку начинался в тринадцать ноль-ноль, поэтому все лица уже примелькались. Но до недавних пор это был просто Старый Зануда: ходил с таким видом, будто муху проглотил, и кашлял больше, чем разговаривал. На самом деле звали его товарищ Смит, хотя слово «товарищ» ну никак не вязалось с этим человеком. Но если у вас язык не поворачивается обращаться к некоторым сотрудникам «товарищ», лучше с такими вовсе не заводить беседу.

Был он худощав и невероятно светловолос. Недурен собой; вернее сказать, не расхаживай он с кислой миной – был бы, вероятно, недурен. Никому не случалось видеть его улыбку – разве что натужно растянутые в знак партийного пиетета губы. Как-то раз Джулия совершила оплошность: сама улыбнулась ему – и в ответ получила взгляд, от которого, наверное, молоко киснет. По общему мнению, специалист он был классный, но на продвижение по службе рассчитывать не мог, потому как происходил из семьи нелиц. Вероятно, из-за этого и ожесточился.

И все же Сайм перегибал палку, когда над ним измывался. В министерстве правды Сайм разрабатывал термины новояза. Предназначались они для очистки умов, хотя зазубривать их было сущей пыткой. Граждане худо-бедно справлялись, но Зануда Смит, даже выговаривая «неположительный», кривился, будто язык ошпарил. А Сайм от этого только сильнее льнул к нему под видом лучшего друга, приправлял свою речь новоязовскими словечками и наблюдал, как передергивает собеседника. Смит ко всему прочему не выносил зрелища публичных казней, а потому Сайм не только заговаривал с ним о повешениях, которые сам старался не пропускать, но и подражал хрипам висельников, а также утверждал, что самое интересное – это наблюдать, как у повешенного вываливается язык. Смит на глазах зеленел лицом. Сайму полюбились такие забавы.

Как-то раз Джулия обратилась к этому человеку в столовой, когда они поневоле втиснулись за один стол. Тогда она еще имела на Смита кое-какие виды. В миниправе интересные мужчины были наперечет, и она подумала, что с таким неплохо будет сойтись поближе – хотя бы изредка скоротать утомительный день. Придав своему голосу больше теплоты, чем требовалось, она поболтала с ним о новом Трехлетнем Плане, о весьма своевременном – хвала Старшему Брату – расширении штатного расписания литературного отдела; а как, интересно, справляется отдел документации?

Вместо ответа он, избегая встречаться с ней глазами, уточнил:

– Вы, стало быть, работаете за литературным станком?

Она рассмеялась:

– Я устраняю технические неисправности, товарищ. Одним станком дело не ограничивается. Здорово было бы целый день обслуживать один-единственный станок!

– Постоянно вижу вас с гаечным ключом в руках.

Его взгляд опустился к повязанному вокруг ее талии алому кушаку Молодежного антиполового союза и тут же метнулся в сторону, как от удара током. Она поняла, что этот балбес ее опасается. Заподозрил, что она донесет на него за злосекс – будто бы разглядела зреющую в его мозгах грязишку!

В общем, дальнейшие усилия потеряли всякий смысл. Каждый доедал свою порцию молча.


Все переменилось ненастным апрельским утром: на улицах лютовали злые ветры, Лондон громыхал и стонал, едва не падая к собственным стопам, а в отдел литературы заявился О’Брайен. С его приходом лито превратился в сумасшедший дом: каждый работник стремился выказать служебное рвение, и только Джулия была лишена такой возможности: все утро она расхаживала по мостику над цехом, безуспешно высматривая желтые флажки, которые сигнализировали о какой-либо неисправности. Обычно они сорняками вырастали то тут, то там, и Джулия еле успевала метаться от одного рабочего места к другому, раз за разом повторяя: «Товарищ, у вас тут постукивает… Вот, теперь совсем другое дело. Ну-ка, проверим?» Зачастую сотрудники подзывали ее лишь для того, чтобы под благовидным предлогом выскользнуть в коридор, а там глотнуть джина и потрепаться с коллегами; Джулия всем подыгрывала – останавливала станок и делала вид, будто проводит диагностику для выявления мнимого сбоя.

Сегодня цех погрузился в тишину. Все боялись, как бы О’Брайен не заподозрил саботаж. Джулия мерила шагами мостик и умирала от желания хотя бы разок затянуться, но понимала, что сигарета станет доказательством ее преступного безделья.

Отдел литературы занимал необъятные, лишенные окон производственные площади на первых двух подземных этажах министерства правды. Все это пространство отводилось под сюжетное оборудование – восемь гигантских машин, с виду похожих на гладкие, сверкающие металлические контейнеры. При откинутой крышке нутро каждого такого ящика поражало скоплением датчиков и переключателей. Только Джулия да ее напарница Эсси знали, как забраться внутрь, не нарушив ни одного контакта. Централизованный пульт управления был устроен по типу калейдоскопа. В нем насчитывалось шестнадцать захватных устройств для отбора и перемещения сюжетных элементов: сотни металлических словолитных деталей извлекались из хранилищ и подвергались сортировке, покуда из них не складывалось плотно подогнанное целое. Эта успешная схема собиралась – опять же механическим способом – на магнитной плате. Плату погружали в поддон с типографской краской, вытаскивали с помощью специального подъемника и делали оттиск на бумажном рулоне. Готовую распечатку отрезали. Забирал ее главный технолог.

Разграфленный лист в шутку называли «картой бинго»: там были закодированы все признаки очередного произведения – жанр, главные герои, ключевые эпизоды. Когда-то один литобработчик пытался растолковать Джулии, как интерпретируются те или иные символы, но всё без толку. Даже после пяти лет работы на производстве она видела в них только остазийские пиктограммы.

Сейчас у нее на глазах технолог отчекрыжил от рулона новый сюжет и помахал им в воздухе, чтобы подсушить краску. Проверив готовность, он свернул лист в трубочку и поместил в тубус, а тубус отправил в аэрожелоб. Со своего наблюдательного пункта Джулия отследила, как тубус, пролетев через прозрачный лабиринт закрепленных на потолке гибких труб, шлепнулся в какой-то лоток в южном торце помещения. В той стороне располагался собственно отдел литературы, где длинными рядами сидел мужской и женский персонал, бормоча что-то в речеписы и тем самым преобразуя карты бинго в романы и повести. Но поскольку никакие механизмы здесь не использовались, данный этап Джулию не интересовал.

Зато ее бесконечно увлекало сюжетное оборудование: как оно работает, по какой причине может выйти из строя. Она знала состав типографских красок и сама охотно объясняла другим, почему синий цвет – проблемный. Знала, как фиксируется рулон и отчего бумага может сморщиться или замяться. С невероятной точностью определяла, когда потребуется замена тех или иных деталей, и знала, как оформить заявку, чтобы ее не отклонила комиссия по средствам производства. Но о самих книгах, которые представляли собой конечный результат, знала всего ничего – они ей вообще были побоку. Один из специалистов лито признался ей, что у него, прежде заядлого читателя, отношение схожее. «Не зря ведь говорится: любишь продукт мясной – цех обходи стороной. Иначе на колбасу потом смотреть будет тошно. Это я про себя и про книги». Сравнение с мясопродуктами Джулию не убедило. Сама она привычно готовила и ела мясные колбаски. А как-то раз, на спор, отведала сырого колбасного фарша. Однако та сентенция была справедлива по отношению к таким книгам, как «Победа революции: Во имя Старшего Брата» и «Фронтовая санитарка 7: Лариса».

Погрузившись в эти размышления, Джулия поймала себя на том, что бездумно глазеет на О’Брайена. Тот курсировал по цеху, экспромтом проводил беседы и задавал вопросы, приветливо улыбаясь всем и каждому. Работники, оказавшиеся на значительном расстоянии от него, с отсутствующим видом потупились. Они старательно уподоблялись производственным механизмам, и подчас весьма впечатляюще. Но чем ближе к О’Брайену, тем больше лиц с робкой надеждой поворачивалось в его сторону, как цветы поворачиваются вслед за солнцем. По знаку инспектора с десяток человек оставили свои рабочие места и стали в круг, ловя каждое слово. Понятно, что беседы члена внутренней партии всегда ставились выше производственных дел.

Со своей верхотуры Джулия больше всего поражалась зримому контрасту между О’Брайеном и его слушателями. Член внутренней партии, О’Брайен всегда носил плотный угольно-черный комбинезон из американской хлопковой ткани, причем явно индивидуального пошива, безупречно подогнанный по фигуре. На всех остальных – членах внешней партии – были комбинезоны из вискозы: либо в облипку, либо до смешного широченные. После одного рабочего дня вискоза вытягивалась на коленях, после двадцати дней мешки на коленях утолщались за счет постоянной штопки. Каждый комбинезон от частой стирки приобретал слегка отличный от прочих оттенок синего, а если ткань линяла неровно, то и пятнистую расцветку. Рослый, могучего телосложения, О’Брайен выделялся на фоне работников лито – или болезненно тщедушных, или, как нарочно, брюхастых. По неистребимой привычке робких все они сутулились, тогда как О’Брайен, этакий племенной бык, держался молодцевато. У стороннего наблюдателя возникало искушение приписать ему изрезанные шрамами костяшки пальцев и сломанный короткий нос, хотя в действительности у него не было ни одного изъяна. И потом, не стоило сбрасывать со счетов его обаяние: с мужчинами он общался как с закадычными друзьями, а каждой девушке внушал убежденность, будто она запала ему в душу. Вы, конечно, понимали, что это сплошная фальшь, а все-таки невольно проникались к нему симпатией.

Джулии он напоминал одного киногероя, высокопоставленного партийца, который застрял во Втором агрорегионе и в финале спас урожай. Никто, кроме него, не заметил нашествия мелких вредителей, пожиравших изнутри кукурузные початки. Партиец отличился благодаря своему непревзойденному интеллекту, на который указывали его аккуратные очки, сползающие на кончик носа. Когда же дело дошло до помощи в уборке урожая, партиец опустил сложенные очки в карман и поразил сельчан своей недюжинной силой. По нему вздыхали девушки, а земледельцы до упаду смеялись его незатейливым шуткам. Таков же был и О’Брайен, вплоть до очков в золотой оправе и успеха у девиц. Сейчас рядом с ним, возле станка номер четыре, материализовалась соседка Джулии по общежитию, Маргарет: разрумянившись, она ерошила копну рыжеватых волос и заливалась хохотом всякий раз, когда О’Брайен давал для этого хоть малейший повод. Маргарет даже не работала в лито и оказалась здесь без всякой видимой причины. А за спиной у нее маячили Сайм и Амплфорт, работавшие вместе с ней на десятом этаже. Видимо, все трое, заслышав о приезде О’Брайена, кубарем скатились вниз по лестнице.

Джулия с досадой отвела глаза: ей и самой не мешало бы сейчас пообщаться с О’Брайеном – не за его красивые глаза, а просто чтобы узнать, нет ли у него заказов на мелкий домашний ремонт. Такие заказы поступали от большинства проверяющих, поскольку мастера из службы жилупра приезжали по вызовам с большой задержкой и никогда не имели при себе нужных запчастей. Джулия выполняла ремонт на дому просто из интереса (так она говорила), но почти каждый заказчик по доброте душевной подкидывал ей долларов пятьдесят чаевых. А с членами внутренней партии вообще нелишне было водить знакомство. Если ей не совали деньги – еще и лучше. Это говорило о том, что заказчики держат ее за свою. По слухам, благодаря такому дружескому расположению можно было получить и должность, и квартиру.

Из О’Брайена вышел бы идеальный «друг». Но Джулия не спускалась в цех и прятала лицо под маской добросовестности. По спине у нее ползли мурашки от одной мысли о приближении к этому человеку. О’Брайен был направлен к ним из минилюба.

Тут вырубили электроснабжение всех производственных линий. Пожужжав и помедлив, станки издали рык, подобный стону матерого зверя, оседающего на землю всей своей нешуточной массой. В наступившей тишине (какой-то неестественной, как глухота после взрыва) прозвучал свисток – сигнал к началу двухминутки ненависти.


Служащие лито, равно как и дюжины других отделов, предавались ненависти в отделе документации. Там было просторно: штат доко урезали наполовину в ходе малой реорганизации 1979 года. Ко всему прочему такое перемещение приятно разнообразило рутину лито – отдела, куда не проникал дневной свет; доко, в свою очередь, полностью занимал десятый этаж с рядами окон. И все там было бы хорошо, если бы не запрет на пользование лифтами: укрепляем здоровье, товарищи! А ведь в здании министерства было три этажа-«призрака», где раньше активно работали многочисленные отделы; нынче эти площади пустовали, вот и выходило, что десятый этаж – по факту тринадцатый. А значит, вам приходилось не только преодолевать лишние марши, но еще и лицезреть эти вымершие этажи.

Над каждой лестничной площадкой властвовал телекран. Сайм и Амплфорт, которым восхождение давалось с трудом, то и дело останавливались, с видимым увлечением реагировали на любые телекранные слова и пыхтя утирали пот. У Джулии выработалась привычка улыбаться всем попадавшимся на пути телекранам: воображение рисовало ей утомленного наблюдателя, обрадованного ее приходом. Лестницы не стали для нее препятствием. В свои двадцать шесть лет она была в расцвете сил и полноценно, как никогда, питалась. Сегодня, после долгих, томительных часов бездействия, она необычайно бодро и легко взбегала по ступенькам, перекидываясь парой слов с каждым встречным, обмениваясь рукопожатиями и смеясь шуткам. Сайм прозвал ее Незабудкой – от этого она иногда поеживалась, но внушала себе, что бывает и хуже. В конце подъема она резко замедлила шаг, осознав, что вот-вот перегонит О’Брайена. В итоге ей удалось войти в доко буквально за ним по пятам, но в общей толпе.

Первым, кто попался ей на глаза, был Смит – Старый Зануда. Он расставлял стулья и, поглощенный этим занятием, выглядел на удивление симпатичным. Подтянутый мужчина лет сорока, невероятно светловолосый, сероглазый, он смахивал на героя плаката «Слава нашим работникам умственного труда», даром что без телескопа. Похоже, им владели какие-то холодные, но прекрасные грезы. Вероятно, о музыке. Невзирая на легкую хромоту, двигался он с явным удовольствием; сразу было ясно, что его увлекает конкретная цель.

Но при виде Джулии он брезгливо поджал губы. И разительно изменился внешне: от ястреба до ящера. У Джулии в голове мелькнуло: «Тебе бы хорошенько перепихнуться – и все как рукой снимет!» Она чуть не расхохоталась – настолько это попало в точку. Хотя родился он в семье нелиц, что не отвечало нормам партийной доктрины, главную его проблему составляло не происхождение и даже не это мерзкое покашливание. Старый Зануда являл собой печальный пример секс-неудачника. И виной тому была, естественно, женщина. Кто ж еще?

Отбросив эти мысли, Джулия дождалась, когда Смит устроится на стуле, и села непосредственно за ним. Выбор места она мотивировала для себя тем, что оказалась прямо у окна. Но когда Смит, обескураженный таким соседством, напрягся, Джулию охватило мстительное удовлетворение. Сбоку от нее висела низко закрепленная книжная полка с одной-единственной книгой: старым, 1981 года издания, словарем новояза, уже припорошенным пылью. Она воочию представила, как извозит сейчас палец в этой пыли и выведет что-нибудь у Смита на загривке (допустим, первую букву своего имени), хотя об этом, понятное дело, не могло быть и речи.

Досаждало одно: в ноздри лез его запах. По идее, от него должно было нести плесенью – но пахло здоровым мужским потом. Вслед за тем внимание Джулии переключилось на его волосы: густые, блестящие – не иначе как приятные на ощупь. Несправедливо все же, что партия портит красавчиков. Пусть бы руководство занялось Амплфортами и Саймами, а Смитов оставило ей.

И тут – ну надо же – явилась Маргарет и плюхнулась рядом со Смитом, а по другую руку от Маргарет уселся не кто иной, как державшийся за ней О’Брайен. Эти двое словно бы не замечали друг друга. В доко так вели себя все сотрудники. Работа у них была скользкая: с утра до вечера они вылавливали в текстах старомыслие, а потому соблюдали дистанцию – сидели на расстоянии вытянутой руки. Но Джулию сейчас занимало другое: с чего это О’Брайен приклеился к Маргарет? Не потому же, что купился на ее откровенные заискиванья и вздохи?

Джулия отвела взгляд (самая надежная тактика в нештатных ситуациях) и стала смотреть то в одно окно, то в другое. Мимо плыл обрывок газеты: он лихорадочно покружился в воздухе, потом неожиданно разгладился и спикировал вниз, туда, где виднелись крыши. С такой высоты кварталы, населенные пролами, и кварталы, населенные партийцами, были неразличимы; от этого постоянно возникали неувязки. Даже прогалины в тех местах, куда угодили ракеты, узнавались не сразу; но если вы шли по улицам, воронки зияли на каждом шагу, и Лондон местами выглядел не как столица, а как город-кратер. В дневное время действовал запрет на использование топлива в личных целях, и лишь редкие клочки дыма выдавали расположение центров питания категории А1. Случалось и отключение электроэнергии: тогда неприглядные, темные окна административных комплексов отсвечивали суровыми морскими бликами.

И без того ограниченный вид из небольшого окна загораживал массивный телекран, установленный на близлежащем министерстве транспорта: бегущие картинки создавали иллюзию мерцания и легких переливов дневного света. Изображения были закольцованы обычным способом. Вначале зритель видел невинную стайку румяных малышей, играющих на детской площадке. С горизонта на них надвигались извращенцы, евразийцы и капиталисты с загребущими руками. Затем всплывало изображение Старшего Брата, которое стирало всех злодеев с лица земли, освобождая место лозунгу «Спасибо Старшему Брату за наше безоблачное детство!». Далее возникало изображение той же ребятни, но уже в форме детской организации под названием «Разведчики»: серые шорты, синяя рубашка, алый шейный платок. Веселые разведчики маршировали перед ангсоцевским флагом, а лозунг в небе сменялся другим: «Вступай в ряды разведчиков!» Потом затемнение – и показ начинался сызнова.

За окнами деловито кружили геликоптеры. В первую очередь вы замечали вертолеты тяжелого класса: их стрекот проникал в здание даже сквозь толстые оконные стекла. Экипаж каждой машины состоял из летчика и двух стрелков; через открытую дверь коптера изредка можно было увидеть одного сидящего в непринужденной позе стрелка с черной винтовкой, поставленной на колено. При слове «коптер» вы невольно переводили взгляд на целые стаи микрокоптеров, и тогда тяжелые машины уподоблялись их родителям. Беспилотники-микро управлялись дистанционно. Использовались они только для наблюдения, причем в районах, занимаемых внешнепартийными учреждениями; порой, на миг оторвавшись от работы, вы замечали микрокоптер, зависший этакой любопытной птицей прямо за окном.

Но самое поразительное зрелище являло собой министерство любви. Оно взмывало из хаоса руин и приземистых домишек, словно белый плавник, что разрезает мутно-бурые воды. На его мягко поблескивающем фасаде ваш взгляд различал крошечные фигурки рабочих, сросшиеся с ажурными люльками из стальных тросов: глухие наружные стены министерства драились до белоснежного сияния. Если же пренебречь такими незначительными деталями, как рабочие в строительных люльках, то здание это своей белизной производило впечатление собственного отсутствия, некоего портала, что вспарывает этот запущенный город, эту облачность – и ведет в никуда. Минилюб вообще не имел оконных проемов, отчего строгая красота здания оказывала какое-то удушающее воздействие. Джулии кто-то рассказывал, что там расплодились безглазые мыши: в отсутствие света зрение им не требовалось. Это, конечно, полная чушь. Даже при отключении электроэнергии четверка важнейших министерств никогда не погружалась во мрак. И все же Джулии не давал покоя рассказ про слепых мышей. Они символизировали настоящие ужасы, что творились в тех стенах: ужасы незримые и лишь воображаемые – по неведению.

К юго-западу от минилюба стояла более скромная башня из стекла и металла – министерство изобилия, неизменно залитое светом. Южнее возвышалось министерство мира, которое издали выглядело как окутанное туманом сияние. А еще дальше Джулия различила тусклую зеленоватую дымку, – очевидно, это были поля в предместьях Лондона. Она привыкла считать, что этой дымкой отмечен Кент, а точнее, Полуавтономная зона номер пять (таково было официальное название), где прошло ее детство.

Работники миниправа, в большинстве своем уроженцы центральных районов города, равнодушно ходили мимо окон, а Джулия не могла наглядеться на Лондон. Город манил ее даже своей искореженностью и разрухой, даже разгулом хулиганства за пределами партийных кварталов. Это был величайший город Взлетной полосы I, занимающий первое место по численности населения во всей Океании, от Шетландской Полуавтономной зоны до Аргентинского экономического региона. Джулия всегда считала, что ей крупно повезло жить именно здесь, хотя родилась она в ПАЗ, среди рогатого скота и лагерей.

Пока она глазела в окно, помещение заполняли участники двухминутки ненависти, и мужской запах Смита растворился в общем смраде заношенного белья, кислого дыхания и дешевого мыла. На многих лицах уже появилась печать гнева – предвестника ненависти. Всегда странно было наблюдать, как собравшиеся рычат и щерятся перед пустым телекраном. Джулию захлестнула – и на сей раз почему-то не отпускала – привычная уже тревога: вдруг именно сейчас двухминутка сорвется, вдруг работники умолкнут от смущения или попросту взорвутся смехом? Всякий раз, когда на нее накатывало такое предчувствие, она воображала, как вскочит со своего места и сурово приструнит насмешников. Хотя, по всему, должна была бы рассмеяться первой.

И вот началось. Сперва по ощущениям, затем на слух: возникла некая вибрация, похожая на гром, сменившийся оглушительным, скрипучим голосом. Он, казалось, жужжал прямо в металлических стульях и даже лампочки доводил до жестокой мигрени. По залу прокатился общий гневный вопль, когда на телекране появилось ненавистное лицо Эммануэля Голдстейна.

Лицо было сухощавое, интеллигентское, отмеченное даже какой-то добротой, которая, правда, вскоре стала видеться фальшивой и вероломной. Скрывавшиеся за очками глаза были одновременно детскими и блудливыми. С пухлых губ, как обычно, капала слюна. При виде Голдстейна хотелось поплотнее сдвинуть ноги. Голову его охватывал венчик шерстистых, как овечье руно, волос, да и грушевидные черты лица усиливали сходство с овцой. Сварливый голос и тот блеял по-овечьи. В начале видеоклипа Голдстейн произносил какую-то речь – схожую, казалось, со всеми партийными речами. Но на поверку целые фрагменты оказывались цепочками новояза:больномысл перепустил плюсдобр настборцов. Если внимательно вслушаться, это была череда нападок на Океанию, на партийцев, на их образ жизни.

Эммануэль Голдстейн, некогда герой революции, в свое время воевал на стороне Старшего Брата. Но позднее взбунтовался против партии, а теперь и вовсе направил свою изощренность и недюжинную энергию на уничтожение как самой Океании, так и ее народа. Злоба его никого не щадила. Если он не мог стравить граждан и партию, то планировал отравить питьевую воду. Если не мог развратить детей, то взрывал школы. Он презирал чистоту и храбрость в любой форме, поскольку сам не обладал такими качествами, и по этой же причине возненавидел Старшего Брата всей своей уродливой, паразитической душонкой. Хотя его разглагольствования всегда изобиловали очевидной ложью и бессмысленными штампами типа «свобода слова» и «права человека», ему все же удалось кое-кого оболванить. На совести его приспешников были все беды Океании, от саботажа, приводившего к дефициту пищевых продуктов, до подрыва боевого духа солдат, и это отнюдь не приближало победу Океании в войне.

Нет, понятно, что не все сведения были ложны. Передаваемые из уст в уста злодеяния Голдстейна множились так стремительно, что на их осуществление не хватило бы и тысячи лет. Считалось, например, что Лондон буквально кишит его пособниками-террористами, но вживую их никто не видел. Особенно серьезные сомнения вызывали надуманные истории о том, как Голдстейн уходит от правосудия, несмотря на волнующие подвиги наших доблестных Парней в Черном и непременный унизительный эпизод, в котором Голдстейн падал на задницу или распускал сопли, умоляя сохранить ему жизнь, но в последнюю минуту исчезал при помощи какого-то негодяя: эта роль, как правило, отводилась высокопоставленному партийцу, накануне вышедшему из доверия.

Сегодня Голдстейн инфантильно и оскорбительно ратовал против войны – можно подумать, войну эту развязала Океания. Его не волновало, что нынче утром под бомбежками погибли люди. Дабы вы не попались на его удочку, за головой этого агитатора показывали марширующих евразийских солдат – нескончаемые шеренги громил с застывшими лицами. Двухминутка ненависти достигла своего апогея; люди вскакивали и вопили. Маргарет залилась очаровательным румянцем и растянула губы в приливе чувственной ярости, а О’Брайен решительно поднялся со стула, готовый сойтись в рукопашной с ненавистным врагом. Что удивительно, даже Смит взревел и, переполняемый ядом, судорожно бил каблуками по ножкам стула. На какой-то опасный момент Джулия отрешилась от происходящего и попыталась аналитическим путем установить, не блефует ли Смит. Но ее вовремя пронзил укол паники; Джулия совсем забыла, что здесь полагается непрерывно кричать. А теперь к горлу подступал зевок.

Она импульсивно схватила с полки старый словарь новояза. Набрав полную грудь воздуха, она выпалила: «Подлец! Подлец! Подлец!» – и запустила поверх голов увесистый том. Он пролетел далеко вперед и с вибрирующим грохотом ударился об экран. Все содрогнулись, и в этот миг Джулию посетила здравая мысль. Ее выпад могли расценить как атаку на экран. Телекраны необычайно прочны, вряд ли их можно вывести из строя при помощи книги… но знает ли об этом О’Брайен? Не расценит ли он ее порыв как саботаж?

Но О’Брайен продолжал горланить, ничего не замечая, а другие участники начали забрасывать экран всем, что попадалось под руку. Один швырнул пачку сигарет, другой не пожалел собственного ботинка. Джулия вспотела от страха, но ненадолго. Удалось подавить и предательский зевок.

Теперь изображение стало быстро видоизменяться. Физиономия Голдстейна и в самом деле превратилась в натуральную овечью, а речь слилась в долгое, пронзительное «бе-е-е». Как только зрители расхохотались и заулюлюкали, овца преобразилась в крепкого солдата Евразии, который шел прямо на зрителей, паля из автомата. В передних рядах некоторые отшатнулись.

Но и этот образ тут же трансформировался в успокаивающее лицо Старшего Брата, вождя партии, мужчины лет сорока пяти с густой черной шевелюрой и черными усами. Этот Старший Брат был и схож, и несхож как с молодым, закатавшим рукава Старшим Братом, изображенным на агитационных армейских плакатах, так и со Старшим Братом в детстве, который смотрел с нагрудного знака разведчиков. Зрелый вождь отличался красотой и невероятной, чистой мужественностью, которая внушала спокойствие. Человек этот десятилетиями сражался за свой народ и дожил до той поры, когда его предвидения стали явью. Его не раз предавали бесчисленные соратники, которых он держал за верных товарищей, на его жизнь неоднократно покушались капиталисты, но он выстоял среди всемирного потопа. Он вникал во все чаяния и трудности простого человека. Он был велик, но при этом добр. Только умалишенный не полюбил бы Старшего Брата; что-что, а эта убежденность пребывала вечно.

Когда Старший Брат заговорил, все подались к экрану, словно греясь в этом свечении. Он сказал: «Мы едины. Правда на нашей стороне…» Далее последовали другие слова, возвышенные и вместе с тем понятные, но они, отзвучав, не задержались в памяти Джулии. Маргарет, навалившись грудью на спинку стоявшего впереди пустого стула, шептала: «Спаситель мой!» – и прятала лицо в ладони. Смит тоже напряженно подался вперед и вскинул белокурую голову.

На последних секундах лицо Старшего Брата плавно сменилось тремя базовыми партийными лозунгами, начертанными жирным черным шрифтом на красном фоне: «Война есть мир», «Свобода есть рабство», «Незнание – сила». После этого телекран погас и предоставил зрителям любоваться собственными мутными отражениями. Зал начал скандировать: «Эс-Бэ!.. Эс-Бэ!.. Эс-Бэ!» Поначалу выходило нестройно и сбивчиво, но вскоре многоголосый хор обрел размеренный, четкий ритм. Все без исключения встали; некоторые притопывали в такт или барабанили по спинкам стульев. Эта стадия ритуала всегда приносила облегчение. У всех наступала разрядка, глаза сияли. Еще одна мысль верно усвоена сознанием, еще одно чувство глубоко прочувствовано. Ведь сколь немногого, в сущности, требует от человека партия. Не обязательно зазубривать все свежие неологизмы новояза и учить назубок противоречивые суждения. Если есть в тебе ненависть к врагу, значит ты достоин любви. Участники двухминутки расцветали глуповатыми улыбками и переглядывались; у многих наворачивались слезы. Люди получили отменный заряд ненависти.

Теперь дело было за небольшим: определить тот момент, когда следует умолкнуть. Мыслимо ли первым прикусить язык? Но и последним оставаться негоже. Джулия решила следовать примеру О’Брайена, и как только у нее мелькнула эта мысль, О’Брайен обернулся, и оказалось, как ни странно, что он уже молчит. На его лице застыло непонятное выражение: не то чтобы радость, а какой-то насмешливый интерес. В первый момент Джулия узрела в этом определенную чувственность и задалась вопросом: чем же могла простушка Маргарет привлечь этого мужчину?

Но тот даже не смотрел в сторону Маргарет. Просто невероятно: он переглянулся со Смитом. И при этом лицо Смита, открытое и безмятежное, осветилось какой-то загадочной мягкостью. Ни дать ни взять – залитая солнцем лужайка.

Джулия инстинктивно отвернулась – и тут хор умолк. Закрыв рот на последнем, уже лишнем «Бэ!», она оглянулась: О’Брайен и Смит, как прежде, сосредоточенно глядели перед собой. Никому и в голову бы не пришло, что этих двоих связывает нечто общее.

Впрочем, она тут же усомнилась в своих наблюдениях. Да, люди, бывает, переглядываются. Какое это имеет значение? Лицо Смита, озаренное любовью, не слишком отличалось от других лиц, прославлявших Старшего Брата. И стоит ли удивляться, если О’Брайен бросил отстраненно-смешливый взгляд на Старого Зануду? Да и Сайм изо дня в день так на него смотрел.

Присутствующие поднимались со своих мест. Амплфорт подошел к О’Брайену и раболепно заговорил о новых квотах на поэзию. Изображая заинтересованность и согласно кивая, О’Брайен вновь лучился искренностью. А Смит убирал стулья: кислый и обиженный, он теперь выглядел как всегда.

Нет, ничего сверхъестественного не произошло. Джулия вычеркнула из памяти этот случай и начала долгий спуск в отдел литературы.

### 2

После двухминутки ненависти Джулия отметилась в журнале учета рабочего времени на два часа раньше положенного и в качестве причины указала: «Менструальные боли». Если честно, она собиралась вернуться в служебное общежитие, чтобы ликвидировать засор унитаза – вечная история. Этот мелкий ремонт можно было бы и отложить, поскольку в отделе шнырял О’Брайен и всюду совал свой нос, но в общежитии было всего два унитаза: к вечеру грозил засориться и второй. Как бы то ни было, предлогом «менструальные боли» злоупотребляли почем зря все девушки. Никто давным-давно не пытался и вида делать, будто речь о реальном недомогании, или следить за календарем. Охранники и бровью не повели, даже когда Джулия оформила вынос сантехнического троса. В охране, ясное дело, работали сплошь мужики: не иначе как они считали, что при месячных без такого инструмента не обойтись.

В этот час на велопарковке было безлюдно. Сторожиха дремала в кресле, зажав ступнями бутылку джина «Победа». Под вереницей плакатов «Старший Брат смотрит на тебя» и транспарантом, призывающим «На двух колесах – к здоровью!», сотнями томились помидорно-красные велосипеды. С проржавевшими цепями и гнутыми спицами, они в основном были непригодны для езды. В то утро Джулия припрятала между двумя развалюхами надежный «атлантик», но, очевидно, кто-то его все же вычислил и увел. Она окинула взглядом стояночные опоры в поисках ленточек или тесемок, которыми служащие помечали велосипеды в рабочем состоянии. Не увидела ни одной. Впрочем, за десять минут ей посчастливилось найти старенький, но с виду прочный «интернационал», на котором, если повезет, можно будет добраться до общежития.

После ее ухода на внешних телекранах министерства появилась заставка с видом бурного прилива, приуроченная ко второй кормежке и сопровождаемая мелодией «Океанской девы». Стены всех соседних зданий были оклеены рядами плакатов образца «Старший Брат»: СТАРШИЙ БРАТ СМОТРИТ НА ТЕБЯ, СТАРШИЙ БРАТ СМОТРИТ НА ТЕБЯ, СТАРШИЙ БРАТ СМОТРИТ НА ТЕБЯ. На перекрестке Джулия отметила, что и по правую руку, и по левую плакаты занимают все свободное место. Однажды у нее на глазах какой-то парень развлекал толпу карточным фокусом, в котором любая вытащенная из колоды карта оказывалась королем пик. А после взялся тасовать колоду, и Джулия увидела жутковатое мельтешение одинаковых картинок. Точно так же завораживали и эти плакаты. Всю дорогу они солдатскими колоннами на марше проплывали мимо нее, а из открытых окон, из телекранов на автобусных остановках, из рупоров на деревьях в парке имени Жертв Декабря звучал душещипательный припев «Океанской девы». Это растрогало даже Джулию, которая привыкла считать себя неисправимо циничной. Налегая на педали, она чувствовала, как ветер треплет ей волосы, встречала – куда ни кинь – взгляд СБ и ощущала себя прелестной фабричной работницей из фильма «Взлетная полоса номер один свободна»: та оставила своего любимого, чтобы целиком и полностью отдаться борьбе с врагами ангсоца. И песня, и фантазия развеялись только за углом, в бывшем адвокатском районе, где начиналась лондонская территория пролов.

Это был мирок облезлых, раскуроченных лачуг, залатанных чем попало. Подпорками стен местами служили древесные стволы, обтесанные топором до нужного размера. В пределах видимости не было ни одного целого стекла: оконные проемы здесь либо заколачивали досками, либо затягивали казенной светомаскировочной тканью, собиравшей уличную грязь. Электроснабжение отсутствовало. В дневное время жители с собственной мебелью высыпали на улицу. Сидя за столами, они пили чай, играли в карты, штопали одежду под временными тентами, сработанными из той же светомаскировочной ткани, картона и обломков разбомбленных домов. Джулия смотрела в оба, чтобы не наехать на пьянчуг и безнадзорных детишек, на мокрые кресла и пустые бутылки. Ей действовало на нервы и то, что с приближением ее велосипеда пролы умолкали и ни один не поднимал головы, чтобы поглазеть. Партийный комбинезон действовал не хуже шапки-невидимки.

Эту густонаселенную территорию пересекали две пыльные ложбины: все, что прежде находилось на этих местах, сровняли с землей управляемые ракеты. Не осталось даже дороги. Джулии приходилось два раза слезать с велосипеда и перетаскивать его на себе через руины. Первая воронка появилась сравнительно недавно. В воздухе до сих пор вилась алебастровая пыль, а среди обломков копошилась семья мусорщиков. Самая миловидная дочь – кареглазая худышка лет девяти-десяти – сидела на одеяле у перехода и предлагала прохожим убогие родительские находки: стоптанную обувь, старые шурупы и гвозди, пару исцарапанных очков.

Вторая выбоина существовала куда дольше: там буйствовал кипрей и успели вырасти хижины самовольных поселенцев. Некоторые из этих сквоттеров когда-то населяли разрушенные ныне дома, но попадались здесь и скитальцы – главным образом демобилизованные военнослужащие, не сумевшие получить лондонскую прописку. Такие места считались опасными, и девушки мрачно советовали друг дружке обходить их стороной. Но даже здесь тощий парень лишь на миг оторвался от своего костерка с решеткой и, заметив синий комбинезон Джулии, посмотрел сквозь нее, будто в пустоту.

Только в Хайбери, где вдоль населенных партийцами улиц возобновились ряды плакатов «СБ», Джулия в конце концов стряхнула напряжение и поняла, как сильно перенервничала. На въезде она отсалютовала патрульному, и тот слегка оживился – ровно настолько, чтобы дать ей интуитивно почувствовать улыбку под его неподвижной маской. Дальше все шло своим чередом, пока она не поравнялась с высокой стеной футбольного стадиона, где недавно появились граффити, изображающие знаменитый гол Батлера в матче со сборной Остазии. Теперь форму команды противников закрасили белилами – это косвенно указывало, что союз с Остазией уже на последнем издыхании. На той улице, где проживала Джулия, расцвела шеренга каштанов; это живописное зрелище подчеркивали обвязанные вокруг стволов широкие красные ленты – так маркировали деревья, намеченные к вырубке. На проезжей части играла детская компания; когда Джулия спрыгнула с велосипеда и покатила его к стене общежития, ребятишки окружили одну из девочек, которая прыгала по разлинованным «классикам», и, посылая ей под ноги мяч, стали нараспев скандировать речевку. Джулия узнала эту игру: называлась она «виселица». Меловые квадратики повторяли силуэт эшафота; по ним надо было прыгать в такт речевке. Если при этом нога водящего или отбитый мяч касались меловой линии, «вóда» становился «врагом» и приговаривался к «повешению».

«Виселицу» придумала легендарная Мейми Фэй из детского отдела миниправды – та самая, автор песен «Клятва юного разведчика» и «Не скроется свинёнок». В них увековечивалась казнь через повешение самых известных врагов народа: оборотней Резерфорда, Аронсона и Джонса. Стараниями Мейми Фэй к списку врагов добавился воображаемый дядюшка – в детских книжках всегда рассказывалось, как дядюшку-шпиона разоблачили бдительные племянницы и племянники. Прибаутка была такая:

Резерфорд и Аронсон:
Каждый – подлый враг-шпион.
С ними Джонс и дядя твой,
Все ответят головой.

На столбе на большом
Их повесят нагишом.
Мы увидим, ты и я,
Как жрет их стая воронья,

А шпионы сами
Дрыгают ногами
И болтаются в петле.
Нет им места на земле!

С последними словами водящий, подбрасывая мяч высоко вверх, выкликал имя какого-нибудь игрока, и тот должен был поймать мяч в воздухе, до удара о землю, а иначе становился врагом и приговаривался к «повешению». Иными словами, ему определяли какое-нибудь наказание: к примеру, по-собачьи вылакать воду из лужицы или протянуть руку, чтобы каждый игрок по очереди щипнул его выше локтя.

Джулия обычно считала, что клеймить такую игру как мерзопакостную – это курам на смех. Дети еще и не такие страшилки любят! Но почему-то сегодня она не раз обращалась мыслями к О’Брайену и к тому благоговейному взгляду, которым вперился в него Смит. Из глубин памяти само собой выплыло имя Смита: Уинстон. Такое имя носили многие его ровесники, названные, без сомнения, в честь некоего героя революции, который впоследствии оказался предателем и куда-то испарился. Тот Уинстон определенно прошел через министерство любви – или как там оно называлось в ту пору. Джулия не раз слышала от матери такую фразу: «Прошел через Любовь, когда та еще была лишь Сердечной Привязанностью».

Теперь дети тоже заметили Джулию, и мальчик в форме разведчика, похожий на хорька, уставился на нее с бдительным прищуром. Ответив ему приветливой улыбкой, Джулия с подчеркнутой непринужденностью повернулась ко входу в женское общежитие номер 21 и приняла решение на этой неделе сберечь свою норму шоколада для этих ребятишек. Если они поймут, что время от времени им от тебя перепадает вкусняшка, то не будут слишком рьяно сочинять о тебе всякие небылицы. Да и вообще на партийные шоколадки мог польститься только ребенок.

В вестибюле, на вахте, девушки-соседки оставили ей толстый ломоть хлеба с сыром. Такой сыр выдавали в пайках: все называли его «подошва», но за время своей велопоездки Джулия сильно проголодалась и всяко не успевала ко второму приему пищи. Бутерброд она умяла прямо у конторки, под трескотню комендантши по фамилии Аткинс.

Аткинс принадлежала к этническому меньшинству; лицо у нее было густо-коричневое и поначалу зачаровывало Джулию. Она даже задавалась вопросом, не обусловлен ли такой цвет кожи рецептами африканской кухни; потом, конечно, до нее дошло, что это бред. Во всех других отношениях Аткинс была образцовой представительницей несгибаемых лондонских партийцев среднего возраста. При каждой фразе она улыбалась, обнажая все пять оставшихся зубов, и могла выразить едва ли не любую мысль средствами партийного энтузиазма, подобно тому как собаки выражают все, что угодно, с помощью лая и виляния хвостом. Комбинезон у этой женщины, по моде ее юности, убедительно пестрел заплатами, а на вороте поблескивал бронзовый значок матери-героини, присуждаемый за воспитание десятерых отпрысков до призывного возраста.

Со стены над конторкой глядели фотографии семерых. Из них шестеро позировали у Стены жертв перед отправкой на фронт; их портреты были распечатаны в формате проездных удостоверений и помечены штампом «Красный лев»: этой чести удостаивались изображения павших в бою. Единственная дочь, ныне здравствующая, была сфотографирована в разные годы жизни, от младенчества до сорокалетия. Копия Аткинс, она служила разнорабочей в Транспортном управлении. Троих детей, не представленных в этой подборке, Аткинс никогда не упоминала, из чего следовало, что они попали в число нелиц. Подумать только: эта троица не оставила по себе ничего, кроме трех десятых бронзового значка.

Многие этноменьши устраивались на работу комендантами. Это был верный путь к членству в партии, а также способ уберечься от лагерей, потому они, по всей вероятности, охотно платили такую щадящую цену, как длинный рабдень. Злые языки поговаривали, что этноменьши более склонны доносить на своих белых подопечных и бессовестно вымогают у них взятки. Но Джулия в этом сильно сомневалась, поскольку то же самое болтали про жителей Полуавтономных зон. К тому же Аткинс не производила такого впечатления. Она благосклонно принимала небольшие пакетики, но никогда не третировала девушек скромного достатка. Партию она боготворила, наивно и восторженно превозносила каждую новую догму, но не бежала строчить доносы на тех, кто пренебрегал этими догмами. Своих подопечных она обожала почти так же, как партию, и, насколько было известно, ни разу не зафиксировала «Деяние: уровень желтый» или «Деяние: уровень красный», а уж тем более – «Деяние: уровень черный». За все время проживания Джулии в женском общежитии номер 21 у них исчезли всего три девушки. При более суровом коменданте число потерь с легкостью подскочило бы до тринадцати.

Если в чем и можно было Аткинс упрекнуть, то лишь в неуемной разговорчивости. Сейчас, удерживая Джулию у конторки слухами о новейших достижениях ангсоца, она удовлетворенно кивала сама себе. Вначале Джулия сосредоточилась на своем бутерброде с «подошвой» и пропускала мимо ушей бóльшую часть сообщений Аткинс о резолюциях в поддержку войск, принятых на вчерашнем собрании комендантов Северного Лондона. У нее за спиной телекран уютно жужжал об урожаях риса в сельскохозяйственных регионах Америки; такая общность содержания и формы новостей оказывала легкое снотворное воздействие. Даже когда Аткинс переключилась на сегодняшние мелкие раздоры в общежитии, Джулия только строила сочувственные гримасы, смахивая в ладонь хлебные крошки. Но она вмиг насторожилась, заслышав имя Вики.

– …жутко вымоталась, – продолжала Аткинс. – Иду я утром койки застилать – и вижу: малышка Вики лежит, свернувшись калачиком, на кровати, да еще одеялом с головой накрылась. Если б не я, до каких пор она бы еще дрыхла? Подумать только: опоздать на работу в центральный комитет!

– Вики на работе горит, – поспешно заверила Джулия. – Переутомление, вот и все.

– Уж мне ли не знать! – покивала Аткинс. – Центком! Такая нагрузка простому смертному не по плечу, а девчушке – тем более. Но я сейчас о другом: обидно будет, если она из-за опоздания пострадает – после плюсусердного труда в аппарате зампреда Уайтхеда.

При упоминании Уайтхеда они замолчали, старательно отводя глаза от телекрана. Обе кожей чувствовали, как при звуке этого имени соглядатаи подались вперед.

С отточенным энтузиазмом Джулия воскликнула:

– Ну, товарищ Уайтхед плюсплюс умен! Мы все так им гордимся!

– Да-да, – подхватила Аткинс. – Необыкновенный человек. Между прочим, девушкам он спуску не дает. Они у него загружены по полной программе, хотя приходят к нему совсем молоденькими. Взять ту же Вики: сколько ей – восемнадцать?

– Семнадцать. Только что исполнилось.

– Работа, ясное дело, в центральном комитете плюсплюсответственная, но на девчушку смотреть жалко, квелая совсем, – не унималась Аткинс. – У ней ведь никакая еда внутри не задерживается. Перенервничала, не иначе.

Хмурясь, Аткинс опустила взгляд на свои руки. Джулия выжидала, чувствуя, как сыр-подошва свинцовой тяжестью давит на желудок. С телекрана дикторша ликующе зачитывала список сельскохозяйственной продукции, выращенной со значительным превышением трехлетнего плана. «Авокадо: план перевыполнен на пятьдесят тонн! Бананы: план перевыполнен на семьдесят тонн!» Впечатление было такое, что в этих триумфальных сельскохозяйственных отчетах упоминаются только те продукты, которые вообще не поступают в продажу. О существовании некоторых Джулия и вовсе узнавала только из восторженных сводок в исполнении дикторов. Упади ей на голову аллигаторова груша – она и не распознает, что это было.

Аткинс перешла на доверительный шепот:

– По моему разумению, знаешь, что ей бы стоило сделать, этой Вики?

Джулия уже поняла, к чему клонит Аткинс, и едва сдержала стон. Ей кое-как удалось взять себя в руки, чтобы оживленно спросить:

– Что же?

– Ископл! – выпалила Аткинс. – Лучше не придумаешь. Пусть бы записалась на процедуру.

Термином «ископл» обозначалось искусственное оплодотворение. На данном этапе партия считала такой способ зачатия предпочтительным для своих активисток. Внебрачные половые связи всегда преследовались по закону, однако теперь даже брак вызывал определенные подозрения как чреватый конфликтом лояльностей. Единственным надежным товарищем считался тот, кто без остатка отдает свою энергию партии. Но такие товарищи из воздуха появиться не могут. А потому их предписывалось создавать путем искусственного оплодотворения, затем изымать у производителей и отдавать на попечение беспристрастного персонала – в центры развития детей младшего возраста. Ископл сделался приоритетным направлением «новой партийной программы поддержки семьи»; молодым женщинам, записавшимся на эту процедуру, предоставлялись всевозможные льготы.

Эта же программа позволяла незамужним девушкам замести следы злосекса при наступлении беременности.

Аткинс гнула свое:

– Уайтхед, конечно, возражать не станет, если Вики возьмет отпуск по ископлу. Вам всем, девчонки, не мешало бы рассмотреть такой вариант, но в ее случае поневоле задумаешься: почему ж она раньше не записалась? Когда у тебя переутомление, что может быть лучше? Получала бы сейчас усиленный паек и ожидала своей очереди в медстац, где можно задрать ноги на скамеечку да попивать чай, который персонал подаст. Ой, да это одно удовольствие – младенца произвести на свет. Ископл – процедура чистая, все по науке. Я бы и сама записалась, кабы своих не наплодила старомысленным способом. А она-то, поди, еще девственница!

Джулия с трудом сохраняла непроницаемую мину. Аткинс, безусловно, знала, что из Вики такая же девственница, как аллигаторова груша. Не знала она другого: соседки по общежитию не одну неделю агитировали Вики за ископл, убеждая, что это просто именины сердца да к тому же наилучшее средство от «маточной дисфункции». Разумеется, они не могли оставаться равнодушными. Вики была их деточкой, всеобщей любимицей; подумать только – она до сих пор плакала, когда одному из котов случалось придушить мышку. Джулия старалась больше остальных: без утайки рассказывала, как сама пережила две неудачные процедуры ископла, как после этого ей стали выдавать сласти, как наградили значком – будто это были самые светлые воспоминания. Она даже намекнула – правда, с большой осторожностью, – что отважилась на те процедуры не только из патриотических соображений. Эта малышка смотрела на Джулию с обожанием. Ходила за ней по пятам, как гусенок за матушкой-гусыней; на этом можно было сыграть.

Но в то же время Вики оставалась строптивой девочкой-подростком, не желала размышлять над своими проблемами, дулась и тупила, когда с ней заводили разговор. В ПАЗ старшие взяли бы такую упрямицу за шкирку и вправили ей мозги. Сказали бы открытым текстом: «Не будь дурой. Ты беременна и, если не обставишься, рожать будешь в лагерях». Но в Лондоне приходилось изъясняться загадками, хотя половину их Вики не понимала – все равно что со стенкой беседовать.

– Мне, ясное дело, заговаривать об этом без толку, – посетовала Аткинс. – Кто я такая – полоумная старуха? Но к тебе она прислушивается. Уж поверь.

Джулия ответила с напускным безразличием:

– Возможно, товарищ Уайтхед скажет свое веское слово.

Комендантшу передернуло.

– Ой, что ты, у него минуты свободной нет. Он же выдающийся деятель! Беззаветно трудится на благо партии!

– Выдающийся деятель. Всего себя отдает.

– Ей бы хоть на минуту задуматься. – Аткинс покачала головой. – А она все хандрит. Этим делу не поможешь.

Ее глаза умоляюще вперились в лицо Джулии; та содрогнулась от бессильной ярости. Самые добрые из людей подчас только мешали делу. Кому, как не Аткинс, следовало бы знать: каждому все равно не поможешь, в особенности тем, которые сами себе помогать отказываются.

Однако помимо воли у нее вырвалось:

– Я с ней поговорю. Не гарантирую, что она меня выслушает, но хотя бы узнаю, как обстоят дела.

Аткинс просияла, как будто решение уже было найдено:

– Я же знаю: на тебя всегда можно положиться, товарищ! Больше не задерживаю. Время не ждет – и санузел тоже.


Спальня, пост коменданта и гостиная в общежитии номер 21 располагались на первом этаже, а все сантехническое оборудование – этажом выше. Джулию бесила эта планировка, из-за которой в здании всегда был слабый напор воды; засоры, естественно, возникали один за другим, а любая протечка находила дырку в полу, и капли падали прямо на койки. По слухам, такой второй этаж предполагался как некий защитный слой – на тот случай, если ночью, когда проживающие спят, в здание угодит ракета. Неплохая теория, но Джулия придерживалась своей собственной. По ее мнению, партия выбрала такой проект лишь для того, чтобы трепать ей нервы.

Кухня уже не работала, в ней только сушилось белье, так что проживающие поднимались на второй этаж исключительно в целях саможита. На новоязе саможитом именовалось уединение с сугубо личными целями, такими как длительные прогулки, ночное чтение, созерцание закатов. Этот термин всегда звучал уничижительно: он служил для напоминания товарищам, что время, проведенное без пользы для коллектива, выброшено на ветер. Правда, в общежитии дверная табличка с надписью «Саможит» обозначала всего-навсего уборную. Когда в 21-м общежитии впервые появилась девушка по имени Эди, приезжая из какой-то глухомани, она хмуро изучила табличку и процедила: «Кто-то хочет сказать, что наше житье – фекалии?», Маргарет занервничала и покосилась на телекран; Эди намек поняла и громогласно добавила: «Я лично так не считаю! Думаю, наше житье – сплошная радость!» Джулия когда-то слышала, что табличка эта – пережиток тех времен, когда в общежитиях еще стояли ванны; понятно, что работницам не рекомендовалось в них задерживаться. Нынче девушки ходили на помывку в партийную баню, где ополаскивались под орлиным взглядом сотрудницы полиции, которая дула в свисток, если кто-нибудь возился дольше положенного.

В конце второго этажа находилась раздевалка. Туда и шла теперь Джулия, причем в некотором напряжении: так бывало каждый раз, когда ей требовалась смена одежды. В раздевалке на всех четырех стенах висели нацеленные на шкафчики телекраны: переодеться без надзора не было никакой возможности. А кроме того, правилами внутреннего распорядка воспрещалось использование каких бы то ни было средств, закрывающих обзор. Подразумевалось, что такие меры способствуют обнаружению товаров, купленных на черном рынке. Впрочем, по общему мнению, причиной было только любопытство соглядатаев, охочих до зрелища голых девчонок. По официальной версии, кадровый состав инфобеза, надзиравший за женскими раздевалками, составляли исключительно женщины, но молва гласила другое. Так или иначе, за годы членства в Молодежном антиполовом союзе Джулия усвоила в первую голову то, что среди женского персонала тоже полно охотниц до девичьих форм.

Именно этим были заняты ее мысли, когда она отпирала шкафчик, и от нее лишь чудом не ускользнул засунутый в вентиляционное отверстие клочок бумаги. Все же она его заметила и нехотя извлекла в полной уверенности, что это извещение о засоре унитаза. Но по прочтении рукописной фразы Джулия окаменела и стиснула бумажку в кулаке. У нее зашлось сердце. Усилием воли она восстановила дыхание и продолжила как ни в чем не бывало рыться в шкафчике. Ее обдавало жаром, готовым превратиться в пот.

До нее слишком поздно дошло, что образцовой партийке следовало бы возмущенно заметаться перед телекранами, а потом сбежать вниз по лестнице и зафиксировать в журнале у Аткинс: «Деяние – уровень красный». Сделай она это сейчас, каждый дурак раскусил бы ее притворное возмущение. Мысленным взором она уже видела, как в минилюбе становится добычей безглазых мышей. Теперь пот лил с нее ручьями; в помещении гулял сквозняк, и ее знобило.

В записке говорилось: «Я вас люблю».

Сперва, поддавшись панике, она сгоряча решила, что записку оставил ей Уинстон Смит. Но это, конечно, исключалось. Даже если возникла у него такая идея, пробраться в женское общежитие номер 21 ему не светило. Более вероятными кандидатами были жилищный инспектор, который частенько задерживался у них в общей спальне и лыбился, изучая развешанное после стирки нижнее белье, да еще рассыльный, доставлявший бандероли, – тот вечно млел от какой-нибудь из девушек. Казалось бы, главным подозреваемым должен стать парень, с которым тайком крутила шашни Джулия, но нет. Он работал учетчиком в министерстве изобилия, был достаточно привлекателен, но к финишу приходил буквально за одну минуту и, пока Джулия искала свои туфли, уже возобновлял разговоры о партийном долге.

Записка сама по себе не давала никаких намеков. Судя по корявому почерку, нацарапал ее тот, кто не привык писать от руки. Но это относилось к любому человеку моложе тридцати. С внедрением речеписов люди в большинстве своем отказались от ручек и карандашей. Паста была жидкая, голубоватого цвета, а кружок буквы «Ю» и вовсе обозначался бесцветной царапиной; но опять же такой след могла оставить едва ли не любая шариковая ручка в Лондоне. Качественная черная паста сообщила бы Джулии куда больше.

Она была почти уверена, что соглядатаи не узрели ничего странного: ну записка и записка, девушки обменивались такими постоянно – договаривались насчет уборки и дележа пайков. Возможно, бумажка даже осталась незамеченной. Джулия вытаскивала ее, стоя спиной к экрану и загораживая собой дверцу шкафчика. В крайнем случае наблюдатели зафиксировали ее беглый взгляд на какую-то фитюльку и возвращение к своим делам. И теперь, поразмыслив с полминуты, она покрылась гусиной кожей оттого, что чуть было не подняла бучу. Подумать только, кого-нибудь непременно забрали бы в минилюб: или юнца-рассыльного, или того скорострела из минизо. Как ни крути, донос, особенно на предмет злосекса, был сопряжен с риском. Если за какие-либо деяния такого рода привлекали к ответственности мужчину, тот нередко тянул за собой девушку – как «соблазнительницу». Да, ей еще повезло. Выкарабкалась благодаря инстинктам, приобретенным в ПАЗ.

Сжимая записку в кулаке, Джулия вытащила из шкафчика «рванье» для грязных работ. Это был комбинезон, до того изношенный, что колени, штопаные-перештопаные, уже смахивали на коросту. Зад протерся чуть не до прозрачности. Спереди зияли дырочки, за долгие годы прожженные табачными искрами. С милой улыбкой она вернулась к телекрану и сообщила:

– Вот, должна сменить рабочий костюм, чтобы не запачкать. Если сегодня на дежурстве товарищ из мужского персонала, прошу отвести глаза.

Джулия частенько позволяла себе такие выпады, чтобы повеселить соседок. Предполагалось, что, заслышав эту просьбу, весь мужской персонал, оказавшийся в пределах слышимости, ринется к мониторам. Джулии было по барабану, кто увидит ее голую задницу – задницу, кстати, шикарную: краснеть не приходилось. Иногда она даже ловила кайф, воображая, как распаляются соглядатаи.

Сейчас Джулия, конечно, рассчитывала переключить их внимание со своих рук на задницу. Эффектным жестом расстегнула молнию рабочего комбинезона. Сбросила его, высвободив сначала одну ногу, потом другую и, чтобы не упасть, естественным образом ухватилась за верхнюю полку, где у нее хранилась пара выходной обуви. Там, между правым и левым ботинком, она и оставила записку.

Повесив на плечики новый комбинезон и торопливо натянув рванье, Джулия прокрутила в памяти этот эпизод. Все прошло гладко – она была почти уверена. Полностью одетая и почти спокойная, она заперла шкафчик.

К этому времени у нее за спиной материализовались два общественных кота, Тигр и Комиссар, которые сцепились из-за сброшенного носка. По извечной кошачьей привычке путаться под ногами они катались по полу точнехонько под дверью саможита. Джулия со смехом цыкнула:

– Ступайте крыс ловить, капиталисты, бездельники!

Когда она с шагом вперед замахнулась сантехническим тросом, коты на миг застыли в пылу схватки, но Тигр тут же вскочил на четыре лапы. Комиссар залег на полу: вокруг его рыжей ляжки обмотался носок, а передняя лапа угрожающе изогнулась в воздухе. Котяра запрокинул голову и зевнул. Джулия подвела ступню ему под брюхо, и он в конце концов с досадой отпрянул. Но как только Джулия отворила дверь, коты нагло проскочили вперед и ворвались в саможит. Еще раз хохотнув, она пригрозила:

– Я вас, плохомыслов, запомню. Еще попляшете у меня, как французишки, вот так-то.

Телекран смотрел прямо в кабинку без двери, где стоял унитаз номер один, и самые застенчивые из проживающих обходили ее стороной, а потому на унитаз номер два вечно ложилась повышенная нагрузка. Даже когда унитаз был полностью забит, кто-нибудь исхитрялся им воспользоваться, и с каждым следующим посещением уровень неумолимо рос. Впрочем, когда Джулия в тот день уходила на работу, из унитаза еще ничего не выплескивалось. Она даже спустила воду (без особого успеха), не залив пол.

Теперь лужа растеклась от кабинки почти до противоположной стены. В этих нечистотах было достаточно воды, чтобы там отражался, хотя и нечетко, телекранный образ, но там же виднелись и какие-то бурые кляксы, и немалое количество примет диагноза «менструальные боли». В этих нечистотах валялась насквозь промокшая сложенная вдвое бумажка. «Я вас люблю» – мелькнуло в голове у Джулии, но она быстро сообразила, что это за листок. В то утро Эди написала объявление с призывом к проживающим не пользоваться этим унитазом: «Не усугубляйте данную неположительную ситуацию, товарищи!» Все посмеялись, и Джулия, сложив листок, повесила его на верхнюю кромку двери.

Распахнув эту дверь, некая девушка, очевидно, так торопилась усугубить неположительную ситуацию, что не заметила листок и смахнула его в самую гущу. Как могла она проглядеть неположительную ситуацию и почему не только воспользовалась унитазом, но и спустила воду – причем, судя по всему, не один раз, – было бы просто необъяснимо, не будь оно столь предсказуемо.

Джулия чуть не расплакалась. Сегодня нагрянул О’Брайен, Вики проспала, откуда-то взялась любовная записка, а теперь эта грязища. Половых тряпок, очевидно, больше не осталось. До вечера еще далеко, так что на горячую воду можно не рассчитывать. Пробить засор и не перепачкаться нет никакой возможности, а значит, придется идти в баню. Расходовать лишний банный талон, терять целый час времени, но если О’Брайен до сих пор снует в лито, значит тянуть с возвращением на работу просто опасно. И все из-за того, что какая-то девчонка считает ниже своего достоинства испражняться в поле зрения наблюдателей. А то, что убирать за ней дерьмо приходится другим, – это нормально?!

Тем временем коты учуяли кровь, и Комиссар, принюхиваясь к ближайшему сгустку, осторожно топтался возле лужи, а Тигр, более брезгливый, поглядывал из-за плеча братца. Опустив трос на пол, Джулия резко нагнулась и подхватила каждого за шкирку. Коты все еще выгибали шеи в направлении заманчивой лужи. Извиваясь в воздухе, Комиссар даже вонзил когти Джулии в рукав, но, когда она отворила дверь, оба безропотно перекочевали в раздевалку. Джулия захлопнула перед ними дверь и пробормотала себе под нос:

– Партия сильна, трудности наши несильны.

Она тут же шагнула в сторону кабинки, подавив в себе всякие ощущения, и распахнула дверцу, чтобы оценить масштабы бедствия.

Первой ее реакцией было облегчение. Вблизи лужа выглядела меньше, чем при взгляде снаружи: кто-то явно попытался протереть пол. Эта совестливая душа извела все клочки газетной бумаги, предназначенные для гигиенических целей, но по неведомой причине решила не выбрасывать их в ведро, а оставила всю размокшую кипу в углу кабинки. Ну, спасибо, что не затолкала в унитаз, иначе Джулии пришлось бы их выгребать. Тут-то она и заметила нечто в унитазе. Сперва решила, что померещилось, но потом прищурилась, наклонилась – видение не исчезало.

Размерами оно было не крупнее мыши, и бóльшую его часть занимала шишковатая, бесформенная голова. На месте глазниц – пустые места. Прозрачная лиловатая кожа испещрена красными точками и яркими потеками крови. Морщинистые конечности были облеплены сгустками какой-то студенистой массы, но одна ручонка с удивительно аккуратным, вполне сформировавшимся локтем, осталась чистой. Стопа с пятью отчетливо различимыми крошечными пальчиками была подтянута к животу, будто в спокойном сне. Самой человеческой приметой была его нагота. У Джулии возникло инстинктивное желание завернуть это существо в одеяло. Тельце лежало в мутно-бурой жиже, смешанной с кровью. Ко лбу жался комок нечистот.

Младенец Вики.

### 3

На сообщение Джулии полицейский патруль отреагировал до ужаса оперативно. Впрочем, в тот момент чуть ли не все происходящее приводило в ужас. Двое патрульных поволокли Аткинс в спальное помещение; та не устояла на ногах, да еще получила выволочку за свою неуклюжесть. Джулия осталась у конторки, а трое других обрушили на нее поток обвинений. Подоспело еще несколько нарядов полиции: блюстителей порядка отличал здоровый румянец, решительный настрой и приятный тремор – ни дать ни взять зеваки, собравшиеся поглазеть на казнь. Когда новоприбывшие устремились наверх, Джулию пронзила мысль о том, что записка все еще лежит на верхней полке ее шкафчика.

Страх Джулии немного приглушало успокоительное осознание того, что роль свою в этом процессе она знает назубок и вполне сносно исполняет. С раннего детства, проведенного в ПАЗ, ей было известно, как вести себя на полицейском допросе. Имен по мере возможности не называть. В целях самосохранения не пытаться выводить на чистую воду тех, у кого есть покровители, и не выгораживать тех, у кого покровителей нет. Не попадаться на удочку полицейских, если они будут переводить разговор на посторонние темы. О чем бы тебя ни спрашивали – говорить только о происшествии. А будут спрашивать о происшествии – прикидываться дурочкой, которая вообще плохо соображает. Но главное – изъясняться без затей и повторять свою версию без запинки, чтобы никто не поймал тебя на расхождениях. И ничего страшного, если такие показания будут звучать тупо – да и пусть. Это даже хорошо. Пока тупой расскажет, умный в землю ляжет.

Звучало это так:

– От кого ты получила яд, который спровоцировал выкидыш?

– Говорю же, товарищ, это не мой нерожд. Я всего лишь обнаружила его в унитазе, о чем тут же сообщила. Служу я в министерстве правды и свой партийный долг знаю.

– Ложь только усугубляет твою вину. Признавайся: когда имел место злосекс? Кто был твоим сообщником?

– Но это не мой нерожд, товарищ. Я всего лишь обнаружила его в унитазе, о чем тут же сообщила.

– Значит, ты признаешь, что вступила в сговор с посторонней гражданкой в целях совершения аборта? Ее имя?

– Я бы нипочем на такое не пошла, товарищ. Служу я в министерстве правды и свой партийный долг знаю. Я всего лишь обнаружила нерожда в унитазе, о чем тут же сообщила.

Потом дверь распахнулась в очередной – и последний – раз, впуская сияющего улыбкой и одетого в черный комбинезон мужчину, от которого веяло душком полиции мыслей. Было что-то такое в его изменчивом выражении лица и в пронизанной полунамеками речи. Ему ничего не стоило прикончить вас когда заблагорассудится, прикончить, кстати, с наслаждением – но сейчас он видит в вас друга, и это ли не повод для радости?

Первым делом он обвел рукой сообщение на телекране и объявил, что преступник установлен… точнее, установлена преступница – и отнюдь не Джулия. Патрульные – смех, да и только – изменились в лице. И будто на целый фут укоротились, когда мыслепол отчитал их за «издевательства над патриотически настроенной женщиной, которая всего лишь выполняла свой долг». Привели Аткинс; из рук того хама, который с минуту назад волочил ее по полу, комендантша благосклонно приняла чашку чая. Патрульные вскоре ушли, а мыслепол присел рядом с Аткинс и завел с ней приятельскую беседу, исподволь подходя к главному вопросу, о взятке, ради которого так заискивал.

Джулия отправилась наверх переодеваться; в раздевалке не было ни души. Все без исключения шкафчики обнаруживали следы взлома: покореженные дверцы болтались на петлях и прилегали кое-как. На полу валялись всякие разрозненные предметы: ночные сорочки, шахматные фигуры, осколки зеркала. Приблизившись к своему шкафчику, Джулия увидела, что ее выходные ботинки не сдвинуты с места. Натягивая рабочие перчатки, она между делом скользнула ладонью по полке – и почувствовала до мурашек знакомое облегчение, когда пальцы наткнулись на клочок бумаги: любовное послание лежало на том же месте. Она прикинула: не избавиться ли от него прямо сейчас, но все же решила день-другой повременить. Общежитие, вне всякого сомнения, сейчас находилось под особым наблюдением, поэтому совать что-либо в карман было небезопасно: подобный жест мог привлечь внимание соглядатаев. При этом помещение только что обыскали со всей тщательностью. А значит, лучшего места для хранения записки было не придумать.

Отыскав сантехнический трос, она завершила работы, ради которых сюда пришла. Источник засора – плод – патрульные изъяли. Без него трубы прочистились в мгновение ока. Гораздо больше времени Джулия, стараясь не перепачкаться, потратила на мытье полов; трос отдраила в раковине тем едким универсальным мылом, после которого кожа багровела и весь день чесалась. Впрочем, сегодня жгучее средство приносило лишь облегчение. Джулия вымыла им руки дважды.


Остаток дня прошел в атмосфере необъяснимого покоя. Джулия вернулась на велосипеде в миниправ, чтобы отработать сверхурочные, и сдала на вахте сантехнический трос, за чистоту которого охранники выразили ей благодарность и всучили плитку шоколада. О’Брайен больше не мелькал в лито. Можно было с головой погрузиться в устранение технических неполадок, возникших в ее отсутствие. Какое счастье, что в миниправе никто не знал о случившемся. На удивление, здесь все оставалось таким же, как и в любой другой день. Но время от времени к Джулии возвращался голос мыслепола, и в такие моменты ей стоило большого труда не пуститься в размышления о Вики – о той Вики, что еще недавно была славной надоедой, девчонкой, которая до колик смеялась шуткам Джулии, копировала ее прическу и весьма удачно, не ударив палец о палец, устроилась на должность в центральный комитет. А Джулия взяла над Вики шефство. Едва покинув ПАЗ, Джулия, еще не оперившаяся, сама оказалась под опекой других женщин. В детстве она… нет, Джулия сейчас выбросила это из головы. Ее ждала неисправная техника. Все остальное – потом.