Анна Боначина
Итальянское лето с клубничным ароматом

Anna Bonacina

L’estate in cui Fiorirono Le Fregole

Copyright © 2023 Anna Bonacina

This edition published by arrangement with Walkabout Literary Agency s.n.c. and Synopsis Literary Agency

© Осминина А., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. Издательство «Эксмо», 2024

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет за собой уголовную, административную и гражданскую ответственность.

* * *

Анна Боначина – итальянская писательница, имеющая степень в области иностранных языков и литературы, а также степень доктора сравнительного литературоведения. В настоящее время она совмещает карьеру писателя с работой библиотекарем. Боначина была финалисткой премии Read Write Eataly и известна своими статьями и репортажами в различных популярных итальянских журналах. Ее литературные произведения отличаются утонченным чувством юмора в сочетании с проработкой тонких характеров, в которых читатели легко находят себя.

* * *

Моим маме и папе,

благодаря которым мое детство

было наполнено историями.

И Спэм, которая навсегда

останется жить в Тильобьянко

Пролог

Воскресное утро. Обычное июньское утро в совершенно обычной деревушке.

Крошечная церковь была полна народу: неожиданно налетела сильнейшая гроза, каких в Тильобьянко еще не видали. Или, по крайней мере, не видала Аньезе, а уж она-то прожила там всю жизнь, в розовом домике на самом краю деревни, напротив другого домика, желтого, где жила Эльвира, ее злейший враг.

Аньезе с Эльвирой совпадали по возрасту и интересам и могли бы стать лучшими подругами, но вместо этого стали злейшими врагами и теперь, сидя на противоположных скамейках в первом ряду, прожигали друг друга взглядами.

Их вражда началась гораздо раньше, задолго до этого воскресенья, когда вот-вот должно было произойти событие, которое определит жизни многих обитателей этой маленькой деревушки. В то утро, когда началась наша история, Аньезе сидела в переполненной церкви и думала, что такой грозы в Тильобьянко еще не случалось.

Дон Аттилио, старый-престарый священник, только что неуверенно произнес:

– Идите с миром. – И посмотрел на своих прихожан, будто извиняясь. Идите с миром куда? На улицу, где разразился настоящий гнев Господень? Кто рискнул бы выйти из церкви прямиком в идеальный шторм?

И действительно, жители Тильобьянко, пришедшие в то утро на мессу, поднялись и сгрудились у выхода на открытое деревянное крыльцо, не решаясь двинуться дальше.

– Дон, вы посмотрите, снаружи как в преисподней, – не без оснований заметил Эльвио, которому тогда только-только исполнилось пятьдесят.

– Ох, и в самом деле… – признал священник, чей длинный нос протиснулся сквозь небольшую толпу вперед него самого. Дон Аттилио посмотрел на небо, а потом на увесистые градины, щедро сыпавшиеся на паперть. – Хотите переждать внутри?

– Может, организуем партейку в рубамаццо…[1]

– Нет уж, мне идти надо! – заявил женский голос, и звучал он несколько вызывающе.

Сорок шесть голов одновременно повернулись в ту сторону, но экономка священника Луиза и бровью не повела, как и всегда.

– Луиза, ты куда так спешишь? Только выйдешь, как тебя тут же молнией и шарахнет, – заметила Эльвира.

– Все равно пойду, у меня клубничный джем на плите.

– Ты что же, ушла, а плиту не выключила? – похолодев от ужаса, спросил дон Аттилио.

– Да, но теперь пора как раз выключать, потому что джем уж точно готов.

– Это для клубничного торта? – уточнила Аньезе с нарочито безразличным видом.

– Не лезь не в свое дело, – как всегда, любезно ответила Луиза. Ни разу она даже не упомянула секретный рецепт своего клубничного торта, настолько вкусного, что даже заслужил собственное название: «Супрема»[2].

«Супрема» был предметом гордости и славы Луизы, которая хоть и работала экономкой в доме священника, но по призванию была прирожденным кондитером. Ее легендарный сборник рецептов, потертая тетрадь в черной обложке в пятнах, был сам по себе тайной, еще более загадочной и недоступной, чем «Манускрипт Войнича»[3].

– Пойду! – объявила в итоге Луиза, уже на выходе.

Сорок шесть голов проводили ее взглядами, наблюдая, как она открыла бесполезный зонт в клеточку и решительно направилась прочь от церкви.

– Спорим на двадцать тысяч лир, что ее ударит молнией, – объявил Витторино.

Из-за его плеча откликнулся другой мальчик, уже стоящий на пороге энергичной юности:

– Я в деле!

Его звали Чезаре, и тем утром он пришел в церковь с мамой и своим старшим братом Этторе. Мечтая стать врачом, в глубине души он надеялся своими глазами увидеть последствия удара молнии в человека, от чего все тело наэлектризуется.

В этот самый момент, который присутствующие на воскресной мессе запомнят навсегда, перед церковью Тильобьянко в самом деле ударила молния, а если точнее, она попала прямо в экономку Луизу, с ее зонтиком в клеточку.

Вся церковь закричала. Дон Аттилио упал в обморок.

– Я выиграл! – воскликнул Витторино, который ни разу еще не проиграл ни одного пари.

– А как же теперь ее сборник рецептов? – послышалось бормотание Аньезе, стоявшей подальше.

Три дамы в одинаковых нарядах, подруги еще с колыбели, Кларетта, Розамария и Эвелина, посмотрели на Аньезе с оттенком восхищения. Думать о рецептах, когда Луиза лежала и дымилась на паперти, требовало изрядной храбрости. А эта троица храбрость ценила. Кларетта, недавно овдовев, решила рискнуть и открыть в Тильобьянко продуктовый магазин, единственный в деревушке, который продавал бы «prelibatesse gourmet», изысканные деликатесы. Для полноты картины она думала назвать его ни много ни мало, а «Империей деликатесов».

Именно в тот момент гроза, столь же быстро, как и налетела, решила, что нанесла уже достаточно ущерба и пора уходить. Дождь прекратился, и перед потрясенными взорами прихожан церкви появилась ослепительная радуга.

– Это знак, – прошептала Кларетта, пока дона Аттилио бережно укладывали на скамью в последнем ряду, а Чезаре, будущий хирург, спешил на улицу, посмотреть поближе на сраженную молнией экономку. Когда еще ему представится такой прекрасный шанс?

А далеко-далеко от Тильобьянко, в то же воскресное утро, пока Чезаре бежал к бедной Луизе, распростертой на паперти под почти оскорбительной радугой, Присцилла из группы второго класса детского сада была на игровой площадке, как раз между горкой и песочницей, и протягивала маргаритку одному светловолосому мальчику. Который в ответ толкнул ее так сильно, что она упала и ударилась лбом о скамейку.

Потребовалось тридцать два года, чтобы судьбы этих двоих переплелись.

Глава первая

Венеция, май.

Тридцать два года спустя

–Так что я ушла и оставила там цветы, – рассказывала Присцилла Гринвуд своей подруге Ребекке, симпатичной брюнетке со стрижкой паж.

– Ну хотя бы цветы ты могла взять. Какие, кстати? – Ребекка руководила бизнесом по продаже цветов, поэтому про букет спрашивала как минимум с профессиональным интересом.

– Ну, желтые какие-то. Купальницы?

– Купальницы? Кто вообще дарит букет купальниц? Наверное, это были нарциссы.

– Ребекка, дело совсем не в этом. А в том, что стоит мне заглянуть к своим на ужин, как мама сразу же приглашает первого попавшегося холостяка и пытается меня пристроить.

Но подруга продолжила говорить, почти ее не слушая:

– Как тебе вообще пришли в голову купальницы?

И Присцилла решила последовать ее примеру:

– Вот скажи, где она их находит? Отлавливает на заправке? В супермаркете? Так и вижу, как она внимательно изучает их тележки, выбирая тех, кто не взял детское питание, а потом тыкает пальцем в спину со словами: «Простите, вы, случайно, не свободны? Вижу, вы купили мороженый рыбный суп. Моя дочь тоже еще не замужем. Знаете, она симпатичная! И еще писательница, и даже в какой-то мере успешная, что совершенно необъяснимо. Вот, посмотрите, оставлю вам фото». И сует ему в руку мое фото, как какой-нибудь адепт-сайентолог.

– А я, кстати, где-то читала, что супермаркеты – прекрасное место для охоты. Ведь и холостяки ходят за покупками, – заметила Ребекка, надкусывая маслину, которая явно знавала времена и получше.

Она никогда не улавливала суть беседы, в этом был ее талант. Обычно Присциллу это бодрило, но сейчас вечер ее утомил. Она подняла руку, показывая официанту, что ей нужен еще американо. И крепкий. Что уж поделать.

– Ну он хотя бы принес цветы, – попробовала еще раз Ребекка, которая всегда немного сочувствовала Лючинде, матери Присциллы. – Вдруг он бы оказался интересным человеком… он хотя бы хорошенький?

– Хорошенький? Мужчина не должен быть хорошеньким, уж точно не когда ему исполнилось больше девяти лет! Канарейка Твитти может быть хорошенький, а не мужчина! И в любом случае он занимается продажей недвижимости, и знаешь, сколько он говорил про преимущества плиточного пола? Двадцать шесть минут! ДВАДЦАТЬ ШЕСТЬ! Я засекала.

– Так и что, спустя эти двадцать шесть минут ты встала и ушла, даже не взяв бедные нарциссы?

– Это были не нарциссы. Я знаю, как выглядят нарциссы. Подсолнухи? Так или иначе, нет, я дождалась конца ужина, вежливо попрощалась, всех поблагодарила, поцеловала маму с папой, пожала руку этому типу, а потом да, взяла и ушла.

– Не думаю, что это были подсолнухи. Их бы ты тоже узнала. Они большие и плоские, внутри черные, по кругу лепестки, ну, знаешь? Ты же видела их тысячу раз… и что, он даже не предложил проводить тебя домой?

– Предложил, но я сказала, что иду не домой.

– А куда? – распахнула глаза Ребекка. Виданное ли дело – Присцилла, которая не хочет домой! Она с трудом уговаривала подругу сходить куда-нибудь, и ей едва удалось вытащить ее даже на этот простой аперитив.

– Домой. Я просто сказала, что у меня встреча ровно в полночь перед театром «Ла Фениче»[4], и что я не могу опоздать ни на минуту.

– Представляю выражение лица твоей мамы… И с кем же ты должна была встретиться в полночь у «Ла Фениче»?

– Да ни с кем же, Ребекка! Сосредоточься! Я хотела просто вернуться домой, закрыться там с бутылкой рома и попробовать убить Каллиопу!

Ребекка со звоном опустила бокал белого вина на стол.

– Ты же не всерьез? Ты правда хочешь ее убить?

– Ну конечно! – воскликнула Присцилла, кое-как завязывая рыжие волосы в узел на затылке. – Наконец-то я избавлюсь от этой распутницы.

Седоватый мужчина с пивом в руках, сидящий за соседним столиком, слегка повернул голову – настолько, чтобы в случае чего оставаться в курсе планировавшегося убийства. Его кузен Витторино как раз работал в полиции. Мало ли что.

– Но… а что потом?

– А потом… кто знает. Может, стану писать боевики и триллеры, – ответила Присцилла, пытаясь выловить из бокала кусочек апельсина.

– Например?

– Ну, в таких еще преследуют такси, бродят по сомнительным закоулкам – все в таком духе.

– А мне Каллиопа нравится, – тихонько вздохнула Ребекка.

– А мне – уже нет. Да я ее целых девять лет терпела. Девять. И знаешь, сколько слов я написала утром? Тысячу семьсот восемьдесят девять!

– Это много или мало? – поинтересовалась подруга, которая разбиралась в чемерице, но не в программе «Word».

– Это просто убожество. Полный провал. И это за три часа и двенадцать минут. Ребекка, я не могу. Или я ее убью, или она меня. Девять лет и семь романов спустя я вполне могу заявить, что Каллиопа дель Топацио меня достала, разве нет?

Присцилла почти с ненавистью посмотрела на апельсин, по-прежнему болтавшийся в бокале.

Красавица-блондинка из восемнадцатого века, почти всегда полураздетая, за которую боролись разные мужчины, среди которых самыми настойчивыми определенно были пират Джек Рэйвен, мутный тип, и томный граф Эдгар Аллан. Каллиопа была во всех смыслах полной противоположностью своей создательницы, которая рассказывала о ее приключениях, усевшись на диване в бесформенной толстовке и черных легинсах, как попало собрав торчащие в разные стороны волосы какими-то заколками и захватив с собой шоколад с орехами и картофельные чипсы с перцем.

Пока Каллиопа маялась с насыщенной (даже слишком) личной жизнью, Присцилла в свои тридцать шесть лет, как говорится, решила сушить весла. Она себе позволила влюбиться трижды. После первого случая у нее остался шрамик на лбу, прямо над правой бровью. Вторая страстная влюбленность в университете принесла бессонные ночи и израненное сердце. Третий раз – полгода походов к психологу. Но теперь довольно.

Она должна была еще в четыре года понять, после того первого шрама, что ничего не поделать. Ее подруги встречали скучных, но достойных мужчин и создавали семьи, в то время как она искала романтических приключений как в книгах и в итоге восстанавливалась на сеансах психотерапии. Но с этим покончено. Никаких больше безумных влюбленностей, теперь пусть будут только в книгах.

– Ну ладно, – сдалась Ребекка. – Убивай. Но хотя бы по-хорошему. И не вздумай вставить в похороны подсолнухи. И вообще сначала позвони мне.

– Обещаю.

– Ты помнишь доктора МакМиллана? Вот это был парень что надо, а? – неожиданно сказала Ребекка. – Ты, случайно, и от него избавиться не собираешься? – обеспокоенно взглянув на подругу, уточнила она.

– А… Роджер МакМиллан. Какой был мужчина! Нет, нет, этот живой.

У Присциллы Гринвуд, чья настоящая фамилия была Вердебоско[5], уже сложилась яркая карьера писательницы любовных романов для серии «Harmony Bianca», которая началась с романа под названием «Страсть и реанимация», про очаровательного доктора Роджера МакМиллана, детского кардиохирурга. В него даже сама Присцилла немного влюбилась, потому что герой получился на редкость удачно: темноволосый, чувственный, ласковый, но непредсказуемый. Доктора обожали и мамы его маленьких пациентов, и медсестры отделения, да и всей больницы. Присцилла продумала своего персонажа до мельчайших деталей и даже сейчас, если сосредоточиться, могла представить его лицо. Ах, доктор МакМиллан… Первейшее средство от разочарования в реальных мужчинах. Образ, который всегда ее успокаивал, во всех ситуациях.

Потом Присцилла перешла к историческим романам и придумала Каллиопу, несчастную девушку, которую подстерегало множество опасностей и неудач, и она произвела фурор – сначала во всей Италии, затем в Европе, и наконец Каллиопа завоевала Америку. Но теперь, когда про нее узнали читательницы любовных романов, впервые за всю жизнь Присцилла столкнулась с пресловутым писательским блоком. Другими словами, она влипла.

Присцилла сразу поняла, что если хочет стать настоящей королевой любовных романов, то ее абсолютно итальянское имя нужно поменять. Вы когда-нибудь видели, чтобы королеву любовных романов звали Вердебоско? Так что свое настоящее имя она скрыла под прелестным псевдонимом на английский манер, и так родилась блистательная Присцилла Гринвуд. На обложках ее книг под фото десятилетней давности в краткой вымышленной биографии говорилось, что Присцилла Гринвуд живет на огромном ранчо в Калифорнии, разводит чистокровных лошадей и разрывается между прериями и своим пентхаусом на Пятой авеню в Нью-Йорке.

На самом же деле она жила в небольшой квартирке в Венеции, и ее мама Лючинда звонила ей каждый вечер ровно в восемь, напомнить, что часики неумолимо тикают, и если она продолжит в том же духе, то останется старой девой. И ее вовсе не волновало то, что дочери именно этого и хотелось: холостой жизни в своей квартирке, с диваном и выдуманными историями, не имеющими никакого отношения к реальной жизни. А у Лючинды был поразительный талант жить этой самой реальной жизнью, и она не могла поверить, как так может быть, что дочь его полностью лишена. Лючинде была абсолютно непонятна эта прихоть – воздвигнуть высоченную стену и закрыться в мире своих иллюзий.

Вообще-то Присцилла давно решила жить у тонкой грани между явью и сном, что позволено лишь немногим. И порой те, кто попадают в это место, завороженно глядят в пропасть, которая два мира разделяет.

Случается так, что те, кто с детства растет среди выдуманных миров и историй, потом не могут из них выбраться, и в конечном итоге создают свой собственный мир, надежно защищенный от реальности. Алиса, которая так и не вернулась из Страны чудес, – вот какой была Присцилла.

Реальная жизнь причинила ей боль, так что она нашла убежище, свернувшись клубочком среди пробелов между строк. В безопасности.

– Помнишь тот момент, когда в больнице взорвалась бомба, и он спас всех пациентов из детского отделения? И когда чуть не поддался чарам той мошенницы из фармацевтической компании? – спросила Ребекка.

– Эх, хорошее было время, эпоха Роджера МакМиллана… – вздохнула Присцилла, беря с блюда на столе картофель фри. Теперь фантазия у нее была на нуле, и наверняка всему виной Каллиопа дель Топацио, эта засранка. У нее, если не считать покушений на ее жизнь, все всегда шло хорошо.

Ребекка тем временем с несколько обеспокоенным видом поглядывала на часы.

– Ты торопишься? – спросила Присцилла, очнувшись от ностальгических воспоминаний.

– Эм… я… – смущенно залепетала подруга.

– Ребекка, у тебя встреча? Слушай, если тебе пора…

– Не у меня… – Ребекка виновато опустила взгляд.

– Не у тебя что?

– Ну то есть не у меня встреча. – Она подняла на Присциллу темные, полные муки глаза, напоминая Бемби.

– О нет… – застонала Присцилла, у которой вдруг появилось нехорошее предчувствие.

– В восемь. Но можем пойти уже сейчас!

– Ребекка, и ты туда же… Ради всего святого, это Лючинда тебя заставила? Скажи, если моя мама тебя шантажирует! Что у нее на тебя? Я заплачу больше!

Ребекка явно огорчилась:

– Я подумала, может, вы бы друг другу понравились… это коллега Филиберто, он только что расстался с девушкой.

Присцилла расстроенно взглянула на подругу:

– Еще и только что расстался… Я иду домой.

Она уже поднялась, но Ребекка схватила ее за руку:

– Ты сердишься?

– Нет, но я иду домой. Прекратите это, прошу вас. У меня все отлично, и меня устраивает моя жизнь такой, какая есть. Заведу кота, куплю спицы, буду вязать носки, ты достанешь мне примулы… Просто дайте мне делать то, что я хочу, потому что это лавирование между мужчинами, которых вы пытаетесь мне подсунуть, становится немного утомительным. – И, чтобы немного сгладить впечатление от своих слов, она ласково коснулась черных волос подруги.

Полчаса спустя Присцилла растянулась на кровати с позабытым ноутбуком под рукой, в футболке со Снупи[6] и гольфах, задрав ноги на стену.

На подругу она не сердилась, но если они с ее мамой продолжат в том же духе, Присцилла больше не решится даже просто выйти из дома, и следующий претендент будет ждать ее в темном углу подъезда, между входной дверью и подставкой для зонтиков. И она закончит свои дни как те люди, кто умирает за кухонным столом над блюдом с каракатицей и горошком[7], а заметят это только пару недель спустя, когда зловоние распространится на лестничную площадку. Присцилла содрогнулась.

И, если уж на то пошло, у нее даже внешность подходила для такого сценария: синие глаза, копна медно-рыжих волос, спадавших на плечи волнами, – Присцилла очень напоминала портрет кисти прерафаэлитов и пыталась избавиться от этого сходства при помощи армейских ботинок и футболок с иллюстрациями из комиксов Peanuts.

И, разумеется, крайне важно теперь не умереть за столом на кухне, чтобы ее не нашли в таком виде. Одно дело – отказаться от отношений, но это же вовсе не повод оказаться в полицейских сводках, чтобы соседи и знакомые потом говорили следователям: «Она была хорошим человеком, но такой нелюдимой, и носа из квартиры не казала».

Пришло время сменить обстановку. Поехать в какое-нибудь новое место и там убить Каллиопу.

Так что одним решительным нажатием Присцилла стерла все написанные тысячу семьсот восемьдесят девять слов и набрала в поисковом запросе: «Глухие деревушки арендовать дом».

Даже находчивая Каллиопа дель Топацио не сумеет пережить это лето у черта на куличках.

И вот два дня спустя Присцилла уже писала своему редактору. Они вместе работали над семью романами про Каллиопу, зашивали дыры в сюжете, выискивали исторические и логические неувязки, решали вопросы, которые казались нерешаемыми. Чечилия была ее ангелом-хранителем. Всегда в курсе всего, всегда с подходящим предложением и бутылкой отменного виски наготове. Но теперь даже ей бы не удалось совершить чудо. Присцилле ничего не оставалось кроме как надеяться, что это внезапное бегство из Венеции станет спасением ее пострадавшего воображения.

Чечилия,

Каллиопа не подает признаков жизни, ни малейших. Возможно, она умерла. Будем надеяться. Уезжаю в этом разобраться. Нашла в одной глухой деревушке виллу, всю в цветах, которая выглядит прямо как безумная викторианская мечта (с хорошей дозой опиума) – мне как раз подходит.

Целую,

Твоя удрученная П.

P. S. Кстати, деревушка называется Тильобьянко, клочок земли неизвестно где. Идеальное место, чтобы похоронить труп блондинки легкого поведения.

Нажав кнопку «отправить», Присцилла захлопнула крышку ноутбука и запихнула его в сумку.

Тильобьянко. Хорошо бы местечко оказалось спокойным. Деревня ведь крошечная, если уж там не найти покоя…

Глава вторая

Тильобьянко

Захоти кто описать Тильобьянко, они бы не смогли обойтись без одного слова: переулочки. Эта деревушка, умостившаяся у подножия горы, вся запуталась сама в себе. Дома тянулись вверх вдоль узких, едва ли шире вытянутой руки, улочек. Другими словами, из окна кухни можно было увидеть, что готовит на ужин сосед, заглянуть ему прямо в тарелку и передать соль с одного стола на другой, всего лишь протянув руку через улицу. На деревянных верандах разлились волнами герань и петуньи, и во всей деревне не было никого, кого бы жители не знали по имени. Правда, необходимо упомянуть, что их в Тильобьянко было всего сорок шесть. Ну а вокруг этой горстки домиков простирались поля. Единственная дорога, ведущая из ближайшего города, заканчивалась на маленькой площади с тремя красными скамейками и несколькими фонарями, окруженная церквушкой, небольшим баром и тесным магазинчиком, в котором продавалось, как это часто бывает, практически все, но в очень малом количестве.

Каменные домики и цветущие террасы, мощенные булыжником улочки, которые по мере удаления от центра превращались и вовсе в тропинки – вот что такое Тильобьянко. И если юноши и девушки, как и всегда случается, уезжали отсюда при первой возможности, то те, кто оставался, заботились о деревушке, точно о сувенире на каминной полке: стирали пыль и следили за порядком.

Почти на самой окраине, на улочке, которая периодически разветвлялась на ведущие к полям и лесам тропинки, друг напротив друга стояло два домика: один лимонный, другой розовый, каждый окружен своей невысокой изгородью. В них жили две женщины, которые, как уже упоминалось, были примерно одного возраста, с примерно одинаковыми увлечениями и примерно одной и той же жизнью. И при этом они на дух друг друга не переносили. Их звали Аньезе и Эльвира, а вражда между ними началась из-за шести кустов помидоров и летнего открытого платья и с тех пор не утихала.

Однажды, много лет назад, в уже клонившийся к закату солнечный день, когда Аньезе в огороде боролась со своими плохо растущими помидорами, мимо проходил Марио с газетой под мышкой. Марио, муж Эльвиры и настоящий джентльмен, никак не мог пройти мимо молодой женщины и не предложить свою помощь, раз она столь явно в ней нуждалась. Просто недопустимо! Зато совершенно допустимо для Эльвиры, которая, выйдя из дома, заметила своего возлюбленного супруга в согнутом состоянии в огороде соседки. Которая в свою очередь склонилась над ним, явно движимая намерением показать, что скрывается за вырезом летнего платья.

К чести Аньезе необходимо сказать, что ни о чем, кроме помидоров, она в тот момент не думала, тем более о вырезе, и все же Эльвира не могла поверить, что какая угодно женщина может находиться в нескольких сантиметрах от ее Марио и думать при этом о семействе пасленовых. Поэтому с того момента она, окрестив Аньезе «недостойной женщиной», решила не спускать с нее глаз и ненавидеть со всем страстным упорством. Ничего не изменилось ни после смерти Марио, когда его задавил собственный трактор, ни сейчас, когда им обеим уже стукнуло семьдесят шесть лет.

Как правило, Аньезе вставала с восходом солнца, под прерывистое кукареканье Эваристо, злобного красного петуха Эльвиры, и не проходило ни дня, когда бы она не думала о том, какое чудесное бы из него получилось жаркое с молодым картофелем. Однако в то утро она проснулась раньше петуха и некоторое время лежала в постели в полудреме и, как с ней уже случалось за эти тридцать два года, гадала, куда же делась тетрадь рецептов Луизы.

Конечно, смерть экономки священника была весьма впечатляющей; никто не осмеливался обсуждать тот день вслух, но даже по прошествии стольких лет нет-нет да обменивались взглядами украдкой и полуулыбками. Эта женщина оставила после себя значительное количество войлочных прихваток в виде петухов ее же собственного изготовления, парализованного от ужаса священника и пресловутый сборник рецептов, в котором, как было известно из надежных источников, был также и рецепт «Супремы», клубничного торта, который будто открывал врата в рай.

Так что почти сразу же после того, как экономку Луизу испепелила молния, в Тильобьянко развернулись поиски пропавшей тетради. Тридцать два года спустя они все еще продолжались, тихие и непрерывные, и в то июньское утро Аньезе, предававшаяся в кровати размышлениям, в ожидании петушиного крика, пришла к двум железобетонным выводам. Во-первых, проклятая тетрадь с рецептом «Супремы» наверняка спрятана где-то в доме священника. И во-вторых, с этим рецептом она наверняка выиграет конкурс на Фестивале клубники, который каждый год проходил в Тильобьянко в последнее воскресенье июля и на котором разворачивалась безжалостная битва клубничных тортов.

Тильобьянко казался сказочным городком из стеклянного снежного шара, и ежегодный Фестиваль клубники здесь был настоящим событием, с нарядными дамами и развешанными повсюду плакатами.

Боевой дух, проснувшийся в Аньезе, поднял ее с кровати. Встав, женщина открыла окно и с вызовом посмотрела на петуха Эваристо, который воинственно таращился на нее из своего сада.

– Картофель, – пробормотала Аньезе. – Вот чего ты заслуживаешь. – А потом принялась продумывать свой визит к дону Казимиро. Далеко не первый.

В соседнем доме лимонного цвета, который так прекрасно сочетался с розовым коттеджем Аньезе, Эльвира месила тесто для пасты.

Яйца она только утром собрала из-под собственных кур: Клары, Беллы, Джиневры и Чирче.

Хорошие курочки, бравая четверка: каждое утро сносят по свежему яичку. Крепкими руками с силой раскатывая тесто для тальятелле, Эльвира бросила негодующий взгляд на окно Аньезе: вот уже пятьдесят лет они жили бок о бок, и сорок девять из них старались друг на друга не смотреть. С того самого момента, как Аньезе, которая тогда была свежа как роза, строила глазки ее покойному Марьетто.

Более того, словно одного этого было мало, Эльвира несколько раз слышала, как соседка бормочет угрозы ее петуху Эваристо. Угрозы, включавшие в себя использование духовки.

Сворачивая гнездышки из свежей пасты, Эльвира позволила себе ненадолго погрузиться в воспоминания о своем Марьетто.

Аккуратно выложив последнее гнездышко тальятелле, она удовлетворенно вздохнула: теперь можно было отдохнуть и взяться за книгу из серии «Harmony Bianco», настолько зачитанную, что та ждала ее на диване, уже открывшись на нужной странице. Эльвира как раз дошла до того момента, когда обаятельный дерматолог наконец поддался очарованию пухленькой социальной работницы, застенчивой и милой, после чего следовало множество страниц описаний дрожащих разгоряченных тел. Эльвира ждала, какое же препятствие разлучит их, чтобы привести к эмоциональному воссоединению в конце.

Она готова была спорить, что не обойдется без Джессики, распутной медсестры из ночной смены. Эльвира пробормотала ругательство в сторону этой гнусной женщины, но мысли ее уже обратились в другую сторону: хоть серия и неплоха, издательству давно пора выпустить новый роман Присциллы Гринвуд, ее любимой писательницы, создательницы Каллиопы дель Топацио.

Мечтательно заглядевшись в окно, Эльвира вдруг вспомнила: на дворе стоял июнь, а вилла «Эдера» по-прежнему пустовала. Странно.

Тем временем, пока Аньезе продумывала план, который позволил бы ей прочесать дом священника сверху донизу, а Эльвира предавалась мечтам о новых приключениях Каллиопы дель Топацио и ее страстных возлюбленных – графе Эдгаре Аллане и опаснейшем пирате со шрамом Джеке Рэйвене, – атмосфера в деревенском баре накалялась.

Утренняя партия в брискола[8] оказалась кровопролитнее ожидаемого: Эльвио все брал и брал взятки, но и Витторино не сдавался. Вдобавок к этому Анита, разнося капучино, сообщила новости, о которых Эльвира еще не подозревала: что виллу «Эдера» арендовали и в этом году. Однако про нового жильца пока ничего не известно.

От этой загадки забурлил местный книжный клуб, когда его участницы встретились в маленьком и очень промозглом зале деревенской библиотеки. Ну а три пожилые дамы, лучшие подруги, которых все называли «три кумушки», и вовсе места себе не находили. Эвелина, Кларетта и Розамария всегда были в курсе всего, и услышать от других про нового жильца виллы «Эдера» было попросту недопустимо. Они сгрудились снаружи магазинчика Кларетты – того самого, который должен был продавать изысканные деликатесы, а вместо этого предлагал всего по чуть-чуть, от протертых томатов для соуса до сигарет, и который при этом носил гордое название «Империя деликатесов». Вооруженные раскладными стульчиками и шаткими табуреточками, чтобы было удобнее, они склонились друг к другу обсудить подобное недостойное поведение хозяйки виллы.

Ведь они имели полное право знать, кто будет жить вместе с ними в Тильобьянко, разве нет? Три седые головы возмущенно закивали.

Одетые в разные (но не слишком) вариации одного и того же сарафана в цветочек, которые также неплохо заменяют фартуки и разлетаются как горячие пирожки среди дам определенного возраста, особенно летом, три кумушки казались продолжением друг друга. Всю жизнь проведя бок о бок, они даже стали похожи настолько, что, когда звали по имени одну, оборачивались все трое.

– Так что же, мы ничего не узнаем? И когда же нам скажут?

Розамария вздохнула.

– Не могу поверить, что у нас нет права голоса. Почему мы не можем решать, кому сдать виллу? Помните тот раз, когда ее сняла пара и привезла шестерых детей? Во всем Тильобьянко только и слышно было что их вопли.

– Да, просто возмутительно! – Кларетта удрученно покачала головой. – В конце концов это же нам с ними жить, с этими приезжими – а не этой важной синьоре Людовике!

Три головы снова энергично закивали. Всем была известна неприязнь трех кумушек к Людовике, законной владелице виллы «Эдера». Родившись в Тильобьянко, замуж она вышла за богатого и знаменитого адвоката, с которым познакомилась в круизе, и уехала жить в город, оставив виллу пустовать.

Вот уже много лет как она сдавала ее каждое лето – что, по мнению трех кумушек, было совершенно непростительно. Дом предков нельзя сдавать чужакам, которые приезжают, только чтобы мешать и надоедать, – в самом крайнем случае продала бы ее кому-нибудь из местных жителей.

– А помните тот раз, когда приехала одна парочка и даже ни разу в деревню не вышла? Заперлись в доме и так и просидели там два месяца! Мы даже не знали, что за люди! Наверняка наркоманы, – заявила Эвелина со знающим видом.

– Эти были даже хуже детишек. Они что, думали, что заразятся чем-то, разок пройдясь по улице?

Послышался гомон и крики, и три головы повернулись на шум.

– А, близнецы и малышка. Только посмотрите, какая суета. Эта Вирджиния не умеет с ними обращаться, – заметила Розамария.

– Сейчас влетят в магазин и все тут перетрогают, – пожаловалась Кларетта, с неожиданным проворством поднимаясь с низенького стульчика.

В отдалении и правда виднелась компания детей, близнецов Ла Роза вместе со своей няней-подростком, Вирджинией, легко узнаваемых даже издалека как по производимому шуму, так и по светлым головкам всей четверки. Близнецы, Тобиа и Андреа, два хулигана шести лет с сияющими глазами, носились туда-сюда, а их маленькая сестренка, трехлетняя Маргарита, что-то без конца рассказывала Вирджинии, крепко держа ее за руку, а та очень серьезно ей отвечала. Малышка уверенно произносила все слова совершенно неправильно, но ее все равно все понимали. В тот самый момент она громко объясняла, что упала с велосипеда, ударилась коленкой и теперь хочет клубничное мороженое.

Вирджиния, похоже, все это поняла, потому что ответила:

– Со взбитыми сливками?

Кумушки же услышали: «Я упяя с феёпета, у меня поит коенка. Тепей хосю моозеное с куникой, оккей?»

Близнецы в футболках с тираннозаврами промчались между Розамарией и Эвелиной прямиком в магазин, и те даже не успели смерить их недовольным взглядом. В Тильобьянко еще не видели, чтобы эти двое ходили: что бы они ни делали, все бегом.

– У тебя просто нет способностей, – сообщила Эвелина Вирджинии, как только та подошла достаточно близко.

– К чему? – рассеянно уточнила Вирджиния, прислушиваясь к Маргарите, которая ей говорила: «Есе ковь, смоти», отклеивая пластырь от коленки.

– К воспитанию детей, этой парочки. Да и с малышкой не очень выходит, – с определенным удовлетворением пояснила Эвелина, разглядывая уже растрепавшиеся крошечные светлые хвостики малышки.

– Не думаю, – задумчиво возразила Вирджиния, разглядывая продемонстрированную ей пухленькую ножку. – Хотя ты права… кровь еще идет! Налепим новый пластырь, что скажешь?

– Тя! – с довольным видом согласилась девочка.

– Тогда, может, купить тебе пластыри с рисунком прямо здесь, у синьоры Кларетты, хочешь?

– Тя!! – снова завопила малышка.

– Что, еще говорить не умеет? – прокомментировала Розамария. – Моя Паола в ее возрасте уже отлично говорила.

– Ей осталось всего несколько букв выучить, с десяток, а так она превосходно справляется, – возразила Вирджиния.

– Пьевосходно! – завопила Маргарита с праведным негодованием.

– Ах ты зайка! – воскликнула Вирджиния. – Ты произнесла букву «дэ»!

– Тэ, – уверенно повторила Маргарита.

Из магазина доносился оживленный спор близнецов, которые остановились у холодильника с мороженым. Кларетта не спускала с них крайне недовольного взгляда.

– Так, ребятки, – взяла ситуацию в свои руки Вирджиния. – Возьмем каждому по одному. Какое хотите? Скажите мне, и я достану.

– Я хочу фруктовый лед со вкусом кока-колы!

– И я тоже!

– Тогда я возьму апельсиновый!

– Апельсиновый отстой!

– Неправда! – возмутился Тобиа и пнул брата в голень. – Это ты отстой!

– Я сейчас вызову полицию! – закричала Кларетта из-за прилавка. Близнецы, совершенно неотличимые друг от друга и золотоволосые, точно викинги, тут же замерли.

– Ты правда вызовешь полицию?

– И они приедут на машине?

– И с пистолетами?

– Ну конечно, – вмешалась Вирджиния. – Приедут во всем обмундировании. Вряд ли вы хотите провести лето в тюрьме. Выбирайте себе мороженое и пойдем на футбольное поле, там набегаетесь от души.

Кларетта окинула девушку презрительным взглядом.

– Детей так не воспитывают.

– А это и не моя задача. Я всего лишь должна возвращать их родителям живыми каждый день в восемь вечера, – весело отозвалась Вирджиния, открывая холодильник. – Итак, Маргарита, тебе клубничное мороженое… есть только фруктовый лед, но пойдет. Мальчики?

– Тогда и мне! – хором ответили близнецы.

– Пойдемте, – позвала девушка, с тремя порциями клубничного льда в одной руке и одной порцией мятного для себя в другой. – Запишите, пожалуйста, на счет синьоры Ла Розы, – обратилась она к Кларетте.

Женщина проводила ее глубоко неодобрительным взглядом. Фруктовый лед в девять утра. Вот что получается, если оставить троих детей с подростком.

– Пф, – фыркнула она себе под нос, наблюдая, как девушка в футболке, коротких шортах и с собранными в хвост волосами по очереди раскрывает весь фруктовый лед.

– В общем, похоже, нам не положено знать, кто приедет на виллу, – пробурчала Эвелина, которой не терпелось продолжить прерванный этими бестиями разговор.

– Я правда не понимаю, – поддержала Розамария, пока Кларетта снова устраивалась на своем стульчике. – У нас есть все права, я бы даже сказала, это наш долг – знать…

– А я знаю! – перебила ее Вирджиния, даже не подозревая о грозящей ей опасности.

Все трое замерли на своих местах, и шесть пар глаз уставились в уже загоревшее лицо девушки, которая в блаженном неведении посасывала фруктовый лед.

– Что ты знаешь?

– Как зовут нового арендатора виллы «Эдера». А вы не знаете? Мне папа вчера за ужином рассказал, он составлял договор для синьоры Людовики, – объяснила она, помогая малышке держать мороженое. – Маргарита, не прикладывай лед на ранку.

Отец Вирджинии, симпатичный адвокат, являлся партнером небольшой, но процветающей фирмы вместе с обоими родителями малышей Ла Розы, вот почему летом всю троицу, лишенную школы и детского сада, практически воспитывал шестнадцатилетний подросток, которая была очень довольна летней подработкой, к тому же еще и веселой.

– Вы только послушайте, она знает, а мы нет! Да где мы живем?

– Так и что? Кто она?

Но Вирджиния уже была занята, вытирая коленку Маргарите грязнющим платком, вытащенным из кармана одного из близнецов, а девчушка ей тем временем объясняла:

– Ет хоотный! И коенке хоошо.

– Так, синьорина Всезнайка! – не выдержала Эвелина. – Что дальше?

Вирджиния подняла на них удивленный взгляд:

– Дальше?

– Кто приедет на виллу?! – хором выкрикнули три кумушки.

– А, вы об этом… ее зовут Присцилла Вердебоско, она писательница, – ответила девушка, прежде чем попрощаться. – Ребятки, идемте к фонтану, вы все липкие. До свидания. – И спокойно направилась к фонтану в окружении перемазавшихся детей.

Трое старушек несколько секунд задумчиво молчали.

– И кто эта Вердебоско?

– Никогда не слышала.

– Только писательницы нам не хватало.

Глава третья

Вышеозначенная писательница в тот самый момент сидела на шестом месте второго вагона скоростного поезда 3462, пытаясь поддерживать телефонный разговор с матерью, и не сказать, чтобы ей это удавалось. Вот уже десять минут они по кругу обсуждали одно и то же, а на часах было всего-то половина десятого утра.

– Я никак не могу понять, что это за блажь, взять и похоронить себя в съемном доме неизвестно где. Да там же ничего нет, в этой деревне! Что это за отпуск такой? – повторила Лючинда в двенадцатый раз.

– Мама, это не отпуск! Я еду работать!

– И обязательно уезжать так далеко? Хотя бы поезжай к кузине Матильде, она тебя устроит у себя, детишек повидаешь! Может, тогда и я приеду вас навестить…

Присцилла закатила глаза.

– И как же я буду работать, когда вокруг бегает двое детей четырех и шести лет?

Но ее мать не собиралась уступать:

– Ну и что, мир не рухнет, если ты немного побудешь среди людей! Нельзя же вечно отсиживаться в собственном выдуманном мире, и все! Вот твоя двоюродная прабабка была как ты и плохо кончила!

– Которая? Аугуста?

– Именно!

– А как плохо?

– Говорю же, плохо!

– Например, накачалась наркотиками в туалете на вокзале Местре в 1922 году?

– Присцилла! – с укором воскликнула Лючинда.

– Мама, Аугуста была швеей, и все дамы в Венеции обращались только к ней. Мне кажется, «плохо кончила» – вообще не про нее.

– У нее не было детей, понятно? Ни одного!

– О господи… – Присцилла сползла по спинке сиденья.

Лючинда и не думала сдаваться:

– Сойди с поезда и поезжай в Парму к кузине. Я сейчас ей позвоню, спрошу, можешь ли ты пожить у них недельку.

– Мама, нет.

– Я все равно позвоню!

– Ладно, звони. Меня не будет до августа. Как минимум. Поедешь к Матильде – поцелуй за меня детишек и передай, что я всех люблю и навещу их в сентябре.

– Присцилла, подумай о прабабке Аугусте!

– Мама, мы въезжаем в туннель! Пока, целую!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Рубамаццо (от ит. Rubamazzo, «Укради колоду») – популярная в Италии быстрая и веселая карточная игра. – Здесь и далее – прим. переводчика.

Вернуться

2

«La Suprema» (ит.) – «Великая».

Вернуться

3

Манускрипт Войнича – иллюстрированная рукопись неизвестного автора на неизвестном языке с использованием неизвестного алфавита. Точное время изготовления рукописи остается неизвестным, но документально ее история прослеживается с XVI века.

Вернуться

4

«Ла Фениче» (от ит. la Fenice – «Феникс») – оперный театр в Венеции, впервые открылся в 1792 году и находится на Campo San Fantin.

Вернуться

5

Verdebosco (ит.) – то же, что и Greenwood по-английски, дословно «Зеленый лес».

Вернуться

6

Снупи – вымышленный пес породы бигль, популярный персонаж серии комиксов Peanuts, созданный художником Чарльзом М. Шульцем в 1950-х годах.

Вернуться

7

Одно из любимейших итальянцами блюд.

Вернуться

8

Брискола (ит. – briscola) – карточная игра на взятки, очень популярна в Италии, используется колода из сорока карт, цель – набрать как можно больше очков.

Вернуться