Григорий Голосов
Политические режимы и трансформации:
Россия в сравнительной перспективе

1 Введение

1.1 Демократия и авторитаризм

Современная наука выделяет два основных типа политических режимов: авторитарные и демократические. Социально-научное знание развивается как исследовательский цикл: теоретические концепты – поиск их эмпирических референтов – уточнение концептов и, на этой основе, эмпирический анализ, служащий основой для перспективных оценок и для дальнейшего теоретического развития. Последуем по этому стандартному пути. Политические режимы – это, в самом кратком определении, модели приобретения и утраты политической власти. В условиях либеральной демократии эта модель основана на императивном волеизъявлении народа, то есть на выборах. В условиях авторитаризма власть приобретается и утрачивается несколькими способами, которые определяют разнообразие авторитарных режимов. Специфика современного авторитаризма состоит в том, что непривычно большое количество автократий маскируется под либеральные демократии.

Не все авторитарные режимы являются режимами личной власти, которые в современной науке определяются как персоналистские диктатуры или автократии. Монархия – даже абсолютная монархия – может функционировать по правилам, которые фактически сводят к нулю возможности произвола по отношению по меньшей мере к членам узкого правящего класса, окружающим трон. Истории известны случаи самодержцев, де-факто не правивших по собственному произволу, а иногда даже и вовсе не правивших. Военные диктаторы часто вынуждены принимать решения, прислушиваясь к мнению других членов хунты, а при партийном правлении почти всегда есть что-то вроде влиятельного Политбюро, в котором Генсек – лишь первый среди равных.

Однако верно и то, что авторитарные режимы обладают потенциалом к перерождению в персоналистские диктатуры. Демократия в меньшей степени подвержена ошибкам такого рода, и это именно потому, что она ставит правителя перед необходимостью периодически выносить свои решения на суд народа. Это касается даже таких правителей, которые по складу характера в высшей степени склонны к преувеличенной вере в себя и не очень компетентны. Возьмем, для примера, Дональда Трампа, который оценивал себя как «очень стабильного гения» и, как известно, далеко не всегда прислушивался к мнению других политиков и экспертов. Кое-какой вред Соединенным Штатам это принесло. Однако многие из потенциально опасных решений были заблокированы Конгрессом и политическим окружением Трампа. Через институциональный фильтр проходили в основном безобидные или даже полезные для страны меры, а за свои ошибки Трамп заплатил проигрышем на выборах. У зрелой демократии есть если не иммунитет, то повышенная сопротивляемость против болезни личной власти.

Хорошо, если идиллическая любовь между вождем и народом заканчивается посмертным разоблачением или тихим дворцовым переворотом. Иногда дело оборачивается хуже: катастрофическими военными поражениями, экономическими провалами и, как следствие, – гражданскими конфликтами и кровопролитием. Демократия предотвращает подобные исходы, предлагая в качестве альтернативы выборы, то есть волю народа, выраженную обязательным для власти способом. Но народ состоит, в массе, из простых людей, которые далеки от сложных вопросов государственного управления. Как доверить им право такого ответственного выбора?

Многие теоретики демократии игнорировали этот очевидный вопрос. И сегодня ее приверженцы часто рассматривают избирателей как заинтересованных и информированных граждан. Но этот взгляд не согласуется с фактами. Когда в США в 1940-х годах начались научные, основанные на опросах общественного мнения исследования поведения избирателей, то ученые были поражены уровнем некомпетентности избирателей. В основной массе люди просто не интересуются политикой. И это не потому, что они глупые, а потому, что у них есть более интересные и важные занятия. Может быть, стоило бы оставить электорат в покое и доверить принятие ключевых решений узкому, но компетентному кругу лиц?

Ответ на этот вопрос – отрицательный, потому что в самом вопросе содержатся неверные допущения. Во-первых, он предполагает, что политическая компетентность сродни технической, то есть что любая проблема, связанная с государственным управлением, может быть решена каким-то одним – правильным – способом. Но основные дилеммы, с которыми сталкивается политик, таковы, что они предполагают множественность решений. Правильных ответов на жизненные вопросы о том, повышать налоги или снижать, сводить бюджет с дефицитом или с профицитом, нет. Отвечая для себя на эти вопросы, политик должен прислушаться к мнению знающих людей, экспертов, но само решение принимается им не столько на основе полученной информации, сколько путем соотнесения возможных последствий и его собственных представлений о правильном устройстве мира.

Разумеется, если политик заинтересован не в вопросах жизнеобеспечения своей страны, а витает в облаках и думает преимущественно о том, чтобы увековечить свое имя в истории, то ошибки возможны, и ошибки катастрофические. Но одна из задач демократии и состоит в том, чтобы у лидеров не было подобных иллюзий. Избиратели, при всей их некомпетентности, вполне способны определить параноика и отказать ему в доверии. Исключения бывают. Скажем, Адольф Гитлер пришел к власти в условиях демократии, хотя, вопреки распространенному заблуждению, абсолютного большинства голосов на свободных выборах не получал никогда. Этот опыт послужил хорошей прививкой для современных демократий: избиратель должен использовать в качестве компаса здравый смысл, а не глубокомысленные построения вроде популярных геополитических фантазий. Иными словами, некомпетентность избирателя может быть конструктивной.

Второе неверное допущение состоит в том, что просвещенный правитель будет всегда действовать для общего блага. Но у политиков, как и у всех людей, есть собственные интересы, которые для них важнее общих. Проблема даже не в том, что политики сознательно жертвуют общим благом во имя своих выгод. Проблема в том, что их вполне искренние представления о правильном устройстве мира уже включают в себя корыстные мотивы. К тому же всегда найдутся эксперты, которые подтвердят, что выгодный для тебя способ – единственно правильный. Других экспертов ты просто не услышишь.

Избиратели не могут быть компетентными в частных вопросах государственного управления. Основные решения – за политиками. Но эти решения допускают множественность правильных ответов, чреваты возможностью катастрофических ошибок и не исключают вмешательства корыстных интересов самих политиков. Поэтому и нужен контроль со стороны избирателей. Для такого контроля их компетентности вполне достаточно.

В мировой политической мысли есть давняя традиция морализирующей критики личной власти, вылившейся в известную формулу Джона Дальберга-Актона «Власть развращает, абсолютная власть развращает абсолютно». Замечу, что дело тут не только в моральном аспекте, на который указывает слово «развращает» в русском переводе афоризма, но и в банальной коррупции: в оригинале сказано «corrupts», то есть коррумпирует. Но слово «развращает» – шире по значению и поэтому точнее. Впечатляющий компендиум пороков, порождаемых абсолютной властью, можно найти в книге древнеримского писателя Светония «Жизнь двенадцати цезарей». Впрочем, кое до каких пороков цезари все-таки не дошли: они, например, не были людоедами, в отличие от некоторых африканских диктаторов 70-х годов прошлого века. Именно в этой традиции сформировалось представление о персоналистской диктатуре как о болезни, поражающей государственный организм.

У этой болезни обширная симптоматика, и один из симптомов – склонность неограниченных правителей совершать фатальные, непоправимые ошибки. Задолго до Светония Эсхил написал трагедию «Персы», обличающую царя Ксеркса, который бросил свой народ на жертвенный алтарь войны, но потерпел поражение из-за неспособности правильно оценить волю и способность к сопротивлению противника, свободного народа Греции. Самоубийственная внутренняя и внешняя политика Николая II привела Российскую империю к катастрофе. Попытавшись захватить Фолклендские острова, аргентинский диктатор Леопольдо Галтьери потерпел унизительное поражение, которое положило конец военному правлению в стране. О том, чем кончилась власть нацистской партии в Германии, долго распространяться нет нужды.

Новейшая история дает нам несколько впечатляющих примеров того, как непродуманные или просто безумные действия диктаторов ставили целые страны на грань краха. Так, «президент» Экваториальной Гвинеи Франсиско Масиас Нгема обратил значительную часть населения в самое настоящее рабство, устраивал военные экспедиции против собственного народа, а под конец даже перестал выплачивать жалование чиновникам, предоставив им взамен право жить грабежом. Примерно треть жителей страны эмигрировала. Остальные сохраняли покорность. Тиран был свергнут собственным племянником, которого поставил во главе Национальной гвардии. Тиранические режимы такого рода превращают жизнь граждан в какое-то подобие «естественного состояния», описанного Томасом Гоббсом: она «отвратительна, жестока и коротка».

Почему диктаторы совершают ошибки? Во-первых, само обладание абсолютной властью подталкивает ее носителя к мысли о том, что досталась она не случайно, а в силу особой одаренности, способности принимать правильные решения, которой нет у других людей. Во-вторых – и это более важно, – потому что диктаторы не слышат возражений. С одной стороны, преувеличенная вера в себя подталкивает их к мысли о том, что они всегда правы. С другой стороны, им никто и не возражает. Не только политикам и чиновникам, но и приближенным к власти экспертам хорошо известно, как незавидна судьба гонцов, приносящих плохие вести, в системе, где их положение определяется лишь волей верховного правителя. В итоге диктатор узнает только о том, о чем хочет знать, и у него формируется искаженная картина реальности. Скажем, начиная войну, он верит в то, во что хочет верить: что противник слаб, не окажет сопротивления и что надежных союзников у него не окажется. Такая вера часто подводит.

Надо признать, что этот симптом болезни никогда не пользовался таким вниманием, как развращающие аспекты абсолютной власти. Оно и понятно: у диктаторов нет монополии на ошибки. Их совершают все правители в силу своей человеческой природы. Но можно ввести правила, которые позволят ограничить возможность принятия неправильных решений самым простым и очевидным путем: путем установления политической ответственности правителя перед народом. Демократия достигает этого оптимальным способом.

С болезнями можно бороться по-разному. Наиболее радикальный способ состоит в том, чтобы прибегнуть к эвтаназии, то есть, попросту говоря, убить пациента. Мертвый – это, конечно, не здоровый, но точно не больной. Именно к такому мнению пришли многие в консилиуме аналитиков, после февраля 2022 года обосновавшемся преимущественно за пределами России. Они сочли, что нашу страну надо «отменить» в буквальном смысле, то есть вычеркнуть ее из списков живых либо фигурально, путем полной изоляции, либо даже буквально, доведя дело до распада и прекращения национально-государственного существования.

К счастью для нас, врачи, как правило, чуждаются такой радикальной терапии. Обычно они ищут пути лечения, не убивающие пациента, – притом что, как известно любому медицинскому профессионалу, чем опаснее болезнь, тем сильнее побочные эффекты терапии. Я полагаю, что удаление злокачественной опухоли, каковой можно уподобить персоналистскую диктатуру, может привести российский государственный организм к полному выздоровлению. Возможны и другие варианты. Например, болезнь может быть излечена лишь частично, так что ее развитие затормозится, а наиболее опасные симптомы – устранены, но с перспективой возобновления и ухудшения.

1.2 О методологии: пределы научного предвидения

В книге обосновывается представление о том, что политический режим, существующий в современной России, является одновременно персоналистской автократией и режимом электорального авторитаризма. С этой точки зрения рассматриваются перспективы политического развития России, а это естественным образом может интерпретироваться как прогнозирование. В связи с этим важно сделать два важных методологических уточнения.

Прежде всего, научный прогноз всегда носит консервативный характер. Это значит, что он основывается на совокупности уже имеющихся наблюдений. Поэтому ученых часто упрекают в том, что их прогнозы сводятся к мысли о том, что всё как было, так и останется; история не выходит из колеи. Эта оценка справедлива лишь отчасти. Хотя политическая наука лишь в редких случаях, для решения относительно узких проблем, может прибегать к такому стандартному инструменту, как эксперимент, в ее распоряжении есть сравнительный метод. Используя его, можно предвидеть развитие той или иной страны, опираясь не только на ее собственный опыт, всегда по определению ограниченный, но и на совокупный, систематически обобщенный опыт других стран. Это – главный инструмент, который я использую в этой книге. Подчеркну: основанный на сравнительном анализе прогноз остается консервативным. Но он расширяет поле вероятных исходов из любого конкретного, национально специфического состояния.

Наиболее важная особенность социально-научного знания в том и состоит, что оно носит вероятностный характер. Собственно говоря, любая наука устанавливает не железные законы, а вероятности, ограниченные условиями наблюдения. Законы природы в полной мере и почти без исключений действуют лишь в полностью контролируемых ученым условиях эксперимента. Поскольку макросоциальный эксперимент недоступен, исследователям общественных процессов приходится довольствоваться лишь установлением того, насколько вероятен тот или иной исход в имеющихся условиях. Сделать это с известной мерой точности позволяет статистический анализ, который давно уже стал неотъемлемым инструментом политической науки.

Статистические выкладки позволяют предсказать с некоторой количественной точностью, в какой мере вероятен тот или иной исход и какие факторы влияют на повышение или снижение его вероятности. Несколько упрощая, можно сказать, что вывод на основе статистического анализа подчиняется следующей логике: при данной констелляции значимых факторов исход А вероятнее в 70 % случаях, исход В – в 20 %, а исход С – в 10 %. Естественно, это предполагает, что в данном случае мы, скорее всего, придем к исходу А. Менее очевидно – но не менее важно – то, что этим не исключается возможность исходов В и С. Они предстают менее вероятными, но при этом вполне возможными. По законам статистики, наши оценки вероятности различных исходов решающим образом определяются количеством наблюдений, послуживших эмпирической основой для прогноза. Применительно к предмету этой книги, здесь есть свои проблемы.

В своей недавно опубликованной книге «Авторитарные партийные системы» [Григорий Голосов, 2022] я эмпирически идентифицировал 57 режимов, которые в отдельные моменты на протяжении длительного периода (1945–2019) полностью соответствовали определению электорального авторитаризма. Поскольку здесь я специально обсуждаю лишь вопрос о перспективах выживания и трансформации таких режимов, имеет смысл остановиться на тех из них, которые уже прекратили свое существование. Их больше половины, 37 из 57. Анализ показал, что даже устойчивые электоральные авторитарные режимы не очень долговечны. Их средняя «продолжительность жизни» – чуть более 20 лет. Но была среди них и группа долгожителей, переваливших за пятидесятилетний рубеж.

Эти выводы согласуются с результатами, полученными другими исследователями. Недавнее исследование Майкла Бернхарда и коллег [2020] показало, что лишь сравнительно небольшая часть таких режимов способна пересечь рубеж, задаваемый последовательностью из трех выборов, проведенных в авторитарных условиях. Если исходить из того, что в России первые такие парламентские выборы состоялись в 2007 году, то наша страна пересекла этот рубеж в 2016 году. Более ранняя датировка авторитарной трансформации, разумеется, приписала бы российскому режиму еще более длительный срок существования. Исследования показывают, что после прохождения этого рубежа шансы на долгосрочное выживание режимов данного типа значительно увеличиваются.

Наиболее распространенная причина краха электорального авторитаризма – военный переворот: именно таким образом прекратили свое существование 14 режимов, причем только в трех из этих случаев действия вооруженных сил, антиправительственные действия армии и/или иных силовых ведомств сопровождались или были спровоцированы массовыми народными выступлениями. Сами по себе массовые выступления – как мирные, так и насильственные, в том числе вылившиеся в полномасштабные революции и гражданские войны, – положили конец семи режимам.

В 13 случаях политические перемены были осуществлены правящими кругами собственными силами или при участии легальной, до того подконтрольной режиму, оппозиции. Эта цифра включает в себя так называемые «пактовые переходы», когда-то считавшиеся наиболее желательной форма отказа от авторитаризма. Однако нередко демократизации сверху предпринимались в малых и/или экономически обескровленных странах под сильным давлением извне, а не изнутри. Прямая внешняя интервенция положила конец лишь одному режиму. Отмечу, что во многих случаях перемены сверху вообще не привели к демократии, закончившись установлением новых форм авторитаризма.

Таким образом, можно предварительно заключить, что судьба электоральных авторитарных режимов в основном определяется решениями их правящих кругов, и в особенности – силовых аппаратов, а основным средством перемен служит военный переворот. Почему это заключение носит предварительный характер? Прежде всего потому, что оно не принимает во внимание характеристики отдельных типов авторитарных режимов и, стало быть, нуждается в концептуальном уточнении. У этих режимов есть собственные способы приобретения и утраты власти: ее передача внутри семьи наследственного правителя; внутри правящей группы военачальников, то есть военной хунты; по партийной линии; внутри круга доверенных лиц диктатора. Эти способы могут регулироваться формальными институтами, как в монархических и партийных режимах, или быть преимущественно неформальными, как в военных режимах и личных диктатурах.

Выборы, как и положено при авторитаризме, играют при этом вторичную и несущественную роль. Как по теоретическим основаниям, так и по эмпирическим данным можно с уверенностью констатировать, что электоральные авторитарные режимы не прекращают свое существование в результате волеизъявления на избирательных участках. В лучшем случае выборы могут послужить сравнительно удобным и безопасным способом отказа от власти для правящей группы, которая уже потерпела поражение в совсем иных политических битвах. Автократии проводят выборы, собственно говоря, ровно потому, что они полезны для автократов. Но верно и то, что для любого авторитарного режима выборы становятся моментом турбулентности, своего рода управляемого политического кризиса. А поскольку у управляемости есть свои ограничения, такие моменты чреваты рисками. Обычно автократии легко управляются с такими рисками, полагаясь на политические механизмы, которые лежат в их основании. Происхождение авторитарного режима накладывает отпечаток на всю его дальнейшую историю.

Проблема, которая особенно затрудняет понимание перспектив современного российского режима, состоит именно в том, что, будучи персоналистской диктатурой, он является электоральным не только по вторичным характеристикам своего функционирования, но и по происхождению. Из 57 случаев устойчивого электорального авторитаризма, идентифицированных в моей книге, к этой категории, помимо современной России, можно отнести лишь режимы, существовавшие до недавнего времени в Армении, а также, в 1970—1980-х годах, в Гайане. Оба эти режима закончились переходами к демократии, в первом случае – в результате массовых выступлений, вызванных фальсификацией результатов выборов, а во втором – в результате демократизации сверху, во многом обусловленной кончиной диктатора в сочетании с сильным внешним давлением. Подобные исходы, как и относительная недолговечность этих режимов, должны бы настраивать на оптимистический лад по поводу перспектив демократизации в России.

К сожалению, консервативный прогноз такого рода не выглядит убедительным из-за колоссальной специфики этих случаев. Не вдаваясь в детали, можно редуцировать эту специфику до одного базового фактора: степень персонализации власти. Как дореволюционная Армения, так и авторитарная Гайана значительно уступали России по этому параметру. Гайанский режим был преимущественно партийным, причем правящая партия имела серьезную организационную историю и глубокие социальные корни. И даже в этих условиях выбор в пользу демократизации был сделан только после того, как диктатор ушел со сцены по естественной причине.

Что касается Армении, то там автократ находился у власти сравнительно недолго и вынужден был считаться как со своим предшественником, добровольно уступившим власть по истечении конституционно обусловленного срока, так и с другими политическими силами, деятельность которых подвергалась лишь сравнительно мягким, по меркам мирового авторитаризма, ограничениям. Отнюдь не безраздельным был и контроль автократа над силовыми структурами, пользовавшимися значительной автономией благодаря своему происхождению из горнила карабахского конфликта.

Случай России – совсем другой. Текущая ситуация в России дает основания для пессимистического консервативного прогноза. Обычные факторы, способствующие краху электорального авторитаризма, в России отсутствуют. Однако теоретический прогноз не так однозначен. Все авторитарные режимы нуждаются в том, чтобы выборы, если уж они проводятся, сохраняли известное правдоподобие в глазах правящего класса, населения и международного сообщества. Иначе выборы просто бесполезны для них. Однако для большинства авторитарных режимов выборы глубоко вторичны, и поэтому, как свидетельствует опыт стран вроде Сирии, их превращение в полную фикцию не приносит властям большого вреда.

В России базовые институты поддержания власти настолько слабы и неформальны, что без правдоподобных выборов политика становится игрой без правил, царством полного произвола. А в игре без правил, как известно, возможен любой исход. Если минимально конкретизировать этот тезис, то можно сказать, что в такой игре любой ее участник может составить угрозу, которую ведущий игрок не сможет ни предвидеть, ни предотвратить. Поэтому теоретически возможно, что, превращая выборы в полную фикцию, режимы российского типа подрывают основу собственного существования и минимизация текущих рисков оборачивается перспективой коллапса в обозримом будущем.

Проблема с научным предвидением подобных перспектив состоит в том, что мы не можем идентифицировать механизмы перемен, выведя их из имеющегося массива наблюдений. Как ученые, мы способны лишь оценить спектр возможностей, но не можем измерить относительную вероятность тех или иных вариантов развития. И это – плохая новость не только для понимания перспектив российского режима, но и с точки зрения более широкого, общемирового контекста. Довольно очевидно, что в обозримом будущем тенденция к автократизации, если она продолжит набирать обороты, приведет к возникновению новых постдемократий. Если так, то российский опыт послужит важным ключом к пониманию динамики авторитаризма в современном мире. Однако на данный момент значение этого опыта не прояснено. Печально, но Россия в очередной раз, по известной формуле Петра Чаадаева, готовится к тому, чтобы «преподать какой-то великий урок отдаленным потомкам, которые поймут его». Остается лишь надеяться, что потомки будут не слишком отдаленными, а урок – не слишком болезненным.

1.3 Структура книги

Эта книга носит научно-популярный характер. При изложении материала большое значение придавалось научной обоснованности при изложении фактического материала, а также при обосновании оценок и иных содержательных суждений, но при этом важным приоритетом была доступность повествования для широкого круга читателей. Вторая глава содержит краткий обзор литературы о политических режимах современности и предлагает авторский взгляд на связанные с этой тематикой научные проблемы. Здесь же, на основе анализа российского политического режима, выявляется его место в ряду других политических режимов современности.

В третьей главе представлены заключения относительно наиболее вероятных направлений политической трансформации в России, к которым можно прийти на основе анализа опыта политических изменений в современном мире. Четвертая глава конкретизирует, насколько это возможно, некоторые детали раннего этапа трансформационного процесса как взаимодействия между различными политическими игроками, которые могут быть заинтересованными в демократизации или активно ей противодействовать. В пятой главе обсуждаются институциональные решения, которые позволили бы оптимизировать процесс перехода к демократии в рамках переходного периода.

Сравнительный характер анализа проявляется как в том, что его теоретические предпосылки сформированы в предметных рамках и на основе базовых понятий сравнительной политологии, так и в том, что основные тезисы второй и третьей глав иллюстрируются небольшими аналитическими фрагментами, посвященными политической истории отдельных стран, их режимов и пережитых ими трансформаций.

При написании этих фрагментов, которые в книге названы «кейс-стадис», я пытался сочетать решение двух задач: с одной стороны, собственно иллюстративную, направленную на эмпирическое обоснование теоретических положений работы, а с другой стороны – описательную, преследующую цель представить каждый отдельный случай не как голую схему, а как живой политический процесс. Разумеется, живой процесс всегда бесконечно сложнее и многообразнее любой теоретической схемы. Отсюда – стиль представления кейс-стадис, который взыскательному критику может показаться слишком публицистическим или даже беллетризованным. Однако такой стиль представляется мне оптимальным для того, чтобы, при неизбежном схематизме изложения, все же дать читателям картины жизни отдельных стран в сложном, динамическом многообразии.

1.4 Краткая библиография

Научно-популярный характер книги побудил меня отказаться от обычных для научной литературы способов оформления библиографического аппарата. Количество прямых ссылок в книге сведено к абсолютному минимуму. Но, поскольку совсем обойтись без них не удалось, ниже дан список литературы, на которую я ссылаюсь в тексте. Все эти работы – на английском языке, однако внутритекстовые ссылки даются на русские написания имен авторов и год издания в квадратных скобках. Соответственно, в библиографическом списке ниже работы размещены в порядке русскоязычных имен авторов, но библиографические описания работ соответствуют англоязычному стандарту. Список содержит все работы, на которые в книге даются прямые ссылки по описанной выше схеме. Разумеется, круг фактически использованной при работе над книгой литературы значительно шире. Если бы я задался целью дать здесь такой список, то он в значительной степени совпал бы с библиографией, которую можно найти в моей недавней научной книге (Григорий Голосов [2022]), к которой и рекомендую обратиться за более детальной библиографической справкой, хотя по содержанию книги различны.

Алмонд (Олмонд) Габриэль и Верба Сидней [1963] Almond, G. A., and Verba, S. The civic culture: Political attitudes and democracy in five nations. Princeton University Press. В русском переводе: Габриэль Алмонд, Сидней Верба. Гражданская культура. Политические установки и демократия в пяти странах. ЛитРес, 2020.

Бартолини Стефано [2000] Bartolini, S. Collusion, competition and democracy. Journal of Theoretical Politics, 12 (1), 33–65.

Бернхард Майкл, Эдгелл Аманда и Линдберг Стаффан [2020] Bernhard, M., Edgell, A. B., and Lindberg, S. I. Institutionalizing electoral uncertainty and authoritarian regime survival. European Journal of Political Research, 59 (2), 465–487.

Блондель, Жан [1969] Blondel, J. An introduction to comparative government. Weidenfeld and Nicolson.

Геддес Барбара [2003] Geddes, B. Paradigms and sand castles: Theory building and research design in comparative politics. University of Michigan Press.

Голосов Григорий [2022] Golosov, G. V. Authoritarian party systems: Party politics in autocratic regimes, 1945–2019. World Scientific.

Кьеза Джакомо и Геманс Хайн [2011] Chiozza, G., and Goemans, H. E. Leaders and international conflict. Cambridge University Press.

Лехук Фабрис и Молина Иван [2002] Lehoucq, F. E., and Molina, I. Stuffing the ballot box: Fraud, electoral reform, and democratization in Costa Rica. Cambridge University Press.

Линц Хуан [1990] Linz, J. J. The perils of presidentialism. Journal of Democracy, 1 (1), 51–69. В русском переводе: Хуан Дж. Линц. Опасности президентства. Русский журнал, http://old.russ.ru/antolog/predely/2-3/dem14.htm.

Магалони Беатриц и Кричели Руфь [2010] Magaloni, B., and Kricheli, R. Political order and one-party rule. Annual Review of Political Science, 13, 123–143.

Моргенбессер Ли и Пепински Томас (2019] Morgenbesser, L., and Pepinsky, T. B. Elections as causes of democratization: Southeast Asia in comparative perspective. Comparative Political Studies, 52 (1), 3—35.

О’Доннелл Гильермо и Шмиттер Филипп [1986] O’Donnell, G., and Schmitter, P. C. Transitions from authoritarian rule: Tentative conclusions about uncertain democracies. Johns Hopkins University Press.

Патнэм Роберт [1993] Putnam, R. Making democracy work: Civic traditions in modern Italy. Princeton University Press. В русском переводе: Роберт Патнэм. Чтобы демократия сработала. Гражданские традиции в современной Италии. М.: Ad Marginem, 1996.

Сартори Джованни [1994] Sartori, G. Comparative constitutional engineering: An inquiry into structures, incentives and outcomes. New York University Press.

Снайдер Тимоти [2022] Snyder, T. We Should Say It. Russia Is Fascist. New York Times, 19 May.

Тризман (Трейсман) Дэниел [2022] Treisman, D. What could bring Putin down? Regime collapse is more likely than a coup. Foreign Affairs, 2 November.

Фишман Роберт [1990] Fishman, R. M. Rethinking state and regime: Southern Europe’s transition to democracy. World Politics, 42 (3), 422–440.

Хадениус Аксель и Теорелл Ян [2007] Hadenius, A., and Teorell, J. Pathways from authoritarianism. Journal of Democracy, 18 (1), 143–156.

Шедлер Андреас [2002] Schedler, A. Elections without democracy: The menu of manipulation. Journal of Democracy, 13 (2), 36–50.

Эзроу Наташа и Франц Эрика [2011] Ezrow, N., and Frantz, E. Dictators and dictatorships: Understanding authoritarian regimes and their leaders. Continuum.

2 Политические режимы

2.1 Классификация режимов

Общие категории, по теоретическим основаниям включенные в классификации политических режимов, имеют большое значение для нашего понимания явлений на уровне отдельных стран. Каждый из национальных политических режимов уникален и должен быть исследован как таковой, но отнесение его к более широкой категории может дать дополнительное представление о его нынешнем состоянии и, что, возможно, более важно, о его перспективах.

Основываясь на теоретических рассуждениях Роберта Фишмана [1990] и Барбары Геддес [2003] и принимая во внимание более поздние теоретические и эмпирические работы, политический режим можно определить как набор правил, формальных или неформальных, которые необходимы для выбора политических лидеров, для поддержания их у власти и, следовательно, для преемственности власти. В политике, как и во многих других сферах жизни общества, правила являются институтами. Достаточно часто формальные правила определяются как экзогенные институты. Это редкое в русском неакадемическом языке слово означает всего лишь то, что правила являются общеобязательными, то есть применимыми ко всем участникам политического процесса (акторам) и обязательными к исполнению. В отличие от этого, неформальные правила могут соблюдаться только в том случае, если вовлеченные акторы обладают ресурсами, необходимыми и достаточными для предотвращения нарушения правил другими акторами.

Конечно, основное различие почти в любой классификации политических режимов лежит между широкими категориями демократии и авторитаризма. Исходя из приведенного выше определения политического режима, электоральная демократия, в ее минималистском процедурном определении, представляет собой режим, при котором политические лидеры избираются и сохраняют свою власть народной волей, выраженной в свободных и справедливых выборах. Если выборы организованы и проведены таким образом, что они не могут быть проиграны действующим правителем, демократия отсутствует, потому что народная воля не может быть должным образом реализована. Соответственно, режимы, где выборы проводятся, но не соответствуют таким критериям, подпадают под определение «электоральный авторитаризм».

2.1.1 Меню манипуляций

В условиях авторитаризма выборы могут проводиться, но победить на выборах может только действующий президент, если он в них участвует, или правящая партия. Таким образом, политическая власть достигается и поддерживается с помощью механизмов, которые отличаются от выборов, независимо от того, проводятся они или нет. Ведь если выборы проводятся, то на них обычно побеждают власть имущие. Это достигается за счет использования широкого набора уловок, которые образуют, пользуясь термином автора понятия об электоральном авторитаризме Андреаса Шедлера [2002], «меню манипуляций».

Список «блюд» этого меню обширен. В их числе:

– устранение всех сколько-нибудь конкурентоспособных оппонентов с политической арены путем репрессий или «законных» ограничений;

– внешний контроль над оппозицией, в результате которого она выдвигает лишь слабых, не претендующих всерьез на власть кандидатов;

– монополия на общедоступные СМИ, не позволяющая оппозиции довести свои идеи до сведения избирателей;

– административное или экономическое принуждение избирателей к голосованию за представляющих действующую власть кандидатов и поддерживающие ее партии;

– манипуляции избирательной системой;

– прямая подделка результатов выборов.

В силу обстоятельств, связанных с протестным движением 2011–2012 годов, в России основное внимание обычно уделяется последнему пункту в этом списке. Однако в подавляющем большинстве электоральных авторитарных режимов, не исключая и Россию, ключевая роль среди этих уловок принадлежит ограничениям на политическую деятельность оппозиции. Прямые фальсификации при подсчете голосов не являются отличительным признаком авторитаризма. Есть примеры стран, которые подпадали под базовый критерий демократии, то есть допускали сменяемость власти электоральным путем, но при этом не чуждались прямых фальсификаций. Собственно говоря, такая ситуация довольно типична для ранних демократий XIX – первой половины XX веков.

Разумеется, некоторые современные скандалы по поводу «украденных выборов» – например, в США по итогам президентской кампании 2020 года – отражают скорее обстоятельства политической борьбы, чем реальное положение вещей. Однако тот факт, что Дональду Трампу удалось довольно легко навязать идею о подделке результатов выборов значительной массе американцев, свидетельствует о том, что эта идея еще жива в массовом сознании, и причина тому – исторический опыт.

Крупнейшие специалисты по проблеме электоральных фальсификаций Фабрис Лехук и Иван Молина [2002] показали, что в условиях электоральной демократии может уйти значительное время на то, чтобы политики убедились в контрпродуктивности этой стратегии на выборах. Однако если нет политической монополии, то политические последствия фальсификаций в пользу отдельных партий на местах в какой-то мере нейтрализуются, потому что в одних избирательных округах от них выигрывает правящая партия, а в других – оппозиция, которая контролирует местные органы власти. Такая ситуация наблюдалась, например, в Италии в 1950-х годах.

Научный консенсус по вопросу о прямых фальсификациях на выборах ныне состоит в том, что это вторичный инструмент, который может играть важную роль в практике авторитарных режимов, но не обеспечивает устойчивого воспроизводства авторитаризма. Действительно, фальсификации – это наиболее простой и понятный для массовой публики механизм авторитарного контроля над выборами, и если они становятся фактом массового сознания и вызывают протесты, то политические потери режима могут значительно перекрыть полученные им выгоды. Более важным отличительным признаком авторитаризма является так называемый контроль над полем политических альтернатив, то есть способность властей либо исключать из избирательного процесса реальную и/или представляющую для него угрозу оппозицию, либо подрывать ее шансы на выборах, используя ограничения на ведение избирательной кампании.

Приведу пару примеров авторитарных режимов, при которых подсчет голосов на выборах проводился относительно честно, но это не препятствовало поддержанию политической монополии. В Египте главным инструментом режима с самого начала его электоральной фазы был закон о политических партиях, принятый при президенте Анваре Садате, в 1977 году, и в основном сохраняющийся по сей день. Этот закон вверял регистрацию партий специальной Комиссии по политическим партиям (КПП), которая формировалась при участии президента и двух палат парламента.

КПП была вправе регистрировать только такие партии, которые соответствовали сформулированным в законе критериям, остальным – отказывать, а если партия переставала им соответствовать, то лишать регистрации. В частности, ни программы, ни практическая деятельность партий не должны были противоречить основам исламского права, принципам «революций 1952 и 1971 годов» и «социальному демократическому порядку». Чтобы зарегистрировать партию, КПП должна была констатировать уникальность ее программы (потому что если такая же уже есть – то зачем новая?), а также установить, что партия не строится по конфессиональному, этническому, классовому или религиозному принципу. Кроме того, было прямо запрещено создание партий, отвергающих мирный договор с Израилем. Охотнее всего КПП регистрировала фиктивные оппозиционные партии, которые не представляли угрозы для режима и дискредитировали саму идею оппозиции. Например, была зарегистрирована партия «аль-Умма» Ахмеда Ас-Сабахи, автора популярного сонника. В число эксцентричных программных требований этого египетского аналога ЛДПР входили, например, распределение парламентских мест поровну между всеми зарегистрированными партиями и обязательное ношение фески.

Понятно, что закон 1977 года позволял отказать в регистрации любой партии. Так оно и было. Правда, в Египте – и это, конечно, коренное отличие от России – существует относительно независимая судебная власть, созданная еще в XIX веке по образцу наполеоновской Франции. Она служит предметом национальной гордости. Авторитарные лидеры Египта не решились ее уничтожить. Поэтому иногда отказы КПП удавалось оспорить в суде. Однако важнее другое. Именно независимая судебная система в течение десятилетий блокировала широкое распространение прямых электоральных фальсификаций в Египте. Оппозиционерам было трудно попасть в избирательный бюллетень, но если они туда попадали, то могли добиться победы по относительно честным правилам.

Еще более важную роль в поддержании честного подсчета голосов независимая судебная система всегда играла в другой стране с электоральным авторитарным режимом – Сингапуре. Существование этой системы стало, по мнению многих, одним из важных источников «сингапурского экономического чуда», потому что без независимого суда нет гарантий прав собственности, а без твердых прав собственности частная инвестиционная деятельность теряет смысл. Сингапурские суды стояли на страже честного подсчета голосов. Отсутствие фальсификаций на выборах признают и международные наблюдатели, и сингапурская оппозиция.

Однако суды действуют по закону, а регулирующие политические законы принимал подконтрольный режиму парламент. Избирательное законодательство Сингапура ставило оппозицию в такие условия, при которых ее шансы победить на выборах были ничтожными. Во-первых, в Сингапуре очень жесткие законы о диффамации (распространении порочащих сведений), чиновники любят судиться, а суды всегда готовы признать диффамацией любое оппозиционное высказывание. Выплатив пару штрафов, каждый на сотни тысяч долларов, оппозиционеры просто выпадают из политики. Но не обходится без проблем и в тех случаях, когда какой-нибудь бизнесмен не участвует в политике, однако дает деньги на оппозиционную деятельность. Так получается, что через некоторое время этот бизнесмен оказывается замеченным в экономических преступлениях, обычно – в уклонении от уплаты налогов. Результат тот же: банкротство и уход из политики.

До умеренной либерализации, на которую режим пошел лишь в последние годы, честные сингапурские выборы проходили так. Избирательная кампания назначалась всегда неожиданно и длилась девять дней. В течение этого срока каждая из партий получала возможность в течение 4–9 минут изложить свою программу по телевидению. Других возможностей нет, потому что политически независимые СМИ в Сингапуре отсутствовали. Митинги тоже были запрещены: любые публичные собрания от пяти участников требуют разрешения полиции. А поскольку большого числа желающих стать оппозиционными политиками в Сингапуре не было, то не было и оппозиционных кандидатов на большинство мест. В значительной мере правящая партия выигрывала выборы по умолчанию, за отсутствием конкурентов.

«Меню манипуляций», как бы оно ни было устроено в конкретных случаях отдельных стран, обычно позволяет авторитарным режимам легко пережить выборы. Ли Моргенбессер и Томас Пепински [2019] эмпирически показали, что «опрокидывающие» выборы, на которых автократы терпят поражения, почти всегда являются кульминацией, а не причиной демократизации. В частности, выборы обеспечивают удобный путь отхода от власти для тех автократов, которые уже проиграли борьбу за политическое выживание. Подробнее на этом я остановлюсь в третьей главе книги.

Следует отметить, что в истории были примеры стран, которые сохраняли демократию вопреки тому факту, что власть подолгу не менялась путем выборов. Таких примеров немного. Прежде всего, это Индия (до 1977 года), ЮАР, Ботсвана. Откуда там взялась несменяемость власти, понятно: Индийский национальный конгресс, Африканский национальный конгресс в ЮАР, Демократическая партия Ботсваны завоевали лидирующие позиции в борьбе против колониализма или апартеида. Эта борьба дала им и колоссальный политический авторитет среди избирателей, и ведущие позиции в органах власти, созданных после победы. Такого рода ресурсы не вечны. Как показал опыт Индии, они постепенно рассасываются. Но на это нужно время.

Есть и другой пример. Это Япония, где Либерально-демократическая партия (ЛДП) почти непрерывно находилась у власти с момента создания в 1955 году до недавнего времени. При этом до 1993 года у нее всегда было парламентское большинство. В авангарде освободительного движения ЛДПЯ не стояла. Она возникла путем слияния двух консервативных партий, в первые послевоенные годы ожесточенно боровшихся друг против друга. В основе уникального японского опыта лежит то обстоятельство, что из довоенного периода Япония унаследовала иерархически организованный, чрезвычайно глубоко укорененный правящий класс. Практика показала, что искусственно разделить этот класс на партии, противопоставив их друг другу на политической арене, было слишком опасно. Конфликты заходили так далеко, что само дальнейшее существование этого класса оказалось под вопросом.

Поэтому японская демократия пошла по пути внутрипартийного соревнования. С момента возникновения ЛДП состояла из трех фракций, которые и чередовались у власти в Японии. Борьба между ними необязательно носила скрытый, «аппаратный» характер. Во многом это была открытая политическая конкуренция. В течение большей части послевоенного периода в Японии использовалась чрезвычайно редкая избирательная система, «единый непереходящий голос», которая позволяла кандидатам от одной партии реально конкурировать между собой. И надо констатировать, что в течение всего периода, когда ЛДП правила в Японии безраздельно, премьер-министры страны менялись гораздо чаще, чем в большинстве других демократий. Японская политика и по сей день остается одной из наименее персонализированных в мире.

Причина к тому, чтобы все-таки считать такие режимы демократическими, проста: там не было ни одного из перечисленных выше правовых и политических ограничений, пунктов «меню манипуляций», которые исключали бы победу оппозиции на выборах как возможность. Тщательно проанализировав каждый из этих случаев, можно заключить, что правящие партии побеждали на выборах просто потому, что пользовались устойчивой поддержкой избирателей. Более того, причины такой устойчивости их предпочтений довольно очевидны.

2.1.2 Типы авторитаризма

Недавний поток эмпирических исследований авторитаризма, инициированный основополагающим исследованием Барбары Геддес [2003], фокусируется в первую очередь на тех разновидностях автократий, которые можно непосредственно наблюдать в современном мире. Таким образом, классификации авторитарных режимов, преобладающие в современной науке, являются эмпирически ориентированными. Они не основываются на теоретической дедукции.

Геддес выделяет три основные категории: партийные режимы, военные режимы и персоналистские режимы. В классификации Акселя Хадениуса и Яна Теорелла [2007] категория персоналистского режима отсутствует и включены категории однопартийных автократий и многопартийных автократий. Беатриц Магалони и Руфь Кричели [2010] следуют той же линии, проводя различие между однопартийными и доминирующими партийными режимами. Они добавляют категорию монархии. Эта категория также фигурирует в классификации Наташи Эзроу и Эрики Франц [2011], которые подчеркивают, что многие авторитарные режимы являются «гибридными» в том смысле, что они сочетают в себе определенные характеристики двух или даже нескольких основных типов авторитаризма.

Далее я использую термины «партийные режимы», «военные режимы» и «монархии». Категории персоналистских и гибридных режимов заслуживают особого теоретического рассмотрения. К ним мы еще вернемся. Три категории, обсуждаемые на данном этапе моего исследования, интуитивно очевидны в том смысле, что отнесение отдельных случаев к этим категориям часто, хотя и необязательно, не представляет особых эмпирических трудностей. Они сочетают в себе достоинство эмпирической адекватности с еще более важным преимуществом теоретической значимости, поскольку согласуются с общим определением политических режимов, представленным во вводной части книги. Партийные режимы, военные режимы и монархии имеют специфические, легко идентифицируемые механизмы отбора политических лидеров, сохранения их у власти и преемственности власти.

Каждый из этих режимов связан с определенными, специфическими для них характеристиками ключевых элит, которые находятся на вершине государственного устройства. В современной научной литературе термины «авторитаризм» и «автократия» часто используются взаимозаменяемо, и я следую этой конвенции. Но в своем первоначальном значении термин «автократия» подразумевает, что власть в значительной степени сосредоточена в руках одного человека. Это действительно является широко распространенной, но не универсальной характеристикой авторитарных режимов. Некоторые из них практикуют коллективное руководство.

Даже если у режима есть неоспоримый высший лидер (а это, как правило, так), он всегда опирается на правящую коалицию доверенных сторонников, которые возглавляют ключевые государственные органы, основные территориальные единицы государства или же выполняют другие важные функции в системе государственного управления. Такие коалиции имеют решающее значение для функционирования авторитарных режимов. В частности, правящие коалиции могут иметь решающее слово в тех ситуациях, когда нужно выбрать нового высшего лидера режима.

В монархиях основным механизмом выбора политических лидеров и передачи власти является наследование. Власть осуществляется монархом в коалиции с влиятельными членами семьи и личными назначенцами. В партийных режимах основные механизмы выбора политических лидеров и передачи власти определяются внутрипартийными нормами. Власть осуществляется партийным лидером в коалиции с высокопоставленными партийными чиновниками. В военных режимах основные механизмы отбора политических лидеров и передачи власти определяются позициями отдельных военных офицеров в иерархии вооруженных сил. Когда военные приходят к власти (обычно силой), то военная цепочка командования переходит в гражданскую сферу управления. Власть осуществляется коалицией военных командиров, часто называемой хунтой, обычно с участием гражданских «технократов», подобранных и назначенных военными.

Следует подчеркнуть, что все эти механизмы регулируются устойчивыми наборами формальных и/или неформальных правил. Если эти правила реально соблюдаются всеми политическими акторами, и прежде всего – верховным лидером режима, то такой режим в политической науке принято называть институционализированным. Конечно, достижимые уровни институционализации различаются в зависимости от основных характеристик режимов. Скажем, военные режимы, как правило, менее институционализированы, чем монархии и партийные режимы. Это давно признано в литературе. Замечу также, что классификация институционализированных автократий, представленная выше, не претендует на теоретически исчерпывающий характер. Есть несколько современных автократий, таких как исламский режим Ирана, которые в нее не вполне вписываются, а исторические случаи такого рода можно найти в изобилии. Но оставим историю историкам.

Страны, которые можно с полной уверенностью, без всяких оговорок, отнести к охарактеризованным выше трем типам, в современном мире сравнительно немногочисленны. Абсолютные монархии – это несколько стран Аравийского полуострова, Эсватини в Африке и Бруней в Азии. Число военных режимов еще десять лет назад было ничтожным. Сейчас, главным образом за счет Африки, их стало больше, но все равно не больше дюжины. Партийная власть остается безраздельной в пяти странах, где сохраняются коммунистические режимы (Вьетнам, Китай, Куба, Лаос и Северная Корея), и еще кое-где (например, в Эритрее). Общее число таких «чистых случаев», по каким бы относительно строгим критериям их ни идентифицировали, не превысит и трех десятков. Однако авторитарные режимы существуют ныне в большинстве стран и территорий мира. Значит, надо уточнить классификацию.

Для начала вернемся к тем категориям, которые пока оставались на периферии моего внимания. Каждое из этих упущений указывает на проблему, и эти проблемы должны решаться систематически. Одна из них касается тех авторитарных режимов, которые демонстрируют настолько сложные сочетания характеристик, что однозначно отнести их к какому-то одному типу очень сложно. Например, Таиланд является монархией, потому что монарх с помощью своего тайного совета обычно преобладает над другими политическими акторами в системе, которую иногда называют «королевской гегемонией». В то же время постоянное вовлечение военных в политику позволяет отнести некоторые из недавних политических режимов Таиланда к категории военных режимов.

Такие случаи встречаются не слишком часто, но не являются и исключительно редкими. Наташа Эзроу и Эрика Франц предлагают применять к ним термин «гибридные режимы» в качестве остаточной категории, что представляется мне вполне оправданным подходом. В связи с этим отмечу, что в научной литературе и в аналитических текстах «гибридными» иногда называли режимы, гипотетически занимающие промежуточное положение между демократией и авторитаризмом. Однако ныне такое словоупотребление признано неправомерным и почти не встречается. Грань между демократией и авторитаризмом проводится по настолько четкому теоретическому основанию, что количество случаев, которые было бы затруднительно отнести к одной из этих двух категорий, ничтожно мало. Поэтому нет нужды в остаточной категории, которая применялась бы к подобным наблюдениям.

Более важный вопрос напрямую связан с другой категорией, рассмотрение которой было до сих пор отложено, – персоналистскими режимами. Эмпирическая значимость этой категории неоспорима, но теоретический статус сомнителен, что объясняет, почему Аксель Хадениус и Ян Теорелл вообще не включают ее в свою классификацию. Действительно, почти любой реальный политический режим, не исключая демократических, включает в себя значительную степень личной власти. Эта характеристика современной политики не только сохраняется, но и становится все более заметной с течением времени. Разумеется, особенно широко персонализм распространен среди авторитарных режимов.

С этой точки зрения включение категории персоналистских режимов в общую классификацию, особенно когда предполагается и возможность гибридных режимов, позволяет классифицировать почти все авторитарные режимы как случаи гибридизации между персоналистским типом с одной стороны и по крайней мере одним из трех типов со специфическими способами институционализации – с другой. Конечно, это сделало бы классификацию бессмысленной.

Аналогичная проблема может быть выявлена и в отношении другой категории, имеющей высокую эмпирическую значимость. Электоральный авторитаризм условно определяется как политический режим, который, оставаясь диктаторским в основных моделях распределения и воспроизводства власти, в то же время допускает определенные институты, обычно связанные с демократией, такие как частично конкурентные выборы, законодательные органы и политические партии. Это самая быстрорастущая разновидность диктаторского правления в современном мире, но явление – отнюдь не новое.

Например, во Франции после революции 1848 года было введено всеобщее избирательное право для мужчин – это был один из первых примеров такого рода в Европе. Наполеон III, уже будучи императором, был вынужден править, опираясь на избранный всеобщим (мужским) голосованием парламент. Но на выборах этого парламента существовали жесткие ограничения при выдвижении кандидатов. В каждом округе баллотировались два кандидата: проправительственный, за которым стояла вся мощь государственных ресурсов, и представитель оппозиции. Этот второй кандидат по условиям игры был почти всегда обречен на поражение – но даже при этом он должен был ясно заявлять о своей лояльности императору, какое-то время даже под присягой.

Однако электоральные авторитарные режимы, как правило, отсутствуют в общепринятых классификациях. Причины такого упущения достаточно ясны. С одной стороны, каждый из основных режимов со специфическими способами институционализации, будь то монархия, партийный режим или военный режим, может включать электоральный компонент в том смысле, что проводятся выборы и существуют парламенты. Во многих случаях разрешены и допускаются к выборам оппозиционные политические партии, даже если они подвергаются ограничениям и/или фактически подконтрольны властям. С другой стороны, исключение электоральных авторитарных режимов из основных классификаций вполне оправданно, если учесть, что у этих режимов есть свои способы институционализации, определяющие механизмы приобретения и передачи власти, в то время как выборы не исполняют эту роль по определению.

Согласно современным исследованиям, выборы выполняют ряд функций, которые важны для поддержания диктаторского правления. Выборы помогают разрешать внутрирежимные конфликты, которые в противном случае имели бы дестабилизирующие последствия, тем самым играя центральную роль в стратегиях выживания автократов. В частности, выборы служат противовесом военным или иным фракциям внутри силовых структур, которые могут представлять экзистенциальную угрозу для действующей власти. В большей степени, чем опросы общественного мнения, выборы полезны для сбора информации о политических настроениях населения. Однако передача власти в этот список не входит. Власть переходит из рук в руки иными способами.

Кроме того, выборы способствуют разделению власти и кооптации тех групп внутри правящего класса, которые потенциально или фактически могут претендовать на перехват власти, что смягчает угрозы автократиям и увеличивает их долговечность. При этом происходит включение потенциально опасных оппозиционных политиков в структуру государственного управления, чтобы они не замышляли заговоры с целью свержения вождя, а довольствовались отведенным им местом. Это место не обеспечивает полноты власти, которая монополизирована правящей группой, но позволяет высказываться публично, играть роль «оппозиции его величества». Многие оппозиционные политики удовлетворяются такой ролью.

Следует отметить, что даже этот неполный перечень функций, которые можно приписать авторитарным выборам, не вполне применим ко всем случаям диктаторского правления. Некоторые из исторических и современных авторитарных режимов широко использовали выборы, но во многих других случаях выборы не были для автократов особенно важными или полезными. Они играли определенную роль только как арена проправительственной политической мобилизации. Такие режимы имитируют выборы, а не используют их для выживания у власти. В частности, это характерно для персоналистских режимов. Такие режимы могут также имитировать авторитарные институты других типов. Например, недавнему росту электорального авторитаризма предшествовало широкое распространение режимов, которые имитировали, иногда очень тщательно, институциональный порядок партийных режимов, в основном коммунистического типа, оставаясь при этом персоналистскими диктатурами.

Персоналистский характер режима никак не связан с тем, проводит он выборы или нет. Верно, что в прошлом веке многие персоналистские диктатуры, особенно военные по своему происхождению, предпочитали обходиться без демократического антуража. Однако многие режимы личной власти в Латинской Америке – такие как вошедшие в советский фольклор из-за особой брутальности диктатуры семейства Сомоса в Никарагуа и Альфредо Стресснера в Парагвае – были электоральными. У Луиса Сомосы, например, оппозиционная партия всегда получала ровно треть парламентских мест. Причем это каждый раз была новая партия – та, которую Сомоса считал наиболее заслуживающей доверия. Люди ходили на выборы, заполняли бюллетени, а избирательные комиссии тщательно считали голоса. И всегда насчитывали ровно столько, сколько хватало на треть мест.

Таким образом, и персоналистские режимы, и электоральный авторитаризм являются реальными и не зависящими друг от друга феноменами. Но они не могут быть введены в классификацию авторитарных режимов на тех же основаниях, что и монархии, партийные режимы и военные режимы. Это говорит о необходимости нового подхода к классификации авторитарных режимов. В своей классификации я сохраняю три вышеупомянутых режима в качестве специфических моделей институционализации. В некоторых режимах характерные для них уровни институционализации высоки, а в других они низкие, и тогда режимы приобретают преимущественно персоналистский характер. Как режимы со специфическими способами институционализации, так и персоналистские режимы могут проводить выборы, но вес электоральной составляющей тоже варьирует от нуля до единицы. Полученная двумерная классификация представлена на схеме 1.

Схема 1. Классификация политических режимов

Схема 1 представляет собой простую двухмерную диаграмму. Ось AB представляет электоральную институционализацию, идущую от нуля для режимов, которые вообще не проводят выборы, до единицы для режимов, которые проводят многопартийные выборы на регулярной основе и используют их для формирования как своих законодательных, так и исполнительных органов власти. Ось AD представляет собой специфическую для режима институционализацию, идущую от нуля для режимов, в которых отсутствуют специфические для режима (неэлекторальные) механизмы приобретения власти и преемственности, до единицы для режимов, где такие механизмы выполняют эти задачи регулярно и без сбоев. Ни один из реальных авторитарных режимов не может быть расположен непосредственно на осях диаграммы. По определению все точки данных на осях являются идеальными точками. Однако некоторые из реально существующих режимов могут располагаться в непосредственной близости от осей, что делает такие случаи пригодными для иллюстрации.

Все точки, которые близки к линии DC, соответствуют режимам с высоким уровнем специфической для режима институционализации. Среди тех из них, которые не проводят выборы, наиболее яркие примеры такого рода дают абсолютные монархии, вроде Саудовской Аравии. Однако даже в таких режимах институционализация может сопровождаться значительным персоналистским компонентом. Авторитарные партийные режимы допускают многопартийные выборы в относительно редких случаях, и они часто являются персоналистскими. Лучшим примером режима, который может быть расположен близко к вершине D, является Китай в течение длительного периода между смертью Мао Цзэдуна и приходом к власти Си Цзиньпина, когда Коммунистическая партия Китая практиковала фиксированные сроки и обязательный пенсионный возраст как средство предотвращения «чрезмерной концентрации власти», но при этом общенациональные выборы вообще не проводились.

Военные режимы, как правило, имеют низкие показатели институционализации. Но несколько латиноамериканских диктатур 1970-х и начала 1980-х годов, например в Уругвае, могут служить примерами относительно стабильных моделей приобретения и распределения власти в соответствии с руководящими должностями в военной иерархии при полном отсутствии электоральной составляющей.

Существует несколько режимов, которые можно уверенно расположить в непосредственной близости от вершины C на диаграмме. Марокко, особенно после того, как в середине 1980-х годов там начали регулярно проводиться выборы на многопартийной основе, является примером монархий такого рода. Бразильская диктатура 1964–1985 годов весьма наглядно сочетала в себе черты военного режима и электорального авторитаризма. Авторитарный режим Мексики, хотя и был партийным по природе, широко использовал ограниченно конкурентные выборы в течение многих десятилетий своего существования.

Все точки, которые близки к оси AB, соответствуют случаям с низким уровнем специфической для режима институционализации. Даже если такие режимы могут быть формально определены как монархии, партийные режимы или военные режимы, такие определения мало что добавляют к нашему пониманию функционирования этих режимов, потому что во всех практических отношениях они являются персоналистскими диктатурами. Например, Жан-Бедель Бокасса пришел к власти в Центральноафриканской Республике в качестве военного диктатора, возглавил политическую партию в однопартийном государстве и провозгласил себя императором незадолго до того, как был свергнут. Эти институциональные повороты не изменили природу правления Бокассы, которое всегда оставалось персоналистским.

Поскольку ни сам Бокасса, ни его партия никогда не участвовали в выборах, этот случай можно расположить близко к вершине А диаграммы. Тем не менее есть много примеров персоналистских диктатур, как исторических (например, режим Альфредо Стресснера в Парагвае и режим семьи Сомосы в Никарагуа), так и нынешних, которые допускали многопартийные выборы. В своем нынешнем виде режим Владимира Путина в России относится к этой категории.

Применимо ли понятие специфической для режима институционализации к персоналистским диктатурам? Если мы говорим о формальной институционализации, определяемой в конституционных или, шире, юридических терминах, то это, безусловно, не так. Тем не менее возможна некоторая неформальная институционализация. Вслед за Брюсом Буэно де Мескита (2003) назовем правящую коалицию персоналистской диктатуры «внутренним кругом». Тогда можно выделить две различные конфигурации этой коалиции.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.