Маргерит Кэй
Внутренняя красота

Посвящается Арианне, оказавшей мне огромную помощь во всем, что касается Италии и итальянского. Любые ошибки можно отнести только на мой счет.

Тысячу раз спасибо!

Marguerite Kaye

THE BEAUTY WITHIN

A Novel

Все права на издание защищены, включая право воспроизведения полностью или частично в любой форме.

Это издание опубликовано с разрешения Harlequin Books S. А.

Иллюстрация на обложке используется с разрешения Harlequin Enterprises limited. Все права защищены.

Товарные знаки Harlequin и Diamond принадлежат Harlequin Enterprises limited или его корпоративным аффилированным членам и могут быть использованы только на основании сублицензионного соглашения.

Эта книга является художественным произведением. Имена, характеры, места действия вымышлены или творчески переосмыслены. Все аналогии с действительными персонажами или событиями случайны.

The Beauty Within

Copyright © 2013 by Marguerite Kaye «Внутренняя красота»

© ЗАО «Издательство Центрполиграф», 2014

© Перевод и издание на русском языке, ЗАО «Издательство Центрполиграф», 2014

© Художественное оформление, ЗАО «Издательство Центрполиграф», 2014

Пролог

– Как чудесно. Настоящий шедевр, – произнес сэр Ромни Кэрн, глядя на полотно, с которого сняли покрывало. Он радостно потирал мясистые руки, пальцы которых напоминали сочные колбаски. – Это просто великолепно. Я бы сказал, что он изобразил меня с лучшей стороны. Как ты думаешь, любовь моя?

– Ты совершенно прав, мой дорогой, – согласно откликнулась его супруга. – Я бы даже сказала, он изобразил тебя лучше и солиднее, чем ты выглядишь во плоти, если такое вообще возможно.

Сэр Ромни не мог пожаловаться на худосочие или заметный недостаток скромности. Поэтому румянец, густо покрывший его и так багровое и обрюзгшее лицо, можно было, скорее всего, отнести на счет неумеренных возлияний минувшим вечером. Волнующе шурша корсетом, леди Кэрн обратилась к художнику, воплотившему ее мужа на полотне.

– Синьор, ваша репутация гения вполне заслуженна, – изрекла она, самодовольно посмеиваясь и жеманно хлопая ресницами.

Она явно, к тому же в присутствии собственного мужа, намекала, что небезразлична к художнику. Неужели она утратила стыд? Джованни ди Маттео вздохнул. Почему женщины не первой молодости считают своим долгом заигрывать с ним? И вообще, почему женщины, независимо от возраста, вешаются ему на шею? Он чуть заметно поклонился, сгорая от желания уйти отсюда:

– Миледи, я просто стараюсь максимально раскрыть предложенный сюжет.

Его беспокоило то обстоятельство, что ложь столь непринужденна. Баронет, грубовато-добродушный мужчина, интересы которого начинались и заканчивались выращиванием хмеля, демонстрировал энциклопедические знания в этой области в течение нескольких сеансов, пока позировал, держа в руках «Богатство народов» Адама Смита[1]. Он откровенно признался, что прежде не только не читал этот пухлый том, но даже не удосужился открыть его. Библиотеку, послужившую фоном для портрета, составляли из разрозненных книг, и Джованни был готов биться об заклад, что к ним не прикасались с тех пор, как они оказались в этом старинном доме, также приобретенном недавно, сразу после того, как сэра Ромни возвели в звание пэра.

Джованни разглядывал покрытое лаком полотно критическим взором, чего совсем не хватало его клиентам. С точки зрения техники портрет был выполнен в высшей степени профессионально. Идеальный свет, углы, положение объекта внутри композиции. Сэр Ромни был написан в такой позе, чтобы его внушительные габариты не бросались в глаза, а профиль не казался столь невыразительным. Все в этом портрете было доведено до совершенства. Клиенты говорили, что художник добился отличного сходства. Они всегда так говорили. Да так оно и было, ведь баронета написали точно таким, каким он сам хотел себя видеть.

Ремесло Джованни предполагало умение создавать иллюзию властности или богатства, чувственности или наивности, очарования или ума. Словом, все, что желал клиент. В этом тоже заключалась своего рода красота. Именно столь изысканных, приукрашенных портретов клиенты ожидали от Джованни ди Маттео. Отсюда и успех художника, именно по этой причине он приобрел популярность. Однако, достигнув вершины славы после десяти лет работы в Англии, ставшей его второй родиной, Джованни смотрел на полотно с отвращением и чувствовал себя неудачником.

Так бывало не всегда. Было время, когда чистое полотно наполняло его волнением, и он, завершив работу, чувствовал себя окрыленным, а не опустошенным и обессиленным. Искусство и эротика. В те дни он прославлял одно с помощью другого. И то и другое представляло собой такую же иллюзию, что и картины, которые он сейчас писал, чтобы заработать себе на жизнь. Искусство и эротика. Для него и то и другое находилось в состоянии сложного единства. Он бросил писать эротические сюжеты, и сейчас искусство оставляло в его душе ощущение холода и пустоты.

– Ну вот, синьор, осталось… гм… последнее неизбежное действо. – Сэр Ромни протянул Джованни кожаный кошелек так, как преступник дает взятку свидетелю.

– Grazie[2]. – Художник опустил кошелек с гонораром в карман фрака. Его забавляло то обстоятельство, что множество клиентов находили акт вознаграждения неприятным, не хотели видеть связь между картиной и коммерцией, ведь красота цены не имеет.

Художник отказался от бокала с вкусной мадерой, настойчиво предлагаемого леди Кэрн, пожал руку сэру Ромни и распрощался с супружеской парой. На следующий день его ждала встреча в Лондоне. Придется написать еще один портрет. Его дожидалось еще одно чистое полотно, которое предстояло наполнить содержанием. Предстоит ублажить самолюбие еще одного клиента. «И положить в свои сундуки новую кучку золота», – напомнил он себе. Как-никак в этом и заключался смысл его работы.

Никогда больше, даже если он доживет до ста лет, Джованни не сможет рассчитывать на кого бы то ни было, кроме себя. Никогда больше не придется склоняться перед желаниями других, чтобы добиться той формы, которую те ожидали от него. Он не пойдет по стопам отца. Не станет игрушкой в руках женщины. Или мужчины, раз уж на то пошло, ибо в мужчинах определенного типа, богатых и развратных, любивших называть себя меценатами, которых больше интересовала плоть художника, нежели суть его творчества, недостатка не было.

Его ответ на подобные предложения всегда был кратким – кинжал, оказавшийся в опасной близости от шеи смельчака, что всегда приводило к желаемому результату.

Больше никогда. Уж если торговать чем-то ради сохранения независимости, то своим искусством и ничем другим.

Помещение, арендованное на тот вечер Лондонским астрономическим обществом в Линкольн-Инн-Филдс[3], было уже заполнено, когда один молодой человек незаметно проскользнул на свое место. Ему совсем не хотелось привлечь к себе внимание. Собрания сего ученого общества астрономов и математиков были недоступны для широкой публики, однако Чарльз Беббидж, один из его членов, добился разрешения на присутствие молодого джентльмена. Все началось с семейных связей. Джоржиана, жена мистера Беббиджа, приходилась дальней кузиной мистеру Брауну. Их общий интерес к математике скрепил знакомство, переросшее в несколько необычную, можно даже сказать, смелую дружбу. Именно под именем мистера Брауна молодой человек являлся на подобные собрания.

Сегодня вечером Джон Хершель, президент общества, представлял научный доклад о двойных звездах. Исследования в этой области недавно принесли ему золотую медаль. Хотя эта тема не особенно привлекала мистера Брауна, в первую очередь из-за того, что у него не было собственного телескопа, молодой человек усердно конспектировал доклад. Однако он еще не отказался от надежды убедить отца, чтобы тот купил ему подобный прибор. Ради этого он собирался настаивать на пользе, которую юные умы, а именно родные братья, столь балуемые отцом, могли бы извлечь из наблюдения за звездами. К тому же метод дедукции мистера Хершеля, основанный на выявлении причин и многократных наблюдениях, являлся общепринятым среди всех, кто занимался естественными науками, включая ту область, которой мистер Браун уделял особое внимание.

Свечи мерцали со стен обшитого панелями помещения. Здесь было душно и не очень светло. В ходе доклада слушатели расстегивали пальто и, не стесняясь, осушали графины. Однако упомянутый выше мистер Браун не выпил ни капли вина, не снял шляпы и даже не расстегнул пуговицы свого слишком просторного сюртука. Судя по внешнему виду, он был значительно моложе остальных. У него были нежные щеки, которых еще не коснулась бритва, темно-рыжая и вьющаяся часть волос, открытая взору, что, откровенно говоря, придавало ему вид довольно избалованного человека. Необычно голубые глаза, напоминающие цветом летнее море, широко расставленные и обведенные черным. Внимательный наблюдатель заметил бы в них нечто вроде блеска, будто наделенный ими человек смеялся над собственной остротой. Либо по скрытности, либо по другой причине мистер Браун делал все, чтобы подобное наблюдение стало невозможным. Он склонился над записной книжкой, не смотрел ни на кого, покусывал нижнюю губу, прикрывая лицо рукой.

Он держал карандаш в изящных пальцах с сильно обкусанными ногтями и слезающей воспаленной кожей вокруг них. Стройность фигуры подчеркивали тяжелые складки темного шерстяного сюртука. На вид он казался отставшим в развитии или просто страдавшим от недоедания, как часто случалось с увлеченными наукой молодыми людьми. Они просто забывали поесть. В Астрономическом обществе к ним уже привыкли.

Как только доклад закончился, раздались аплодисменты, посыпалось множество вопросов, мистер Браун встал и завернулся в просторную черную накидку, под которой он казался еще более хрупким.

В ответ на любезный вопрос, понравилось ли ему выступление президента, он с серьезным видом кивнул и, не промолвив ни слова, спешно покинул помещение раньше других, спустился по мелким ступеням и очутился за пределами здания Линкольн-Инн-Филдс. На другой стороне дороги показались безмолвные неприветливые очертания парка, черные деревья. Логика подсказывала, это всего лишь деревья, тем не менее, возникло ощущение, будто они таят в себе угрозу.

– Мужайся, – пробормотал он. Видно, эти слова позабавили его, после чего все тревоги отступили.

Другие здания, когда-то бывшие городскими особняками, в эти дни почти все оказались в распоряжении юридических контор. Хотя уже миновало десять часов, в некоторых окнах горел свет. В ближайшем цокольном этаже можно было разглядеть тень какого-то клерка, склонившегося над письменным столом. Сознавая поздний час, не обращая внимание на опасность, которая, по мнению любого разумного человека, таилась в подобных местах, юный джентльмен обогнул Ковент-Гарден[4] и направился в сторону Друри-Лейн[5]. Здесь легко можно было становить экипаж, до цели оставалось не очень далеко, к тому же молодой человек не очень спешил. Опустив голову, надвинув шляпу на лицо, он прошел мимо борделей и игорных домов, направившись к благопристойным улицам Блумсбери[6], достигнув которых замедлил шаг.

С мистером Брауном, когда он приблизился к солидному городскому особняку лорда Генри Армстронга, расположенному на Кэвендиш-сквер, произошла разительная перемена. Глаза молодого человека перестали блестеть, плечи опустились, будто он погрузился в свой внутренний мир. Шаги замедлились. Во время собрания кровь и мысли его кипели от возбуждения, ведь он совершил запретный шаг. Он взглянул на высокие закрытые ставнями окна гостиной второго этажа и не заметил никаких признаков жизни. Почувствовал, как буквально улетучиваются его прежние ощущения. Он сопротивлялся, однако не смог остановить такой поворот в чувствах, не из-за страха, нет, а из-за охватившего уныния. Его место не здесь, но в то же время нельзя обойти то обстоятельство, что он пришел домой.

Сквозь задернутые шторы в окне первого этажа слева от двери пробивался свет. Лорд Армстронг, выдающийся дипломат высшего ранга, которому на протяжении многих лет удалось сохранить свой пост и добиться большого влияния в недавно избранном правительстве герцога Веллингтона[7], работал в своем кабинете. В подавленном настроении молодой джентльмен повернул ключ в замочной скважине и как можно тише вошел в вестибюль.

– Крессида, это ты? – раздался сочный голос.

Достопочтенная леди Крессида Армстронг застыла на месте, уже ступив одной ногой на лестницу. Тихо, недостойно леди, выругалась.

– Да, отец, это я. Спокойной ночи, – сказала она, суеверно опасаясь, как бы не сглазить, и стала подниматься, желая как можно скорее добраться до своей спальни, прежде чем ее увидит отец.

Глава 1

Лондон. Март 1828

Часы в вестибюле нижнего этажа пробили полдень. Кресси провела добрую часть утра над переработкой статьи, в которой пыталась изложить основы теории математической красоты так, чтобы в них легко могли разобраться читатели журнала «Калейдоскоп», и теперь грустно смотрела на свое отражение в высоком зеркале. Если бы она вовремя вызвала служанку, возможно, непослушные локоны на голове не напоминали бы птичье гнездо, теперь же слишком поздно. Она надела любимый утренний халат из коричневой набивной хлопчатобумажной ткани, украшенный кремовыми и оранжевыми языками пламени и отделанный синей атласной лентой. Вопреки принятой моде на рукавах обозначились лишь едва заметные буфы. Рукава опускались низко, скрывая испачканные чернилами пальцы. Юбки тоже не соответствовали моде, не раздувались колоколом, подол был отделан лишь одной оборкой. Ей хотелось произвести мрачное и серьезное впечатление. Она скорчила постную физиономию. Полинявшая, неказистая, потрепанная девушка – так она выглядела.

– Как обычно, – пробормотала она, пожала плечами и отвернулась от зеркала.

Спускаясь вниз, собиралась с духом, готовясь к предстоящей встрече. О чем бы ни хотел говорить с ней отец, она была уверена в том, что встреча окажется не очень приятной. «Будь мужественной», – твердила Кресси про себя и, дерзко шурша юбками, постучала в дверь кабинета. Чуть присев в реверансе, устроилась перед внушительным столом из орехового дерева.

– Отец.

Лорд Генри Армстронг, в пятьдесят пять лет отличавшийся приятной внешностью, в ответ кивнул:

– А, Крессида. Вот ты и пришла. Сегодня утром я получил письмо от твоей мачехи. Можешь поздравить меня. Сэр Гилберт Маунтджой подтвердил, что она начала раздаваться в талии.

– Снова!

За восемь лет Белла уже произвела на свет четверых мальчиков, и в новом пополнении вряд ли была необходимость. Кресси полагала, что отец уже не в том возрасте, когда пекутся о потомстве. Ей вовсе не хотелось размышлять об отце, Белле и деторождении. Однако она поймала его взгляд и старалась придать своему лицу хотя бы тень радостного выражения.

– Еще один ребенок от мачехи. Как это мило. Если бы родилась сестра, наметилось бы некоторое разнообразие, не так ли?

Лорд Армстронг барабанил пальцами по пресс-папье и сердито глядел на дочь.

– Будем надеяться, у Беллы хватит ума подарить мне еще одного сына. Дочери, конечно, полезны, однако именно сыновья обеспечивают семье положение в обществе.

«Он говорит о своих детях, точно о пешках в какой-то азартной игре», – с горечью подумала Кресси, хотя и промолчала. Она очень хорошо знала отца, пока шла предварительная игра. Если отец пожелал говорить с ней, несомненно, хочет чего-то добиться. Вот дочери и пригодились!

– Перейдем к делу. – Лорд Армстронг одарил Кресси одним из тех благожелательных взглядов, которые помогли избежать немало дипломатических коллизий, умиротворить множество придворных и чиновников в Европе. На дочь он произвел противоположный эффект. Что бы отец ни говорил, ей это не понравилось бы. – Твоя мачеха уже не так здорова, как прежде. Добрый сэр Гилберт велел ей соблюдать постельный режим. Это весьма кстати, ибо при ее недомогании придется отложить первый выход Корделии в свет.

Напряженная улыбка сошла с лица Кресси.

– Только не это! Корделия очень расстроится, она ведь считала дни до этого события. Разве тетя София не может побыть с Беллой во время светского сезона?

– Твоя тетя прекрасная женщина и много лет помогает мне, но она уже не так молода, как прежде. Если бы речь шла лишь о Корделии. Думаю, твоя сестра скоро подыщет себе мужа, ведь она настоящая красавица. Ты должна знать, я присмотрел ей Барчестера. У него отличные связи. Однако дело не только в Корделии, не так ли? Еще надо подумать, как выдать замуж тебя. Я надеялся, в этом сезоне Белла сможет вывести в свет вас обеих. Крессида, нельзя бесконечно откладывать это.

Ветеран дипломатии многозначительно взглянул на дочь. Та строптиво размышляла, понимает ли отец, на что идет, пытаясь заставить Корделию выйти за мужчину, чьи сверкавшие зубы, если верить слухам, попали в его рот после того, как их позаимствовали у одного из арендаторов.

– Если ты обязательно решил выдать Корделию за лорда Барчестера, – заговорила Кресси, опустив взгляд на свои сложенные вместе руки, – значит, надо полагать, он влюблен в нее больше, чем в меня.

– Гмм. – Лорд Армстронг снова забарабанил пальцами. – Крессида, это превосходный аргумент.

– Правда? – настороженно спросила Кресси. Она не привыкла к тому, чтобы отец ее хвалил.

– Вот именно. Тебе уже двадцать восемь лет.

– Если точнее, мне двадцать шесть.

– Не имеет значения. Дело в том, что ты пугаешь каждого завидного жениха, которого я тебе подбираю. Короче говоря, я собираюсь представить твоей сестре некоторых из них. Тогда они вряд ли захотят, чтобы ты стояла рядом с ней, как призрак. Повторяю, тете Софии уже столько лет, что она не сможет должным образом представить двух девушек на сезоне. Так что мне, видно, придется делать выбор. Вероятно, первой родное гнездо покинет Корделия. Думаю, мне стоит повременить со своими планами в отношении тебя. Дочь, умоляю тебя, только не это. Только не делай вид, будто ты расстроена, – язвительно сказал лорд Армстронг. – Прошу тебя, обойдемся без крокодиловых слез.

Кресси сжала кулаки. Все эти годы она всячески старалась и виду не подавать, что отец способен ранить ее чувства. Больше всего ее раздражало, что ему до сих пор это удавалось. Кресси все еще очень хорошо понимала его. Сколь непредсказуемы его колкости, они всегда достигали цели. Она уже перестала надеяться, что отец когда-либо поймет ее, тем более оценит. Однако считала долгом продолжать свои попытки. Почему так трудно подогнать эмоции под ход собственных мыслей! Она вздохнула. По ее мнению, все это потому, что лорд Армстронг ее отец, и она любит его, хотя и находит несносным.

Лорд Армстронг хмуро уставился на письмо супруги:

– Только не надейся легко отделаться. Есть еще одно неотложное дело, в котором ты сможешь мне помочь. Видно, чертова гувернантка наших мальчиков сбежала. Резвый Джеймс подложил ей в кровать свиной мочевой пузырь, наполненный водой, и эта женщина ушла, даже не известив нас об этом. – Дипломат отрывисто рассмеялся. – Молодой Джеймс пошел в меня. Когда-то мы в Харроу[8] проделывали то же самое. Тогда я еще был юнцом.

– Джеймс, – с чувством заговорила Кресси, – не резвый, а вконец испорченный. Более того, Гарри во всем подражает ему. – Кресси могла догадаться, что случится с драгоценными мальчиками отца. Она любила единокровных братьев, несмотря на то что те были окончательно испорчены, однако ей действовало на нервы, что отец отдавал им предпочтение.

– Суть дела в том, что моя жена сейчас не в состоянии срочно найти новую гувернантку, а меня, понятно, ждут очень важные дела. Видишь ли, Веллингтон возлагает все надежды на меня. – Кресси знала, что это заблуждение, однако она могла поклясться, что отец явно надулся от гордости, делая подобное утверждение. – Однако воспитание моих мальчиков не должно прекращаться, – продолжил он. – Я строю большие планы в их отношении и уже подчеркивал это, и мне кажется, что решение вопроса очевидно.

– Правда? – спросила Кресси с сомнением в голосе.

– У меня на этот счет нет никаких сомнений. Крессида, ты станешь гувернанткой моих сыновей. Тогда Корделия сможет, как и было задумано, выйти в свет в нынешнем сезоне. Заняв место гувернантки, не станешь путаться у Корделии под ногами. К тому же тебе, весьма кстати, не придется обременять ее своими мыслями, которыми ты так гордишься. Воспитание сыновей окажется в надежных руках. Если повезет, к осени можно будет выдать Корделию замуж. Тогда за время недомогания Беллы твое пребывание в Киллеллан-Манор окажется полезным. Тебе удастся установить более тесные отношения с мачехой. – Лорд Армстронг одарил дочь лучезарной улыбкой. – Должен признать, я нашел весьма подходящее и достойное решение трудной проблемы. Надо полагать, именно поэтому Веллингтон так высоко ценит мои дипломатические способности.

Однако мысли, занимавшие голову Кресси, носили отнюдь не дипломатическое свойство. Несомненно, ее поставили перед свершившимся фактом, и она пыталась найти способ, как сорвать тщательно продуманные планы отца, и уже собиралась возразить, но тут ей в голову пришла мысль, что из сложившейся ситуации можно извлечь пользу.

– Ты хочешь, чтобы я выполняла обязанности гувернантки?

Кресси лихорадочно раздумывала. Братья стали большой обузой, но если удастся обучить Джеймса и Гарри основам геометрии, воспользовавшись элементарным учебником, который она составила сама, то это могло бы вооружить издателей аргументами, необходимыми для назначения срока его публикации. Когда Кресси пришла с визитом в издательство «Фрейворт и сын», там сначала отнеслись к ее идее с пониманием. К тому же обещали соблюсти необходимую предосторожность. Мистер Фрейворт сказал, что среди авторов издательства числится несколько женщин, которые по разным причинам желали бы сохранить анонимность. Конечно же, если она докажет, что успешно обучила братьев по своему учебнику, издатель поверит в его коммерческую перспективность. Продажа учебника станет первым шагом к экономической независимости, что, в свою очередь, откроет путь к полной независимости. Кто знает, если удастся справиться с драгоценными сыновьями отца лучше, чем любой другой гувернантке, она все же заручится одобрением отца. Тем не менее Кресси решила, что такое вряд ли произойдет.

Намного важнее, что согласие на это предложение избавит Кресси от необходимости пропустить седьмой сезон и томительно ждать, пока отец будет заниматься устройством ее брачного союза. Пока он оставлял без внимания объявления на первой полосе «Морнинг пост» с намеками на потенциальных кандидатов, но кто знает, на что он может пойти, если потеряет терпение. Дочь непримечательной внешности, но отличного происхождения и со связями в дипломатических кругах предлагается целеустремленному мужчине с приемлемой родословной и политическими устремлениями, предпочтительно члену партии тори. Можно рассмотреть и кандидатуру члена партии вигов. Ремесленников и прожигателей жизни просим не беспокоить.

Думая об этом, Кресси понимала – подобный вариант вполне возможен, поскольку лорд Армстронг без устали твердил, что она не наделена ни умением держаться, ни красотой сестер. То обстоятельство, что она обладает умом, нисколько не тешило Кресси. Она вспоминала, сколь глупо вела себя, когда потерпела полное фиаско во время третьего сезона, пожертвовав Джайлсу Пейтону одно из достоинств, пользующихся большим спросом на рынке невест.

Кресси вздрогнула, ведь тогда она решилась на столь опрометчивый шаг и чувствовала себя униженной даже сейчас, вспоминая об этом. То была катастрофа с любой точки зрения, кроме одной, – ей удалось сохранить репутацию, несмотря на потерю девственности. Ее любовник и суженый тут же поступил на военную службу и был таков, оставив ее одну перед свершившимся фактом.

Попытки отца выдать ее замуж во время недавних лондонских сезонов граничили с отчаянием, но он продолжал вынашивать свои планы с неослабевающим рвением. Считал, что и сейчас ловко управляет дочерью, но если Кресси не раскроет своих карт, ей вполне удастся отплатить ему той же монетой. Она чуть приободрилась, не зная, произошло ли это от удовлетворения собой или уверенности в собственных силах, но такое ощущение ей нравилось.

– Ладно, отец. Я поступлю как ты просишь, займу место гувернантки для мальчишек.

Кресси старательно говорила ровным голосом, ибо намек на то, что она охотно идет ему навстречу, был бы грубой тактической ошибкой. Похоже, она выбрала правильный тон вынужденного согласия, ибо лорд Армстронг резко кивнул:

– Конечно, мальчикам до поступления в Харроу не обойтись без настоящего преподавателя, но пока, надеюсь, можно положиться на то, что ты сумеешь обучить их азам математики, латинского и греческого языков.

– Азам!

Видя, что его замечание попало в цель, лорд Армстронг улыбнулся.

– Крессида, я знаю, ты считаешь свою эрудицию выше того уровня, который требуется моим сыновьям. Это моя ошибка. Я чрезмерно балую своих детей, – сказал он совершенно искренне. – Мне надо было давно положить конец твоим занятиям. Вижу, ты укрепилась во мнении о высоком собственном интеллекте. Неудивительно, что тебе не удалось найти себе жениха.

Неужели это правда? Неужели она самодовольна?

– В следующем году, – непреклонно продолжил лорд Армстронг, – когда удастся сбыть Корделию с рук, я рассчитываю на то, что ты согласишься на первое предложение брака, который я устрою. Это твой долг, и я надеюсь, ты выполнишь его. Тебе это понятно?

Кресси всегда давали ясно понять, что ей, дочери и просто женщине, полагалось подчиняться, но отец никогда раньше не говорил об этом столь понятно и без обиняков.

– Крессида, я задал вопрос. Ты меня поняла?

Она молчала, испытывая горькую обиду и бессильный гнев. Молча же поклялась, что в этом году найдет способ, любой способ, как скрыть от отца ужасную и позорную правду о том, что она заигрывала с Джайлсом, твердо решила остаться старой девой и обрести положение совершенно независимой и самостоятельной женщины. Кресси сердито взглянула на отца:

– Я тебя очень хорошо поняла.

– Отлично, – ответил лорд Армстронг с раздражающим спокойствием. – А теперь перейдем к другим делам. Ах… – Отец умолк, когда стук в дверь возвестил о прибытии дворецкого. – Наверное, он уже пришел.

– Синьор ди Маттео дожидается приема к его светлости, – произнес дворецкий.

– Это тот малый, который пишет портреты, – как бы невзначай сообщил он дочери, будто речь шла о самом обычном деле на свете. – Крессида, ты избавишь свою мачеху и от этой обузы.

Здесь явно произошла какая-то перебранка, ибо атмосфера в кабинете чуть не искрилась от напряжения, когда Джованни вошел следом за величественным дворецким лорда Армстронга. Слуга либо не заметил напряжения, либо, что вероятнее, как полагается английской прислуге, вышколенной ничего не замечать, объявил о приходе художника и удалился, оставив Джованни наедине с двумя воюющими сторонами. Одной из них, очевидно, был лорд Армстронг, его клиент. Другой – женщина, лицо которой скрывала масса непослушных локонов. Она стояла, вызывающе скрестив руки на груди. Художник почти ощущал затаенное внутри ее недовольство, угадал по ее прикрытым глазам, что та пытается скрыть собственную ранимость. Подобное умение владеть чувствами заинтриговало его, ибо это требовало, как он мог сам подтвердить, длительной практики. Кем бы ни была эта женщина, речь не шла о типичной жеманной английской розе.

Джованни небрежно поклонился, не ниже, чем положено. Одно из преимуществ его успеха заключалось в том, что ему не надо было изображать почтение. По привычке он оделся без роскоши, даже строго. Сюртук с высоким воротником шалькой и широкими полами сошел бы за последний крик моды, если был бы не черного, а любого другого цвета. То же можно было сказать о его застегнутом на все пуговицы жилете, брюках и начищенных до блеска ботинках с тупыми носами. Все это было монотонного черного цвета, на фоне которого аккуратные рюши безупречной рубашки и тщательно завязанного шейного платка сверкали невероятной белизной. Художника забавляла возможность создать столь яркий контраст, ведь его высокородные модели ожидали, что перед ними явится престижный живописец, тем более итальянец, в ярком платье. Глядя на него, могло показаться, будто он носит траур. В последнее время у него и самого не раз возникало подобное ощущение.

– Синьор ди Маттео. – Лорд Армстронг отвесил еще более небрежный поклон. – Разрешите представить мою дочь леди Крессиду.

Дочь бросила на отца полный яда взгляд. Тот ответил едва заметной улыбкой. Как бы там ни было, Джованни предположил, что это очередная стычка между ними. Он поклонился еще раз, на этот раз более искренне. Заглянув в лазурно-голубые, точно Средиземное море, глаза, художник заметил, что те отличаются ярким блеском.

– Миледи.

Она не присела в реверансе, протянув художнику руку:

– Здравствуйте, синьор.

И крепко пожала ему руку, однако ее ногти были в ужасном состоянии, обгрызенные до крови. Кожа у краев кровоточила. На слух ее голос показался ему приятным, гласные звучали четко и ясно. У него возникло впечатление, что эти глаза под нахмуренными бровями излучают острый ум, хотя она и не была красавицей. Ужасное платье, сутулая поза, отрешенный вид, пока леди Крессида сидела, говорили о том, что она культивирует простоту. Несмотря на все это… или, возможно, благодаря этому… ему показалось, что у нее интересное лицо.

Неужели она станет его моделью? Она на мгновение вызвала в нем интерес, но нет, ему заказали портреты детей, а леди Крессида давно вышла из детского возраста. Жаль, ведь ему хотелось запечатлеть энергию, которая затаилась под очевидным недовольством. Леди Крессида не была пустоголовой светской красавицей, к тому же вряд ли желала, чтобы ее запечатлели таковой. Художник проклял парадоксальную ситуацию, когда наиболее интересные модели меньше всего заинтересованы позировать, а он сам почти не склонен писать красавиц. Но тут напомнил себе, что его ремесло имеет дело с красотой. Он слишком часто напоминал себе об этом.

– Присаживайтесь, присаживайтесь. – Лорд Армстронг подвел его к креслу, сам снова уселся за письменный стол и пристально уставился на художника.

– Мне хотелось бы, чтобы вы написали портрет моих мальчиков. Джеймсу восемь лет. Гарри шесть. А близнецам Джорджу и Фредерику по пять.

– Если соблюдать точность, им по четыре года, – поправила его дочь.

Отец небрежно взмахнул рукой:

– Они все еще в коротких штанишках, а это самое главное. Вы напишете их вместе, создав групповой портрет.

Джованни заметил, что эти слова были произнесены не как совет, а указание.

– И мать тоже? – спросил он. – Обычно так…

– О боже, только не это. Белла не… нет, нет. Я не желаю, чтобы писали мою жену.

– Кого тогда… Их сестру? – спросил Джованни, повернувшись к леди Крессиде.

– Только мальчиков. Я хочу, чтобы вы отразили все их достоинства, – сказал его светлость, многозначительно глядя на дочь. Он явно считал, что у той нет никаких достоинств.

Джованни чуть не вздохнул. Еще одна скучная картина с изображением пухлых и розовощеких детишек. Сыновей, а не дочерей. В этом отношении английская аристократия ничем не отличалась от итальянской. Из-под его кисти должен был появиться хорошенький и приукрашенный портрет, лишенный всякого правдоподобия. На полотне найдет отражение законный результат усердия чресл лорда Армстронга. Для будущих поколений портрету найдут место в семейной галерее. У художника сердце упало.

– Вы хотите, чтобы я написал ваших мальчиков очаровательными, – удрученно повторил он.

– Они и в самом деле очаровательны. – Лорд Армстронг нахмурился. – Имейте в виду, это замечательные и отважные мальчики. Я хочу, чтобы вы это также отразили. Не надо ничего сентиментального. А теперь поговорим о композиции…

– Вы можете предоставить это на мое усмотрение. – Джованни можно заставить писать картину далекую от действительности, но слава все же давала ему хотя бы некоторую свободу. Как он и ожидал, его светлость остался недоволен. Это можно было предвидеть. – Вы можете всецело положиться на мой выбор. Милорд, полагаю, вы знакомы с моими произведениями?

– Нет, но я слышал отличные отзывы о них. Я бы не пригласил вас, если бы таковых не было.

Вот это новость. По ужасу на лице леди Крессиды Джованни догадался, что для нее это тоже новость.

– Не понимаю, какое отношение к данному случаю имеет то обстоятельство, что я не знаком с вашими произведениями. – Лорд Армстронг сердито взглянул на дочь. – Как дипломат я постоянно должен полагаться на мнение других. Если возникает проблема в Египте, Лиссабоне или Мадриде, нельзя ведь ожидать, что я лично успею побывать во всех эти местах. Тогда я решаю, кто лучше всего справится с этим, и поручаю заняться возникшей проблемой. То же самое можно сказать про портрет. Я навел справки и узнал мнение экспертов. И действительно, мне настоятельно рекомендовали синьора ди Маттео, – сказал он, повернувшись к Джованни. – Мне говорили, что вы самый лучший. Меня ввели в заблуждение?

– Признаться, спрос на портреты далеко превосходит мои физические возможности, – ответил Джованни.

Художник сказал правду, что доставило ему большое удовольствие, хотя он прямо не ответил на вопрос лорда Армстронга. Он пользовался столь огромным успехом, что мог требовать за свои портреты исключительно высокое вознаграждение, хотя это обстоятельство воспринимал не как свободу, а скорее как тюрьму, возведенную собственными руками. К тому же Джованни недавно обнаружил, что успех – оружие обоюдоострое. Слава и богатство, с одной стороны, давали ему независимость, но сильно вредили творчеству. «Но эта жертва оправдывает себя», – твердил он себе каждый день. Несмотря на то, что с каждым новым заказом муза быстро отдалялась от него.

Новый заказчик, видно, остался вполне довольным ответом художника. Обладать тем, что желали другие, было достаточно для него, как и для большинства представителей его класса.

– Тогда мы договорились, – заключил его светлость, вставая, и протянул руку. Джованни тоже встал и крепко пожал ее. – Мой секретарь займется… гм… коммерческими деталями. Я с нетерпением стану ждать дня, когда можно будет взглянуть на завершенную работу. А теперь я вынужден извиниться, ибо меня ждут в Эпсли-Хаус. Возможно, мне придется сопровождать Веллингтона во время его визита в Санкт-Петербург. Неудобство, но что поделаешь, если того требуют интересы государства! Синьор, оставляю вас на попечение дочери. Она будет присматривать за братьями во время сеансов. Крессида обеспечит вас всем, что понадобится, поскольку леди Армстронг, моя жена, сейчас испытывает недомогание.

Резко кивнув в сторону дочери, лорд Армстронг тут же вышел из комнаты, довольный тем, что одним мастерским ходом избавился от всех домашних затруднений и теперь сможет полностью сосредоточиться на более важных и чертовски трудных делах – как лучше решить проблему независимости Греции, не вступая в конфликт с турецкими и российскими интересами.

Оставшись наедине с художником, Крессида впервые основательно разглядела его. Она потратила немало сил, чтобы держать себя в руках, и пока лишь заметила, что синьор Маттео, вопреки ожиданиям, не разодет, как павлин. Художник оказался моложе, чем она предположила, а его английский звучал безупречно. Сейчас Кресси весьма удивила его поразительная красота. Он был не просто красив, но обладал таким загадочным магнетизмом и аурой физического совершенства, что ей захотелось узнать, земное ли существо перед ней.

Поймав себя на том, что пристально разглядывает художника, Кресси силой воли пыталась привести в порядок блуждавшие мысли. Высокие скулы и лоб, изящные очертания головы, которые подчеркивали коротко постриженные черные как смоль волосы. Карие глаза прикрывали темные веки, лицо отличалось классическими пропорциями, хотя и таило в себе едва заметный оттенок мрачности. Гладкие с ямочками щеки, приятный, можно сказать, почти совершенный нос. А рот – он вполне мог бы украсить женщину. Полные чувственные, как у скульптуры, губы изгибались так, будто он вот-вот улыбнется. Это чуть смягчало грозное выражение лица. Даже не вникая в детали, Кресси определила, что художник являет собой физическое воплощение совершенной, математической красоты. Такое лицо способно привести в движение тысячу кораблей или вызвать трепет у тысячи женских сердец. Кроме того, оно подтверждало ее теорию. При этой мысли сердце Кресси неожиданно затрепетало.

Однако она, судя по взгляду синьора ди Маттео, повела себя невежливо. Высокомерный и в то же время сдержанный, он явно привык к тому, что его разглядывают. Что и говорить, безразличие к ней не вызывало удивления, ведь он писал знаменитых красавиц. В отличие от отца, Кресси, работая над своим трактатом, изучила несколько произведений синьора ди Маттео. Не только художник, но и его картины отличались совершенными пропорциями и классической красотой, казались нереально совершенными. Он выписывал сюжеты безупречно и привлекательно. В небольшом количестве его портретов, которые она успела изучить, прослеживалось некоторое сходство в том плане, что изображение лиц приближалось к идеалу. В результате получалось почти точное сходство, хотя при этом индивидуальные черты были схвачены, будто снятые с кальки красавицы. А это точно соответствовало предпосылке теории, разработанной Кресси. Красоту можно свести к ряду математических правил. Было бы чудесно воочию посмотреть, как синьор ди Маттео, знаменитый художник, творит свои произведения.

Кресси сильно смутилась и покраснела, заметив, что знаменитый художник нетерпеливо барабанит пальцами по столу ее отца. Наверное, он считает ее не очень вежливой.

– Синьор, очевидно, вы уже придумали подходящую композицию. Как вы уже, несомненно, заметили, мой отец души не чает в своих сыновьях.

– В своих очаровательных мальчиках.

Неужели в его голосе послышалась легкая ирония? Неужели он насмехается над заказчиком?

– Мальчики весьма приятной внешности, – согласилась Кресси, – но их никак не назовешь очаровательными. Вам следует знать, они особенно любят грубые шутки. Их гувернантка недавно ушла без предупреждения после одной из них. Вот почему я займу ее место, поскольку братья славятся…

– Вы!

Кресси напряглась.

– Я вполне способна обучать азам математики.

– Я не это имел в виду. Дело в том, что скоро открывается сезон. Я думал, вам придется бывать на балах. Однако простите, это не мое дело.

– Я уже бывала на нескольких сезонах, синьор, и у меня нет желания терпеть еще один. Мне двадцать шесть лет. Для меня пора балов и приемов уже прошла. Дело не в том, что я… Впрочем, не важно.

– Значит, у вас нет желания подыскать себе мужа?

Слишком дерзкий вопрос, но его голос звучал спокойно. Кресси хотелось сорвать злобу именно сейчас, когда подлинный объект ее гнева ушел.

– Некоторые женщины не созданы для брака. Я пришла к выводу, что являюсь одной из них. – Это была не совсем ложь, а скорее попытка взглянуть на эту проблему в истинном свете. – Однако отец не согласится с данной точкой зрения, во всяком случае пока мне не стукнет хотя бы тридцать лет. Пока буду молиться. Отец милостиво разрешил мне пропустить нынешний сезон, но устроил все так, чтобы я не помешала младшей сестре найти себе отличную партию. Когда ее удачно выдадут замуж, меня снова выставят на продажу. В роли гувернантки я временно.

Откровенность Кресси явно озадачила его. Да и она не ожидала от себя подобной смелости. Небольшая морщинка исказила его идеальный лоб. Ее смутило, что его совершенные губы чуть устремились вверх. «Неужели он смеется?» – с негодованием подумала она.

– Синьор, я не собиралась давать вам повод для веселья.

– Я не веселюсь. Мне просто интересно. Я раньше не встречал леди, которая так гордится положением незамужней женщины и тем, что знает больше, чем… гм… азы математики.

Он смеялся над ней.

– Наконец-то вы ее встретили. – От негодования и гнева Кресси потеряла над собой контроль. – Если вам угодно, я действительно знаю гораздо больше, чем азы. Признаться, я опубликовала ряд статей на эту тему и даже написала рецензию на книгу мистера Ларднера «Аналитический трактат о планиметрии и сферической тригонометрии». Также составила азбуку геометрии для детей, которую весьма уважаемый издатель решил опубликовать. А сейчас я пишу работу по математике искусства.

Так-то вот! Кресси скрестила руки на груди. Она не собиралась выболтать все это сразу. Но слова уже слетели с ее уст, и она ждала, когда синьор ди Маттео начнет смеяться. Он лишь приподнял брови и улыбнулся. Не снисходительно, удивленно. Видя его улыбку, Кресси затаила дыхание, ибо в этот миг красота надменной статуи обрела вполне человеческие очертания.

– Значит, вы автор опубликованных работ.

– Под псевдонимом Пентесилея. – Кресси невольно выдала еще один ревностно охраняемый секрет. Что такого в этом мужчине? Он заставлял ее высказывать вслух самые сокровенные мысли. Она вела себя точно болтливый младенец.

– Пентесилея. Это амазонская воительница, прославившаяся своей мудростью. Весьма удачный псевдоним.

– Да, да, однако я вынуждена просить вас соблюдать осторожность. Если бы мой отец узнал… – Кресси еще раз глубоко вздохнула. – Синьор, вы должны понимать, в моем положении… то есть… отец полагает, что мои способности к математике препятствуют ему выдать меня замуж. Должна признать, мой опыт в целом подтверждает это. Мужчины не ценят умных жен.

Улыбка синьора ди Маттео приобрела циничный оттенок, взор стал холодным, будто он вспомнил что-то неприятное.

– Синьорина, кровные узы и красота превыше всего, – заметил он. – Так устроен мир.

Выражение его лица красноречивее всяких слов подтвердило то, во что верила Кресси. Поприще деятельности этого мужчины – красота, но она усомнилась, понимает ли он, насколько обременительна родословная. Кресси не придумала, как спросить художника об этом, не обидев его.

Он прервал ее раздумья:

– Если вы изучаете связь между математикой и искусством, то должны были прочитать академический труд моего соотечественника. Я имею в виду работу итальянца Пачиоли De Divina Proportione[9].

Кресси с удовольствием обнаружила, что художник не из тех, кто считает, будто ей, женщине, не разобраться в столь серьезном труде. В то же время она подивилась тому, как красиво звучит название этой книги на итальянском языке.

– Вы читали ее? – наивно спросила она, хотя и так ясно, что он знаком с этой книгой.

– Это классическая работа. Вы согласны с мнением автора, что красоту можно описать по законам симметрии?

– И пропорции. Но это ведь основные законы любого искусства?

Нахмурившись, синьор ди Маттео стал нервно расхаживать по комнате.

– Если бы живопись сводилась лишь к тому, как правильно выстроить углы и пропорции, любой мог бы стать художником.

– Тогда как же вы научились так хорошо писать картины? – возразила Кресси.

– Я учился. У старых мастеров. Был учеником у других художников. Все дело в практике.

– Значит, это профессия. Ремесло, правила которого можно выучить. Я придерживаюсь именно такой точки зрения.

– А я стою на том, что искусство не просто ремесло. – Сейчас в его голосе звучал гнев.

– Синьор, не понимаю, что в моих словах расстроило вас. Я сделала вам комплимент. Главная цель искусства – приукрашивать действительность. Разве не так? Если она такова, само искусство должно быть красивым. А если оно красиво, то соответствует тому, что считается красотой, – математическим правилам симметрии и пропорции, которые мы замечаем в природе, как доказал, например, ваш соотечественник, синьор Фибоначчи[10]. Чтобы стать самым лучшим, вы должны были овладеть не только техническими навыками рисовальщика, но также твердым пониманием лежащих в основе искусства правил.

– Значит, я пишу машинально. Вы это хотите сказать?

– Я хочу сказать, что вы овладели законами природы.

– Миледи, вас создала природа, однако вы никак не вписываетесь в эти законы. Если применить ваш метод дедукции, вы никак не можете считать себя красивой.

Столь жестокие слова прозвучали как пощечина. Кресси так увлеклась отстаиванием своей теории, что невольно оскорбила Джованни, а он воспользовался ее невзрачной внешностью, чтобы нанести весьма болезненный удар. Свет интеллектуальной правоты потускнел в ее глазах. Кресси вдруг вернулась к жестокой реальности. Синьор ди Маттео обладал внешностью, которая заставляла женщин забывать о благоразумии, скорее в физическом, нежели интеллектуальном плане.

– Синьор, мне хорошо известно, что я не красавица.

– Красота есть во всем, если вы знаете, как и где ее искать.

Джованни стоял слишком близко к ней. Она остро чувствовала присутствие мужчины, погрузившегося в раздумья. Кресси встала, намереваясь оттолкнуть его, однако он поймал ее за руку. Она рассеянно заметила, что у него длинные пальцы, загорелые и не перепачканные краской. Ее голова едва доходила до широких плеч художника. Со столь близкого расстояния она безошибочно угадала, что в этом гибком теле таится огромная физическая сила. Находясь так близко от него, Кресси прерывисто задышала. От смущения ее бросило в жар. Здесь уже не до приличий.

– Что вы себе позволяете. Немедленно отпустите меня.

Пропустив слова Кресси мимо ушей, Джованни поднял ее голову за подбородок и заставил посмотреть себе в глаза. Она могла легко убежать от него, но ей и в голову не пришла такая мысль.

– Я так и думал, – тихо произнес он. – Ваш нос не отличается идеальной прямотой и нарушает симметрию лица.

– Я отлично знаю это, – сердито отозвалась Кресси.

– А ваши глаза. Расставлены слишком широко и относительно губ расположены непропорционально. Именно такой пропорции требует Пачиоли.

Одним длинным пальцем он провел по упомянутой им линии. Его собственные глаза окружал золотистый ободок. Ресницы были черными и густыми. От его прикосновения Кресси охватили странные ощущения. Она запаниковала, занервничала. Неужели он заигрывал с ней? Ни в коем случае. Лишь наказывает за то, что она непреднамеренно оскорбила его.

– Мои уши не расположены на одной линии с носом, а соотношение подбородка и лба неверное, – сказала Кресси с деланой беззаботностью. – Что же касается рта…

– Что касается вашего рта…

Синьор ди Маттео провел пальцем вдоль ее нижней губы. У нее возникло нелепое желание попробовать его на вкус. Он что-то пробормотал на итальянском языке. Его пальцы оказались на подбородке Кресси. Он наклонил голову к ней, намереваясь ее поцеловать.

Сердце Кресси громко стучало. Он действительно хотел поцеловать ее. Мышцы ее ног напряглись, она готовилась бежать, но не сдвинулась с места. Пальцы художника скользнули по линии скул и застряли в волосах. Она следила за ним, уговаривала себя бежать, но одновременно другая часть ее мозга оказалась парализованной. Она не могла отвести глаз от его идеально симметричного лица. «Пусть, – подумала она, – пусть он поцелует меня, если у него хватит храбрости!»

Его уста застыли над ее губами, но достаточно долго, чтобы она ощутила, будто что-то тает, подумала, каково это, уступить, дать волю сдерживаемым порывам. Мгновения хватило, чтобы Кресси пришла в себя.

Она вырвалась.

– Что вы себе позволяете? – Эти слова даже ей самой показались очень неубедительными. Она не могла отдышаться, молила Бога, чтобы горевшие щеки не бросались в глаза, ведь это для нее равносильно унижению. Как он дерзок! Необычно красив и явно знает об этом. К тому же итальянец. Всем известно, что итальянские мужчины совершенно не умеют подавлять свои страсти. Видно, не столь уж избитая истина, как ей казалось. – Синьор, возвращаясь к вашей мысли, признаюсь, мой рот столь крупный, что его вряд ли можно считать красивым, – заметила Кресси и с облегчением услышала, что ее голос звучит почти спокойно.

– Красота, леди Крессида, не сводится исключительно к симметрии. По моему скромному мнению, ваш рот очень красив.

Джованни ди Маттео отнюдь не выглядел смущенным.

– Вам не следовало целовать меня, – сказала Кресси.

– Я не целовал вас. А вам не следовало язвить по поводу моих произведений, тем более вы их еще не видели.

– Не считайте меня столь же невежественной, что и мой отец. Я изучала ваши произведения, к тому же не язвила! Всего лишь отметила, что любое искусство…

– …можно свести к набору принципов и правил. Я слышал, что вы говорили. – Даже презрительно кривя губы, Джованни с ужасом подумал, что эта совершенно необычная женщина каким-то образом сумела докопаться до причин его недовольства. На ранней стадии творчества, когда писал ради удовольствия, по велению сердца, а не головы, стремясь создать нечто уникальное, он находил осязаемую связь между полотном, кистью, палитрой, кровью, кожей и костями. Этим он заслужил лишь насмешки так называемых экспертов. Наивно. Эмоционально. Произведения лишены упорядоченности и утонченности. Такие слова задевали его за живое. Он оттачивал ремесло, не позволял эмоциям влиять на произведения. По его мнению, все это лишало их души, правда, они обретали большую известность. Эксперты шумно приветствовали их, титулованные влиятельные особы делали ему заказы, а он предпочитал не разочаровывать их.

Джованни решил откланяться:

– Леди Крессида, хотя я получил огромное удовольствие от нашей беседы, мне пора заняться более прозаическим делом – писать портрет, заказанный моим нынешним клиентом. Желаю вам приятного дня.

Художник взял ее руку и поднес к своим губам. Поцеловал кончики пальцев Крессиды, и его осенило прозрение, а судя по удивленному выражению ее лица, не его одного.

Глава 2

Джованни спрыгнул с кабриолета до того, как тот остановился перед Киллеллан-Манор, огромным домом сельского имения семьи Армрстронг, и беззаботно отмахнулся от лакея, вызвавшегося сопроводить его до двери. Он доехал до Суссекса на почтовой карете, которую кучер лорда Армстронга встретил у ближайшего постоялого двора. Стоял холодный, но ясный день, облака, подгоняемые бодрым мартовским ветром, плыли по бледно-голубому весеннему небу. Кутаясь в пальто, он потопал ногами, ускоряя кровообращение. Англия восхищала его многим, за исключением погоды.

Величественная резиденция лорда Армстронга была построена из серого песчаника в стиле Палладио[11]. К основному четырехэтажному зданию примыкали два крыла. Фасад, обращенный в сторону подъездной дороги, по мнению Джованни, портил совершенно неуместный полукруглый портик, пристроенный значительно позднее. Окруженный высокими изгородями, через которые проходили ворота, дом казался мрачным и весьма неприветливым.

Прежде чем объявить о своем прибытии после долгого путешествия, Джованни пожелал размять ноги и зашагал по главной дорожке мимо конюшен и сада, окруженного высокой оградой. Перед домом открылся совершенно другой вид, намного приятнее для взора. Здесь стриженые лужайки соседствовали с яркими нарциссами, тянувшимися по мелким каменным ступеням к реке, которая с журчанием устремилась по галечному дну к водяной мельнице. В дальнем конце реки простирались волнистые луга, аккуратно разделенные живыми изгородями. Несмотря на то что мостик подозрительно выделялся из окружающей среды, художник невольно восхитился поразительным английским пейзажем.

– Вот идеальный образец того, что поэт, мистер Блейк, называет зеленой милой землей Англии. Не так ли?

Джованни вздрогнул, ибо эти слова произнесла женщина, стоявшая позади него. Из-за шума воды, бежавшей по гальке, он не расслышал ее шагов.

– Леди Крессида. В моей голове возникла именно такая мысль, хотя я не знаю этого поэта. Если только… это не Уильям Блейк, художник.

– Он больше известен своими стихами, нежели картинами.

– Я видел ряд его картин. Они… – Джованни хотел найти подходящее английское слово, чтобы описать фантастические рисунки и акварели, которые будто вырывались из полотна, – необычны, – наконец произнес он, остановившись не на самом точном определении. – Я нахожу их прекрасными, но они вряд ли впишутся в ваши математические критерии.

– А вот это? – Она указала рукой на пейзаж. – Как, по-вашему, он красив?

– Подозреваю, ваш отец вложил немало денег, чтобы сделать его красивым. Тот мостик вряд ли столь древний, как кажется.

– На этой земле искусно сотворена не одна глупость. Вы правы, ничто из этого не превосходит меня по возрасту.

Минуло уже две недели с тех пор, как они впервые встретились в Лондоне. Впоследствии Джованни не раз вспоминал их разговор и тот чуть не состоявшийся поцелуй. Он поступил глупо, допустив такую вольность в отношении дочери человека, который оплачивал заказ на портрет да еще пользовался столь заметным влиянием. Он не мог понять, почему вел себя столь бесцеремонно. Попытки запечатлеть черты лица леди Крессиды на бумаге ни к чему не привели. Никак не удалось схватить одну неуловимую черту, привлекшую его внимание. Теперь, когда она стояла перед ним, а солнечный свет падал сзади, образуя нимб вокруг строптивых локонов, темные круги под поразительно голубыми глазами, едва заметная морщинка, стягивавшая брови, придавали ей хрупкий ранимый вид. Он понял, дело не в чертах ее лица, а в чем-то более сложном. Именно это и притягивало его к Крессиде. Это озадачило Джованни, но тут он догадался: ее обаяние объясняется весьма просто. Ему хотелось передать двойственность ее привлекательности масляными красками.

– У вас усталый вид. – Джованни громко сказал, что думал.

– Мои братья не знают усталости, – ответила Кресси. Точнее, на них уходят все силы, но это означало бы признать свое поражение. Она две недели стерегла четверых малышей, у которых на уме были одни проказы. Это сказалось, ведь близнецы, хотя им и не полагалось заниматься уроками, хотели все время находиться вместе со своими братьями. Пока Кресси не присматривала за ними, она не обращала внимания на жалобы Беллы, что мальчишки совсем изматывают ее. «Они ведь всего лишь дети, и надо лишь чем-то занять их голову», – тогда подумала Кресси. Теперь она поняла, что ее мнение основывалось на блаженном неведении.

Вот почему она вечерами старалась лучше познакомиться с мачехой, не скрывавшей, что общество падчерицы терпит лишь за неимением другой собеседницы, ведь стоило только Кресси появиться в Киллеллане, Корделия немедленно направилась в Лондон. Она опасалась, как бы лорд Армстронг или тетя София не передумали и не помешали ее выходу в свет во время очередного лондонского сезона. Впервые Кресси осталась одна без общества сестер. Она стала раздражаться и ворчать на мальчишек, что, в свою очередь, вызвало неудовлетворенность собой, ибо ей хотелось любить братьев. Она винила их в недисциплинированности, отчего те становились непослушными сверх всякой меры. Каждое утро Кресси уверяла себя в том, что все зависит от ее усилий.

– Боюсь, я не догадывалась, сколько сил потребуется, чтобы занять столь резвых мальчишек, – сказала она, с трудом улыбнувшись художнику. – Однако думаю, учеба принесет свои плоды. Я все же надеюсь, что так оно и будет.

Выражение лица Джованни не выражало оптимизма.

– Вам следует просить у отца справедливого вознаграждения. Думаю, вы получите приличное жалованье, если попросите. Даже его реакция станет вознаграждением.

– Боже, он придет в ужас! – воскликнула Кресси. – Дело в том, что я так поступаю, имея в виду собственные цели, а не ради того, чтобы угодить отцу.

– И каковы же эти цели?

– Это не ваша забота, синьор ди Маттео. Вам ведь мой отец не особенно симпатичен, правда?

– Он мне напоминает одного человека, которого я не очень люблю.

– Кого?

– Это не ваша забота, леди Крессида.

– Мы с вами квиты, синьор.

– Вы ведь тоже не особенно любите своего отца, верно?

– С вашей стороны такой вопрос не совсем уместен. Мне ведь следует отвечать на него положительно. – Кресси состроила гримасу. – Отцу нравится осложнять мне жизнь. Честно признаться, я тоже ставлю ему палки в колеса.

Джованни тронуло выражение вины и озорства на лице Крессиды. Ветер прикрыл ее лицо длинной прядью волос. Она не успела отбросить ее, Джованни неумышленно сделал это за нее. Его рука в перчатке накрыла ее пальцы. При этом контакте он испытал то же ощущение, которое возникло, когда он целовал ей руку. Застывший взгляд Кресси поведал, что она испытала нечто подобное. Ее глаза сделались большими. Она вздрогнула. Солнце ослепило ей глаза, и волшебное мгновение улетучилось.

Подул ветер, Кресси обхватила себя руками. Она вышла из дома без накидки.

– Нам пора идти в дом, – сказала она, отворачиваясь и потеряв душевное равновесие не столько из-за того, что платье от напора ветра обвило ее ноги, сколько из-за собственной реакции на прикосновение Джованни ди Маттео. Она не была впечатлительной, но в присутствии художника остро ощущала обоюдную близость. Кресси не хотелось, чтобы Джованни заметил, как она реагирует на его присутствие, хотя он, вне всякого сомнения, производил такое впечатление на любую женщину, с которой встречался. – Сейчас я должна познакомить вас с моими братьями. Мачеха не любит, когда я слишком долго оставляю их с няней.

– Пусть они немного подождут. Мне хотелось бы познакомиться с домом, чтобы подыскать удобное место для мольберта. Не станет же леди Армстронг возражать, если вы поможете мне в этом? А вы, леди Крессида, не станете возражать, если я оторву вас от общества братьев, даже если мы не согласны почти по всем вопросам.

Она невольно рассмеялась и тут же забыла о скованности.

– Уверяю вас, после утра, проведенного в классной комнате, я предпочту любую компанию, даже вашу. Решительно не возражаю. Следуйте за мной.

Портретная галерея тянулась вдоль всего второго этажа. Свет лился через окна, выходившие на английский парк. Портреты висели в строгом хронологическом порядке на длинной противоположной стене.

– Мне показалось, это место может подойти вам для студии, – сказала Кресси.

– Здесь хороший свет, – ответил Джованни и одобрительно кивнул.

– Эти двери ведут в желтую гостиную и музыкальную комнату. Но Белла, моя мачеха, не очень часто бывает в них, она предпочитает маленький салон внизу, а с тех пор, как Кэсси – Кассандра, моя вторая сестра, – покинула дом несколько лет назад, думаю, вряд ли кто-то прикасался к фортепиано. Так что вам никто не помешает.

– Если не считать тех, кто будет мне позировать.

– Верно. Я не знаю, как вы пожелаете работать, придется ли им сидеть несколько часов подряд, однако…

– Это означало бы потребовать невозможное. Нет необходимости.

– Тогда все в порядке. Я уже подумала, что их надо будет привязывать к креслам. Я, кстати, подумала, не следует ли мне прибегнуть к подобному способу, чтобы удержать их на уроках. Я надеялась, мой учебник… – Кресси умолкла, накрутила на указательный палец локон и через силу весело улыбнулась. – Синьор, мои мучения в роли преподавателя вряд ли заинтересуют вас. Лучше взглянем на портреты.

Хотя решимость Кресси взвалить на свои плечи вину за проделки братьев заинтриговала Джованни, в ее голосе прозвучала нотка, предупредившая о том, что лучше свернуть эту тему. Он не возражал, когда она водила его от портрета к портрету и рассказывала о сложном и ветвистом фамильном древе семейства Армстронгов. Джованни наслаждался модуляциями ее голоса и воспользовался моментом для того, чтобы изучить не полотна, а ее лицо, пока Кресси оживленно рассказывала о разных членах семейства. В ней таилось нечто такое, что ему хотелось выявить, схватить. Он не сомневался, что под маской научного беспристрастия и цепко сдерживаемых эмоций кроется страсть. Короче говоря, написание ее портрета станет захватывающим опытом.

Джованни должен придумать способ, как написать ее портрет. Не очередной идеализированный сюжет, а нечто достоверное. Джованни уже думал, что желание писать по велению сердца давно умерло, но оказалось, оно просто пребывало в спячке. Из всех непривлекательных людей именно леди Крессида Армстронг пробудила его музу.

Однако волнующих мгновений, одних впечатлений от ее загадочной природы окажется недостаточно. Потребуется определенный уровень близости. Чтобы написать Крессиду, надо узнать ее, понять, что у нее на сердце и на уме. Ее тело не должно стать объектом его познания. Дни подобных приключений давно миновали.

Однако Джованни не мог отвести глаз от нее. Пока она переходила к следующему портрету, он заметил, как солнечный свет, проникавший сквозь затемненные стекла, выхватывал ее скромного покроя платье с высоким круглым воротником из белой хлопчатобумажной ткани. По моде широкие у плеча рукава сужались книзу, их затянутая кайма была отделана хлопчатобумажными кружевами. Опытным глазом рисовальщика он не без удовольствия заметил, как вырез платья подчеркивает фигуру – тонкую талию, полные груди, изгиб бедер. При этом свете он отчетливо разглядел форму ее ног, выделявшихся на фоне юбок. Один чулок смялся у лодыжки. Пояс завязан неряшливым узлом, а не бантом, верхняя пуговица у шеи расстегнута. Джованни догадался, что у нее нет горничной и она, разумеется, не потрудилась взглянуть на себя в зеркало. Либо спешила, либо ей все равно. Он подумал, что, наверное, и то и другое, хотя скорее последнее.

Джованни последовал за ней к следующему портрету, однако приятная округлость ее ягодиц, соблазнительная форма ног отвлекали его внимание. Захотелось поправить ей чулок. В хрупких женских лодыжках таилось нечто такое, что он всегда находил эротическим. А изгиб икр. Нежная женская кожа на верхней части бедер. Он отведал на вкус лишь ее губы, но уже мог вообразить, сколь податливым окажется тело.

Джованни тихо выругался. Эротика и искусство. Желание и того и другого пребывало в спячке, пока он не встретил ее. Манила перспектива написать ее портрет, что же до остального… Джованни был доволен холостяцким положением, отсутствием плотских побуждений и потребности в партнерах для земных утех.

– Это леди София, сестра моего отца, – рассказывала леди Крессида. – Моя тетя София… Простите, кажется, вы не слышали ни единого моего слова.

Оба стояли перед портретом женщины со строгим лицом, сильно напоминавшей верблюда, страдавшего сильной одышкой.

– Гейнсборо[12], – заметил Джованни, тут же узнав почерк художника. – Вы говорили, что это ваша тетя.

– О чем вы думали все это время?

– В этой коллекции есть ваш портрет?

– Только один. Меня написали вместе с сестрами.

– Покажите мне его.

Групповой портрет висел между двумя дверями и был плохо освещен. Он принадлежал кисти Лоуренса[13], хотя и не являлся его лучшим произведением. С холста смотрели пять девушек. Две старшие сидели за вышиванием, три младшие расположились возле их ног и развлекались клубками ниток.

– Это Силия, – сказала леди Крессида, указывая на старшую сестру, стройную молодую женщину с серьезным выражением лица. Та опустила руку на голову самой младшей сестры, будто оберегая ее. – Рядом с ней Кэсси. Как видите, она самая красивая в семье. Корделия, моя младшая сестра, которая в этом сезоне совершит выход в свет, очень похожа на нее. Рядом с ней Кэролайн, а это я. Я здесь лишняя.

Джованни кивнул:

– Да, вы не похожа на них. Сколько вам было лет, когда вас писали?

– Не знаю. Наверное, одиннадцать или двенадцать. Это произошло до того, как Силия вышла замуж и покинула этот дом.

– Меня удивляет, что здесь нет вашей матери. Лоуренс не преминул бы включить ее в подобную композицию.

– Мать умерла, когда родилась Корделия. Силия тогда была для нас почти что мать. – Голос леди Крессиды звучал грустно. Она протянула руку и коснулась изображения сестры. – Я не видела ее почти десять лет. Да и Кэсси не видела уже восемь лет.

– Наверное, они навещают вас или вы их?

– Синьор, до Аравии[14] далеко. – Видно, почувствовав его недоумение, леди Крессида тут же объяснила: – Силия вышла замуж за одного из дипломатических протеже отца. Они находились в Аравии по поручению британского посла в Египте, когда мужа Силии убили члены взбунтовавшегося племени. Я помню очень хорошо, как эту весть сообщили нам здесь, в Киллеллане. Сказали, что Силию держат невольницей в гареме. Отец, Кэсси и тетя София отправились в Аравию вызволять сестру из плена, но оказалось, она и не думает покидать гарем. К счастью Силии, оказалось, что ее принц из пустыни обладает огромным влиянием и фантастическими богатствами, так что мой отец был рад доверить ему свою дочь.

– А ваша другая сестра – по-моему, вы звали ее Кэсси?

– После того как она чуть не угодила в сети, расставленные одним поэтом, отец с позором отослал ее к Силии. Ему следовало знать, что Кэсси, романтичная натура, по уши влюбится в экзотический Восток. Обнаружив, что и вторая дочь досталась еще одному принцу пустыни, отец разгневался. Но выяснилось, этот принц также обладает отличными дипломатическими связями и очень щедро распоряжается своими богатствами. Отец великодушно решил смириться с создавшимся положением.

– Какое яркое приключение в чисто английском семействе, – сухо заметил Джованни.

– Действительно! – Крессида рассмеялась. – Отец решил, что двух шейхов, сколь бы они ни были влиятельными, достаточно для любого семейства. Думаю, он опасается, что та же судьба постигнет других сестер, если те навестят Силию, так что нам остается лишь переписываться.

– А те ваши сестры счастливы?

– О да. Они на седьмом небе, уже обзавелись детьми. – Леди Крессида нежно взглянул на портрет. – От одного осознания, сколь они счастливы, моя жизнь становится сносной. Я ужасно тоскую по ним.

– Но вы ведь не совсем одна. У вас есть мачеха.

– Видно, вас еще не представили Белле. Отец женился на ней почти сразу после свадьбы Силии. Наверное, посчитал, что Белла возьмет на себя обязанности Силии, в смысле, начнет присматривать за тремя юными девушками и еще родит ему наследника. Но у Беллы иное мнение на этот счет. Когда родился Джеймс, отец тоже изменил свое мнение. Отныне его интересовали лишь наследники по мужской линии.

– К сожалению, леди Крессида, в мире так заведено.

– Кресси. Пожалуйста, зовите меня Кресси. Сейчас, когда Каро вышла замуж, а Корделия отправилась в Лондон, никто меня так не называет. Я последняя из сестер семейства Армстрог. – И она грустно улыбнулась. – Думаю, за один день вы услышали о моей семье более чем достаточно.

– Жаль, здесь нет других ваших портретов. Можно спросить… вы не желаете… мне хотелось бы написать вас, леди… Кресси.

– Написать меня! Зачем вам это?

Увидев выражение ее лица, Джованни чуть не рассмеялся, но тут же рассердился, столкнувшись с примером столь вопиющего неуважения к себе.

– Это даст мне возможность поупражняться в математике, – ответил Джованни, нащупав идею, осенившую его. – Один портрет я напишу по вашим правилам, а другой – по собственным.

– Два портрета!

– Да. Два.

Один – идеализированная леди Крессида, другой – настоящая. Впервые за многие годы Джованни почувствовал уверенность в себе. В нем зашевелились давно подавленные амбиции. Хотя он пока понятия не имел, каков будет второй портрет, зато точно знал, тот станет его собственным произведением. Произведением, написанным по велению сердца.

– Два портрета, – твердо повторил Джованни. – Тезис и антитезис. Разве найдется лучший способ подтвердить или опровергнуть вашу теорию? – дерзко и не без умысла добавил он.

– Тезис и антитезис, – серьезно сказала она, кивнув. – Интересная идея. Но у меня нет средств оплатить вашу работу.

– Это не заказ, а эксперимент.

– Эксперимент.

Улыбка на лице Кресси говорила, что он избрал самое удачное слово.

– Вы же понимаете, нам придется провести вместе много времени. Я не могу работать, когда меня отвлекают или прерывают. – Джованни поспешил добавить, понимая, сколь двусмысленно звучат его слова: – Вам придется найти способ временно избавиться от своих подопечных.

– Я бы охотно избавилась от них навсегда, синьор. – Кресси прикрыла рот ладонью. – Конечно, я пошутила, но найду, как это сделать, и, думаю, будет лучше, если о нашем эксперименте никто не узнает. – Она широко улыбнулась. – Нам обоим известно, мы ведем исследование во имя науки, но думаю, Белла истолкует наше уединение в компании лишь одного мольберта в ином свете.

Белла Фробишер, будущая леди Армстронг, была соблазнительной молодой женщиной, когда встретила своего будущего мужа. Как сказала леди София, «ее бедра точно созданы для рождения детей». Она уже произвела на свет четверых детей, крепких мальчиков. Теперь эти бедра, как и остальные прелести, смотрелись не столь привлекательно. Из-за флегматичного от природы характера да еще супруга, почти не скрывавшего своего безразличия к жене, если не считать способности рожать, Белла пристрастилась к сладостям. Изгибы тела так округлились, что сейчас весьма неприлично колыхались под платьем. Беременность вынудила ее отказаться от корсетов. В тридцать пять лет она выглядела минимум на десять лет старше в просторном вишневого цвета платье, отделанном множеством пушистых кружев, которые не скрывали бледность ее лица. Хорошенькое лицо и искристые карие глаза заплыли жиром.

Хотя Белла не стремилась блистать умом, она радовалась, когда ее называли жизнерадостной, была исключительно общительной до тех пор, пока муж не дал ясно понять, что из-за своей аполитичности жена стала чем-то вроде обузы. Он без долгих размышлений заменил ее сестрой в своей политической табели о рангах и, убедившись, что Белла снова забеременела, тут же выпроводил из города. Белла осталась здесь, регулярно производя на свет крепких мальчиков, радовалась своим сыновьям и больше почти ничем не интересовалась. Зная, что мужу это не понравится, она мечтала о дочке, как о заслуженном утешительном призе. Девочка согрела бы мать столь долгожданной любовью.

Очень рано разочаровавшись в браке, Белла не решалась сказать об этом мужу, источнику своих несчастий, и срывала гнев на его дочерях, а это оказалось не так уж трудно, поскольку те не скрывали, что считают ее захватчицей. Злоба вошла в привычку, с которой она не собиралась расставаться. Поэтому вряд ли удивительно, что для этой беременной, оплывшей, одинокой и скучающей женщины появление Джованни, его умопомрачительная мужская красота, подчеркнутая строгой черной одеждой, казалось даром богов, а ведь она считала, что те уже давно покинули ее.

– Леди Армстронг, для меня честь и удовольствие познакомиться с вами, – произнес художник, склоняясь над ее покрытой рябью и кольцами рукой. Белла продолжала лежать в шезлонге.

Задыхаясь, она жеманно улыбалась. Никогда в своей жизни ей не доводилось встречать столь божественного представителя мужского рода.

– По очаровательному акценту я догадалась, что вы итальянец.

– Тосканец, – кратко уточнила Кресси, почему-то раздражаясь тем, сколь поразительный эффект произвел Джованни на мачеху.

Она уселась в кресле напротив и многозначительно уставилась на распростертое тело леди Армстронг.

– Вам снова плохо? Может, нам оставить вас, чтобы вы могли попить чаю?

Краснея, Белла отбросила мягкий кашемировый шарф, прикрывавший колени, и с трудом села.

– Спасибо, Крессида. У меня вполне хватит сил угостить синьора ди Маттео чашкой чая. Синьор, вы предпочитаете чай с молоком или лимоном? Ни то, ни другое? Ну что ж, наверное, вы, итальянцы, не пьете много чая. Это английская привычка, которая, признаюсь, доставляет мне большое удовольствие. Пирог? Что ж, если вы не желаете, мне придется съесть и ваш кусок, иначе повар страшно обидится. Видите ли, Крессида не очень любит сладкое. Возможно, окажись она сластеной, ее характер стал бы немного лучше. Моя падчерица очень серьезна, как вы, синьор, уже, несомненно, догадались. Пирог такое легкомысленное лакомство, что не доставит Крессиде ни малейшего удовольствия. Вы, конечно, знаете, она сейчас стала гувернанткой двух моих сыновей? Джеймса и Гарри. Вы, разумеется, пожелаете узнать о них больше, если, осмелюсь сказать, захотите по достоинству оценить моих ангелочков. – Тут Белла наконец умолкла, чтобы отдышаться, и отправила в рот почти весь кусок пирога с джемом.

– Лорд Армстронг говорил мне, что его сыновья очаровательны, – заметил Джованни, воспользовавшись тишиной, которую нарушало лишь чавканье хозяйки.

Та кивнула и отправила в рот еще кусок пирога. Зачарованный тем, что ей удается поглотить так много сравнительно небольшим ртом, художник на мгновение потерял дар речи.

Смахивая крошки с пальцев, Белла снова заговорила, на этот раз воздавая хвалу многим разнообразным достоинствам своих мальчиков.

– Они так рады своим маленьким проделкам, – вещала она. – Крессида утверждает, что им не хватает дисциплины, но я, напротив, утверждаю, все дело в уважении. – Белла бросила злобный взгляд в сторону падчерицы. – Нельзя же силой пичкать таких умных детей множеством скучных фактов. Подобный метод обучения, наверное, вполне годится для маленьких девочек, но с такими жизнерадостными мальчиками, как мои… Ну, не мне критиковать, однако, думаю, мы совершили ошибку, не наняв опытную гувернантку вместо дорогой мисс Мичем.

– Дорогая мисс Мичем ушла потому, что не смогла больше вынести так называемую жизнерадостность моих братьев, – вскользь заметила Кресси.

– Что за глупости. Почему ты обязательно видишь в столь плохом свете проделки твоих братьев? Мисс Мичем ушла, почувствовав, что не справится с воспитанием столь умных детей. «Я лишь желаю, чтобы они получили то, что заслуживают», – говорила она мне, уходя, и я с ней полностью согласна. Честно признаться, Крессида, не знаю, о чем думал отец, доверяя тебе такую роль. Хотя, возможно, дело в том, что он просто не знает, какую роль доверить тебе, ибо ты, понятно, совсем не подходишь для выполнения обязанностей жены. Сколько лет прошло… с тех пор, как я пыталась выдать тебя замуж?

– Шесть.

Белла кивнула Джованни.

– Прошло шесть лет, и она, несмотря на все усилия мачехи и отца, так и не смогла привлечь к себе внимания ни единого мужчины, – елейным голосом вещала Белла. – Не хочу хвастаться, но я сбыла Кэролайн с рук без лишнего шума и не сомневаюсь: с Корделией это случится еще быстрее. Вы незнакомы с сестрами Крессиды, однако она, к сожалению, совсем не похожа на них. Видите ли, даже Силия, старшая сестра, которая живет в Аравии, не лишена очарования, хотя именно Кассандра всеми признана красавицей. Думаю, если одна из пяти сестер не блещет красотой, в этом нет ничего особенного. Не будь она столь образованной, думаю, я сумела бы ее как-то пристроить. – Белла пожала плечами и ласково улыбнулась Джованни. – Но она отпугнула всех женихов.

Понимая, что ее могут принять за капризного ребенка, Кресси старалась не показать негодование. Слова мачехи так напоминали речи отца, Кресси подумала, не сговорились ли оба унижать ее. Хотя Белла не сказала ничего нового и ничего такого, что Кресси уже беспечно не поведала Джованни во время их первой встречи, ей было не очень приятно слушать, как мачеха столь бесцеремонно обсуждает ее. Вот и награда за то, что ей захотелось смягчить свою враждебность к ней. Страшно представить, что подумает Джованни о шокирующих манерах Беллы.

Кресси со стуком поставила чашку, решив перевести разговор на портрет, однако Белла, подкрепившись пирогом с кремом и джемом, еще не все сказала.

– О, я вспомнила, нашелся-таки один мужчина, который, как нам с отцом показалось, мог бы составить тебе партию. Крессида, как его звали? Светловолосый, очень сдержанный, умный молодой человек? Похоже, он был не совсем безразличен тебе. Тогда я говорила твоему отцу, что ты поймаешь его на крючок. Насколько я помню, ты заявила, будто он нанесет нам визит, но ничего подобного не случилось. Теперь я вспомнила, вскоре после этого он поступил на военную службу. Ну, вспоминай же, ты не могла забыть его, ведь тогда ты не была обременена сонмом ухажеров. Ну, как же его звали?

Кресси чувствовала, как у нее краснеет шея. «Не теряй самообладания! – уговаривала себя Кресси. – Храни ледяное спокойствие. Не поддавайся эмоциям». Но это не помогло. По ее спине заструился пот. Решив больше не думать о нем, она тешила себя надеждой, что Белла уж должна была забыть все о…

– Джайлс! – воскликнула Белла. – Джайлс Пейтон.

– Белла, я уверена, синьор ди Маттео…

– В действительности он был весьма приличным человеком, если не считать робости. Милорд надеялся, что получится хорошая партия. Он не часто ошибается, но в этом случае… вся беда в том, что мужчины не любят умных женщин. Катерина, первая жена моего мужа, слыла немного умной, и вот видите, к чему это привело, она родила пять дочерей, да сама умерла прежде, чем у последней дочери молоко на губах успело обсохнуть. Предложив свою руку, лорд Армстронг сказал, что его привлекла моя несхожесть с первой женой. Эти слова показались мне чудесным комплиментом. Нет, мужчины не жалуют умных женщин. Синьор, полагаю, вы согласитесь со мной.

Радостно взяв еще кусок пирога, Белла вопросительно взглянула на Джованни, но прежде чем тот успел ответить, Кресси встала.

– Синьор ди Маттео приехал писать портрет моих братьев, а не рассуждать о том, что он находит привлекательным в женщинах. – Кресси с трудом сглотнула. – Прошу прощения. И у вас тоже, синьор ди Маттео. Извините, у меня разболелась голова, потому мне не до хороших манер.

– Крессида, ты ведь не собираешься уединиться в своей комнате. Джеймс и Гарри…

– Я хорошо знаю свои обязанности, благодарю вас.

– Однако, если тебе не хочется присутствовать на ужине, думаю, синьор ди Маттео и я вполне обойдемся без твоего общества.

– Я в этом не сомневаюсь, – пробормотала Кресси, желая исчезнуть до того, как окончательно не выйдет из себя или не разрыдается. Могло произойти и то, и другое или же то и другое вместе. Кресси решила не показывать, насколько расстроена, и тем доставить Белле удовольствие.

Но когда она уже собралась уйти, Джованни встал.

– Леди Армстронг, должен сообщить, вы ошибаетесь по нескольким пунктам, – резко заговорил он. – Во-первых, немало найдется просвещенных мужчин, которым очень нравится общество умных женщин. А я включаю себя в их число. Во-вторых, я, к сожалению, предпочитаю ужинать в одиночестве, когда работаю. Если вы позволите, мне хотелось бы, чтобы гувернантка представила меня своим подопечным.

Щелкнув каблуками в чисто итальянской манере и чуть поклонившись, Джованни попрощался, очень крепко взял Кресси за руку и вывел из гостиной.

– Леди Крессида. Кресси. Успокойтесь. Мальчики могут немного подождать. Вы вся дрожите. – Наобум открыв первую дверь, Джованни провел ее в небольшую комнату, которой, видно, больше не пользовались, ибо здесь пахло плесенью, а ставни были закрыты. – Садитесь вот сюда. Меня не удивляет, что вы так расстроены. Озлобление вашей мачехи превосходит лишь ее способность пожирать пироги.

К его облегчению Кресси рассмеялась:

– Мы с сестрами считали ее злой мачехой, неожиданно выскочившей из страниц сказки. Не знаю, почему она так сильно ненавидит нас… хотя отец прав, мы не сделали ничего такого, что дало бы ей повод любить нас.

– Пять дочерей, все умнее мачехи и намного привлекательнее…

– Намного привлекательнее четыре из них.

– Если продолжить метафору из сказки, почему вам так хочется быть некрасивой сестрой?

– Потому что это правда. – Кресси пожала плечами. – Я всегда такая. У вас есть братья и сестры?

– Нет. – По крайней мере, у него не оказалось ни братьев, ни сестер, которые признавали бы его, а это равносильно тому, что не иметь их. – Почему вы спрашиваете?

– Мне хотелось узнать, все ли семьи одинаковы. В моей семье отец наделил каждого члена ярлыком с самого дня рождения. Силия – дипломат, Кэсси – красавица, Кэролайн – послушна, на нее всегда можно положиться, Корделия – очаровательна, а я – дурнушка. Иногда меня зовут умной, однако, поверьте, отец употребляет это слово как оскорбление. Он не способен заглянуть дальше своих ярлыков даже в том, что касается Силии, которой гордился больше всего, поскольку та оказалась очень полезной ему.

– Но так же точно он относится к вашей мачехе. – Джованни нахмурился. – Она ведь племенная кобыла, и в том ее единственное предназначение. Неудивительно, она чувствует себя униженной, понятно, должна скрывать это, пытаясь указать вам на свое место. Вульгарна, дерзка и одинока, поэтому и вымещает злобу на вас и ваших сестрах. Это непростительно, но объяснимо.

– Я не думала… ну, не знаю, возможно, вы правы, однако я не испытываю к ней особо теплых чувств.

Кресси покусывала отвисший кусочек кожи на мизинце, и теперь он начал кровоточить. Не раздумывая, Джованни поднял ее руку и стер кровь кончиком пальца, прежде чем та капнула ей на платье. Он поднес свой палец к губам и слизал с него кровь. Кресси не издала ни звука, не шелохнулась, лишь смотрела на него своими поразительно голубыми глазами. Они напомнили ему о детских походах на рыбалку ранними утрами. Море мерцало, пока лодка отца качалась на волнах. Лодка человека, которого он считал своим отцом.

Обняв Кресси за тонкую талию, он сомкнул губы вокруг ее пальца, стал нежно посасывать его. Осторожно вытащив изо рта, провел языком по ладони Кресси, лаская губами подушечку большого пальца. Совершенно неожиданно страстное желание, будто раскаленная стрела, вонзилось ему в пах. Что он делает?

Джованни вскочил, поправил полы фрака, чтобы скрыть вещественное доказательство своего возбуждения.

– Я просто хотел предотвратить… Извините, мне не следовало так вести себя столь… неподобающим образом, – резко сказал он.

Ей следовало остановить его! Почему она не остановила его? Ведь для нее это означало лишь то, что он инстинктивно действовал из лучших побуждений, не дал крови капнуть на платье. Вот и все. Возбуждение тоже пришло инстинктивно. По правде говоря, он не желал ее. Совсем не желал.

– Выдался долгий день, – произнесла Джованни, выдавив холодную улыбку. – С вашего позволения, мне хотелось бы познакомиться с теми, кого я должен писать, затем я подыщу место для студии. Там и поужинаю, если вы будете так добры и распорядитесь, чтобы мне принесли что-нибудь поесть.

– Значит, вы останетесь при своем мнении и не станете ужинать вместе с нами?

Кресси выглядела столь несчастной, что он чуть не сдался. Джованни решительно покачал головой:

– Я уже говорил, не люблю, когда меня отвлекают во время работы. Мне необходимо сосредоточиться.

– Да. Разумеется. Я все понимаю, – кивнула Кресси и встала. – Если вы начнете писать меня, это тоже отвлечет вас. Нам следует отказаться от нашего маленького эксперимента.

– Нет! – Он поймал ее за руку. – Кресси, я хочу писать вас. Я должен написать вас. То есть следует доказать, что вы не правы, – добавил он. – Доказать, что живопись не сводится к набору правил и в глазах художника обитает красота. – Он провел пальцем по контурам ее лица, начиная с хмурого лба и кончая нежной щекой и подбородком. – Вы ведь поможете мне, правда?

Кресси взглянула на него. Ее глаза ничего не выражали, но вдруг она удивила его едва заметной кривой усмешкой.

– О, сомневаюсь, что вам удастся изобразить меня красивой. Откровенно говоря, я постараюсь сделать все, чтобы у вас это не получилось. Вы же понимаете, от этого зависит истинность моей теории.

Глава 3

Кресси стояла у окна классной комнаты, расположенной на самом верху дома, и рассеянно наблюдала, как Джеймс и Гарри решают арифметические задачи. Близнецы Джордж и Фредерик сидели за соседней партой и старательно рисовали цветными мелками. Царила непривычная тишина. На этот раз мальчишки воздержались от проделок, ведь им пообещали, что в случае хорошего поведения они будут пить чай в обществе мамы. В углу комнаты Джованни, пристроив на коленях большой лист бумаги, делал предварительные наброски портрета. Мальчики его нисколько не отвлекали, чего нельзя было сказать об их сестре.

Кресси думала, Джованни полностью увлекся работой. Художник не позволял ей взглянуть на рисунки, поэтому она смотрела на него, что не составляло труда. Он действительно был довольно красив, тем более совершенный лоб исказила недовольная морщинка, подчеркивая в его чертах нечто присущее сатиру. Все это, плюс резкие скулы, решительный подбородок, сильно контрастировавший с полными губами, густыми шелковистыми ресницами, придавало его женственным чертам решительно мужской характер.

Его длинные изящные пальцы почти не испачкал угольный карандаш, которым он работал. У нее же руки перепачкались мелом, платье смялось и стало грязным в том месте, за которое хватался Гарри. В волосах, естественно, царил привычный беспорядок. Одежда Джованни выглядела безупречно. Он снял фрак и аккуратно закатал рукава рубашки. Кресси даже не могла представить его неопрятным. Его покрытые шелковыми черными волосами руки загорели и были скорее жилисты, нежели мускулисты. Он казался скорее гибким, нежели сильным. Он из кошачьей породы? Нет, это не то слово. Он не похож на хищника, и, хотя в его внешности сквозило нечто прирожденно чувственное, была заметна также твердость, напоминавшая сверкающий отшлифованный алмаз. Если бы это не стало уже избитой истиной, Кресси сказала бы, что в нем заметно нечто дьявольское.

Она следила за Джованни, пока тот изучал мальчишек. Его взгляд был холодным, оценивающим, почти отстраненным. Джованни смотрел на них, будто это были не мальчишки, а неодушевленные предметы. Ее братья, когда их впервые представили Джованни, вели себя шумно, рисовались, каждый старался привлечь к себе его внимание. Полное безразличие художника к проделкам сбило с толку мальчишек, так привыкших, что их балуют. Они ведь нисколько не сомневались, что являются самыми важными во всей Вселенной. Кресси пришлось прикусить губы, чтобы не расхохотаться. Полное невнимание оказалось для братьев совершенной неожиданностью. Ей следовало запомнить, сколь эффективным оказалось поведение Джованни.

Кресси посмотрела в окно на открывавшийся перед домом пейзаж. Оба согласились, что сегодня днем Джованни начнет писать ее портрет. Он говорил, что сначала займется тезисом, идеализированной леди Крессидой. Как это он выразился? Идеальный для картины вариант личности, которую она разыгрывала перед всеми. Кресси не совсем поняла, что он имеет в виду, но ей стало не по себе, ведь художник намекал, будто способен разглядеть то, чего другие не могут или не желают. Неужели он догадался, что она недовольна своей участью? Или, боже упаси, испытывает чувство стыда после близости с Джайлсом? Неужели он полагал, что она несчастна? Она действительно несчастна? Ради бога, это ведь всего лишь картина, поэтому нет смысла из-за этого терзать себя разными глупостями!

Джованни избрал для студии одну из мансард дома. Там свет свободно лился сквозь слуховые окна до самого вечера, и они могли остаться наедине, не потревоженные домочадцами. Чтобы найти свободное время, Кресси вызвалась каждое утро забирать с собой четверых мальчишек, но предоставить их заботам няни Джейни днем, когда Белла обычно спала после чаепития. Сегодня Джованни приступит к преобразованию Кресси в доказательство ее собственной теории, он станет писать согласно математическим правилам, которые она изучала, и изобразит ее теорему на полотне. Портрет, написанный маслом, станет обманчиво привлекательным вариантом реальной сущности Кресси. А другая картина, на которой будет изображено второе «я» Кресси, то есть она сама, станет другим ее ликом. Как же Джованни напишет ту Кресси, которую она сама, по его мнению, тщательно скрывает внутри себя? И будут ли оба ее портрета действительно как-то связаны с ней самой? В чем будет заключаться красота, в обеих картинах или в сюжете, который видят глаза художника? Кресси так взволновали мысли о портретах, что она представляла их лишь абстрактно. Но кто-то ведь утверждал – кто это был? – что художник способен заглянуть в душу того, кого изображает. Наверное, Джованни знает ответ на этот вопрос, но она не станет спрашивать его. Она не желала, чтобы кто-либо заглядывал ей в душу, хотя и не верила, что такое возможно.

Отвернувшись от окна, она поймала на себе его пристальный взгляд. Как долго он уже изучает ее? Его рука порхала над бумагой, запечатлевая то, что он видел, запечатлевая ее, а не братьев. Его рука двигалась, но взгляд застыл. Заметив столь напряженный взгляд художника, Кресси показалось, будто в классной комнате остались только они. Она робко коснулась своих волос. Ей не нравилось, что на нее так смотрят. Она чувствовала себя почти раздетой. Никто раньше на нее так не смотрел. Никто по-настоящему не смотрел на нее. Во всяком случае, не столь пристально.

Кресси откашлялась и сделала вид, будто внимательно смотрит на стенные часы.

– Джеймс, Гарри, а ну-ка, посмотрим, как вы справились со своими задачами.

Искоса взглянув на Джованни, она заметила, что тот взял чистый лист бумаги и снова занялся набросками мальчиков. Неужели она вообразила, что между ней и художником существует какая-то связь? Только сейчас, когда нить этой связи оборвалась, Кресси почувствовала, как громко стучит ее сердце, в глотке пересохло.

Она вела себя глупо. Джованни – художник, она – модель, вот и все. Он просто изучал ее, анатомировал черты лица, как обычно поступает с образцом ученый. Таких красивых мужчин, как Джованни ди Маттео, не интересуют столь невзрачные женщины, как Кресси Армстронг. Она сделает правильно, если не станет забывать об этом.

В мансарде стало тепло, дневное солнце сильно нагрело душную комнату. Пылинки летали и кружились в восходящих потоках воздуха. Джованни снял фрак и закатал рукава рубашки. Перед ним стоял мольберт с чистым полотном. На противоположной стороне Крееси неуклюже устроилась в кресле, обитом красным бархатом. Он обнаружил это кресло в одной из многочисленных комнат верхнего этажа и решил, что оно послужит идеальным символом для своей композиции. Оно выглядело официальным, рациональным и материальным и немного напоминало женщину, неуютно устроившуюся в нем. Джованни одобрительно улыбнулся:

– Вы похожи на французскую королеву, которую ведут к гильотине. Я не лишу вас головы, всего лишь напишу ваш портрет.

Кресси рассмеялась, но не очень весело.

– Написав мой портрет, синьор, вы точно проиграете. Я ведь…

– Только скажите мне еще раз, что вы некрасива, синьорина, и у меня наконец-то появится соблазн отрубить вам голову. – Джованни раздраженно вздохнул. Хотя он точно знал, как желал изобразить Кресси, та сидела скованно, и трудно было приступить к работе. – Подойдите сюда, я вам вкратце объясню, как это делается.

Он заменил полотно рисовальной доской и закрепил на ней большой лист бумаги. Кресси приближалась настороженно, будто чистый лист мог наброситься на нее. Все утро она была подавлена, почти готова в любой миг перейти к защите.

– Тут нечего бояться, – говорил Джованни, заставляя Кресси подойти ближе.

– Я и не боюсь.

Крессси надула губы, скрестила руки на груди и заняла обычную замкнутую позу. Или это была поза, которую она демонстрировала перед всеми?

– Я никогда не встречал модель, которая позирует столь неохотно, – заметил Джованни. – Вы ведь не опасаетесь, что я могу похитить вашу душу?

– Какие у вас причины так говорить?

Она сердито уставилась на него, что не предвещало ничего доброго.

– Говорят, картина отражает душу так же, как зеркало. Кое-кто утверждает, что нужно пожертвовать душой, чтобы можно было запечатлеть чей-то образ. Я шучу, Кресси. Математик вроде вас вряд ли поверит такой чепухе.

Кресси уставилась на чистый лист бумаги и нахмурила лоб.

– Наверное, это сказал Гольбейн. Художник, отразивший душу в глазах. Неужели это был Гольбейн? В классной комнате я так и не смогла вспомнить, кто это сказал.

– Ханс Гольбейн-младший. Вы боитесь, что я не стану похищать вашу душу, а лишь загляну в нее?

– Конечно нет. Даже не знаю, почему я упомянула это. – Кресси чуть встряхнула головой и выдавила улыбку. – Кстати, вы говорили, что объясните, как это делается.

Большинство моделей, особенно женщины, были готовы в качестве первого шага обнажить перед ним свою душу, а затем предложить и свои нагие тела. Однако Кресси, видно, твердо решила вообще не раскрываться перед ним. Она старалась не терять бдительности, но Джованни уже знал ее достаточно хорошо, чтобы преодолеть воздвигнутый ею барьер самозащиты. Он взял угольный карандаш и повернулся к рисовальной доске.

– Сначала я делю полотно на равные сегменты, вот так. – Он набросал координатную сетку. – Хочу, чтобы вы находились в центре картины, так чтобы ваше лицо разделяла эта линия, которая пройдет посередине тела, выстраивая в один ряд ваш профиль, руки. Таким образом, портрет будет разделен на трети. Вот так, видите, на вертикали уже возникают пропорции?

Джованни отвернулся от очертаний, набросанных углем, и обнаружил, что Кресси растерянно следит за ним.

– Тело симметрично, так что изображать его одно удовольствие. Сложите руки вот так. Теперь видите вот эту линию?

Джованни провел пальцем с макушки ее головы вниз к носу и рту. Палец двинулся дальше, не обращая внимания на нежность ее губ, дошел до подбородка, шеи и того места, где ее прикрывало платье. Джованни пришло в голову, что ткань платья, ставшая барьером на пути его пальца, своевременно позволила закончить эту демонстрацию. Палец прошелся по долине между ее грудей, мягкой выпуклости живота и, наконец, остановился на ее руках.

– Эта линия… – Джованни откашлялся, сохраняя прежнее расстояние, – эта линия… – он еще раз повернулся к листу бумаги на мольберте и взял карандаш, – является осью портрета. А ваши локти станут самым широким местом, образуя треугольник.

К его облегчению, Кресси нахмурилась, уставилась на рисовальную доску, похоже совсем не обращая внимания на то, как его близость действует на нее. Происходило это потому, что он обычно старался избегать телесного контакта с кем бы то ни было. Это лишь инстинктивная реакция, больше ничего такого не произойдет, ибо он не прикоснется к ней. Не чаще, чем потребуют обстоятельства.

– Вы всегда столь скрупулезны, когда приступаете к написанию портрета? – спросила она. – Вы эту сетку перенесете на полотно?

– Да. Я также набросаю основные контуры так, как показал вам.

Джованни отвел Кресси к креслу, отвечая на ее вопросы, и с облегчением обнаружил, что, сосредоточась на технические подробности своего ремесла, выбор разных красящих веществ, точный рецепт масляных красок, связующих их веществ, он отвлекался от мыслей о стоявшей рядом женщине, о себе, как о мужчине. Таким отношениям в студии нет места.

В состоянии покоя лицо Кресси было совсем невзрачным и преображалось, когда она оживлялась. Джованни подначивал ее, вызывая на откровенность, подробно расспрашивая о разных аспектах ее теории. Тем временем углем быстро набрасывал что-то на полотне, пытаясь схватить черты. Когда это удалось, он снял бумагу с мольберта и заставил Кресси сесть в другой позе. Джованни проделал это быстро, чтобы Кресси не вспомнила о цели сеанса и не замкнулась в себе вновь.

– Расскажите мне еще о той книге, по которой вы учите братьев, – попросил он, набрасывая координатную сетку.

– Эта книга – введение в геометрию для детей. Надеюсь, мне удастся убедить издателя опубликовать ее после того, как она пройдет удачное испытание на практике. Пока издатель не хочет делать это за свой счет, а у меня нет средств на финансирование издания учебника. К сожалению, до сих пор нельзя сказать, что братьев эта книга сильно заинтересовала.

– Мне кажется, они воспитаны так, что способны интересоваться лишь собственными персонами.

– Как ужасно, но, к сожалению, чистая правда, – согласилась Кресси, широко улыбнувшись. – Если не считать отца, братьев воспитали так, чтобы они ценили лишь собственное мнение.

– А вы говорили, что отец любит только их?

– Кровные узы и красота, – ответила Кресси, криво усмехнувшись. – Это ваши слова, синьор, они соответствуют действительности. А ваш отец еще жив? Должно быть, он очень гордится вами и тем, чего вы достигли.

– Гордится! Мой отец считает… – Джованни глубоко вздохнул и разжал кулаки, удивившись неистовости собственной реакции. Он перестал думать о своем отце. Не преднамеренно. У него не было родителя, достойного подобного звания. – По горькому опыту я знаю, можно расположить к себе отца, если делать то, чего он хочет. Но тогда он посчитает, что так и должно быть и что он прав. Кресси, такого человека не заставишь гордиться своим ребенком. А если попытаешься добиться этого, станешь совсем несчастным.

– Я не считаю себя несчастной. У меня нет иного выбора, чем пытаться. Я не такая, как вы, не вольна поступать по своему желанию. У меня нет своих средств, а единственный талант вряд ли принесет мне пользу.

Она снова скрестила руки на груди, крепко обхватила себя, ее глаза блестели, выражение лица стало мрачным. Если бы только отец знал, как она несчастна, но в этом-то и все дело, не так ли? Лорду Армстронгу, как и графу Фанчини, его отцу, наплевать на то, что они сделали своих детей несчастными во имя семейной родословной. Джованни разозлился, видя Кресси такой, зная, что ей придется страдать до тех пор, пока она будет делать то, что считает своим долгом.

– Почему вы угождаете им, отцу, его жене, его сыновьям! Почему позволяете им обращаться с собой пренебрежительно?

– Как вы смеете? Какое имеете право?

Кресси вскочила с кресла и хотела проскользнуть мимо него, но Джованни поймал ее за руки. Ее непослушные локоны рассыпались по плечам.

– Кресси, я не хотел обидеть вас, – сказал он уже ласковее. – Совсем наоборот. В действительности я стараюсь помочь вам. Вы несчастны и станете еще несчастнее, если не прекратите угождать своему отцу. Поверьте мне.

– С какой стати?

Кресси права, зачем слушать его, раз он не способен объяснить? Джованни покачал головой:

– Я сказал слишком много. Я лишь хотел узнать человека, которого собираюсь написать. Что вы за человек, что вы за женщина… – он коснулся ее лба, – и что у вас вот здесь… – Он положил ладонь на то место, где у нее билось сердце. – Вот что я хотел узнать.

Кресси резко вздохнула:

– Вас может разочаровать то, что вы обнаружите.

– Сомневаюсь.

Ее глаза были широко раскрыты. Их цвет поражал. Серебристо-белый, ярко-голубой, берлинская лазурь, ни одна из его красок не уловит точный оттенок. Под его рукой билось сердце Кресси. Как это ему могло прийти в голову, что ее лицо некрасиво? О чем она сейчас думала, глядя на него?

– Dio![15] – Он убрал руку с ее груди и отступил назад. Mi displace[16]. Простите меня. Мне не следовало… однако внутри вас борются столько разных чувств. Они добиваются, чтобы их услышали. Я никогда не разочаруюсь в том, что обнаружу в вас.

Кресси покраснела, она, похоже, вообще не привыкла к комплиментам, особенно к столь неожиданному, какой только что услышала.

– Спасибо, – сказала она смущенно. – Думаю, на сегодня достаточно. Я должна проверить, как дела у Беллы.

Она вышла из комнаты так быстро, что он не успел ответить. Джованни опустился в кресло, которое она освободила, развязал шейный платок и закрыл глаза. Он совершил ошибку, упомянув в разговоре своего отца, но было трудно не заметить сходство ситуаций, в которых оба оказались. Прошло четырнадцать лет с тех пор, как Джованни встретился с графом Фанчини. Он все еще до боли отчетливо помнил разговор во дворце во Флоренции. Они спорили, их голоса эхом отдавались в мраморном помещении. Его шаги гулко стучали, пока он уходил. Ледяной гнев графа перешел в ненависть, он стал угрожать, поняв, что сын не склонится перед его волей.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Полное название этого труда – «Исследование о природе и причинах богатства народов» (1776). (Здесь и далее примеч. пер.)

Вернуться

2

Спасибо (ит.).

Вернуться

3

Линкольн – Инн – Филдс – одна из четырех адвокатских школ в Лондоне.

Вернуться

4

Ковент-Гарден – площадь, где располагался овощной и цветочный рынок.

Вернуться

5

Друри – Лейн – улица Лондона, известная своими театрами.

Вернуться

6

Блумсбери – район Лондона, облюбованный художниками, писателями и студентами.

Вернуться

7

Веллингтон (1769–1852) – британский полководец и государственный деятель.

Вернуться

8

Харроу – элитная школа для мальчиков, основанная в 1571 г.

Вернуться

9

«О божественных пропорциях» (ит.).

Вернуться

10

Фибоначчи (жил в конце XII – начале XIII вв.) – итальянский математик.

Вернуться

11

Палладио (1508–1580) – итальянский архитектор и теоретик, создавший новый монументальный стиль.

Вернуться

12

Гейнсборо (1727–1788) – английский живописец.

Вернуться

13

Лоуренс (1769–1830) – английский живописец-портретист.

Вернуться

14

Имеется в виду Аравийский полуостров.

Вернуться

15

Боже (ши.).

Вернуться

16

Приношу свои извинения (ши.).

Вернуться