# Кино и пр. Vol.1 (fabula historica)

Павел Некрасов

Первая часть сборника литературных сценариев "Кино и прочее (исторический сюжет)".

Герои этой части сборника: рязанский удалец Евпатий Коловрат и персонаж романов Луи Буссенара - Жан Грандье эпохи англо-бурской войны и гражданской войны в России.

Для широкого круга читателей.

## Неистовый (Евпатий Коловрат)

Прокатился по рязанской земле колокольный звон к заутрене, достиг чащобы за погостами. В ельнике посвистывали синицы. Вблизи поляны барабанил по земле заяц. Над травами стелился туман. В небе стлались дымкою прозрачные облака.

Рязанский боярин Булатов Данила Михайлович по родовому прозвищу – Булат Коловратович осенил себя крестным знамением и прошептал:

– Господи, твоя воля.

И улыбнулся в бороду, наблюдая за сыном.

Евпатий крутился волчком, что с одним мечом управлялся отменно, что с двумя – был обоеручен. Он сделал еще несколько стремительных выпадов и последним ударом перерубил ствол молодой осины. Дерево дрогнуло, медленно завалилось, подминая поросль по краю поляны.

– Славно! – похвалил его отец.

Евпатий замер на мгновение и вложил клинки в ножны. Данила Михайлович потрепал сына по светлым волосам:

– Но сила наша не в железе каленом. Идет силушка из старины седой. От тех времен, когда пращуры не знали ни бронзы звонкой, ни булата крепкого. А на врага да на зверя ходили с дубьем, с камнем да с голыми руками. Не забыл слова заветные?

– Помню, батюшка.

– Схорони их, сынок. Схорони как зеницу ока. Их силу легко оборотить против людей да против бога. Многие мóлодцы-хóробры[1], берсерки удалые, от силушки голову потеряли и зло родичам принесли.

– Помню о том, батюшка. Со мною этого не случится.

– А теперь плечи разомнем!

И они схватились врукопашную. Да так что земля под ногами загудела.

Несколько минут отец с сыном сшибались, обхватывали друг друга могучими руками, пытаясь сломить супротивника силой, отступали и вновь сходились врукопашную. Временами Евпатий пытался достать отца кулачными ударами, но тот ловко уворачивался.

– Добро, сынок, – наконец сказал он. – Ты и врукопашную стал равен мне. Теперь и медведя голыми руками возьмешь!

В этот миг раскатился над поляной зычный голос:

– Здрав буде, Булат Коловратович! Ты как дед Лесовик все по чащобам хоронишься!

Они обернулись и увидели среди зарослей всадника в боевом облачении, запасного коня он вел в узде.

– Здрав буде, Добрыня Золотой Пояс! – улыбнулся Данила Михайлович. – Куда путь держишь, добрый мóлодец?

Гость спрыгнул с коня – металлические доспехи звякнули, снял с головы остроконечный шелом и расцеловался с боярином по русскому обычаю. Богатырского сложения, рослый человек лет тридцати. Прославленный рязанский удалец Добрыня Никитич по прозвищу Золотой Пояс:

– А тебя, Евпатий, едва признал. Три зимы, три лета не видел, а ты уже витязем стал… А еду я из славного Ростова-города в стольный Киев-град. Дружинники и богатыри со всей русской земли съехались нынче в Ростов и положили ряд – договорились служить одному только великому князю киевскому Мстиславу Романовичу.

– Видно, смута пошла по земле русской, – в этот миг сердце Данилы Михайловича сдавило тоской, словно ангел-хранитель шепнул о судьбинушке на ухо.

– Мало нам было княжеских усобиц, – тем временем говорил гость. – Так с Дикого поля[2] табунщики навалились – отчаянные рубаки – всадники хана Чагониза. Кто их мунгалами зовет, кто татарами. Заполонили степь, куманов – кипчаков да половцев погнали от Синего моря[3] ко Днепру в земли киевские. Дружинники в Ростове собрали рать немалую на выручку князьям русским. А я мимо дедовского погоста проехать не мог, заглянул к тебе. Не пристанешь ли к нашей рати, Булат-свет-Рязанович?

– Батюшка! – глаза Евпатия сверкнули.

– Да как не помочь русским людям?! – улыбнулся Добрыня. – Не наши ли мóлодцы-хóробры грудью вставали на рубежах половецких и бились с табунщиками испокон века?.. И в нашей рати много славных богатырей! Не посрамим Русь!

– Твоими устами только мед пить, – покачал головой Данила Михайлович. – Сына мне и так и этак не удержать… Мы с тобою в поход идем!

– Славно, Булат Коловратович! – гость сел на коня. – Жду в Рязани на княжьем дворе! И бьетесь вы славно! Любой ворог дрогнет! А уж завтра как бог пошлет – выйдем в поход! Нас Киев ждет!!!


Зазвенели доспехи коваными пластинами, по кольчугам скользнула рябь от солнечных лучей.

– Куда же ты, Данила Михайлович? – со слезою в голосе спросила мужа боярыня. – Твое ли дело биться с ворогами в диких степях? Весна на дворе, пора уж забыть о забавах молодецких. Смерды палестины[4] распахивают, хлеба сеют. Нам ли, рязанцам, за разбойниками бегать, за смертушкой к Синю морю ходить?

– Любонька, – супруг обнял ее. – Не за смертью гоняюсь, не от нее бегу. Испокон веков род наш вставал за землю русскую. А нынче навалилась беда с Дикого поля – мунгалы нечестивые грозной ратью на Киев идут. Теперь место наше в дружине, а не в лавке с товаром. Мы, Любонька, не рязанцы и не суздальцы и не киевляне, мы – русичи. Если Рязань падет, то и Владимир падет следом и Суздаль, и все погосты окрест. А укротим табунщиков, и другим псам неповадно будет из степи брехать.

– Данила Михайлович, сына оставь! Не для того я его растила-поила, чтобы в сече головушку сложил.

– А ты, матушка, не думай о том. Наш сын – богатырь. Еще не выкован кладенец[5], что его жизнь оборвет.

– То же и отец твой говорил и матушка, а я за тебя все одно богу молилась.

– Что ж, мать, пришло время за сына молить… Не убивайся, Любонька. Вернемся живыми и невредимыми. Не для того я сына пестовал, чтобы он голову сложил под мечами табунщиков. Вернемся, матушка. Вернемся вскорости!

Он вынул из ножен булатный меч, блеснувший на солнце. Солнечный зайчик пробежал по бревенчатой стене боярского дома и отскочил от расшитого каменьями и жемчугами венца девушки на крыльце. Через мгновение вышел к ней Евпатий. Была на нем льняная рубаха, аксамитовая тонкого бархата безрукавка, льняные же шаровары и кожаные сапоги с острыми каблуками:

– Здравствуй, Настенька!

– Здравствуй, – она взяла его за руку. – Неужто на сечу идешь?

– Выходим с рязанским полком в Дикое поле, – кивнул Евпатий. – На княжьем дворе ратники собираются.

– Бросаешь меня… Не о том я думала, суженый мой. Не о проводах твоих, не о кручине девичьей.

– Настенька, – Евпатий обнял ее. – Побьем мунгалов! А как вернусь, с нашего двора в терем твой в тот же день сваты пожалуют! Люба́ ты мне! И всегда люба́ была!

Отец с матерью смотрели на них с улыбкой.

– А мы тебя и теперь же дочкой рады назвать, – произнесла боярыня.

Евпатий выпустил Настеньку из объятия. Она сошла с крыльца и поклонилась им в пояс:

– А я вас и теперь матушкой с батюшкой величать готова.

Евпатий тоже сошел с крыльца и поклонился отцу с матерью:

– Батюшка, матушка, прошу вашего благословления! Как вернемся с Дикого поля, прошу обвенчать меня с Настенькой!

– Вот вам наше родительское благословение!

И боярин с боярыней ответили поклоном сыну с будущей невесткой.

Челядь боярская с любопытством смотрела на них, на женских лицах вспыхивали радостные улыбки.

Такие вести скоро по белу свету разносятся. Уже к вечеру Рязань знала – к осени боярин Данила Михайлович сына оженит. Настенька была младшей дочерью рязанского боярина Вадима Даниловича Кофа. В лето одна тысяча двухсот двадцать третьего года от рождества Христова пошел ей шестнадцатый год.


На дворе князя было тесно от удальцов, стекавшихся в рязанский полк. Дружинники, носившие единый доспех, только посмеивались, встречая старых знакомых.

– А ты, Еремей Салаватович, никак татар потрепать решил?! – спрашивал одного из витязей княжеский сотник.

– Слыхал я, мунгалы бессчетно половцев разорили, – отвечал тот. – Князей сделали пастухами, женок да дочек наложницами. И пограбили куманов изрядно. Теперь склады татарские ломятся от богатств половецких! Неужто не побьем нехристей?! Неужто не отымем того, что у нас половцы уворовали?

– А я слыхал, – вступил в разговор другой из витязей, – мунгалы добычу с собой возят и не верят никому, ни сотоварищам, ни родичам. Такое их особое воровское и злобное племя. А десятину хану Чагонизу несут. И такой заносчивый сделался тот хан, что ни злато, ни каменья его не радуют!

– Мы и Чагониза в Диком поле отыщем! – уверенно кивнул Еремей Салаватович. – От узорочья рязанского ни один ворог не ушел!

– Глянь-ка, сват, хоробры пожаловали, – оборвал его сотник. – Здрав буде, Булат Коловратович! – приветствовал он боярина Булатова.

– Здравствуй, Иван Емельянович, – отозвался тот.

– А вот и други мои!

Сквозь толпу дружинников и охочих до ратной брани людей пробирался Добрыня Золотой Пояс.

– Дай, друже, и мне глянуть на сих богатырей! – разнесся над двором голос ростовского удальца Алеши Поповича.

Саженного роста, огромный как дуб он выделялся даже среди рослых дружинников рязанского князя.

– Здрав буде, защитник земли русской! – Коловратовичи земно поклонились ростовскому богатырю.

А Алеша Попович обнял за плечи одного, другого и произнес вполголоса:

– Везу тебе, Булат Коловратович, слово приветное от батюшки. Как в былинные времена прадеды наши игоревы да олеговы ратники бились под хоругвями Господа Вседержителя, так и наш черед встать под один значок… Не успели мы до отъезда рязанской дружины. Но бог даст, нагоним и пронские, и рязанские, и муромские полки. Видит бог, не посрамим земли русской!

К ним подошел высокий статный юноша в простом шеломе, темной кольчуге и накидке дружинника ростовского князя.

– А вот и наперсник[6] мой – княжич Василий Константинович, – с улыбкой произнес Алеша Попович. – Нет ли охоты у тебя, Евпатий Коловратович, померяться с ним силушкой?

– Мне с князем делить нечего, – отозвался тот.

– Добрый ответ, – кивнул Попович. – Но я бы княжича испытал в бою с равным. Что скажешь, Булат Коловратович?

– А я согласен, – неожиданно кивнул Евпатий, уже примеряясь к наперснику Поповича.

– Пусть бьются на палках, – Данила Михайлович посмотрел на сына с одобрением. – И силушку покажут. И мы потешимся.

Он помог ему снять латы. Василий Константинович тоже снял доспехи, его светлые волосы рассыпались по плечам.

– Бейтесь честно! – напутствовал их Попович.

А Добрыня Золотой Пояс погрозил пальцем ростовскому княжичу:

– Берегись, Василий! Этот соколик уже оперился!

Первый удар ростовский княжич отбил с улыбкой. Палки хлестко щелкнули, словно дерево высекло искру. Противники разошлись в стороны, теперь уже прицениваясь друг к другу с осторожностью. Что тот, что другой поводил вокруг крепким шестом не длиннее древка копья. И сшиблись в лихой скоротечной схватке.

Собравшиеся загудели как пчелы в улье. Несмотря на молодость, бойцы дрались умело и беспощадно. Редкий среди опытных воинов смог бы устоять против них.

После первой схватки зрители притихли.

На крыльцо княжеского терема вышел с отроками – сыновьями князя рязанский воевода Вадим Данилович Кофа. Пока князя в городе не было, он вершил в нем суд и расправу. А во время вражеского набега брал власть над вольным городом в свои руки, тут уже и вече указом не было.

Он с улыбкой смотрел на удаль молодецкую. Воеводу радовало, что вслед рязанскому полку идет отряд витязей из северных русских земель. Воинская удача призрачна, о хитрости и удаче мунгалов рассказывали всякое. С рязанским полком ушли два брата воеводы. И Вадим Данилович гадал: свидятся ли они вновь? Боярину тревожно было за братьев. В бой они бросались безрассудно, не ведая страха. А северные витязи могучие и непобедимые казались той подмогой, что в любой миг выручит русские полки в Диком поле. И радовало воеводу, что дочка его Настенька слюбилась с добрым молодцом – Евпатием из рода Коловратовичей. Лучшего мужа ей даже опытные свахи не смогли бы сыскать.

Тем временем схватка Евпатия с ростовским княжичем разгорелась пуще прежнего. Юноши вертелись волчками, подпрыгивали в воздух и наносили стремительные удары. Временами они казались хищными птицами, затеявшими брань в ясном небе.

Но Алеша Попович угадал – силы бойцов оказались равными. Как ни ухищрялись, как не пытались обмануть, так и не сумели достать супротивника ни палкой, ни кулаком, ни тяжелым ударом ноги.

Наконец Василий Константинович с улыбкой отбросил шест и протянул Евпатию руку:

– Давай брататься, Евпатий Коловратович!

– Будем нареченными братьями, Василий Константинович!

Побратимы обнялись.

– Верно! – поддержали их со всех сторон ратники. – Братья!!!

– Потешили вы нас, добры молодцы! – обнял их Попович. – Коли назвались ныне братьями, так тому и быть. А я вам дядей буду!


В тот час, когда на дворе рязанского князя русские витязи братались, в стольном граде Киеве среди князей пошли рознь да разлад. Они собрались в хоромах великого князя киевского Мстислава Романовича из рода Мономахов и до хрипоты спорили в княжеской гриднице.

– Половцы слезы льют?! – кричал один из князей. – Память ваша, видно, с гулькин нос! Забыли уже, сколько наших слез было пролито! Да нам на руку, что табунщики перегрызлись меж собой аки псы! Кто сказал, что мунгалы сильней нас?! Покажи мне русича, отведавшего силу мунгальскую!

– Не дело говоришь, сват! – перебил его сосед. – Сам глянь на сбегов[7] половецких! Кого татарин не убил, того колодником сделал.

– А когда вы – черниговцы на суздальские города навалились, не так ли себя вели?! – оборвали уже его. – Сколько суздальцев колодниками сделали и продали половцам?! Сколько погостов суздальских в пепелище обратили?!

– Да суздальцам ли нас укорять?! Ваш корень хуже половецкого! За полушку удавитесь!

– Довольно!!! – раскатился по гриднице зычный голос.

Спорщики обернулись. В дверях стоял князь киевский Мстислав Романович. Седые локоны обрамляли его иконописное лицо. Был он среднего роста, сухопарый, и при первой встрече не казался сильным вождем. Однако к его голосу – голосу киевского княжества русские князья до сих пор прислушивались и остерегались перечить воле Мстислава Романовича.

– Не для того мы собрались, чтобы вспоминать обиды старые, – произнес он. – Не для того собрались, чтобы новые распри затевать! На рубежах русских новая напасть – племя злое, не ведающее пощады. Мунгалы как саранча, после них глад и мор! Мужей убивают, женок насилуют и вспарывают животы, а стариков да детей в огонь бросают!.. Мы не в божьем храме, я вас не скончанием времен пугаю! Но все что сказал – верно… – Собравшиеся в гриднице притихли, слушая его властный спокойный голос. – Ежели, братья, мы в сей час не забудем обиды старые – уделы свои потеряем. Только собрав воедино русскую силу, отобьем нечестивых ворогов.

– И кого же мы головой сделаем?! – неожиданно перебил его один из князей. – Уж не тебя ли, Мстислав Романович?..

– Не о том речь, братья, – попытался остановить заново разгоревшийся спор киевский князь, но его уже не слушали.

– Не нам незваных гостей встречать, а киевлянам!.. Да и почем нам знать, а вдруг брешут половцы?! Они подлостей с колыбели алкают!.. Да вам ли киевлянам помощи просить?!

Киевский князь и князь галицкий Мстислав Мстиславович по прозвищу Удатный[8] переглянулись. Они уже переговорили накоротке, когда галицкий князь прибыл в Киев.

– Князья русские, воеводы, удальцы! – голос галицкого князя покрыл выкрики собравшихся. – Не дело грызться как псам! Беда постучала в наши ворота, беда и разорение. И не время в сей час отсиживаться за крепостными валами. Мстислав Романович напраслины не возвел! И половцы не лгут! Злей племени мунгальского на наших рубежах не было. Они сотни племен полонили. От иных городов камня на камне не оставили! А на берегах Лукоморья[9] устроили склады с добычей. Мы можем в землю по плечи врасти, дожидаясь табунщиков за Днепром. А можем опередить удар – и как в добрые времена выступить в степи половецкие! Истребим племя нечестивое, разорим их товарѝща[10] богатые! Что скажете, удальцы?!

– Дело говоришь, Мстислав Мстиславович! – почти единодушно поддержали его собравшиеся. – Идем на Лукоморье!

– А кто рать поведет?!

– Давайте рядить так, – сказал галицкий князь. – Каждый с ратью идет сам по себе! Дорогу друг другу перебегать не будем! Кто первый татар побьет, тот с остальными добычей поделится.

На том и порешили. Князья целовали крест, потом целовались между собой, поклявшись не нарушать договора.


Три года прошло, как Чингисхан послал ту́мены[11] Субудай-богадура[12] и Джебе-нойона[13] в погоню за Хорезмшахом Мухаммедом. Они так и не нашли его на бескрайних просторах северного Ирана. Но продвигаясь все дальше на запад, стерли в пыль немало городов и покорили все встреченные народы. Северный Иран, Азербайджан, Грузия, кавказские племена и племена кипчаков покорились бешеной монгольской силе. Сыновья покоренных народов вливались в орду и вскоре под началом монголов было уже не двадцать, а пятьдесят тысяч бесстрашных головорезов.

Почти год орда отдыхала в разбитом лагере на берегах Калки. В орьгу – ставку Чингисхана летели гонцы от полководцев.

– Выполняя поручение Непобедимого, – передавали они слова Субудай-богадура и Джебе-нойона. – Твои верные нукеры готовятся продолжить поход на запад. Перед нами раскинулась богатая земля урусутов. Урусы раздроблены на мелкие улусы[14]. Среди их коназей нет Непобедимого. Мы испытаем урусутскую силу в бою и вернемся под твое крыло с богатой добычей. Наши бунчуки треплет ветер последнего моря!

Ковыльная половецкая степь ласкала взор монголов. Тучные стада из разоренных половецких кочевий паслись на необозримых просторах Дикого поля. И разносилась над степью заунывная песнь монгола о родных краях и прозрачных водах Онона и Керулена[15].

Два всадника стремительно поднялись на курган с отесанным обломком скалы на вершине – знаком древнего народа, похоронившего здесь павших героев.

Поднявшиеся на курган всадники были похожи на богатырей из древних сказаний. Их потемневшие лица словно высечены были из камня, в узких темных глазах затаилась угроза. Субудай-богадур, прославленный во всех походах Чингисхана. И Джебе-нойон, возвысившийся из нукеров благодаря бесстрашию и воинскому таланту. Субудай-богадур – одноглазый старик с обезображенным от глубокого шрама лицом и высохшей правой рукой, был умен, проницателен и беспощаден. В походах он не потерпел ни одного поражения. Джебе-нойон – среднего возраста, гордый и самоуверенный высокий монгол с неподвижным пристальным взглядом. Они всегда соперничали и всегда помогали друг другу в битвах. Когда Джебе-нойон безрассудно бросался в бой, Субудай-богадур ждал подходящий момент и наносил решающий удар противнику, обескровленному бешеной атакой всадников Джебе. Конница Субудай-богадура, закованная в китайские латы, встречала врага в западне или неслась с диким визгом, опрокидывая вражеские ряды.

– Коназ Киваменя (Киева) собрал пять туменов урусутских дружин и пять туменов кипчакских ханов, – произнес Субудай-богадур.

– Их кровью я орошу копыта своего коня, – отозвался Джебе.

– Урусуты бьются как степные волки. Бьются до последнего вздоха. Сильное и злобное племя.

– Что предлагает мудрый Субудай? – Джебе-нойон продолжал вглядываться вдаль, словно видел за горизонтом богатые города урусов.

– Мы не пойдем на Кивамень. Мы заманим урусов в степь. Они будут идти много дней. Ты, Джебе, оставишь им брошенные стада. Пусть урусы объедаются бычьим мясом и теряют страх. Пусть гоняются за нашими быстрыми нукерами и думают, что монголы слабы и трусливы. Пусть урусы разбредутся по степи как брошенный скот. А мы встретим их внезапно среди курганов и сотрем в пыль.

– Урусы решат, что мы слабы, – кивнул Джебе-нойон. – А кипчаки, увидев наши тумены, разбегутся по степи как зайцы… Да будет так, мудрый Субудай. Я со своими отрядами выступаю навстречу урусам.

Джебе-нойон повернул коня и поскакал в лагерь.

Над юртами тысячников ветер трепал бунчуки – шесты с конскими хвостами и рогами буйволов. Над юртами Джебе-нойона и Субудай-богадура развевались родовые знаки, составленные из конских хвостов и рогов буйвола. Монгольский лагерь напоминал богатые стойбища кочевников.


С отрядом в две тысячи нукеров Джебе-нойон достиг берегов Днепра. К древнему Залозному[16] шляху его воины сгоняли со всей степи кипчакские стада – Джебе-нойон следовал плану Субудай-богадура – усыпить бдительность русских князей и ратников.

Увидев приближающихся монголов, сторожевые разъезды вернулись к реке и отплыли от берега. Их гнедые держались рядом с лодками, фыркая и косясь на резвых монгольских лошадок, разъезжающих возле кромки воды.

– Русские! – крикнул через толмача Джебе-нойон. – Где ваши князья?! Я хочу говорить с главным из них!

– А чего же?! – отвечали ему ратники. – Переплывай на тот берег. У нас князей много. С любым разговаривай!

– На кой ляд пришел?! – неожиданно завопил один из дружинников, погрозив Джебе кулаком. – Поворачивай обратно или я тебе голову срежу!

– Что он лает как пес? – спросил Джебе-нойон у толмача.

– Поносит тебя и грозится голову срубить, – ответил тот.

Джебе-нойон перевел цепкий взгляд с толмача на дерзкого урусута, выхватил из колчана тугой лук и, почти не целясь, пустил стрелу в небо и сбил ею парящего в высоте жаворонка. Он всегда отличался меткостью в стрельбе из лука, даже имя ему дали Джебе – стрела.

– Скажи бродникам[17], пусть лодки найдут, – буркнул толмачу. – Я отправлю к урусам нукеров.

Он подозвал к себе четырех монголов:

– Поедете к ханам урусов. Ведите себя дерзко! Скажите урусам, что мы воюем не с ними, а с кипчаками. Скажите урусам, чтобы били кипчаков и отнимали их скот и богатства. Посмотрим, что из этого выйдет.

– Внимание и повиновение! – в голос выкрикнули послы и, спрыгнув с коней, осторожно спустились к воде.

С застывшим лицом Джебе-нойон проводил их взглядом до другого берега и, не шелохнувшись, ждал до тех пор, пока не появились кипчаки. Они размахивали отрубленными головами послов и толмача.

Джебе-нойон подозвал одного из гонцов:

– Скажи Субудай-богадуру: урусы кипчаков не предали. Урусы ищут битвы!

На следующий день с восходом солнца поплыли над Днепром перестуки топоров и многоголосый гомон.

Джебе-нойон выехал на берег в сопровождении телохранителей-тургаудов. Его обычно бесстрастное лицо дрогнуло в усмешке. Русские сооружали из лодок переправу. План Субудай-богадура пришел в действие.


Десять дней после переправы нукеры Джебе заманивали врага в расставленные силки. Уже через неделю русские перестали огораживать стоянки телегами и забыли об осторожности. Русские и кипчакские удальцы гонялись по степи за ускользающими от них монгольскими всадниками. За десять дней русское воинство растянулось по шляху и рассыпалось по степи на десятки верст. Как того добивался Субудай-богадур.

На двенадцатый день конные отряды галицкого князя и отряды половцев прискакали на берега Калки. Перед ними лежал покинутый лагерь: брошенные впопыхах юрты, ковры и мешки с зерном.

Галицкий князь сменил коня, выхватил из ножен меч и выкрикнул на всю степь:

– Вперед!!!

– Вперед!!! – отозвались ратники, и конная лава бросилась вслед убегавшим.

Всадники стремительно взобрались на ближние курганы и в замешательстве осадили коней.

На поле ждало их свежее монгольское войско. Нукеры сидели в седлах неподвижно, засучив рукава нагольных полушубков и положив кривые мечи на плечо. Над рядами монгольского войска трепетали бунчуки.

Увидев монгольскую рать, кипчаки с визгом и криками ужаса бросились врассыпную. Они сминали подходивших русских ратников и сеяли вокруг панику.

Мстислав Удатный оглянулся на ратников. Русичи смотрели на ряды монгольских всадников с мрачной решимостью. Опытные воины понимали – этот день переживут немногие.

– Дети мои! – крикнул галицкий князь с такой силой, что соседние кони присели, а его жеребец взвился на дыбы. – Не посрамим земли русской! Не пощадим живота своего!!!

И над рядами табунщиков тоже раскатились зычные голоса монгольских воевод. Хрипло взревели походные трубы. Лучники с обеих сторон оскалились, натягивая тугие луки.

И еще через мгновение щелкнул бич божий – сеча началась.

Над полем раскатился страшный звук, разнесшийся на десятки верст, заставивший вздрогнуть в логовах хищников и подняться на крыло птицу. Так встретилось в бою русское оружие с монгольским. От ударов острых клинков не спасали крепкие латы. Человеческие конечности и головы отскакивали от туловищ, словно были привязаны нитками. Смертельно раненые лошади с хрипом валились на землю.

Русские бились отчаянно. На каждого из русичей приходилось по десятку монголов. Субудай-богадур рассчитал верно, растянувшиеся по шляху русские дружины бились не единой ратью, а малыми отрядами.

С дружиной князя галицкого было покончено в несколько минут. Монголы опрокинули русских всадников и на плечах дрогнувших налетели на остатки дружин.

Подготовиться к обороне сумел только полк киевского князя. Ратники спешно ставили в круг повозки.

Первая волна монголов разбилась об их заслоны. С диким воем монголы вновь и вновь атаковали лагерь киевлян, но русичи бились умело и беспощадно.

Субудай-богадур отправил часть орды на истребление разбежавшихся по степи урусов и половцев, а другая часть продолжала атаковать стан киевского князя.

Монголы подожгли степь и принялись швырять в телеги урусов горшки с горючей смесью. В дыму и пламени пожара сечь продолжалась до вечера.

Перед заходом солнца, когда бой сам собою пошел на убыль, Субудай-богадур послал к киевлянам толмача-бродника.

– Если не заставишь урусутов бросить оружие, я изрежу тебя на куски, – сказал он толмачу.

– Субудай-богатырь! – упал тот на колени. – Не я ли служил тебе верой и правдой? За что же ты меня на куски порезать грозишь?!

– Отправляйся к лагерю коназа Мастисляба. Уговори его сдаться. Скажи: монголы позволят тебе вернуться домой.

– Да он же мне не поверят!

– Сделай так, чтобы поверил тебе, урусутская лисица, – Субудай-богадур пристально смотрел на него уцелевшим глазом.

– Сделаю, Субудай-богатырь, – кивнул толмач. – Все сделаю!

– Я награжу тебя за службу, – Субудай-богадур проводил толмача недобрым взглядом.

Толмач с несколькими нукерами подъехал к лагерю киевлян на расстояние полета стрелы. Выкрикнул:

– Эй, святая Русь! Не стреляй!

– Кого там черти принесли?! – донеслось от русских заслонов.

– Послы от Субудая-богатыря – татарского воеводы!

– С чем пожаловал? – толмач услышал голос киевского князя.

– Субудай-богатырь предлагает тебе, Мстислав Романович, мировую! Ежели твои ратники оружие сложат и скарб татарам оставят, им препятствий чинить не станут и с миром домой отпустят. Подумай, князь! Или вы здесь скопом головы сложите!

– Не верю ни тебе, ни татарину! – отозвался Мстислав Романович.

– Я крест животворящий целую, слово даю! – ответил толмач.

– Ты крест поцеловал, а твой татарин-богатырь сделает ли по-нашему?!

Конь под толмачом неожиданно взвился на дыбы.

– А какой ему прок от твоей смерти, князь?! – выкрикнул он. – Ему в этом прока нет! Бросайте оружие и идите себе с миром!

На несколько минут повисла тишина.

Неожиданно повозки разъехались в стороны. За кольцо заслонов вышел Мстислав Романович. Все поле перед киевским лагерем и за повозками было усеяно трупами.

От киевского полка осталась горстка израненных, покрытых копотью воинов. Они стояли под хоругвью, сжимая в руках мечи и копья. Многие держались из последних сил.

– Сим крест свой целую! – выкрикнул толмач, выдирая из-под ворота нательный крест.

Это был знак. Монгольские всадники пронеслись мимо киевского лагеря, пуская на скаку стрелы и истребляя доверившихся на слово.

Все было кончено в несколько минут. Тех из русичей, кто пытался еще бежать, нукеры настигали и рубили наотмашь.

После расправы над киевлянами Субудай-богадур подъехал к их лагерю и долго с неодобрением смотрел, как монголы ищут убитых товарищей. Потери монголов исчислялись сотнями.

– Покажи мне коназа Мастисляба, – приказал Субудай-богадур толмачу.

Среди убитых отыскали нескольких.

– Это киевские князья, – объяснял толмач монгольскому полководцу. – А вот этот и есть Мстислав Романович.

Субудай-богадур без любопытства посмотрел на киевского князя и произнес:

– Многие еще живы, заберите их, я накажу урусов за упрямство, – и спросил нукера: – Были вести от Джебе?

– Джебе-нойон преследует Мастисляба Удалого, – ответил тот.

– Посмотрим, принесет он его золотой шлем или нет? – усмехнулся Субудай-богадур и посмотрел вслед откатившейся сече.


А сборный полк, в котором ехали бояре Булатовы был на расстоянии двух переходов от Калки.

Солнце село за горизонт. В травах звенели птахи. Далеко впереди словно ворочалась гроза. Пока ратники были на марше, они ее не слышали.

– А ведь это битва идет, – неожиданно сказал Алеша Попович. – Други, не время разводить костры! Русские люди гибнут!

И словно подтверждая его слова, выскочили из степи всадники.

Ратники приготовились дать отпор, но оказалось, что это бегут половцы.

– Что с русскими князьями?! – крикнул им вслед Попович.

– Убиты все! – отозвались половцы. – А татар в степи видимо невидимо. Спасайтесь! Спасайтесь!!!

– Вот и все, – прошептал Попович.

Все что теснилось в сердце русского богатыря, все тягостные предчувствия оборотились явью. Он сердцем чуял, что из этого похода не вернется. И пронеслась перед его глазами стремительная вереница ярких картин: ликующий ростовский народ возле ворот города; жена его красавица – Варварушка с сынишкой на руках; старик-отец – мощный и кряжистый как дуб, державший заставу на Диком поле еще с Ильей Муромцем.

И навернулась на глаза богатыря нечаянная слеза, а лицо словно закаменело. Алеша Попович вскочил на гнедого и выкрикнул оглушительно на всю степь:

– Вот и подошел наш смертный час! Подошел час земли русской! Час нашей славы!!! Вперед, русичи!!!

И пустил коня во весь опор.

Витязи вслед за ним оседлали коней. По ночной степи разнесся гулкий топот русской конницы.


Забрезжила кровавая заря. Нукеры Джебе-нойона со смехом вскакивали на отдохнувших за ночь лошадок. Всадникам вновь предстояла вчерашняя потеха – ловить по степи разбежавшихся урусутов и кипчаков.

Джебе-нойон сумрачно наблюдал за сборами воинов. Он снова напоминал языческого идола, вытесанного из окаменевшего от времени, потемневшего дерева.

Внезапно его конь насторожился. Джебе-нойон прислушался и отпустил повод. Его горячий, злобный жеребец стремительно взобрался на ближний курган.

Увиденное заставило монгольского полководца крепче сжать челюсти.

Из тумана призраками вырастали урусутские всадники.

Джебе-нойон спустился с кургана и подозвал нукера:

– Скачи к Субудай-богадуру. Скажи ему: Джебе готовится к битве с урусами. Пусть спешит ко мне. Скажи: сброд, приставший к нам по дороге, рассыпался по степи как горох. Скажи: монголы ждут монголов. Скачи!

Нукер сверкнул глазами и хлестнул коня.

– Труби сбор, поднимай бунчук! – приказал Джебе-нойон другому нукеру.

Хрипло и яростно взревели походные трубы. Над курганом взметнулся бунчук Джебе-нойона. Со всех сторон к нему скакали тысячники. Нукеры спешно бросали в переметные сумки скарб и готовились к битве.

– За курганы, за курганы! – кричали сотники. – Готовьтесь к бою! Урусы за курганами!!!

Джебе-нойон вновь поднялся на курган. Утренний туман уже растаял, рать урусов была как на ладони.

На мгновение русские витязи показались Джебе высеченными из камня. Над их рядами висела мертвенная, жуткая тишина. Словно ночной мрак возродил убитых накануне воинов. Только вольный ветер трепал хоругви и стяги русских городов.

И в такой же тишине строились ряды монгольских всадников: десяток за десятком, сотня за сотней, тысяча за тысячей. Уже сейчас было видно, что бой будет неравным, на каждого урусута приходилось по два монгольских воина.

Джебе-нойон пустил к русским рядам толмача из кипчаков.

– Не знающий поражения Джебе-нойон приказывает вам сложить оружие! – выкрикнул тот. – Если вы бросите мечи, каждый из вас будет с почетом отпущен домой к своим женкам и деткам!

– Как вы киевлян пощадили, супостаты?! – раздался гневный крик со стороны русской рати, и толмача снесло с коня каленой стрелой.

Губы Джебе-нойона дрогнули в скупой усмешке. Он кивнул, и со стороны монгольского войска выехал огромный всадник.

Этот вызов урусуты поняли уже без толмача.

– Вот и час мой пришел! – с улыбкой произнес Добрыня Золотой Пояс, еще крепче сжимая древко копья. Он выехал на поле, обернулся к русскому воинству, снял шелом и поклонился. – Прощайте, други мои! Не поминайте лихом!

Монгольский великан смотрел на урусута насмешливо. Где бы не появлялась орда, он с легкость побеждал и убивал батыров чужих земель.

Русич и монгол разъехались в стороны. Тишина над рядами стала еще отчетливей.

В ясном небе пели жаворонки. Солнышко поднималось над полем. Его золотые лучи играли на латах ратников и серебряной сбруе коней.

– С нами Бог, – шепнул Добрыня и тронул острыми каблуками бока коня.

Монгол выкрикнул что-то дикое. На его вопль в голос отозвалась орда.

Противники стремительно понеслись навстречу. В ушах богатырей засвистел ветер. Из-под копыт коней вылетали комья земли.

С треском, подобным грому, встретились копья богатырей. От страшного удара копье монгола разлетелось в щепу. Но доспехи Добрыни выдержали, а копье русского витязя пробило монгола насквозь. В горячке, не чувствуя веса в дюжину пудов, Добрыня поднял противника на копье и стряхнул на землю. Конь монгола унесся вдаль, потеряв всадника.

– А-а!!! – с восторгом отозвались русские ряды.

– Уй! Вай-дот! Кара-батыр убит!!! – завопили монголы.

А Добрыня с улыбкой посмотрел на русичей, в его ясных глазах отразилась русская рать. Он улыбнулся и, перегнувшись внезапно, выплюнул сгусток крови. Через мгновение кровь у него пошла горлом, и он медленно свалился с коня наземь – удар монгольского богатыря не прошел даром. Глаза у Добрыни в последний раз широко открылись, а на окровавленных губах блеснула улыбка. Теперь в его застывших глазах отражалась не русская рать, а небо.

Оба воинства застыли в замешательстве.

Но спустя мгновение к орде вылетел всадник в темных от запекшейся крови доспехах и выкрикнул:

– Чего вы ждете, монголы?! Вперед!!!

– Уррагх!!! Вперед!!! – отозвалась орда на бешеный клич Джебе-нойона и бросилась на русский полк.


Скрежет и звон оружия Субудай-богадур услышал издалека.

– Джебе потеряет голову в этих степях, – усмехнулся он.

Нукер, принесший весть о встрече тумена Джебе-нойона с русской ратью, почтительно смотрел на прославленного полководца.

– Чего ты ждешь? – спросил Субудай-богадур одного из тысячников. – Поднимай орду! Поднимайте бунчук! Трубите в трубы!!!

И вновь над степью раскатился рев походных труб. Бронированная конница Субудая собралась в мгновение ока.

Субудай-богадур вышел из юрты, приземистый и широкий. Кивнул, оглядев тумен.

– Уррагх!!! – возопил один из тысячников, размахивая над головой кривым мечом, и орда подхватила клич: – Уррагх!!! Уррагх!!!

В тот момент, когда конница Субудая рванула вперед, бой русских ратников с монголами достиг предела. Монголы и русские бились так, словно хотели навеки истребить память друг о друге. От могучих ударов мечи рассыпались в руках воинов, копья переламывались как соломинки. А для того, чтобы убить противника и трех стрел было мало. Сбитые с коней русские бились в пешем строю. Их мечи и огромные топоры выкашивали монголов как тростник.

Джебе-нойон носился над полем брани дьяволом, стрелы и копья урусутов отскакивали от него как от заговоренного. Но его воины гибли сотнями. Вскоре монгольские всадники до того превышавшие русских ратников почти вдвое, выровнялись с врагом по численности. «Это не люди, – хрипел Джебе. – Это степные волки…» Один урусут стоил пятерых бешеных, не ведающих пощады нукеров. Уже после первых минут боя Джебе-нойон понял – монголы столкнулись не с обычными ратниками, а с могучими богатырями, каждый из них был равен силой Кара-батыру.

Особенно много монголов истребили три урусута: огромный светловолосый гигант, вокруг которого громоздились горы убитых нукеров; высокий старик, бившийся тяжелым обоюдоострым топором; и молодой воин, с поразительной ловкостью сражавшийся двумя мечами. Это были Алеша Попович и Коловратовичи.

Увидев поредевшие ряды тумена, Джебе-нойон взвыл от бешенства и во весь опор помчался на старика-урусута. Его жеребец топтал мертвых и раненых, и своих, и чужих. В нескольких саженях от старика Джебе-нойон прыгнул с коня и сбил русского с ног. С головы монгола слетел железный шлем. Русский поднялся, глядя в узкие глаза монгола, и тоже сбросил шелом.

Они сошлись в поединке как два барса. Монгол и русский применили все хитрости и всю силу, бились руками и ногами. Но сталь отскакивала от брони, а в кулачном бою они оказались равны.

Наконец русский богатырь изловчился и сжал монгола в удушающем захвате, кости Джебе затрещали от медвежьей хватки урусута.

– Уй! – захрипел он. – Вай-дот…

Джебе-нойон напрягся из последних сил и ловкой подножкой уронил урусута. Они упали на землю. Джебе-нойон изворачивался как змея, но так и не смог вырваться из рук урусутского батыра. В его глазах уже померк свет. Из последних сил монгол принялся шарить по земле. Его рука наткнулась на тяжелый булыжник. Джебе-нойон собрал остатки сил и через плечо с оттяжкой ударил по голове русского. А почувствовав, что хватка урусута слабеет, ударил еще несколько раз.

– Урусутский заговоренный мангус[18], – прохрипел Джебе, поднимаясь с земли.

Урусут уже испустил дух, его голова была разбита до крови.

– Батюшка! – страшно и горестно выкрикнул молодой урусутский батыр, бившийся двумя мечами.

Джебе-нойон пристально посмотрел на него. На глазах сына он отрезал у старика голову и потряс ею.

– А-а!!! – закричал молодой воин, опрокидывая монгольских всадников.

Он бежал через горы трупов к Джебе-нойону. И неизвестно, чем бы закончилась схватка Джебе с молодым богатырем, но в этот момент на поле ворвалась лава всадников Субудай-богадура.

– Други мои, стоим до конца! – разнесся над полем голос Алеши Поповича.

И сеча возобновилась с новой силой.


К вечеру русская рать пала.

Субудай-богадур спустился с кургана на поле, усеянное телами воинов. Монгольского полководца захлестнуло бешенство. К концу битвы от двух прославленных туменов осталось всего пять тысяч: четыре тысячи всадников Субудая и тысяча всадников Джебе.

– Покажите мне русского батыра Поповича, – сказал он, сверля толмача глазом.

Его привели к кургану из тел монгольских воинов, на вершине которого сидел потемневший от запекшейся крови ростовский богатырь.

Вперед Субудая выступил кипчакский толмач.

– Славный батыр! – перевел он слова монгольского полководца. – Мой непобедимый владыка наделит тебя улусом и туменом отчаянных нукеров. Встань под его бунчук!

В ответ Алеша Попович не произнес ни слова.

– Батыр! Субудай-богадур предлагает мир только один раз! Соглашайся!

– Вяжите его арканами, – приказал Субудай-богадур нукерам. И две дюжины монголов принялись карабкаться по кургану трупов. Они были похожи на летучих мышей.

Алеша Попович поднял голову. Он уже понимал, что пришел его последний час. Собрав остатки сил, поднялся и оглядел поле брани. В живых из русских остался только он. Поле в несколько слоев было завалено трупами зарубленных людей и лошадей.

– Врешь! – неожиданно выкрикнул Алеша Попович, вздымая над головою кулаки. – Жива земля русская!!! Мы еще…

Но закончить не смог, со всех сторон его захлестнули волосяные арканы. Богатыря повалили с ног, как медведя опутали веревками и цепями.

Подвели к Субудай-богадуру.

– Нет, ты не мангус, – задумчиво произнес тот. – Ты – человек, как все – из мяса и крови.

– Он не простой батыр, – поклонился ему кипчакский толмач. – Это оборотень – волкодлак[19], русичи называют их хоробрами.

– Что значит «хоробр»? – уже с любопытством спросил его Субудай-богадур.

– Они заговоренные, – ответил тот. – Их железо не берет. Убить такого можно только камнем или удавить.

– Дзе-дзе, – с удовольствием произнес монгол. – Ты можешь научить моих батыров быть неуязвимыми от стрел и мечей? – спросил он русского богатыря.

– Убей меня сразу, не томи, – ответил Алеша Попович.

– Что он сказал? – спросил толмача Субудай-богадур.

– Он просит, чтобы ты убил его, – ответил толмач.

Субудай-богадур с удивлением посмотрел на плененного урусута, но через мгновение на его лице отразилась ярость.

– Забейте урусута камнями! – приказал нукерам. – Забейте его, как бешенную собаку! А князей выведите на дорогу!!!

Он, не оглядываясь, поскакал прочь с поля битвы, уже не прислушиваясь к глухим ударам камней позади себя.

Плененных в сече князей вывели на шлях. Сначала Субудай-богадур хотел пощадить их, но гнев захлестнул его.

– Затопчите урусов копытами коней, – приказал он нукерам и стал бесстрастно смотреть, как монгольские всадники стремительно приближаются к пленным урусутам.

Ни один из них не дрогнул и не опустился на колени. Всадники сбили их с ног и принялись бешено кричать и нахлестывать жеребцов.

Так оборвалась жизнь полоненных русских ратников.

– Нам пора уходить из этих злых степей, – сказал Субудай-богадур подъехавшему Джебе-нойону.

Тот кивнул в ответ. В то утро пали в бою почти все нукеры его тумена.


К рассвету монголы сложили из павших соплеменников курган. Обложили убитых хворостом, бревнами и сухим камышом.

Субудай-богадур и Джебе-нойон взяли по факелу и подожгли курган со всех сторон.

– Бай-аралла, баатр дзориггей! Спасибо, доблестные богатыри! – оглушительно выкрикнул Субудай-богадур, когда над курганом взвился дым. – Байартай! До свидания!

И в ответ ему орда выдохнула:

– Кху!!! Кху!!! Кху!!! Байартай!!! Байартай!!! Байартай!..

Евпатий обернулся на клич степняков. Он стоял возле могилы отца.

– Прощай, батюшка, – прошептал он, покрывая могилу корзно, плащом отца. – Прости меня…

Он поднялся с колен и медленно пошел в сторону Руси.

А эхо еще долго носило над степью монгольское: «Байартай!..» Уже орда под скрип повозок исчезла за горизонтом. А в воздухе все еще перекатывалось: «Байартай! Байартай! Байартай!» Словно «Прощай!» табунщиков повторяли стаи ворон и галок, тучею кружившихся над полем брани.

Но вскоре Коловрата окликнул знакомый голос:

– Побратим!

Евпатий обернулся и увидел княжича ростовского Василия Константиновича. Тот опирался на сломанное древко копья.

Евпатий подбежал к нему, обнял.

– Живы русичи! – улыбнулся он. – А я, брат, уж и не чаял свидеться с тобой!

– Слава богу, остался жив, – отозвался Василий Константинович. – Оглушил меня татарин. Да видно убитыми засыпало. Так и жив остался. Не ведаю, кто еще из ростовских живой.

– Алешу Поповича, как и батюшку моего, камнями до смерти забили, – сказал Коловрат.

Василий Константинович отер с лица пот:

– Неужто только мы с тобой выжили?

– Видно не судьба голову здесь сложить, – ответил Евпатий. – Идем домой, брат. Русь нас ждет. Чует мое сердце, это не последняя наша встреча с татарином.

И они пошли в сторону Днепра. За их спинами поднимался столб чадного дыма, там горел курган из тел убитых монголов.

Так в лето одна тысяча двухсот двадцать третьего года погибла на берегах Калки слава русская. Немногие выжили в той страшной брани. Одними из выживших были побратимы: Евпатий Коловрат и князь ростовский Василий Константинович.


И понеслись годы, не уследишь. Весна сменялась летом, лето осенью; начинали дуть студеные ветра, наваливались с полуночного севера зимы. Четырнадцать лет минуло с тех пор, как пали в половецкой степи русские полки в битве с татарской ордой.

Евпатий оженился, обвенчался со своей суженой – Настенькой; пошли у них погодки: Иван да Марья, Василий, Степан, Варвара. Детишки росли здоровыми и сообразительными, радовали глаз родительский. Евпатий отдал их на обучение в греко-славянскую школу.

Князь Василий Константинович тоже женился и со временем сел на стол – княжение в Ростове.

Дружба между побратимами окрепла. Коловрат, выполняя волю рязанского князя Юрия Ингваревича, время от времени навещал названого брата. Вооружившись рогатинами, они поднимали из берлог и с лежанок медведя. А по вечерам, взобравшись на крепостные валы Ростова, продолжали начатый еще по обратному пути с Калки разговор:

– Смутные вести доходят с Дикого поля, – говорил Евпатий. – Будто татары готовятся к новому походу на Русь. А держит их лишь грызня между ханами – власть делят. Хан Чагониз убрался на тот свет, а приемыша достойного не оставил. Ханство свое поделил на княжества, сыновьям да внукам землицу роздал. Среди татар пока что единства нет. А как только один из них подомнет под себя прочих, так и содрогнется Русь. Снова пойдет татарин на нас ордой. А мы с тобой, Василий Константинович, знаем – татарин нас сомнет!

– Не накликай беду, брат, – отозвался ростовский князь. – С нами бог!

– На бога надейся да сам не плошай, – Евпатий умолк на мгновение и снова заговорил: – Ты бы своего дядю – князя владимирского готовил исподволь к скорой брани с табунщиками. Я Юрия Ингваревича нет-нет да начинаю тормошить, чтобы валами крепостными занимался, для городского ополчения оружие ковал. В то лето Господь нашего князя спас, прихворнул он и остался за Днепром, так и жив остался. Не видел он татарина в бою, а мы с тобой видели… Неспокойно у меня на сердце, Василий Константинович. Татарин злобен и бесстрашен, жалости не ведает, кого в полон не возьмет, в огонь да в полымя бросит. В свое время хан Чагониз на полмира замахнулся, мечом да огнем прошел по полуденным, восточным землям. За Камнем[20] булгарских князьков потрепал, кипчаков на колени поставил. Точат мунгалы зуб на земли святорусские, точат…

– Ничего, брат, бог дал Руси новых богатырей. Устроим завтра потеху молодецкую, посмотришь на ростовских удальцов!

– Одно плохо, – покачал головой Евпатий. – На Калке русские богатыри без счета полегли.

– Но земля то русская жива! Жива, брат! – улыбнулся Василий Константинович. – И мы за нее горой встанем! Живота своего не пощадим!..

– Вот то-то и оно, что только мы горой встанем, – кивнул Евпатий. – А когда татарин к нашим рубежам двинет, поднять бы весь народ от мала до велика! Ибо брань будет страшная. Такой брани Русь еще не знала. Не видели такого ворога былинные богатыри. Не видели такого супостата ни князь Игорь, ни вещий Олег.

Было далеко за полночь. Свистали в близком лесу птахи. В православном мире царили тишь да благодать. На востоке уже алела заря. Подходила к концу весна рокового для Руси одна тысяча двухсот тридцать седьмого года от рождества Христова.


Не пустое беспокойство одолевало Евпатия Коловрата в этот час. За тысячи верст от ростовских стен и валов царевичи-чингизиды выбирали преемника Чингисхана – покорителя вселенной, который поведет несокрушимые монгольские тумены и орды татар в поход на запад к последнему морю.

Как только солнечные лучи озарили небо, взревели походные трубы. Их яростный хриплый рев раскатился над юртами чингизидов. Нукеры, собравшиеся перед юртами, упали на колени, приветствуя восходящее солнце.

Рев труб сотрясал воздух. Шаманы камлали, бросая в огонь подношения для добрых богов и великих духов, задабривали мстительных и вредоносных божеств.

Трон Священного Правителя Чингисхана под девятихвостым бунчуком был пуст и ждал преемника.

– Слушайте и повинуйтесь! – зычными голосами выкрикнули глашатаи. – Непобедимые нукеры монгольских туменов, в этот час мы объявляем вам волю Священного Правителя! Слушайте так, словно Непобедимый Чингисхан вернулся с небес Тенгри! Так сказал Священный Правитель: «Батыры, этим я повелеваю возвести на трон своего внука, сына Джучи – Бату! Он поведет сыновей монгольской степи на запад к последнему морю! Да покорятся монгольской силе сердца всей вселенной! Да будет так!»

– Да будет так! – отозвались монгольские тумены. – Бату!!! Бату!!! Бату!!!

– «А внуку своему – доблестному Бату я повелеваю во всем слушать советы моего верного нукера – Субудая, – продолжали читать послание Чингисхана глашатаи. – И опираться на опыт моих верных, преданных нукеров, чьи кони вытоптали половину мира. Да обратятся в пыль и пепел враги великой монгольской орды!»

– Да будет так! – отозвались воины. – Кху! Кху! Кху!

Бату-хан – молодой, мощного сложения монгол величественно поднялся со своего места в ряду царевичей-чингизидов и занял трон Чингисхана.

– Бату!!! Бату!!! Бату!!! – доносилось со всех сторон.

Бату-хан поднял руку и монгольское воинство рухнуло на колени, простирая руки.

– Батыры! – его зычный голос разнесся над степью. – Священный Правитель завещал нам вселенную! И мы выполним его волю! Клянусь именем Непобедимого, мы сотрем в пыль всех, кто воспротивится его воле!!!

– А-а-а!!! – взревели от восторга монгольские воины. – Бату-хан, мы слышим голос Непобедимого!!!

Бату неожиданно вскочил с трона и выхватил из ножен меч:

– К последнему морю!!!

– К последнему морю!!! – взревела орда.


Орда затопила степь. Воины покоренных народов встали под знамя Чингисхана – под серого кречета с черным вороном в когтях. Нет спасения от орды. Все племена, все народы, вставшие на пути – покорены; не покорившиеся – обращены в прах. Монголы не знают пощады, а их владыка не ведает преград.

Еще не забыта память о набеге на половецкую степь туменов Субудай-богадура и Джебе-нойона. Услышав о приближении орды, половцы снимаются с кочевий и уходят за Итиль[21]. Но сейчас у Бату-хана не два тумена, а этот поход не разведка боем, этот поход – завоевание всех земель от севера к югу, от запада к востоку. Как некогда славные предки монголов гунны заставили содрогнуться древний мир, так и монголы принесли из далеких степей завет непобедимого Чингисхана.

Когда орда подошла к берегам великого Итиля, нукеры Шейбани-хана атаковали крепостные валы древнего города Булгар. Предки европейских и сибирских татар – искусные ремесленники и сапожники, защищали город отчаянно. Но монголы разрушили крепостные стены, дома, минареты и мечети из китайских камнеметных машин и стенобитных машин – по́роков. Взяли город приступом, вырезали оставшихся в живых защитников и мирное население. И по законам чингизовой «Ясы» три дня грабили некогда богатый и мирный город.

С верховьев Волги плыли по воде распухшие обезображенные трупы защитников Булгара. Бату-хан осадил коня у кромки воды. Позади него на саврасом жеребце громоздился Субудай-богадур.

– Что это? – спросил у него Бату, указывая на тот берег. Громоздились на нем бревенчатые развалины.

– Урусутские сторожевые башни, – ответил старик. – Когда-то в них жили славные батыры, про одного из них – Илью Муромца урусы сложили немало песен.

– Ты говорил мне, что урусы храбрые воины. Почему они бросили башни? – Бату-хан приставил к глазам ладонь, разглядывая бродников, столпившихся на противоположном берегу. – Почему их земля заросла чертополохом, а на речных берегах живут разбойники?

– Среди урусов порядка нет. Их ханы – коназы не могут договориться между собой. Грызутся как псы, никак не могут поделить дедовский пирог.

– Кто был их дедом?

– Коназ Мономах, владыка Киваменя. Подобно Священному правителю он собрал урусутов под свое крыло. Перед его именем трепетал и народ, и другие коназы. Но эти времена стали преданием. Сейчас урусы слабы. Они будут посылать тебе седобородых старцев. Будут предлагать мир и дружбу.

– Не для мира мои нукеры точили клинки! – надменно произнес Бату-хан. – Я превращу урусутские города в пыль. Я сделаю урусов покорными! Я пронесу имя Священного Правителя до края вселенной!

– В твоих словах я слышу голос Непобедимого, – с почтением произнес Субудай-богадур.

– Эта зима станет последней для урусутской земли, – Бату-хан простер руку над речной волной. – Степь за рекой – наша!

За его спиной громоздилась многотысячная орда. Воины непроницаемо смотрели на проплывающие трупы булгар. Кони под ними храпели и вставали на дыбы, в обозах оглушительно ревели верблюды.

Бату-хан подал знак темникам, те кивнули тысячникам, те сотникам. Хрипло взревели трубы. Конная орда начала переправу на другую сторону Итиля. Река потемнела от голов, плывущих коней. Бродники и половцы, увидевшие начало переправы, вскочили на коней и поскакали по лесистым равнинам в сторону древних русских городов.

А с юга шла на Русь огромная грозовая туча. Сверкали вдали молнии и прокатывались в поднебесье оглушительные раскаты грома.


На старой поляне, где отец обучал Евпатия воинской мудрости, теперь уже он учил сыновей кулачному бою и владению оружием: луком, мечом и копьем.

Его старший сын Иван – отрок тринадцати лет ловко орудовал мечом, высоко подпрыгивал и разил невидимого противника.

– Молодец, Ванюша! – похвалил его Евпатий, вынув из колчана татарский лук, принесенный с Дикого поля. – Подойди ко мне.

– А что это за лук, батюшка? – спросил его сын.

– Это мунгальский лук, – ответил Евпатий. – Видишь, какой тугой. Этот лук бьет дальше и сильней нашего. Мунгалы на скаку сбивали стрелами ратников. Их стрелы латы насквозь пробивают.

Иван взял в руки лук и попытался натянуть тетиву.

– Так у тебя не получится, – улыбнулся Евпатий. – Мунгалы тетиву не натягивают, а держат на ней стрелу, и растягивают сам лук.

Евпатий несколько раз показал сыновьям, как это делается. Покачал на руке монгольскую стрелу с приделанной глиняной свистулькой и пустил ее в ствол вековой сосны. Стрела с воем впилась в дерево, разбрызгивая вокруг сосновую кору и щепу.

– Ух-ты! – выдохнули мальчишки и принялись по очереди натягивать монгольский лук.

Евпатий с улыбкой смотрел на них.

За чащобой слышалась песня, девки собирали по берегам лесных речек обожженную первыми морозами калину. Листья осыпались с берез и кленов. Страда давно закончилась. Хлеба обмолотили и ссыпали зерно в закрома. Над Рязанью с утра до ночи плыл колокольный звон. Пришла пора вести под венец сыновей и дочерей.

И в нескольких верстах от города слышен был малиновый звон рязанских колоколен.

Младшие сыновья Евпатия принялись биться на палках, а старший продолжил упражнения с мечом.

– Господи, – прошептал Евпатий, прислушиваясь к песням, доносившимся из лесу, к колокольному перезвону и шуму ветра в сосновых кронах. – Господи, благослови! Жива Русь.

Домой возвращались полевой дорогой. В небе густо летели косяки перелетных птиц. День был теплый, ласковое осеннее солнце радовало.

К Евпатию подбежал младшенький Стёпка:

– Тятя. Расскажи про Добрынюшку!

Евпатий улыбнулся:

– Слушайте, богатыри! Долго ли, коротко ли сказ сказывается, слово к слову складывается. А во времена не столь давние вырос в Рязани-городе удалец-молодец Добрыня-свет-Никитич! Ростом вымахал в косую сажень и силушкой бог не обидел. А задира да просмешник был, не приведи Господь! То одного словом заденет, то другого. Но кто его на похвальбе не ловил, в честно́м бою одолеть не смог! Одного славного удальца Добрыня побил, другого. И пошла по земле русской молва, де живет на Рязани молодец, равных которому ни в одном конце нет. Услыхал об этом старый Илья Муромец и решил проведать Рязань. Посмотреть, что за богатырь на Руси появился. Приехал в город крестьянин крестьянином, никто его не узнал. Привез на подводе кадушек с солеными огурцами, торг на рынке ведет. А сам слушает, что про Добрыню Никитича говорят. А говорят про него разное, кто за удальство хвалит, кто за озорство корит. Призадумался Илья Муромец. Какой же Добрыня богатырь, коли озорства от него больше? Богатырь за Русь на дальних рубежах горой встает, ворогов бьет. А Добрыня только по кабакам шляется да бахвалится. А тут, как на грех Добрыня на рынок пожаловал, начал озоровать, добрых молодцов задирать. Не выдержал тут старый Илья, встал ему поперек дороги. «Что это ты, старина, на меня так бойко глядишь?» – усмехнулся Добрыня Никитич. «А вот то и гляжу, что ты отца своего с матерью позоришь, с лихими людьми хороводы хороводишь!» – ответил Муромец. «Шел бы ты, старик, покуда цел. Я ведь богатырь рязанский, а не какой-нибудь пострел!» – сказал Добрыня Никитич. «Вот уж насмешил ты меня! – расхохотался старый Илья. – Много скоморохов я видал. Видно, и ты из таких. А коли не брешешь сейчас, так пойдем за вал и вволю потешимся там!» От таких речей старика Добрыня онемел. А потом как захохочет и говорит: «Ну, пойдем, коли напросился сам!» Вышли они за крепостные ворота, народ за ними валом валит. Добрыня все на смех принял. Но как бороться начали, улыбка с его лица сошла. Боролись Добрыня с Ильей Муромцем с утра до вечера. Добрыня уже смекнул, что с богатырем сцепился. А Илья Муромец на себе почувствовал силу Добрынюшки. Уж вечер наступил, блеснул на небе месяц, а богатыри все сшибаются, как две грозовые тучи. И вдруг окликает их из темноты человек: «Не пора ли вам на мировую пойти, славные удальцы, русские богатыри?» Илья Муромец с Добрыней замерли и видят, как из темноты выходит князь рязанский Юрий Ингваревич. Поклонились ему в пояс. А он им и говорит: «Время ли ссориться русским богатырям? Я, Добрыня Никитич, давно уж с тобой потолковать хотел. Пора тебе свою силушку да удаль богатырскую на благо русской земле принести». «И я с тем же приехал к нему», – кивнул Илья Муромец. «Да кто ж ты будешь?» – спросил его князь. «Муромец я, светлый князь. Илья Иванович», – сорвал Илья с себя колпак крестьянский, и народ охнул! Поклонился ему в ноги Добрыня Никитич: «Знал я, что не простой удалец мне встретился. Да не знал, что то был сам Илья Муромец! Прости меня, батюшка, за мое озорство великое. Как скажешь теперь, так и поступлю!» – — «Силушка в тебе, Добрынюшка, богатырская! Ждет земля русская еще одного защитника. Ждут тебя, Добрынюшка, дальние рубежи на Диком поле! Слушай, честной народ! Появился у земли русской защитник, а звать его будут Добрыня Золотой Пояс!» – и с этими словами старый Илья протянул Добрыне Никитичу золотой пояс, который сорвал когда-то с Тугарина поганого…

И вдруг горло у Евпатия пересекло резкой болью – вспомнил последние минуты Добрыни Никитича. Вспомнил, как богатырь поднял на копье Кара-батыра, и как сам богу душу отдал.

– Что с тобой, тятенька? – спросил его Стёпка.

Евпатий перевел дух:

– Все хорошо, сынок. Когда-нибудь я вам расскажу не былину, а быль – как Добрыня Никитич бился с татарином.

Древняя Рязань громоздилась вдали каменной глыбой. Ее стены помнили своих богатырей.

В воротах встретила их Настасья Вадимовна. В руках у нее было лукошко спелых яблочек. Евпатий приобнял супружницу:

– От кого путь держишь, горлица?

– От батюшки иду, – улыбнулась она. – Нынче яблок видимо не видимо.

Евпатий взял одно из лукошка.

– А в лесу как хорошо, – тоже с улыбкой произнес он.

– Мама-мама, – раздался во дворе крик младшей дочурки Вареньки. – Стёпка из лесу змейку принес!

– Вот сорванец, – улыбнулся Евпатий.

Они зашли на двор. Дети столпились над кадкой, по дну которой лениво ползал небольшой уж. Евпатий направился к ним, хотел пожурить сынишку. Но в этот момент за воротами раздался перестук копыт.

– Евпатий! – раздался голос княжеского дружинника Николы Волка. – Князь тебя зовет. Дело срочное!

Не слезая с коня, говоривший заглянул во двор. Коловрат подошел к нему:

– Что стряслось?

– Татарва через Волгу перешла, – вполголоса произнес вестник. – Булгар взят, вырезали всех от малого до великого… Орда у татар несметная, на Рязань идут… Поторопись.

Евпатий вышел за ворота, проводил взглядом дружинника, пустившего жеребца в галоп.

На город медленно опускался осенний вечер.

– С чем Никола пожаловал? – спросила Евпатия супруга. Она тоже вышла за ворота.

– Беда Настенька. Татары на город идут.

– Господи, что же будет то?!

– Сеча будет, если князь не договорится с царьками татарскими, – ответил Евпатий. – Стены рязанские крепки, да и князь наш к набегу табунщиков готов. Поднимем ополчение… Еду на княжий двор. Не жди меня, всю ночь судить-рядить будем.


Евпатий скакал по рязанским улицам и подмечал, что народный сполох по городу еще не прошел. Рязанцы ведать не ведали о надвигающейся с Дикого поля беде. Еще не докатилась до рязанской земли волна сбегов из разоренных татарами половецких и булгарских городов и поселений.

Поднявшись к княжеским палатам, Евпатий оглянулся на город. С восточной стороны поднималась сумрачная снеговая туча, точно орда принесла с собой зиму из-за Каменного пояса. И тотчас с востока дохнуло студеным ветром. Сорвало с деревьев пожелтевшие листья и закрутило над дорогою вихрем.

Евпатий осадил коня возле княжеского крыльца. Чадь[22] принял из его руки повод, и Евпатий поднялся в палаты князя Юрия Ингваревича.

У парадного притвора его встретил княжич Феодор Юрьевич:

– Здрав буде, Коловратович! В недобрый час мы встретились. Орда из половецкой степи навалилась.

– Нам с мунгалами не впервой биться! – ответил Евпатий. – Били татар и снова побьем, если они слов не послушают!

– Молод я был для той славной сечи, – с сожалением произнес Феодор Юрьевич. – Но знаю, что мунгалы воины искусные и бесстрашные. И драться с ними тяжко.

– Потому и тяжко, князь, что один с пятерыми бьешься. А на всякие хитрости и подлости татарин горазд. И пощады от него не жди. Рать киевскую они обманом изничтожили: обещали мир, а как киевляне оружие побросали – зарезали всех.

В этот момент дверь за их спинами отворилась и в проеме показалась огромная фигура юного рязанского удальца Микулы Буслаевича.

– Мир дому сему, – пророкотал он. – Князь меня звал!

– Проходи в гридницу княжескую, Микула Буслаевич, – Феодор Юрьевич пожал богатырю руку. Рядом с ним он, довольно крупный мужчина, казался отроком.

Микула Буслаевич узнал Евпатия:

– И ты здесь, Коловратович?! Знать ждет нас потеха ратная!

– Скоро ты вволюшку погуляешь, Микула Буслаевич, – кивнул Евпатий.

Они прошли в княжескую гридницу. Феодор Юрьевич остался на крыльце встречать прибывающих со всей Рязани ратников и бояр.

Собравшиеся к этому часу сидели за широким столом. Князь рязанский Юрий Ингваревич внимательно слушал воеводу Вадима Даниловича Кофу – тестя Евпатия. При появлении новых гостей он перевел с него взгляд и улыбнулся. Юрий Ингваревич был похож на князей из старинных былин, тронутые сединой кудри ниспадали на плечи, а лицо князя было словно высечено из камня. Но на рязанцев и друзей своих он всегда смотрел милостиво. Горе было его врагам. В час гнева светлые глаза князя становились темными как грозовые тучи, а в голосе звенела сталь.

Помимо воевод и бояр за столом сидели княжичи: Глеб и Борис. Евпатий с Микулой Буслаевичем сели на свободные места и тоже принялись слушать воеводу Кофа.

– Татары не дикое воинство, – говорил тот. – Везут с собой стенобитные и камнеметные машины. Горе тому городу, что встал на их пути! Но ежели рязанский полк укрепится в городе, Рязань выстоит.

– Не дело говоришь, Вадим Данилович, – оборвал его молодой и горячий племянник князя Всеволод Владимирович. – Когда это русская рать за городскими стенами хоронилась? На Рязань орда хлынула! Вот и встретим ее одним ударом и сметем с земли рязанской!

– Ты, Всеволод Владимирович, знать не знаешь, ведать не ведаешь, сколько татар на Рязань идет, – сдержанно ответил воевода. – Татарская орда лавой растеклась на сотню верст. Но как войдут они в пределы русские, в леса да болота, снова в кучу собьются. Силы у них несметные. Мы до сего часа не ведаем, сколько татар идет? Булгары брешут, что татар столько, сколько звезд на небе. А ведь на них напала только часть орды… Я думаю, идет на нас не меньше двухсот тысяч копий.

– Быть того не может! – вскочил с лавки Всеволод Владимирович. – Нет таких ратей!

– Стало быть, мунгальские ханы собрали, – остановил его движением руки князь Юрий Ингваревич. – В войске Батыги одиннадцать внуков и сыновей Чагониза. У каждого из них по десять тысяч мечей. А сколько к ним пристало табунщиков не их роду племени, того никто не ведает. Так что орда на нас движется неисчислимая… Я к Батыге отправлю поезд посольский: сына с хитроумными боярами. Дары шлю хану мунгальскому. Может, поворотит он орду от Рязани… Нам бы успеть договориться с князьями русскими. Подняли бы и сами рать не меньше, чем в татарской орде. Если оттянет Феодор Юрьевич час смертного боя рязанцев с татарами, заговорит ханов мунгальских – честь ему и хвала. Русь ему в ножки поклонится. Он завтра с утра отправляется к хану Батыге.

– На смерть сына посылаешь, Юрий Ингваревич, – Евпатий поднялся с лавки. – Мунгалы сраму не имут, слов мира не понимают. Зарежут они послов.

– Никто этого не ведает, кроме Господа нашего Вседержителя! – резко оборвал его князь. – А тебя, Евпатий Данилович, посылаю к князю Михаилу Черниговскому. Убеди его встать рядом с полками рязанскими за землю русскую. Ежели мы врозь биться будем, не выстоять нам против орды. Тебя, Евпатия-удальца, привечают во всех концах. Послушает тебя князь, честь тебе и хвала! А к князю владимирскому Георгию Всеволодовичу посылаю брата своего Романа. За владимирским князем и Суздаль, и Ростов, и Ярославль, и Бело-озеро! Весь народ честной!

– Все сделаю, как прикажешь, Юрий Ингваревич! – Евпатий поклонился в ответ.

– Наутро же собирай спутников, и отправляйтесь с богом! – кивнул князь.

Вскоре в княжеской гриднице гостей набралось столь много, что за столом яблоку негде было упасть.

– Народный сполох поднимать надо, – говорил воевода. – Ополчение вооружим, а это худо ли – тысяч двадцать копейщиков. Плохо ли хорошо, но мужики наши и нож охотничий и рогатину с топором в руках держать умеют. А как рязанцы врукопашную бьются ворогам ведомо. Может и хан Батыга прознает о том.

# Примечания

1

Хоробры – берсерки; воины скандинавов и русов, наследовавшие воинские навыки из глубокой древности.

2

Дикое поле – причерноморские степи (устар.).

3

Синее – Азовское море (устар.).

4

Палестины – пашни (устар.).

5

Кладенец – легендарные мечи русских сказок и былин.

6

Наперсник – воспитанник, ученик (устар.).

7

Сбеги – беженцы (устар.).

8

Удатный – удачливый (устар.).

9

Лукоморье – Азовское море.

10

Товарѝща – склады (устар.).

11

Ту́мен – десять тысяч всадников (монг.).

12

Богадур – герой, доблестный воин (монг.).

13

Нойон, ноён – господин, владетельный князь (монг.).

14

Улус – княжество (монг.).

15

Междуречье рек Онона и Керулена – регион коренных монгольских степей.

16

Залозный – Железный шлях (устар.).

17

Бродники – предшественники южнорусского казачества.

18

Мангус – злой дух, чудовище (монг.).

19

Волкодлаки (хортдлаки) – заговоренные воины (устар.).

20

Камень, Каменный пояс – Уральские горы (устар.).

21

Итиль – Волга (тюрк.).

22

Чадь – слуга (устар.).