Гера Фотич
Умереть в раю

© Гера Фотич, 2013

© ИТД «Скифия», 2013

* * *

С любовью и благодарностью моим американским родственникам.

Россия – вечная моя любовь и печаль! Страна помеченных обочин, что становятся папертью…

Глава 1. Прилет

Это было окончание многочасового изнурительного перелета. Осталось позади блуждание по многочисленным залам с блестящими полами, похожими на мраморные столешницы бильярдных столов, где люди, словно шары, толкаемые необходимостью, закатывались в лузы турникетов.

Недолгая скученность и новое пространство. Ближе к долгожданной свободе после бестолкового пребывания в бесконечных прозрачных лабиринтах очередного аэропорта.

Полицейский с окаменевшим в своей сосредоточенности лицом погрозил Василию пальцем и указал им же на проход, где скопилась очередь из дюжины человек.

Он был невысокого роста, без лишней полноты, что не предполагало возможности грубого наезда массой тела, как это представляли многочисленные боевики с участием американских копов.

«Почему я должен идти туда, если рядом есть совершенно пустые проходы между тумб, где сидят такие же болванчики, как этот, и о чем-то мило беседуют между собой?» – подумал Василий. Сделал вид, что не увидел жеста стража порядка. Начал вертеть головой, словно пытаясь сориентироваться в незнакомой обстановке. Как бы ненароком оказался у арки металлодетектора, где прибывшие не задерживались.

Полицейский снова, молча, повторил свой жест и, прижав правую руку к кобуре с торчащей рукояткой пистолета, сделал шаг навстречу.

Теперь движение выглядело угрожающим. Не под стать хищному орлу, высматривающему жертву с блестящей кокарды фуражки копа. Просто в машинальности его движений, выдержанной конкретности жестов, аскетичной мимике сквозило нечто механическое. Похожее на манипуляции робота, который неумолимо будет делать то, на что запрограммирован. Как хлеборезка, опускающая свои острые крутящиеся ножи через равные промежутки времени на поставленную в лоток булку и отделяющая кусок за куском. Точно так же она с тупым безразличием отрежет неосторожно оставленный на запеченной корочке ваш палец, залив все вокруг липкой кровью. И будет продолжать резать дальше без какого-либо сожаления о случившемся.

Василий не стал больше испытывать судьбу и вернулся в указанную очередь. Теперь он был уже примерно пятнадцатым. С завистью смотрел, как подошедшие позже него беспрепятственно катились, не задевая бортов, в последний накопитель мимо стойки, где он безуспешно пытался проскользнуть.

Это было непонятно и унизительно.

С чувством неравенства и ущемленного самолюбия, все более возрастающим ощущением расовой дискриминации, переходящей в ненависть, он продвигался в очереди навстречу полицейскому. И оказавшись напротив, получил еще один бланк для заполнения. Краем глаза увидел, что свободно проходили только граждане с синими паспортами. Осознав необходимость соблюдения новой формальности, смиряя внутренний протест, все же не выдержал. Для собственного оправдания чуть слышно пробурчал:

– Сколько можно их заполнять?

Взяв бланк, мельком взглянул на стража порядка, ожидая увидеть насмешку презрения к глупому чужестранцу. Но тот едва улыбнулся, добродушно раздвинув в стороны плотно сжатые губы, выявив сеть морщинок в уголках глаз, обозначив кокетливые ямочки на щеках.

И от этого чужого ехидства, без какого-либо превосходства, а с сочувствием и пониманием к замученному долгим перелетом пассажиру, вся ненависть, копимая Василием в этой пресловутой очереди, переросла в благодарность.

Он ощутил восторг от профессионализма стража порядка, отточенной продуманности действий, выражения лица в заранее прогнозируемой ситуации.

Василий представил скрывающийся за данным поведением огромный опыт, совершенствуемый столетиями. Выстраиваемую и принятую модель, куда его, отставного полковника российской милиции, сейчас воткнули как новобранца. Словно кусок теста в заготовленную форму, дающую возможность выпекаться только в соответствии с удобоваримой и принятой в этой стране нормой…

– Привет, дед! – услышал он позади себя веселый голос и почувствовал, как легкая ладонь коснулась плеча.

Обернулся и увидел знакомых парней, рядом с которыми сидел в самолете. Успел с ними поболтать.

Они уже переоделись в футболки и шорты. Неожиданным образом были трезвы, словно не опорожнили за перелет литровую бутылку «Чиваса». Как ни в чем не бывало, стояли, бодро потряхивая исписанными листочками, словно пионеры в очереди на прививку.

– Давайте помогу заполнить! – сказал Сергей, улыбаясь.

Это был черноволосый парень лет тридцати с фигурой баскетболиста. Возрастные прыщики на лице он всячески старался скрыть, замазывая их белым кремом, остатки которого выдавали наводимый макияж. Он путешествовал вместе со своим младшим братом Максимом, который не уступал ему в росте. Даже мог сойти за близнеца, если бы не темное от загара лицо и узкая капитанская бородка, совершенно ему не шедшая.

Одно можно было сказать точно об их сходстве – это то, что виски они пили на равных. При появлении стюардессы быстро прятали бутылку под сиденье. После каждого принятия на грудь шелестели обертками фольги от шоколадки, как ненасытные сладкоежки.

– А ты что, по-английски соображаешь? – с надеждой спросил Василий и протянул свой бланк с паспортом.

– Ну а как же вы думали? Целых два месяца зубрили на курсах. Невест-то американских надо будет охмырять! Как без языка?

Максим хохотнул, прикрыв рот ладонью, и хитро посмотрел на брата.

Сергей достал айпад и, хмыкнув от невольно случившейся двусмысленности, строго покосился на Максима.

Положив сверху полученный листок, взял у Василия паспорт, стал старательно заполнять пустые клеточки латиницей.

– Куда едете? – через некоторое время спросил он. – Гостиница или родственники?

– Дочка у меня с мужем и внуками под Чикаго, – гордо ответил Василий и достал из потайного кармана конверт с адресом.

– Везет вам! – позавидовал Максим. – А нам еще надо найти своих будущих родственников, а потом жениться, вот морока! А вы, верно, на соединение с семьей? Остаться хотите?

– Да, наверное, придется, – ответил Василий с грустью, вспомнив причину своей поездки.

– Так радоваться надо, дедуня! – отозвался Сергей и протянул заполненный бланк. – Паспорт синий с орлом получите!

– Могу не успеть, – горько усмехнулся Василий.

Он уже снова оказался напротив полицейского и тот, пробежав глазами заполненный бланк, сделал на нем какую-то отметку. Оторвав половину, другую пришпилил в паспорт и вернул Василию.

На прощание еще раз улыбнулся, весело произнеся:

– О’кей!

Затем повернулся к Сергею, шедшему следом, предоставив Василию возможность ступить на американскую землю.

Багажа у полковника не было, и он в растерянности остановился посреди зала, где черным плоским змеям, извивающимся под тяжестью взгромоздившихся на них чемоданов, никак не удавалось уползти в свои норы.

Вдруг накатило гложущее одиночество. С благодарностью вспомнил о последних земляках-попутчиках. Решил, что, видимо, не зря они постоянно называли его дедом, хотя ему всего-то пятьдесят! В последнее время сильно сдал, похудел, начал сутулиться. Медленно распрямлялся, когда приходилось долго сидеть, и слегка тянул за собой правую ногу, немевшую все сильнее от ягодицы до колена.

Черные волосы на голове разбавила седина. Они потеряли жесткость и поредели так, что можно было стричься раз в квартал. Брился через неделю, когда замечал, что седая щетина начинает становиться мягкой и располагает к отращиванию бороды. Брови косматились и нависали все ниже, придавая лицу угрюмость и озабоченность.

В спортивной сумке через плечо – только необходимое: пара трусов, столько же носков, еще кое-какие мелочи и взятая по привычке ветхая телефонная книжка с адресами бывших коллег, многие из которых уже ушли в мир иной.

Единственную верхнюю одежду он нес на себе. Это был серый костюм с темным металлическим отливом, который он купил лет пять назад для торжественных мероприятий на службе. В последний раз надевал месяц назад на похороны жены.

Приобрести костюм заставила она же, настаивая на том, что начальнику надо выглядеть солидно. Выбирала в обтяжку, чтобы застегивался только на среднюю пуговицу, выделяя слегка выпирающий живот. Теперь костюм сидел мешковато. Плечи обвисли, а низ брюк упирался в ботинки, как помятые гофрированные трубы.

Ткань была еще плотная, несколько затяжек на бортах были не заметны. А галстук под цвет костюма с голубой рубашкой и серые ботинки делали вид Василия достаточно презентабельным, но только издалека.

На деньги от продажи своей недвижимости он застраховался. Оставшуюся сумму положил на счет в международный банк, оформил карту «виза» и вписал данные дочери как совладелицы. В страховку своей жизни на один миллион долларов и завещание тоже записал ее. Все равно российские банки больше не выплатят, обязательно обманут или убьют.

Под дерматиновой вкладкой на дне спортивной сумки – десять тысяч долларов. Ровно столько таможня разрешает вывозить наличными.

До последнего момента Василий не верил, что его выпустят из страны. Сосед по лестничной площадке говорил, что с продажи квартиры, дома и машины надо уплатить большой налог. А должников налоговики отлавливают в аэропорту.

В Питере всю дорогу лил дождь. И вот сейчас, видя через стеклянные двери голубое небо с редкими кляксами белых кучевых облаков, он вдруг понял, что никакая жизненная сила не сможет вернуть его обратно. Что вот этот полицейский, которого он несколько минут назад ненавидел лютой ненавистью, не отдаст его, хотя бы даже в течение года, указанного в визе! А ему столько и не надо. Лимит, определенный врачами, заканчивался через пару месяцев. Срок визы теперь – как целая жизнь. Но только – чужая.

Обязательный обратный билет – насмешка судьбы.

Но это не огорчало. Он знал, что на его место незнакомая молодая мама положит уснувшего ребенка и с благодарной мимолетной жалостью подумает об опоздавшем пассажире.

Им овладело чувство защищенности. Уверенности в том, что все задуманное обязательно случится и то, что после него останется, перейдет к дочери и внукам вместе с доброй памятью о нем. Он попытался представить чувство их благодарности, но вместо этого ощутил незнакомую ранее легкую светлую грусть.

Улыбнувшись своему новому настроению, Василий неторопливо двинулся за прилетевшими пассажирами, получившими поклажу, и оказался снаружи аэропорта. Почувствовал, как плотный теплый воздух сдавил его со всех сторон, окончательно выжимая остатки влажной прохлады и настороженности, которые он неосознанно провез из России через все границы где-то глубоко внутри своего организма. Как контрабанду.

Вокруг было шумно. Шарканье кроссовок и покрышек автомобилей глушило редкий стук каблуков. Хаотичное движение человеческих тел в разноцветных легких нарядах создавало праздничное мельтешение, похожее на плескание конфетти, подхваченного ветром.

Люди громко болтали на непонятных языках и жестикулировали. Как только их взгляды встречались с Василием, они улыбались ему, словно старые знакомые, ожидая аналогичной реакции. Видя его растерянность, не обижаясь, шли дальше по своим делам.

От этой окружающей доброжелательности казалось, что он прилетел в гости к далеким родственникам, о которых не знал. Василий рассматривал их лица, стараясь уловить нечто близкое, объединяющее с ним. Пытался ответить улыбкой, но постоянно опаздывал, не успевая настроиться эмоционально, посылал флюиды в никуда.

Проходившая мимо полная чернокожая женщина в красных обтягивающих рейтузах неожиданно остановилась. Повернулась к Василию. Чуть склонив круглую щекастую голову набок, вопросительно приподняла бровь и что-то спросила, задорно шевеля пухлыми губами. Не дождавшись ответа, нахмурилась и задала другой вопрос. К ней присоединился смуглолицый парень с козлиной бородкой и заинтересованно встал рядом. Произнес несколько слов.

Василий смотрел на их лица, чувствуя в интонациях голосов, непривычном сочетании звуков теплоту и заботу, от которой на душе становилось очень хорошо. Было приятно так стоять окутанным маревом искреннего внимания.

Он с наслаждением улавливал в этой речи знакомые слова из школьной и университетской программы по английскому языку. Казалось, что молодое беззаботное прошлое вновь встретило его здесь, дав возможность заново почувствовать свободу. При этом ощутить не страх получения плохой отметки за невыученный урок, а умиление от безнаказанности.

Рот невольно растянулся в ответной улыбке. Хотелось как можно дольше продлить это странное общение, но, пересилив себя, он с сожалением отрицательно покачал головой. Произнес одно из тех немногих иностранных слов, зацепившихся в его памяти:

– Сорри!

Незнакомцы тут же улыбнулись ему в ответ. Женщина помахала ладошкой, и они поспешили раствориться в потоке пассажиров.

Василий продолжал смотреть им вслед, наблюдая, как, смешиваясь с толпой, они множились и делились, становясь многоликой многообразной массой, состоящей из разноцветных лиц, рук и ног, торчащих из футболок, штанов и кроссовок, двигающихся к стойкам, замерших на эскалаторе, едущих в инвалидных колясках.

Это созерцание несло с собой ощущение экзальтированной эйфории. Люди любую чужую неприятность были готовы погасить как заразу своим единым порывом добродушия.

Все вокруг улыбалось: переливаясь, светились автоматы, продающие напитки и печенье, подмигивала реклама, продавцы за прилавками приветливо кивали, приглашая зайти, добродушно жужжа, проезжала уборочная машина. Все это соединяло людей в единый конгломерат счастья. И даже вздернутые красными рейтузами огромные ягодицы тучной удаляющейся негритянки, казалось, хихикали от удовольствия своего существования, вздрагивая при каждом энергичном шаге их владелицы.

Всеобъемлющий жар продолжал укутывать все вокруг своим проникающим глубоким теплом, и Василий подумал, что эта страна находится ближе к солнцу, которое рождает своими лучами маленькие солнышки на металлических перилах, никелированных ручках дверей, в душах самих американцев.

«Это рай! – подумал Василий. – Именно об этом мне писала и говорила дочь. Здесь мне будет хорошо».

Всколыхнувшее его волнение постепенно улеглось, словно душа приняла произошедшее и соединилась с этой новой формой существования, в которой ему предстояло быть.

Он глубоко вздохнул и ощутил резь в глазах. Не ту, что накатывает изнутри душевной горечью, не удержанной ослабевшим сознанием, а легкую, рожденную дуновением прохладного бриза, внезапно коснувшегося роговицы глаз.

Все вокруг слегка помутнело, точно настраиваясь в новом формате. Василий несколько раз учащенно моргнул и слезы отступили.

Глава 2. В России

После выхода в отставку стало ясно, что на пенсию не прожить. Жена постоянно болела, и за ней требовался уход. Сказывалось вредное производство на химкомбинате, куда она попала по комсомольской путевке. Надеялась получить максимальную пенсию и раньше уйти на заслуженный отдых.

Решили переехать на дачу, а квартиру в городе сдавать. Дочь к тому времени уже плотно обосновалась в Америке, и Василий, покинув государственную службу, не боялся, как раньше, получать от нее редкие весточки.

Валерия продолжала писать, что на днях получит гражданство и приедет в гости с мужем и двумя сыновьями. Но длилось это получение уже давно. Как ей удавалось незаконно находиться там? Было непонятно.

За пару лет до отставки Василий худо-бедно освоил компьютер, за что был очень благодарен одному из своих подчиненных. И теперь они с женой могли общаться с дочкой по скайпу.

Выходила в эфир Валерия не часто. Обычно поздно вечером или рано утром. И хотя дата и время сеанса оговаривались заранее, компьютер в спальне не выключался. Ночью мерцающий монитор освещал убогую обстановку: разложенный диван без ножек и спинки, платяной шкаф, маленький журнальный столик у дверей, через которые можно было попасть прямо на кухню. Печь в холода топилась через день. Запах горелой древесины казался Василию лечебным. Он вдыхал его полной грудью. Ощущал в его терпкости спокойствие. Гармонию души и тела.

Пробежав по новостным сайтам, Василий снова открывал окно скайпа, где в таблице контактов светилась всего одна строчка. С именем дочери.

Майские праздники в деревне ощущались звоном лопат на участках и стуком молотков, приводящих в порядок дома после зимы.

Только недавно полностью сошел снег, насытив землю влагой. А с неба непрестанно лил дождь, не давая работать. Надо было успеть за лето утеплить дом, чтобы спокойно остаться зимовать. Купленные стройматериалы лежали в сарае. Но к нему из-за образовавшихся луж было не подступиться. Работать под дождем Василию не хотелось. Ему казалось, что боль в ноге – от простуды, и лишний раз мерзнуть не желал.

Валентина ему не помощница. Мучается своей беспомощностью, но, опираясь на палку, изо всех сил сопротивляется неизвестной болезни. В последнее время ноги стали беспокоить меньше, зато появился глухой внутренний кашель, от которого никак не избавиться. Тот вырывался неожиданно, и чтобы его остановить, надо было присесть, обняв грудь руками. Хорошо бы в больничку. Да как-то все… обойдется. Выходила во двор, стояла около лавочки, глубоко вдыхала весеннюю свежесть. Надеялась, что деревенский воздух затянет нанесенные городом раны.

Утром предстоял очередной сеанс связи, о котором договорились с дочкой на прошлой неделе. Прислушивались: не зазвучит ли знакомое пиликанье из компьютера.

Василий в очередной раз с сожалением посмотрел в окно. Вечный дождь. Оглядел комнату: может, что подремонтировать? Да вроде все, что можно было, уже…

Достал со шкафа коробку с шахматами. На столе – сборник дебютов. Расставив фигуры, углубился в хитрые комбинации. Изредка оборачивался, чтобы посмотреть на супругу.

Та за кухонным столом протирала посуду белым вафельным полотенцем и что-то нашептывала себе под руку, словно колдовала, выводя круги на глянцевой поверхности тарелок. Рядом с ней лежал серый медвежонок. Жена постоянно носила эту куклу, надеваемую на руку, с собой. Перекладывала с места на место, чтобы та всегда была на виду.

Трель компьютера, как всегда, неожиданна. Жена сидела ближе и, привстав, нависла над клавиатурой, занеся руку. Но опять забыла, какую клавишу нажимать. В нетерпеливом смущении не рискнула. Дождалась помощи мужа.

На экране появился знакомый угол комнаты, завешенный ковром с изображением летящих ангелочков и приколотой иконкой Николая-угодника, которую дочь получила уезжая. Валерия, как обычно, в красивом платье, сидела на кровати. Рядом на столике в большой тарелке – бананы и персики. Ваза с красными розами.

Василий с женой изучили этот натюрморт до мельчайших деталей. Розы всегда были свежи, а от фруктов, казалось, исходит душистый аромат, словно они только сорваны в саду. Чудилось, что дочь их попала в райский уголок планеты, наполненный светом и теплом. Где щебечут птицы, стрекочут кузнечики и все располагает к доброте.

Жена подсаживалась вплотную к экрану. Она все чаще забывалась во время разговора, и высохшие суковатые дрожащие пальцы тянулись к дочери – коснуться родного чада, пригладить волосы.

Но недовольное сопение мужа, напоминающее закипание чайника, возвращало ее к реальности, заставляя отдергивать руку, словно ошпарившись кипятком.

Валерия рассказывала. У них очень жарко. Много зелени на участке. На работе в больнице все в порядке. Ее любят и уважают. Выписывают премии. Иногда подрабатывает в мексиканском магазине, приносит оттуда свежие фрукты и овощи, которыми все наелись так, что уже не хочется. Плесневеют, приходится выбрасывать. Вместе с мужем и детьми на выходных отдыхают в парке Чикаго. Катаются на каруселях, купаются в бассейне, водные аттракционы…

Обо всем и ни о чем. Как обычно.

Краем глаза Василий замечал, как улыбается жена. Лицо ее светлело, словно с монитора перетекали потоки счастья. Теребила серого мишку, не решаясь показать дочери, напомнить о расставании. После этих сеансов она преображалась. Начинала суетиться на кухне, забывая про костыль. Затворяла тесто на пироги или другую сдобу, будто перед скорыми гостями.

Забывшись, она вновь потянулась дрожащей рукой к голове дочери. Василий не стал ей препятствовать. От компьютера не убудет, а ей радость. В последнее время он стал относиться к жене снисходительно, точно чувствовал предстоящее расставание.

Но едва жена дотронулась до экрана, закашлялась. Съежилась на табуретке, прижимая игрушку к груди, глуша вырывающиеся хрипы. Опасливо поглядывая на мужа.

– Кто это у вас так кашляет? – забеспокоилась дочь.

– Мать немного простудилась, – Василий обнял жену за плечи, прижимая к себе. – У нас дожди. Прохладно.

Неожиданно дочка стала говорить по-английски, обращаясь к кому-то. Затем экран заполнила темно-красная ладошка. Появившаяся внезапно черная наклоненная голова произнесла:

– Привьет!

Это был старший сын дочери Виктор. Уже совсем взрослый. Ему недавно исполнилось четырнадцать. Вечно куда-то спешил. Дед с бабкой никак не могли привыкнуть к его внешности. Каждый раз шарахались от экрана, мельком углядев скуластое лицо, угольки глаз и смоляную мочалку волос. Он всегда улыбался, растягивая толстые губы.

Как ни старался Василий, но почувствовать что-то родное и близкое, объединяющее этого веселого негритенка с дочкой, – нет, не удавалось. И оттого становилось стыдно. Словно не был он хозяин своей душе. Не мог поверить, что это и есть его внук, продолжатель рода. С женой об этом не говорил. Понимал, что она ощущает то же самое.

Валерия с укором что-то говорила Виктору на английском. Тот отвечал, бурно жестикулируя. Затем снова возник на экране:

– Киак диля?

И, не дождавшись ответа, выпал из поля зрения.

Валерия за руку притянула к себе второго сына. Младший, семилетний Даниил – полная противоположностью своему брату. Ангелочек. Белокожий. Длинные вьющиеся волосы. Распахнутые голубые глаза. Молча смотрел в экран. Разглядывал незнакомых ему людей, которых мать называла своими родителями.

– Данила, привет! – ласково обратился к нему Василий. – Я твой деда! Скажи де-да!

– Папа, его зовут Даниил, – перебила дочка.

– Даниил ему не подходит, – в очередной раз заспорил Василий. – Посмотри на него! Будущий русский богатырь! А ты – Даниил…

– Даниил – это тоже русское имя! – настаивала дочь.

– Может, оно и так, только Данила лучше! – подвел итог Василий.

Внук все молчал. Казалось, его нисколько не занимал спор взрослых. Смущенно потирал ладошки, перебирал пальцами, точно катал ими невидимые кусочки пластилина. Даже не пытался произнести какое-либо слово. Изредка указывал на что-то пальцем, как глухонемой. Трогал мать за руку, ожидая ответа. Крутил головой.

Это наводило на мысли о болезни.

Но дочь заверила, что он очень хорошо говорит, просто сейчас стесняется.

Василий с женой смирились с таким объяснением и больше вопросов не задавали.

Немного поболтав, дочка сказала, что ей надо заниматься срочными делами по дому, и она будет рядом.

Василий достал с полки книгу. «Маленький принц» Экзюпери. Стал читать вслух.

Внук слушал, изредка улыбаясь. Когда он хмурился, Василий откладывал текст и начинал, как мог, разъяснять прочитанное. Внук снова светился улыбкой. Василий знал, что Данила его понимает. В душе разливалось тепло. И казалось, что перед ним не плоский экран монитора, а сидит на стульчике сам внук. Протяни руку – и можно взлохматить белые волосики. А тот уцепится своими пальчиками за большую ладонь деда…

– Ну что ты мне парня расстраиваешь! – возмущалась подошедшая Валерия. – Не можешь что-нибудь повеселей почитать?

– Это умная сказка, дочь! Помнишь, я тебе ее читал в детстве?

– Ничего я не помню, папа… Здесь все по-другому. Жизнь другая, и сказки совсем не те…

В течение года после увольнения Василий должен был пройти медкомиссию. Не сомневался, что получит инвалидность и, соответственно, денежную компенсацию. Как-то можно будет существовать. Правая нога все сильнее тянула, немела по утрам. А мотаться в город было тяжело.

Но в медчасти ГУВД только разводили руками, намекая на давнишнюю командировку Василия в Чернобыль на тушение реактора атомной станции. Какой-либо определенный диагноз не ставили, футболили от доктора к доктору. Об инвалидности и речи не шло. Считали, что все дело в позвоночнике. Предлагали записаться на платное обследование, где один снимок поясничного отдела по стоимости был соизмерим с пенсией. Таких денег у Василия не было.

Поликлиника оплачивать не отказывалась. Но главврач стал неуловим. Совещания, командировки. Заявление так и оставалось неподписанным.

В конце концов, чтобы отвязаться, участковый терапевт дал направление в онкологический центр на Березовую аллею.

В погожий денек Василий сдал там анализы.

Ответ получил скоро…

Глава 3. Встреча

– Привет, дед!

Родная речь внезапно вернула Василия обратно к ожиданию чего-то ненадежного, неприятного. Готовности дать отпор или просто уйти, затаив злобу.

Он обернулся.

Молодой светловолосый парень. Низкорослый. Если бы не коренастая фигура, можно было принять за подростка. Лицо сплошь покрыто веснушками. Голубые глаза. Налившиеся красным веки. Яркие губки бантиком.

– Вы мне? – спросил Василий на всякий случай.

Лицо молодого человека было на удивление знакомым, словно когда-то давно видел его.

– Кому же еще? – криво усмехнулся парень. Правой рукой, как гребнем, приподнял свою длинную челку и пригладил назад. В уголках глаз – сеть морщин. Стало видно, что ему давно за тридцать. Красная футболка с двумя нарисованными злыми зубастыми человечками из мультика скрывала хилую грудь. – Видишь здесь другого деда?

– А почему сразу на «ты»? – спросил Василий недовольно. Парень ему не понравился. – Мы знакомы?

– В английском языке слова «вы» нет, – ответил тот насмешливо.

– А ты что, со мной на английском говоришь? – начал злиться Василий. Ему не нравился этот неожиданно возникший островок родины, на котором он оказался, беседуя с незнакомцем.

– Говорю-то по-русски. Только здесь Америка! – парень перестал улыбаться и снова поправил челку.

– И что, значит, уважения никакого нет? – Василий сделал вид, что собирается отвернуться и уйти.

– Какое здесь уважение, дед? Вот если б у тебя бабла полные карманы были, тогда и уважение! Но что-то на миллионера ты не смахиваешь! – он придержал Василия за локоть и, спрятав ухмылку, добавил: – Ладно, чего трепаться! Дочка твоя просила тебя доставить. Ты же сообщил, когда прилетаешь. Пошли в тачку!

– А ты кто будешь-то? – повернулся Василий.

– Да можно сказать и муж! – снова ехидная улыбка.

– Она мне писала, что муж у нее американец! – недоверчиво сказал Василий.

– Все мы здесь американцы, пока не депортировали, – усмехнулся парень. – Знаешь, почему Америку называют свободной страной?

И, не дождавшись ответа, продолжил:

– Здесь нет закона о депортации! Если уж ты проник на их территорию, то можешь свободно жить! Но только до тех пор, пока не совершишь какое нарушение! Вот тогда тебя вышлют! Чуешь? А ты, дед, тоже, видать, американцем хочешь пожить, как я посмотрю?

– Хочу американцем помереть! – не сдержался Василий.

– Ха-ха! Ну ты, дед, хохмач! Лерка и не говорила мне, что ты шутник! Ну, поехали, что ли? Тет меня зовут. Толя по-нашему.

– Это по-какому по-вашему? – Василий не мог сдержать возникшую ранее неприязнь. – Имя себе выбрал кобелиное, как кличку собаке. Тет – не Тет! Тот, не тот! Дочь мою Леркой обзываешь! Она что тебе, плашка для нарезания резьбы?..

Но, вспомнив счастливое состояние, испытанное еще минуту назад, подавил раздражение. Посмотрел вверх на синее небо, почувствовал жар от солнца на своем лице и тихо добавил:

– Василий Петрович меня зовут.

– Да ладно тебе, Петрович, – примирительно сказал Тет, – вместе щи у Валерии хлебать будем! А резьбу твоя дочь точно нарезать может на ком угодно! Где багаж-то?

– Все, что есть, – Василий развел руками.

Тет оглядел его сверху вниз. Остановил взгляд на сумке, висевшей через плечо:

– Ты как на свадьбу собрался!

– Сказал же, на похороны! – буркнул Василий. – Чего языком чесать, сказали везти – так вези!

Тет обиженно махнул рукой, развернулся и неторопливо пошел вперед.

Василий последовал за ним. Ослабил узел галстука. Почувствовал, как горячий воздух проник к шее и стал пробираться к груди.

– Жарко тут у вас! Мне всегда казалось, что Америка и Россия лежат на одинаковой широте!

– Что ты, дед! …Петрович, – поправился Тет. – Чикаго южнее вашего Сочи, а остальные города еще ближе к экватору! Сплошная Африка! Ну, не считая Аляски, конечно.

Они спустились вниз по парапету, затем прошли под виадуком и вышли к автостоянке.

– Сумку можешь бросить в кузов, чтобы в кабине не мешала, – Тет кивнул на огромный старенький джип с широкими колесами.

– Ты что, на нем лес возишь по болоту? – усмехнулся Василий. – Я слышал, дороги у вас тут в порядке.

– Подрабатываю иногда. Кому что перевезти, трейлер или катер доставить. На все случаи жизни. С парковкой проблем нет. Там, где запрещено, и малолитражку не поставишь, а где разрешено – там всегда места навалом! Здесь поездов почти нет – все машинами. Поэтому и дороги хорошие. Кто-то из ихних президентов сказал, что Америка будет жить, пока будут хорошие дороги. Они здесь как… артерии в организме – снабжают каждый закуток! Во я сказанул! – сам себя похвалил Тет.

«М-да. Если дороги – это артерии, – подумал Василий, – то в России уже давно хроническая стенокардия и вот-вот наступит инфаркт. Может, уже и наступил».

– А что, передний номер полицейские сняли за быструю езду? – спросил он, подозрительно обходя машину. – Нарушаешь?

– Да нет, – ответил Тет, открывая дверь кабины. – Здесь так принято! Можно только с задним ездить. Полиция, как правило, позади пристраивается, ей передний номер ни к чему. Никто, как в России, из кустов на обочине не ловит. Ну, поживешь, сам все узнаешь!

Василий положил сумку в кузов под брезент и залез на пассажирское сиденье. На такой высоте ему ездить не приходилось, если не считать переезд за город на грузовике. Он тогда сидел рядом с водителем, показывая дорогу, рискуя выбить головой лобовое стекло на очередном ухабе.

На кожаном сиденье джипа Василий вновь ощутил ломоту в правой ягодице. Чуть сполз вперед, чтобы боль утихла. Выйдя из самолета в аэропорту Чикаго, он вообще едва волочил ногу. Под непривычно жарким солнцем все сразу вдруг прошло. Экая чудодейственная аура Америки! Будто анестезия!.. Но вновь возникшая боль напомнила о цели прилета.

Как только машина выехала со стоянки, Василий пожалел, что не сходил в туалет в аэропорту, и теперь к ломоте в ноге прибавились неприятные ощущения в паху.

– Ты чего ерзаешь, Петрович? – Тет в очередной раз пригладил челку. – Приспичило?

– Ну да, – решил не скрывать правду Василий, чувствуя, что его терпения надолго не хватит. – Может, съедем с дороги в перелесок, я быстро!

– Ты что! – возмутился Тет. – Да здесь за такой перелесок в тюрьму посадят. Да и какой здесь перелесок?! Дешевле в кабине опорожниться. Сейчас выедем на трассу, я заверну к первой кафешке. Это тебе не Россия, где все гадят на обочинах!

Впервые за последние несколько часов Василий пожалел, что он не дома, где можно остановить машину на краю дороги, встать рядом и сделать свои дела. Расслабиться, глядя в открытое поле. Покоситься на старух с детьми, которые ближе к поселку продают зелень и овощи с огородов. А чуть дальше грибники и ягодники предлагают за бесценок свой товар, собранный в лесу. И каждый пытается существовать, приторговывая пирогами, валенками, корзинами, свистульками… Выставляет свой товар ближе к шоссе, словно на загрубелую скатерть многокилометрового стола, простирающегося на всю страну. Не для удовольствия, а чтобы как-то выжить в этом государстве, богатом ресурсами и чиновниками-миллионерами. «Да… – грустно подумал Василий, – великая Россия – страна обоссаных обочин, которые становятся папертью».

Глава 4. Окончательный диагноз

Сейчас уже не вспомнить, каким образом его медицинская карта попалась жене на глаза. Видимо, по рассеянности оставил ее на столе или тумбочке. А может, жена сама залезла в шкаф, где он хранил награды и личные документы. Как смогла разобрать почерк докторов?

Придя со двора, где подбивал стены минеральной ватой и закрывал доской, утепляя дом, он обнаружил жену на полу. Будто просто легла на плетеный из кусочков материи коврик. Свернулась калачиком, поджав ноги к животу. Обнимая руками голову, словно боксер в закрытой стойке. Этот удар судьбы она пропустила…

Василий дотронулся до ее плеча и тихо позвал по имени, словно боясь разбудить. Не шелохнулась.

Затащить грузное тело на диван ему было не под силу, да и как бы хуже не сделать. Взяв с кровати подушку, подложил ей под голову. Вызвал по телефону скорую помощь. Мельком удивился своему спокойствию. Словно диагноз «рак», который значился в ответе онкологического центра, уровнял его с беспомощно лежащим телом жены. И теперь они снова были вместе, как все прожитые годы.

Он снял с кровати теплый плед и укрыл ее тело до шеи. Подоткнул под согнутые в локтях руки. Пригладил к голове седую прядь, выбившуюся из-под резинки, стягивающей волосы на затылке в пучок. От обилия морщин у глаз почудилось, что она специально крепко зажмурилась, не желая видеть, что творится вокруг.

Василий подобрал свою медицинскую карту. Рядом на полу валялся молоток, с которым он зашел в дом, и желтая рулетка с высунутым, как у выдохшейся собаки, розовым язычком ленты. Вдруг подумал, что вот именно так он сейчас и выглядит. Все в одно мгновенье перестало быть нужным! А подготовка к зиме, которая для них вряд ли наступит, просто смешна. Как пожелание здоровья лежащему в гробу. Может надо, как жена, сомкнуть плотнее глаза и не открывать их, пока хватит сил. Держать веки закрытыми, держать, держать! И так уснуть. Забыться. И открыть их вместе с ней, одновременно, в раю, о котором твердят священники. Иногда хочется, чтобы они были правы…

Врачи констатировали инсульт, мгновенную смерть.

Затем были недолгие хлопоты с погребением. Сестрорецкое кладбище, низина. Место рядом с ее родителями, старое, решетки соседних могил вплотную друг к другу. Не дают открываться узеньким калиткам.

Так что, пока двое молодых ребят, скользя по глине, копали яму, Василий глядел на них снаружи через старые ржавые прутья. Сквозь прутья кидал землю на невидимый в глубине вырытой могилы гроб. Потом просовывал цветы, словно это была запретная для него зона.

Вот такое, значит, будет теперь общение с близкими людьми: с женой через решетку, с дочкой – через монитор.

Жизнь, жизнь… Он все чаще стал задумываться. Правильно ли сделал, поступив в молодости на службу государству? Да, обезопасил себя в правовом поле, став на голову выше абсолютно безграмотного юридически населения России. Помогал людям разбираться в запятых, понаставленных ушлыми законотворцами. Загонял себя в мир принципиальных мелочей, каждая из которых могла стать для человека роковой, в зависимости от того, как он ею распорядится.

Но, гордясь умением видеть и использовать незаметные всем детали и приметы, потерял способность рассмотреть то большое, что окружало его. Перестал замечать, как течет время. Как изменилась страна и люди. Как поменялись ценности жизни, перемолов порядочность и сострадание в деньги, которые заменили собой закон. Поглотили и важность тех мелочей, знанием которых он гордился. Не надо изучать юридические казусы, статьи и поправки к ним, комментарии и указы. Теперь надо уметь брать и давать, брать и давать. Вот и все правовое поле.

Он чувствовал себя подшипником построенной вертикали, по которой сверху вниз текли указания, а снизу вверх деньги, деньги, деньги…

Еще по инерции продолжая подмечать никому не нужные мелочи, так и не оценил главное – преданную любовь и заботу жены. Воспринимал как должное, не замечая.

Со дня ее ухода он не переставил в доме ни один предмет, до которого она дотрагивалась. Казалось, вещи еще хранят ее тепло. Подходил к полочке с посудой, закрывал глаза и вдыхал запах, идущий от помытых ею тарелок и блюдец. Слышал шарканье тапок, скрип ступеней на крыльце. Посвист алюминиевой ручки в тонкой дужке ведра. Вот сейчас откроется дверь и жена войдет, отряхивая свой цветастый фартук, словно сбивая с него головки лютиков:

– Ты, верно, проголодался? Давай перекусим что-нибудь…

Один сеанс связи он пропустил.

В следующий раз Валерия спросила, почему нет матери. Солгал: в больнице на профилактике. Вранье ненадолго. Зачем расстраивать лишний раз? Пусть узнает о них двоих одновременно, и тогда он с женой снова будет вместе, хотя бы в трагедии дочери.

Валерия по обыкновению отлучилась, и Василий снова читал свою книгу Даниле. Невидимые слезы текли, будто не книгу он читал, а молитву возносил. Прощался с женой. Рассказывал внуку о жизни своей, о службе. Как потерял друга в Афганистане, спасая местного пастушонка. Как получал ранения и страшные известия…

Даниил сидел, не шелохнувшись. Белобрысая челка, распахнутые глаза. Понимание во взгляде. Понимание?

И чем дольше Василий читал, тем сильнее крепла в душе обида за обман всей жизни. Когда отдавал всего себя на пользу родине, не обращал внимания на беды жены и дочери. Шел на очередные жертвы, подавая пример молодым. Пока не остался один с мизерным пособием на дожитие.

Вот это стремление к чему-то призрачному, к новым и новым подвигам вместо простой жизни, заботы о близких, воспитания детей и внуков, подается как загадочность русской души!

…Решение пришло само собой. Бесповоротное, как цунами. Оно заполнило всего Василия, расщепилось на колонии мыслей о дальнейших действиях. Как проведение оперативной комбинации на службе.

И как только дочка с внуком на мониторе помахали ему рукой, он вошел на поисковый сайт и набрал: «Визы в Америку».

Пришлось взять небольшой кредит. По почте пришел список необходимых документов. Директор туристического агентства, молодая женщина, обещала за тысячу рублей заполнить анкету и подготовить все материалы для подачи в консульство. Провожая на собеседование, сказала, что шансов мало: родственников у него здесь не осталось, жена умерла, дочь с внуками в Америке. А вдруг он решит там остаться? Вряд ли США рискнут взять на себя заботу о бывшем российском полицейском, если даже здесь о нем стараются забыть.

И вот Василий уже сидел на скамеечке в ожидании собеседования, вместе с десятком таких же просителей…

Плоский телевизор на стене рекламировал дивную жизнь в Америке. На экране довольные лица рассказывали, как развивается в стране наука, как заботятся об инвалидах и стариках. Отдавало топорной пропагандой застойных времен. Было противно.

Но где-то там живет его дочь со своей семьей. Им хорошо, и это самое главное. А ведь пятнадцать лет назад Валерия тоже сидела в этом зале и смотрела, быть может, тот же фильм. О чем она думала? Что переживала?

Он посмотрел вокруг, пытаясь представить, где она могла сидеть. Все просители визы неотрывно пялились на экран. Будто слизывали взглядом все то, что предлагала им далекая страна. Улыбались напоказ, скрывая внутреннее недоверие от нацеленных со стен стволов видеокамер. Лишь бы только убедить службу безопасности в своей лояльности. Восторг от американского образа жизни, восторг!

Василий был одет в свой единственный костюм. На левую сторону груди пристегнул медаль «За отвагу» с изображением летящих самолетов и танка, разделенных арабской вязью. Он заслужил ее в армии, выполняя интернациональный долг. Это была не единственная награда. Но все остальные он получил, когда уже стал милицейским начальником. Толком и не помнил, за что их вручали.

Сидел и думал, что вот эта Америка совсем рядом. До нее всего лишь кивок головой того угрюмого, сосредоточенного лысого клерка за прозрачным окном. Америка, о которой со школьными друзьями пел под гитару: «Гудбай Америка, о, где я не буду никогда… Нас так долго учили любить твои запретные плоды…». Ну да, «Наутилус Помпилиус».

И в мыслях не было, что выдастся шанс там побывать. Даже посидеть в консульстве, увидеть путь, по которому туда можно попасть. Но никому из школьных друзей он уже не расскажет об этом. И вообще вряд ли кому расскажет. Времени у него осталось ой как мало. И то, что на результатах анализов, подтверждающих наличие злокачественной опухоли в позвоночнике, рекомендовано повторное обследование, совершенно ничего не означает. Ведь он и сам постоянно чувствует эту опухоль, которая с каждым днем, разрастаясь, пережимает жизненно важные органы. Проникает своими метастазами все глубже. И, пока она не добралась до его мозга, надо успеть сделать все то, что задумано.

Василий гнал и гнал от себя горестные мысли. Но они продолжали всплывать, напоминая о медицинской комиссии, симпозиуме докторов, их заключении. Все это перекликалось с увольнением и нищенской пенсией. Отчего казалось, что смертельный диагноз поставили не люди в белых халатах, а страна, в которой он родился и вырос, которой служил, отдал свою молодость и зрелость, теряя друзей и родных.

В первом окне молодой очкарик взял через прорезь все собранные Василием документы. Попросил поочередно прижимать пальцы рук к маленькому сканеру для снятия отпечатков.

– Почему ваша жена не едет? – спросил он, выговаривая слова с легким акцентом.

– Она умерла, – спокойно ответил Василий.

– У вас есть в России родственники?

– Нет, – Василий понял, куда клонит служащий. Вспомнил поучения директора турагентства показывать, что обязательно вернешься в Россию.

– К кому вы едете?

– К дочери, – кратко ответил Василий.

– Где ее приглашение? – прозвучал новый вопрос. Сотрудник наклонил голову вниз, перебирая перед собой документы.

– Мне не нужно приглашение, чтобы навестить родную дочь с внуками, – раздраженно произнес Василий.

Очкарик за окном резко поднял голову и посмотрел на Василия. С удивлением вскинул брови.

– У меня больше нет вопросов, – сообщил он, – Можете вернуться на место, вас вызовут.

Василий почувствовал, что ему отказали. Почему тогда сразу не вернули паспорт, заставили снова чего-то ждать.

Он ругал себя за резкость ответа. За потерянную былую находчивость.

«Неужели, – думал он, – я не мог сказать, что хочу сделать дочери сюрприз или что другое!.. Теперь все старания насмарку. Тысяча рублей пропала, и деньги за билет на самолет уже заплатил в оба конца. Неизвестно, когда вернут и вернут ли вообще. А главное – это дочь, внуки! Опять общаться через скайп! Долго ли?»

Едва расслышал свою фамилию по трансляции. Не переставая ругать себя, встал и пошел к нужному окну.

Теперь за стеклом сидел клерк постарше. Ровесник Василия, замеченный ранее. Тот не был лыс – его седые очень короткие волосы, не видимые издали, стояли ежиком. На лацкане пиджака красовался маленький многоцветный флажок. Он хитровато щурил глаз, глядя на Василия. Но тонкие губы были плотно сжаты – этакий минус, обозначающий отказ в получении визы.

Он попросил Василия оставить на сканере отпечаток безымянного пальца правой руки и стал внимательно смотреть на экран своего монитора. Потом мельком взглянул на Василия и снова уставился в монитор, чуть двигая мышкой по столу.

– У вас в Америке дочь? – спросил он.

– И два внука, – добавил Василий безразлично.

– Давно не виделись? – спросил мужчина.

– Пятнадцать лет, – ответил Василий, стараясь не почувствовать эту огромную пропасть. Но веки все равно начало сводить, и он несколько раз подряд моргнул, расслабляя их.

– Чем вы занимаетесь? – спросил мужчина и приблизил свое лицо к стеклу, словно хотел рассмотреть клиента поближе.

– Полковник в отставке…

Василий увидел, что седой мужчина вовсе не прищуривает глаз. От правой брови у него шрам, стягивающий кожу в мелкие складки. И вглядывается он не в лицо Василия, а рассматривает медаль на его груди.

– Вы были в Афганистане? – спросил он удивленно.

– Я там воевал! – Василий выпрямился, как тогда, перед строем, получая награду. Всплыло в памяти, будто наяву. Как прикрывал собой мальчугана от пуль и осколков, не позволяя тому встать посреди внезапно возникшего боя. Как пацан, словно дикий зверек, кусался и царапался, бил кулачками в грудь, не давая возможности Василию стрелять, прикрывая товарищей. Что-то кричал на своем языке, а потом горько плакал над растерзанными трупами убитых овец, когда с поля уносили раненых бойцов…

Седой клерк неожиданно встал. Резко поднес раскрытую ладонь к правому виску и замер на несколько секунд перед изумленным Василием, словно оказавшись в том же далеком строю под палящим солнцем Афганистана. Честь имею!

Присаживаясь, тронул значок на лацкане, затем коснулся шрама:

– Я тоже там был. Вы получите визу на год. Езжайте к внукам. Они ждут.

Василий продолжал стоять перед окном, не в силах осмыслить все то, что произошло несколько секунд назад. Не понимая, надо ли ему что-то говорить или благодарить.

– Идите, паспорт получите позже, – добавил мужчина, видя растерявшегося полковника.

Василий медленно развернулся к выходу.

– Документы будут готовы через неделю, – вдогонку ему крикнула девушка с ресепшн.

Глава 5. Дорога

Джип ехал по дну бетонного желоба с метровым бордюром, за которым виднелись домики, отделенные низкими заборами.

– Ну вот, – Тет кивнул на баннер «Макдональдса». Тот был установлен на высоком столбе, возвышающемся за отделяющей дорогу лесополосой. Рядом стоял десяток аналогичных вышек с распустившимися на конце бутонами реклам мотелей и ресторанов. Они походили на ладони тянущихся вверх рук первоклашек, мечтающих ответить на вопрос педагога. С призывной нетерпеливостью привлекая к себе внимание:

– Вызовите меня, меня, меня!

Машина съехала по узкой дороге с автобана и оказалась на большой площади с бензоколонкой, мотелями и торговыми комплексами.

– Приехали, – Тет заглушил мотор.

Василий заскочил внутрь кафе, стал искать надпись «туалет» на английском языке. Замер посреди зала, с ужасом осознавая, что не может найти.

– Чего ищешь? – спросил Тет, войдя следом.

– А то ты не знаешь! – обозлился Василий.

– Вот же «реструм»! – указал Тет, кивнув. – Комната отдыха!

– Откуда я знаю, как он здесь называется, – на ходу кинул Василий негромко, чтобы не ослабить мышцы внизу живота.

Закрыв за собой дверь, сразу обратил внимание, что унитаз наполовину заполнен водой, как это бывает в России при засорах. Но терпеть уже не мог и без промедления добавил туда все, что накопилось в мочевом пузыре.

Сделав свое дело, Василий, удовлетворенный физически и огорченный морально, вздохнул и огляделся. Заметил, как чист и светел туалет. Голубой кафель потолка отражал лучи, проникающие из маленького окошечка вверху. Отбрасывал их светлыми неровными хлопьями зайчиков на блестящие стены. И эта лучезарная чистота никак не вязалась с унитазом, наполненным желтой жидкой дрянью.

Василий протянул руку, чтобы нажать кнопку слива, и замер. Ее не было. Ни на унитазе, ни с боку, ни на стене.

И что теперь?

На всякий случай провел пальцами по верху бочка, ощутив холод фаянса. Заглянул под низ, выискивая хотя бы намек на педаль – ничего!

«Вот тебе и на! – подумал он огорченно. – Первый раз в Америке сходил в туалет и тут же нагадил! Ну и ладно – пусть смывают, как хотят, раз ни ручки не оставили, ни инструкции! Сами засорили, сами пусть и… расхлебывают!»

Отошел к раковине. Хотел крутануть единственную торчащую из стены ручку. Подумал, что здесь из экономии нет горячей воды.

За спиной возникло журчание. Василий обернулся и посмотрел на унитаз. В центре застоялой жидкости возникла маленькая воронка, превратилась в круговорот с резко нарастающим вращением.

Раздался оглушительный свист. Кто-то огромный под полом в мгновенье высосал все содержимое вместе с попавшим в горловину воздухом, оставив фаянс сверкать чистотой. Звук так же неожиданно прекратился, и унитаз наполовину заполнился прозрачной голубой водой.

«Вот так система», – подумал Василий.

Покрутив ручку над раковиной, ополоснул руки под струей холодной воды.

– Там что, внизу, насос установлен? – выйдя из туалета, спросил он Тета.

– Ты о чем, Петрович? – сначала не понял тот. – А, о смыве? Так это у них везде! Я тоже сначала пугался, сам не понимал. Наверно, что-то придумали, но точно сказать не могу. Перекусить не хочешь?

Перекусить?

На рекламных щитах и плакатах – ненавистные гамбургеры и бумажные стаканы с торчащими, словно телескопы подводных лодок, трубочками.

По телу пробежали мурашки. Передернуло от отвращения.

– Что-то не хочется, потерплю до нормальной еды!

– Смотри, ехать еще как минимум полчаса! – сказал Тет и направился к машине.

Василий молча последовал за коренастой фигурой зятя. Кушать ему хотелось, но он и представить не мог, как возьмет в руки эти разрезанные пополам булки с торчащей изнутри котлетой и вылезающей, словно забытая салфетка, капустой.

Он помнил, как в Питере появились первые «Макдональдсы», и члены преступных группировок частенько назначала там встречи бизнесменам. Спертый запах кухни. Прогорклое масло, второсортная сдоба, сомнительная начинка. Пальцы в красном кетчупе – как угроза. Наверно, представляли, что сидят в Чикаго. Воображали из себя американских мафиози?

В последнее время такие заведения с радостью посещали подростки и детишки с родителями, а телевизионные передачи стали все чаще показывать, как из просроченного и негодного мяса делают фарш для здешних котлет.

Джип выехал со стоянки. Не дожидаясь разрешающего сигнала светофора, повернул на автостраду.

– Куда на красный! – дернулся Василий. – Мы уже не торопимся!

– Не волнуйся, Петрович, – Тет завершил маневр, – в Америке разрешен поворот направо при красном свете, если это не запрещено другими знаками. Кстати, и желтого сигнала перед зеленым нет! Зачем готовиться к движению? Загорелся зеленый – езжай. Это в России один тормозит на желтом сигнале – другой трогается. Так и встречаются на перекрестке бочинами! Разбери потом, кто прав!

Василию стало немного стыдно. Осознал, что многого еще не знает в этой стране, а по привычке навязывает свой жизненный опыт. Турникет с копом в аэропорту. Затем якобы засорившийся унитаз в «Макдональдсе». Теперь светофор…

Ладно! Будем познавать мир сызнова. Сдержанно и внимательно.

Василий чувствовал, что закрыл за собой дверь навсегда. Теперь для него существует только то, что вокруг. Человек без прошлого! Но воспоминания продолжали просачиваться в его новую жизнь.

Машина периодически вздрагивала на стыках. Шоссе шикарное: четыре полосы в одну сторону, четыре в другую. Похоже на кусок недавно отстроенного киевского шоссе…

Стоп! Опять из прошлого!

Здесь вдоль дороги справа и слева были еще дополнительные полосы, отрезанные желтой линией. На них частенько валялись куски резины от больших колес. Стояли автомашины, брошенные владельцами, видимо, по причине поломки.

Мелькнул знак «сужение дороги», и скорость немного упала. Затем снова восстановилась. На знаке ограничения красовались семьдесят миль, но самый левый ряд ехал немного быстрее.

– Не подъезжай к этому монстру, – крикнул Василий сквозь рокот двигателя и шум горячего воздуха, врывающегося в открытое окно, указывая на огромный грузовик, – он нас задушит своим выхлопом!

Одновременно стал нажимать кнопку поднятия оконного стекла.

Тет с ухмылкой показал знаком, что окно можно не закрывать:

– Это трак! Основная машина Америки! Все грузы на нем перевозят! Длиной с прицепом бывает до двадцати метров! Видел на обочинах куски покрышек? Их работа! У них выхлопные трубы выведены на крышу, чтобы не коптить легковушки!

Набежавшее было смущение сменилось в душе Василия восхищением. Он снова ощутил тот жар, которым встретил его Чикаго. Улыбки и внимание окружающих, удобство пешеходных переходов и подъездов для автомашин. Рациональность развязок и сигналов светофоров. Все это наполняло его странным ощущением будущего, в которое он случайно заглянул и которое скоро захлопнется перед ним, заронив в коченеющий разум надежду на возможность дальнейшего развития всей цивилизации. Уже без него, но где будет его дочь, его внуки…

Теперь машины ехали по трем полосам, почти не снижая скорости. Левая, отгороженная яркими полосатыми ленточками, ремонтировалась. Многочисленная техника, катки, деловитая суета рабочих. На протяжении нескольких километров.

Затем поток машин сдвинулся влево на свежеположенный асфальт, освободив для ремонта крайнюю правую полосу. Еще через несколько километров поток раздвоился, объезжая ремонтируемую центральную полосу.

Скорость машин практически не снижалась. Волей-неволей снова вспомнился Питер. Красные пластиковые конусы на кольцевой дороге. Одна полоса для проезда – и многочасовая пробка в нагрузку!..

Параллельно вспомнилось, как целых полгода ремонтировалась выбоина недалеко от дома. Полгода! Зато перед ней было не менее пяти знаков: сначала «обгон запрещен», затем ограничение скорости до семидесяти километров в час, дальше до пятидесяти и до тридцати. А у самой выбоины – знаки «неровная дорога» и «идет ремонт». Периодически в кустах пряталась автомашина ГИБДД, сотрудник с радаром отлавливал нерадивых водителей.

Василий поймал себя на мысли, что, несмотря на собственный запрет, постоянно возвращается в прошлое, с которым решил расстаться. Оно преследует его, как собственная тень, то набегая и становясь невидимкой, то вытягиваясь впереди и принуждая идти за собой. Цепляется за каждый его восторг или изумление, затаскивая обратно в рутину нервозности и раздражения.

Он откинулся на спинку сиденья. Все! Просто наблюдать! Не сравнивать, а ощущать эту новую свою жизнь всеми органами чувств, принять ее, как она есть.

Тет уверенно вел машину в крайнем левом ряду. Справа – огромные трейлеры с прицепленными малолитражками, белоснежными моторными яхтами, нетерпеливо вздрагивающими на своем крепеже в предчувствии водной глади. Часто встречались легковушки с закрепленными на коротких платформах сзади инвалидными креслами на электрическом приводе.

Вдоль всей трассы – малоэтажные домики, отделанные снаружи светло-серым сайдингом. Похожие, словно близкие родственники. На участках – детские пластиковые бассейны, качели. Изредка поверх забора двигались или подскакивали вверх темные и светлые головы играющих ребятишек. Взлетал оранжевый мяч, нацеленный в баскетбольное кольцо.

Василий представил, как вот в таком же доме сейчас играют Виктор с Данилой. Суетится на кухне Валерия, накрывая праздничный стол. В гостиной – ковер с ангелочками, блюдо с фруктами, цветы в вазе… Как в мониторе… Но теперь наяву! Осталось совсем немного, чуть-чуть…

Он с умилением закрыл глаза, слушая ровный гул мотора, ощущая горячее дуновение встречного потока воздуха, идущего из открытого окна.

Глава 6. Парад

Машина снизила ход. Некоторое время еще медленно ползла вперед, а затем вовсе остановилась. Эта перемена в движении заставила Василия встрепенуться. Оказывается, он задремал.

– О, черт! – выругался Тет. – Совсем забыл! Сегодня же последний понедельник мая! Зачем я поехал через центр!? Теперь будем стоять, пока парад не пройдет.

Он выключил двигатель, досадливо смахнув челку с глаз. Положил руки на рулевое колесо, уперся подбородком, тупо глядя через лобовое стекло.

Впереди – мигающие полицейские огни.

Перекресток был закрыт с двух сторон, давая большой колонне беспрепятственно двигаться по центральной улице. Нарастающие звуки марша. И вот он, школьный оркестр! Впереди в длинных шортах и белой рубашке, высоко поднимая колени, маршировал мальчик, тамбурмажор. На шее треугольный зеленый галстук. В правой руке жезл, отбивающий такт для барабанов! Заученные, отработанные движения. Нечто механическое. Как у того полисмена в аэропорту.

Следом ровными рядами – школьники с духовыми инструментами! Не глядя по сторонам, раздувая щеки, они с усердием дули в мундштуки, словно старались раздуть блестящие на солнце трубы до неимоверных размеров.

За ними – пожилые мужчины в синих мундирах при шпагах. Они не старались попасть в такт, шли вразвалочку, жестами приветствуя зевак… На груди при каждом шаге вздрагивали блестящие на солнце медали и значки. Кое-кто из них пытался на ходу имитировать фехтование, обозначал выпады шпагой или защиту от невидимого врага… Шапки с пышными султанами плавно колыхались при каждом движении.

Чуть позади ехал открытый джип времен Второй мировой войны. Судя по перекинутым через плечо широким ярким лентам с многочисленными наградами и знаками отличия, пассажиры – самые уважаемые ветераны. В меховых накидках и треуголках, они старчески улыбались, словно надели на лица застывшие морщинистые маски. В приветственных жестах держали на уровне плеч ладони рук, заставляя их едва колебаться, словно от порыва встречного ветра. Неуклюже поворачивались корпусом из стороны в сторону.

За ветеранским джипом пританцовывали с кульбитами гимнасты, размахивая звездно-полосатыми флагами. Потом – эквилибристы, жонглируя кеглями и шарами. Наконец, нестройная толпа карнавальных персонажей – зеленые шрэки, микки-маусы, медвежата, зайчики, бэтмены, человеки-пауки…

Завершал процессию здоровяк в кроссовках. Тянул тяжелый пластиковый рефрижератор на колесах. Из коробки торчали бутылки с водой, парил искусственный лед.

Не успела вся группа пройти, а уже нарастал звук нового торжественного марша. На смену предыдущей появилась следующая праздничная колонна. А за ней – еще одна. И еще! Словно вагоны, тянущиеся за паровозом, который давно пропал за горизонтом. И между ними, как сцепка – парень, тянущий рефрижератор, из которого, словно маленькие парильщики, едва видимые в тумане, выглядывали запотевшие горлышки бутылок.

Каждый следующий оркестр старается ровнее и громче чеканить шаг, сильнее раздувать щеки, дуя в трубы, веселее и задорней танцевать. Надо же перещеголять предшественников!

Обочины сплошь заняты разношерстной публикой на складных стульях. Все цвета человеческой кожи! И флаги, флаги, флаги… Маленькие и большие, воткнутые в землю и закрепленные на детских колясках, на футболках зрителей и спинках стульев, на бейсболках и кроссовках. Впечатление, что все вокруг покрыто одним-единственным звездно-полосатым узором.

Вскоре зрители стали складывать в чехлы свои стулья. Вешали их на плечо и выходили на шоссе, присоединяясь к демонстрации. Тащили за собой коляски и пластмассовые корыта на колесах с маленькими детьми. Катились на велосипедах, вели собак на поводках. И все оживленно галдели, радостно махали руками, выкрикивали лозунги…

Да уж, давненько Василий не видел такого всплеска патриотизма. С той поры, когда сам в красном галстуке, белой рубашке и шортах салютовал трибуне, где стояли директор пионерского лагеря и воспитатели. Реяли красные знамена. Раздавался громогласный призыв из динамиков:

«Будьте готовы»! И он вместе со всеми, вскидывая правую руку, кричал от души, от сердца: «Всегда готовы!»

А когда пришла пора служить в армии, он решил: вот повезло! Представилась возможность, как и дедам, защищать Родину, выполняя интернациональный долг в Афганистане. На майском параде в Кабуле шел плечом к плечу со сверстниками. Да именно так должен поступить любящий Родину мужчина!

Уже на службе в милиции пришло понимание, что «плечом к плечу» – это не всегда однозначно. Когда стоял с коллегами вдоль движения колонны, разделяя людской поток на многочисленные ручейки.

– Так будет легче их усмирять! – твердило руководство.

Вместо душевного восторга на демонстрации – пресечение массовых пьяных драк, разгон протестующих граждан. Вместо чувства гордости за страну – плакаты с физиономиями вождей. Вместо любви к Родине – пошлые анекдоты о партийных лидерах…

На секунду показалось, что тот горячий воздух пионерлагеря и парада в Кабуле ворвался сюда, закрутив, обдав жаром. Обжигающий порыв проник в душу Василия, смешав воедино пионерскую линейку, афганский строй и окружающее торжество. Сердцебиение, всплеск любви ко всему окружающему, к людям в этой стране. Ощущение сопричастности. Все слилось в единый порыв самопожертвования, ради детей, стариков и матерей…

Он не заметил, как по щеке скатилась слеза, почувствовал ее уже на подбородке. Незаметно смахнул. Смиряя новый накат эмоций, выглянул в окно, подставив лицо ветру. Посмотрел на небо.

Два пассажирских самолета зависли в безоблачном небе. Казалось, они завершают свой дуэтный танец на сцене безоблачного небосклона, медленно отклоняясь в стороны, скрываясь за горизонт кулис. Высоко над ними, оставляя белый след, четыре истребителя рисовали замысловатые фигуры. Над городом замер дирижабль с рекламным плакатом. Низко пролетел спортивный самолет.

– В Америке так всегда! – весело сказал Тет, заметив в глазах Василия удивление. – Глянешь в небо, а там не меньше трех самолетов! Осваивают воздушное пространство! Поездов-то практически нет.

Полиция снялась и освободила проезд.

Немного покружив по городу, джип выехал в район одинаковых двухэтажных домиков, стоящих на равном расстояниях друг от друга, обшитых светло-серым сайдингом. Геометрический рисунок нарушали то и дело возникающие в низинах между домами небольшие озера с бьющими в центре фонтанами. Было странно видеть в такую жару пустынную водную гладь, без прогулочных лодок, без веселящихся купальщиков. Полное спокойствие. Казалось, что даже журчание фонтанов глушат специальные устройства – строго в соответствии с красными табличками вдоль берега.

Улицы были пусты.

Вдоль прямых тротуаров – одинаковые деревья.

Ничего лишнего. Разумно и достаточно. Подстриженная трава, невысокие заборчики, тишина.

Впереди у обочины остановился желтый автобус. Тет притормозил.

– Впереди нет никого! – подсказал Василий, – объезжай!

– Нельзя. Видишь, водитель отогнул красный знак «стоп» у окна? Школьников высаживает! Объезжать запрещено!

С противоположной стороны движения подъехала зеленая легковушка, тоже остановилась.

Из-за автобуса высыпала стайка ребятишек с рюкзачками. Помахали водителю, перебежали дорогу.

Водитель прижал выносной знак, и автобус тронулся вперед. Сигнал к общему движению.

Василий еще раз отдал должное здешней продуманности всего и вся.

Через пару минут джип притормозил у очередного домика. Заехал на асфальтовую площадку перед крыльцом. Рядом со стеклянной дверью, слева, – въезд в гараж с подъемными механическими воротами.

– Приехали! – оповестил Тет. Вылез, подошел к небольшому полукруглому ящичку на металлической трубе у края тротуара. Открыв боковую крышку, заглянул. – Так! Корреспонденции нет!

– Хорошо придумано! – удивился Василий, – А если надо отправить письмо – на почту ехать?

Тет демонстративно приподнял свисающий красный флажок на ящике.

– Вот и все! – сказал он. – Надо поставить его вверх! Почту забирают раз в сутки!

Василий почесал затылок. Да уж, вот и все. Он вышел из автомобиля и захлопнул дверь кабины. Огляделся по сторонам и увидел через дорогу вдалеке среди постриженной травы высоко бьющую струю воды и кучи валунов неподалеку. Ага! Кто в российских городах не видел прорыва теплотрасс и траншею с вываленным грунтом. А здесь еще и техника даже не подъехала!

– Трубу прорвало? – кивнул он в ту сторону.

– Очередной фонтан благоустраивают, – Тет безразлично сдвинул брезент с кузова. – Дно выкладывают камнем… Сумку-то забирай, Петрович!

Вряд ли Василий сам нашел этот дом. Названия улицы нигде не было. Над входом стояло четырехзначное число.

«Ну и хорошо, – подумал он, – так даже лучше – не надо запоминать незнакомые слова. Далеко все равно не уйду».

Он снова посмотрел на дом и попытался почувствовать за его стенами теплоту родного очага, которую ощущал, завидев издали крышу своего дома в деревне. Когда еще на подходе с приятным томлением узнавал слегка отогнутый конек, поврежденный ветром. Рыжую раму чердачного окна, не совсем удачно покрашенную женой – потеки краски у резного наличника. Трубу, слегка закопченную со стороны, где между кирпичей просачивались струйки дыма. Надо было поправить печь в доме, кладка стала расползаться от жара.

Открываешь калитку, а с крыльца уже спускается жена в ромашковом переднике. Целует в щеку, обдавая ароматом приготовленного ужина. Хотелось обнять ее тут же. Сильно прижать к себе и не отпускать. Положив голову на грудь, слушать, как бьется ее сердце. Но никогда этого не делал – сдерживался. Вон соседи глазеют из своих окон… А жаль… Сейчас бы все по-другому…

Здесь же и сейчас – двухэтажный дом с темной крышей. Похож на призрак, спроецированный из кукольного домика детского конструктора дочки, много лет назад подаренного ей Василием. И теперь он словно вырос из прошлого, вобрав внутрь свою хозяйку и все, что ей было дорого. А через минуту затянет в себя и Василия.

Вокруг, словно множественные отражения, стояли его двойники, такие же безжизненные, беззвучные и безучастные. Ни дыма, ни труб. Никто не выходил из них, и посреди притаившейся немоты улиц они казались ловушками.

Захотелось, чтобы вот сейчас отворилась дверь и на пороге, раскрыв объятия, появилась дочь. А вместе с ней внуки, цепляющиеся за подол того яркого платья, в котором он видел Валерию по скайпу и которое очень нравилось матери.

Возможно, и сам виноват, что так не происходит. Случилось какое-то нарушение в матрице или не сработал контакт, и весь планируемый алгоритм встречи получил иное развитие. Быть может, Василий что-то сделал не так или забыл сделать, забыл сказать! Хотелось что-то изменить в этом пространстве, исправить, пока не поздно.

Он поставил сумку на колено, открыл молнию, стал шарить внутри.

– Что-то потерял, Петрович? – спросил подошедший Тет. – Забыл вчерашний день?

– Ключи от дома! – хмуро ответил Василий, не прерывая своего занятия.

– Все шутишь! – усмехнулся Тет, подходя к прозрачной двери из пластика и открывая ее.

Василий, не обращая внимания, продолжал двигать рукой внутри, раздвигая и ощупывая свои немногие пожитки. Наконец улыбнулся. А вот он! Ушастый серый медвежонок! Перчаточная кукла. «Заветный ключ» от чужого мира, виденного ранее только через окно монитора. Теперь он должен войти в него! Не застегивая сумки, поспешил за Тетом. По дороге сунул в игрушку ладонь. Уверенно шагнул вперед, неся перед собой, как ему казалось, магическое животное!

Вторая дверь была деревянная, с маленьким окошечком на уровне роста. Стоило ее приоткрыть и холодный воздух, словно охранный пес, вырвался изнутри, вцепившись пастью в лицо. Василий замялся в дверях, оглядываясь. И тут услышал звучащий из глубины дома знакомый голос дочери:

– Что вы так долго?! Уже десятый раз подогреваю, а вас все нет!

Тет привычно пересек прихожую, скинул обувь у лестницы на второй этаж, прошел дальше на кухню.

Василий сделал несколько шагов и остановился посреди коридора. Снял с плеча сумку, опустил на пол. Поднес надетого на руку серого медвежонка к лицу, зачем-то понюхал его, расправил стертый бархат. Пошевелил большим и безымянным пальцем, затем указательным. Кукла ожила. Вместе они осмотрелись.

Прихожей комнату назвать было сложно. Привычная вешалка или стойка для обуви отсутствовала. Только длинный пуфик при входе. Зато вдоль стены – большой сервант с декоративной посудой и фарфоровыми статуэтками. А вплотную к лестнице, ведущей на второй этаж, красовался полированный стол с вазой для цветов и стеклянной фруктовницей на ножке – они были пусты.

«Где же хранят уличную одежду? – подумал Василий. – А обувь снимают зимой? Или как в фильмах: с ботинками на постель?»

Из кухни вышла его дочь с полотенцем в руках. Дочь? Скорее, молодая женщина с ее лицом, знакомым по монитору, и с темными, на прямой пробор распущенными волосами до плеч.

А ведь за прошедшие пятнадцать лет он не видел ее волос – всегда были убраны на затылок. Красивое платье с рюшами трансформировалось в синие джинсы и розовую футболку с большим пурпурным сердцем на груди. Оно делало облик дочери трогательным и совершенно беззащитным, словно давало возможность заглянуть внутрь.

Голова Валерии показалась Василию непомерно большой, а маленькое стройное, немного сутулое тело напоминало усыхающую от времени старушку.

Голосом дочери она сказала:

– Что замер, не узнал?

– Я думал, ты ходишь в платьях… – нечаянно вырвалось.

Валерия улыбнулась, медленно подходя и вытирая руки о полотенце. Она, в свою очередь, рассматривала старого отца.

– Здесь их никто не носит, – закинув полотенце на шею, мягко положила ладони отцу на плечи, – это я для вас с матерью старалась. Она же любит!

– Да, да… – подтвердил Василий. При упоминании жены ощутил горечь в горле. От необходимости лгать прямо сейчас, при первой встрече с дочерью. Ложь во спасение? Бог весть… И оттого, что дочь была похожа на нее в молодости. Те же густые волосы, брови, разрез глаз – тоже будут слушать его ложь.

Он словно окаменел от этой мысли и продолжал рассеянно стоять. Дочка заметила этот наплыв скорби и, боясь, что отец расстроится еще сильнее, затормошила его:

– Ну, что ты, пап? Чего скуксился? Все хорошо! Пойдем! – потянула отца за локоть. – Налить тебе чего-нибудь крепкого с дороги? Ой, а что это у тебя?

Глядя на игрушку, она рассмеялась:

– Ты забыл, сколько Даниилу лет? – ласково приникла, чтобы не обиделся.

Он увидел близко ее дрябловатую, покрытую мурашками, странно тонкую загорелую шею. Множество пигментных пятен на лбу и скулах. Лицо дочери было словно сшито из лоскутков плохо подобранных по цвету оттенков. Детская голубизна глаз потемнела, словно насытилась многолетней выдержкой, и теперь сочилась тихой темно-синей мудростью и пониманием.

– Это не ему. Не Даниле…

Дочка застыла в недоумении. Но тут ее осенило:

– Ой, о боже, неужто мой мишка? – воскликнула Валерия. – Тот самый! Я о нем и думать забыла! Как его моль не съела?!

Охватив шею отца оголенными руками, она прижалась к нему, перекрывая распущенными волосами дыхание.

– Мать уберегла, – тихо сказал он.

Обнял горячее худощавое тело совершенно незнакомой молодой женщины, и его окутало цветочным ароматом духов.

И от ощущения доступности молодой женской плоти, собственной безнаказанности, отсутствия стыда ему стало не по себе. Возникло желание отстраниться и вздохнуть.

Но потому, как всецело было ее объятье, искренне, без жеманства, без какой-либо чувственности или похотливости, с тем детским задором, с которым угловатым подростком она с разбегу вешалась отцу на шею, беззаботно доверяя ему свое тело. Словно весенний росток виноградной лозы, обвивающий многолетний заскорузлый питающий ствол, принимая ласку и заботу.

Он ощутил в ней нечто свое, кровное, что так долго было недоступно и заставляло его страдать. С облегчением окунулся в тихую глубокую радость долгожданного единения, пришедшего душевного спокойствия с твердой уверенностью и потаенной надеждой.

Глава 7. Дочка

Он держал на руках эту маленькую женщину, словно невесомую бабочку, выглядывающую из кокона детского одеяла, которая сама еще не понимала, кем станет в будущем. А пока жила своей жизнью: всеобщей любовью, вниманием и переменчивыми поступками, зависящими от настроения. Выражала свои желания незамысловато, десятком неразборчивых слов, которые родители выучили наизусть и повторяли за ней, с нетерпением ожидая новых звукосочетаний.

Но сейчас она будто дремала, едва шевеля пухлыми пальчиками. Поглаживала ушки серого медвежонка, чья круглая голова покоилась в ее детских ладошках. И вся она, словно нераспустившийся розовый бутон, выглядывала из накрахмаленной белизны пододеяльника. Чуть приоткрытые полные губки что-то шептали на своем тарабарском языке – быть может, баюкали любимую игрушку, без которой она теперь никогда не засыпала.

– Где ваши доктора? Где? – громким шепотом, чтобы не потревожить малышку, спрашивал Василий у толстой насупившейся медсестры, дежурившей в приемном покое.

Та раскорячилась на стуле. Толстые ноги – в коричневых чулках с кружевами, напоминающими узоры, проточенные короедом в сердцевине сосны. Водила пальцем по раскрытому на коленях журналу, отыскивая нужную строчку. Осветленные волосы стянуты резинкой в пучок на затылке. Коричневые дужки очков, опирающихся на самый кончик острого кукольного носика.

Белый халат не первой свежести едва сходился на большом животе, цепляясь половинками разноцветных пуговиц за надшитые сверху петельки из фиолетовой тесьмы.

– Сегодня воскресенье, – возмущенно шевелила крыльями ноздрей. Наклонила голову еще ниже, будто нашла важную строчку.

– Гдееее доооктор? – снова спросил он натужно, выговаривая каждую букву.

Чувствовал, как вспенивается ненависть ко всему и ко всем.

К пожилому щуплому охраннику в фуражке железнодорожника, который, недовольно бурча, прикрыл уличную дверь и отошел поставить алюминиевый чайник на электрическую плитку. К этой дежурной тетке с журналом, сопящей под нос ругательства. К инвалидным креслам слева от стойки регистрации. К металлической каталке, перегородившей подход к лифту. К мерцающему свету дневных ламп. К серым облупившимся стенам, отдающим подвальной сыростью. Даже к жене, прильнувшей сзади к его спине и бессильно положившей руки Василию на плечи.

– Идет, – спокойно произнесла медсестра, не поднимая головы, будто вычитала это слово в открытом журнале. Затем, словно рассуждая сама с собой, добавила: – он один, а вас много…

Василий повернул голову к жене. Хотел сказать ей что-то ободряющее. Но понял, что не сможет удержать клокотавшее внутри пламя. Промолчал, стиснув зубы. Чувствовал ее лицо, уткнувшееся между лопатками. Чувствовал, как беззвучно текут слезы, пронизывая тонкую футболку. Чувствовал, как горячий воздух толкает в спину, когда она, чуть отстраняясь, выдыхает после глубокого горького вздоха.

Вдруг подумал, что по забывчивости заправил футболку в спортивные брюки. Что жене никогда не нравилось, и она всегда из-за этого ворчала. Но сейчас молчала – это было теперь не важно. Значит, многое из того, что она раньше говорила, просила, можно вообще опустить. Делать только то, что необходимо. Но разве можно знать, что на самом деле наиболее существенно, пока не произойдет нечто трагичное. Только тогда перестаешь придавать значение всему остальному. А когда проходит какое-то время, тебя снова грузят ненужными условностями, обязанностями, просьбами. И снова ждать, ждать, ждать – пока опять случится нечто…

Полуторагодовалая Лера лежала у него на руках. С затухающим сознанием продолжала баюкать игрушку. Личико покрывал нездоровый румянец. Словно только с мороза. Если бы такая же розовая сыпь не выделялась на шейке и ручках. Из-под едва приоткрытых век пробивалась яркая синева глаз, словно узенький кусочек безоблачного неба, притаившегося в ее глазах.

– Где он ходит?! – Василий жаждал движения. Броситься врачу навстречу. Но куда? Прорваться к лифту или взбежать на второй этаж. А вдруг они с доктором разминутся? И тогда снова этот идиотский зажигательный канкан рингтоном в телефоне.

Острые пронзающие звуки скрипок и оглушающий ритм труб рисовали в воображении женские ножки, кокетливо выбрасываемые из-под воланов и рюшей вздернутых платьев. И надо это слушать! Ибо где-то посреди обнаженных плеч, открытых декольте и белых рук в кружевных перчатках до локтей скрывается он, добрый доктор, заплутавший в водовороте оголенных женских прелестей. И затем странно недовольный сонный голос с требованием передать телефон медсестре.

От этой безысходной бурлящей внутри Василия энергии с музыкальным сопровождением, ритмичным стуком каблуков и душевной опустошенностью каждое произнесенное слово казалось пропитано желчью. Желчью, способной расщепить все вокруг, но только не толстуху в халате и дежурного доктора с телефоном!

Скарлатина оказалась не такой опасной… Через три недели Валерия с мамой были уже дома. Не забыли и серого медвежонка. Он стал талисманом здоровья дочери и законно присутствовал на семейных обедах и торжествах. У него было свое место за столом, своя постель и собственный уголок за кроватью дочки, состоящий из игрушечного светло-серого домика с темной крышей и набора детской мебели.

Этот медвежонок стал спасением в небольших семейных конфликтах. Разговаривал за него Василий, меняя голос, – тот становился низким и трескучим, как у древнего старца. Старался изрекать цитаты, пословицы, поговорки. Звучало, как народная мудрость.

Дочка приняла условия, со временем стала прислушиваться к советам игрушки. Иногда сама брала медвежонка и шла к отцу с откровенными вопросами, которые напрямую постеснялась бы задать. Во время редких ссор Василий одевал перчаточную куклу на руку, вынуждая ее быть третейским судьей. Оказалось очень удобно. Вроде кто-то со стороны взглянул на ситуацию и дал независимый совет.

Только однажды третейский судья не справился со своей ролью. Не смогли они дочку удержать…

Валерия была не высокая, но стройная. Тростиночка. Узкие бедра, скромная грудь. Лицо в ореоле темных волос. Постоянная улыбка на пухлых ярких губах. Широко распахнутые голубые глаза выплескивали на собеседника небесную даль, ограниченную широким разлетом сросшихся черных бровей. Когда хмурилась, те выгибались вверх, словно крылья взлетающей чайки. В глубине зрачков посверкивали колючие молнии.

Валерия окончила медицинское училище. Василий помог устроиться медсестрой в Морскую больницу на Фонтанке. Сутки через трое. Одно из самых благополучных учреждений города, на балансе пароходства. Лечились там, как правило, моряки загранплавания.

– Чем черт не шутит, – говорил Василий жене, когда в дежурство дочери они оставались одни. – Найдется какой штурман перспективный или механик. Приглянутся друг другу… Моряки народ денежный. Будет вещи возить из-за границы. Валюта – дело хорошее. Бедствовать не придется!

Когда дочка стала выходить на работу «сутки через двое», на это внимания не обратили. Мало ли какая производственная необходимость! Василий, бывало, и по три дня со службы не возвращался, случись в районе какое тяжкое преступление.

Но когда дочка стала пропадать «сутки через сутки», решили с ней поговорить.

Оказалось, влюбилась она в моряка, как и мечтали родители… Да только тот оказался американцем. Да еще и чернокожим! Получил травму на пароходе, вот и лечился в морском госпитале.

Дочке уже исполнилось двадцать, считала себя совсем самостоятельной.

Больше двух месяцев они… дружили. Потом улетел ее возлюбленный к себе на родину. Лера стала чаще бывать дома. Но это не радовало – слишком резко она изменилась.

Стала скрытной. Видно, хочет иногда что-то рассказать отцу с матерью, да одернет себя – и свет в глазах гаснет, словно свеча, накрываемая колпачком. Стала раздражительной и своенравной. Чуть что не по ней – хлопает дверью и уходит на работу или к подругам. Через день возвращается, как ни в чем не бывало, и молчит. В комнату уйдет и письма пишет. Ляжет на диван и смотрит в потолок, словно ответ там читает.

Мать все надеялась, что забудется первая любовь, уж больно далеко занесло ее возлюбленного.

Пытался Василий задействовать «третейского судью», но дочка даже не взглянула на своего серого медвежонка. Зато мать теперь стала носить его в руках постоянно. Теребя, как четки, что-то нашептывая, словно колдуя.

Нестерпимая духота в отношениях должна была вскоре разразиться грозой. Но вместо ожидаемого ненастья – вдруг солнышко…

Валерия пришла с работы веселой. Светилась лучиком весенним. Счастьем наполнилась, щебетала, словно ласточка:

– Папочка, папочка! Мне нужны деньги!

И в порхающей невесомой девичьей фигурке, суетливой ненавязчивости слов, рассеянной улыбке терялись корысть и меркантильность. Чувствовалось: для нее важны не деньги, а что-то более ценное, что за ними стоит.

Так и оказалось.

Дочь показала заграничный паспорт с визой в Америку. Жена побледнела, словно увидела не орла двуглавого, а штамп о смерти. Мишка выпал из рук.

Но Валерия, ослепленная своим счастьем, не заметила ни материнского страха, ни озабоченности отца.

– Мне нужны деньги на билет! – восклицала она. – Понимаете, на билет к нему!

И танцевала по квартире, веером распустив длинные волосы.

– Говорили, что в Америку одиноких девушек не пускают, а меня пустили! Меня пустили! – она обнимала окаменевших родителей, – Значит, судьба!

Подхватила серого мишку с пола. Закружила, держа перед собой, словно на выпускном в школе. И казалось, что это наступил ее новый выпускной – в красивую и счастливую жизнь.

– Нет! – неожиданно воскликнула мать так громко, что заглушила мелодию, звучащую в голове дочери.

Лера резко остановилась, так что распущенные волосы запрокинулись на плечо. Черные брови поползли вверх, открывая льющуюся голубизну глаз. По инерции улыбаясь, медленно опустила руки. Серый мишка выпал из пальцев прямо на правую туфельку, накрыв ее своей мантией, словно тоже пытаясь остановить хозяйку.

– Доченька, – мать оглянулась по сторонам, сама испугавшись своего крика, – ты ведь даже языка американского не знаешь. Как же общаться будете?

– Мамочка, – засмеялась дочка, тут же забыв вскрик матери и с душевным восторгом обнимая ее, – да неужели вы с папой много говорили, любя друг друга? Слов-то не надо, когда сердца стучат в унисон. Все понятно – по жестам, по взгляду, по голосу!

Слушала ее мать и кляла себя. Не было у нее аргументов против любви дочкиной. И отговорить невозможно.

– Все равно не пущу, – бессильно сказала она, взглядом прося помощи у мужа.

Тот пожимал плечами. Какая тут помощь!

Жена подхватила с полу мишку:

– Видишь, и он не хочет, чтобы ты уезжала! – неловко пыталась всунуть внутрь дрожащую ладонь. В безумном остервенении требовала от мужа:

– Ну говори же, говори! Что ты молчишь?

Василий второпях пытался вспомнить какое-нибудь надлежащее изречение или поговорку. Но…

Счастье дочери ослепило его разум, замкнуло уста прикосновением к ее радости. С умилением смотрел.

– Мудрый медвежонок, не надо меня учить! – Лера выхватила игрушку из рук матери, чмокнула в черный кожаный носик. – Я уже не маленькая! Выросла! А вот ты все такой же! Ой, я – к подружкам! Расскажу…

Спустя две недели она улетела в Чикаго, забыв своего серого мишку дома.

Глава 8. Застолье

Они сидели на барных стульях за высоким столом, изолированным от гостиной кожаным диваном. Валерия запекла в духовке огромный окорок, и теперь большие нарезанные порции мяса парили ароматом специй на тарелках мужчин.

Валерия периодически вставала, чтобы убрать грязную посуду или налить кому-нибудь соку.

Рядом с ней сидел Даниил. Половину его тарелки занимал большой кусок торта с воткнутой маленькой десертной ложечкой. На шоколадной глазури – яркая клубничина. Руки были под столом. От напряженной сосредоточенности в лице и постоянного ерзания казалось, что он на коленях что-то мастерит.

– Данила, я твой деда! – как можно ласковее говорил Василий. – Я тебе сказки читал по компьютеру, помнишь? Скажи: де-да! Де-да!

Внук молчал, не отводя глаз. Такой… веселый голубоглазый болванчик с застывшей улыбкой.

– А почему ты мясо не ешь?

Даниил перевел взгляд на мать. Его белые кудри, словно маленькие барашки волн, свободно гуляли по всей голове, и только к шее спадали ровными колечками.

– Он недавно покушал, – ответила Валерия и, повернувшись к сыну, добавила: – А пирожное чего не ешь? Не вкусно?

Данила кивнул в сторону деда.

– Ему тоже хватит, – улыбнулась Валерия, – торт большой, кушай!

Даниил отломил десертной ложкой небольшой кусочек бисквита и отправил себе в рот. Опять пристально уставился на деда.

Теперь Василий вспомнил, кого напомнил ему Тет в первые минуты знакомства. Внук – копия его: те же светлые кудряшки, голубые глаза, губки бантиком. Впрочем, немудрено. Папа есть папа.

– Со свиданьицем! – Тет поднял стакан с виски. – И со знакомством!

Василий чокнулся, сделал несколько глотков обжигающей терпкой жидкости.

– Ну, как долетел, Петрович? – светскости ради осведомился Тет, ставя наполовину опорожненный стакан на стол. Вопрос был бы уместен сразу в аэропорту. Но Василий вспомнил нервозность встречи и поморщился.

– Нормально долетел, – ответил он, отрезая ножиком кусочек свинины в своей тарелке.

– Все американские задницы посчитал? – усмехнулся Тет.

– Не понял? – Василий посмотрел на собеседника.

– Я, когда летаю, постоянно их считаю! – Тет наколол кусок свинины на вилку и, ткнув в горчицу, положил себе в рот. С аппетитом пережевывая, продолжил. – Постоянно место дают у прохода рядом с туалетом! Как самолет взлетит, так пассажиры в очередь выстраиваются! И как тут жопы не сосчитать, если каждая толкает тебя в плечо? Ха-ха! Дремлю, но продолжаю считать: семьдесят один, семьдесят два! Ха-ха! По количеству жоп легко определить модель самолета! Некоторые, конечно, по нескольку раз ходят! Но погрешность допустимая…

– Это потому, что ты берешь билет в самый последний момент! – фыркнула Валерия. – А все нормальные люди планируют полеты за полгода. Поэтому билеты у них вполовину дешевле! И – не у сортира!

– А может, мне так нравится? – рискованно пошутил Тет и нарочито загоготал.

– Кому что, – снова фыркнула Валерия.

Да уж, светская беседа получилась!

Повисла пауза.

Василий снова обратил внимание на то, что Данила перестал кушать. Оставив на тарелке половинку торта с клубничиной сверху, положил ложку на скатерть.

– Ты почему не ешь?

Даниил посмотрел на мать, перевел взгляд на входную дверь.

– Что ты, о брате беспокоишься? – слегка нервозно упрекнула его Валерия. – У него все нормально! Кушай давай!

Старшего сына Валерии за столом не было.

– А где Виктор? – в очередной раз вспомнив о внуке, спросил Василий, забыв, что дочка отвечала ему на этот вопрос при встрече.

Будучи в легком опьянении, он с удовольствием наслаждался виски и не заметил, как спало напряжение от долгой поездки. Расслабился, откинувшись на спинку. Повернулся вместе со стулом боком к столу. Поставил правый локоть на столешницу рядом с тарелкой.

– Я же тебе уже говорила. Он в спортивном лагере. Лето, каникулы. Чего ему здесь болтаться по жаре! – дочка взяла ложку Данилы и воткнула ее в оставшийся кусок торта на тарелке сына. – Ешь, сказала!

Даниил посмотрел на мать пристально в упор. Вернул ложку на прежнее место.

Валерия вдруг залилась нервной краской. Набросилась на Тета:

– Я ведь просила тебя не пить! Хоть сегодня! Просила ведь! Ты же себя знаешь – две бутылки пива и все, с копыт долой!

Василий удрученно заметил, что в общении дочки пропала былая непринужденность и легкость. Появилась некая скованность. Будто уйма нерешенных проблем распирают ее изнутри, только выжидая слабину, чтобы вырваться наружу.

– А что я?! Что – я?! Хотел только поддержать своего тестя! – оправдывался Тет. Снова протянул руку к бутылке. – Не могу же я позволить ему осилить этот груз одному!

Его речь была четкой, но излишне торопливой, словно из боязни, что ему не дадут высказаться. Характерный симптомчик.

Валерия цепко выхватила бутылку виски из-под носа мужа. Убрала под стол.

– По-моему, ты уже сам похож на груз, и я не собираюсь волочь тебя по лестнице на второй этаж.

Тет хмыкнул и недовольно насупился.

– Тебе еще подлить, пап? – словно извиняясь за резкость, тихо спросила она. – Анатолий спиртное совсем не переносит. Завтра будет до обеда валяться в постели и охать.

– Анатолий не переносит, а Тет – все переносит, – с пьяным пафосом изрек муж и потянулся за бутылкой пива. – Тогда, значит, будем полировать!

Глядя на зятя, Василий погрустнел. Развезло бедолагу. Что так быстро-то? Совершенно разучилась пить нынешняя молодежь. Или здешний воздух свободы так расслабляет закаленные в России тела и души?

Валерия обреченно вздохнула:

– А… делай, что хочешь! Надоело все…

– Данила, ты почему молчишь? – Василий от греха подальше снова переключился на внука. Старался выговаривать слова как можно четче. Не хотелось, чтобы внук видел его пьяным. – Все понимаешь и молчишь?

Даниил перевел взгляд с деда на окно. Там уже стемнело.

– Он все время молчит, – ответил Тет, резко вскинув опускающуюся под действием алкоголя голову. Откинул рукой челку с глаз.

– Не говори чушь! – моментально ощерилась дочка. – Помнишь, как он в прошлом году болтал? Все говорил! А теперь ленится!

– Не помню, – сказал Тет и снова опустил голову, словно что-то важное увидел в своей тарелке, что вернет ему память. Едва помедлив, упала вниз челка.

– Откуда тебе помнить, ты тогда нас редко навещал! – с легким укором произнесла Валерия.

– А что, я в этом виноват? Я? – неожиданно зло спросил Тет. Он словно протрезвел. Речь его зазвучала неторопливо. Правой рукой снова закинув светлую челку назад, посмотрел на жену. Затем медленно перевел взгляд на Василия. – Как я их всех ненавижу с их гражданством! Дебилы!

Василий от неожиданной смены настроения зятя отшатнулся, резко отдернув локоть от стола, точно там разлили кипяток.

Валерия приобняла сына. Чмокнула в щечку.

– Пойдем-ка спать, милый, уже пора. Завтра с дедушкой еще наобщаешься! Он у нас целых десять дней погостит.

Даниил неторопливо слез со стула. Оглядываясь на Василия, обнимаемый матерью, вышел из-за стола. Они направились к лестнице на второй этаж. Сверху снова посмотрел на деда, неожиданно улыбнулся, помахал рукой.

Василий поднял ладонь, но опоздал. Как не успевал отвечать на приветливые улыбки американцев. Почувствовал неловкость, испытанную в аэропорту. Расстроено посмотрел на зятя.

Тот что-то ковырял вилкой в своей тарелке.

– Ты видел, Петрович? – поднял он взгляд на Василия.

– Что? – не понял тот.

– Нет, ты ви-идел… Этих чистюль! Приглаженные головки детишек! Пластиковые тележки, в которых их возят. Даже в них есть ремни безопасности! Представляешь? Даже в них есть ремни безопасности! В этих пластмассовых корытах есть ремни безопасности! Дебилы!

– А… Ты про парад? – догадался Василий. – Ну, так и хорошо!

– А этот?! Который впереди?! С металлической палкой, – как он ноги задирал? Вот так они собираются шагать по всему миру. Как Гитлерюгенд! Видел их лица? Видел? Им с детства вдалбливают, что они лучшие. Вырастают самовлен… самовол… самовлюбленные жирные свиньи! Дебилы! Это просто разврат! Пошлость сплошная! Взрослые здоровенные дяди и тети с мешочками под мышками, из которых торчат серые трубки. Стулья складные! Меня от них тошнит! Приходят на парад посмотреть – со стульями! Ветераны идут, а они развалясь сидят! У них совесть есть? Рассиживаться при героях? Я спрашиваю, где совесть? Дебилы!

– На себя посмотри! Балбес! – Валерия спустилась с лестницы. – Потише можно? Ребенок спит! Что за парад?

– Сегодня День поминовения! – зло обернулся к ней Тет. – Вот мы сидим с твоим папашей и понимаем… поминаем! Налей-ка мне стопочку!

– Хватит тебе, – отозвалась Валерия. – Ишь разошелся!

Василий практически протрезвел, слушая монолог Тета. Не перебивал. Не раз за свою службу ему приходилось видеть, как веселые парни по-пьяни превращались в озлобленных монстров. Так что поведение зятя не сильно его беспокоило. Проспится и не вспомнит.

– Нет, ты послушай, Петрович, – теребил он Василия за рукав рубашки. – Они сидят на своих складных стульях, попивают холодную водичку, похлопывают в ладошки. Как они могут почувствовать боль ветеранов, проливающих за них кровь? Где их патриотизм? У них в стране все так! Как водка в бумажном пакете. Ее можно пить на глазах у всех – но только в пакете! Стоит вынуть, и тебя арестуют на несколько суток, а может, и месяцев! Дебилы! Собаки у них – все без намордников! По закону намордник унижает собачье достоинство – во как! На каждой урне в парках – пакетики для уборки дерьма.… А если они лают – то им делают уколы, чтобы соседей не беспокоили. Это как? Не унижает? Собака и не лает! Ты слышал, чтобы в Америке лаяла собака?

– Да, действительно, как-то…

Василий с удивлением припомнил, что собак он видел пока ехали. Много было на демонстрации. Но они не лаяли. Решил перевести все в шутку:

– На такой жаре не то что лаять, им пасть открывать лень.

– Это они показывают, как заботятся о людях – не унимался Тет. – Если в салоне нет кресла для ребенка – тюрьма! Лерка три раза ездила на машине. Сдают экзамен только на своих тарантасах. Платишь десять долларов и приезжаешь. Их не волнует, что у нее вообще прав нет ездить через весь город туда и обратно! Их наличие кресла волнует! И так во всем! Дебилы! Все у них такое передовое, прогрессивное! Именно поэтому они думать перестают! Зачем им думать? Дебилы! Делай, что положено! Делай, как все! От культуры их просто тошнит!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.