Пути-дороги
Сергей Калабухин
Владимир Соловьёв

Дорога так крута, трудна, опасна,

Так гложет душу бесов лживых вой…

Сомненья прочь, всё было не напрасно,

Дорога приведёт меня домой.

Корректор Наталья Ковалёва

Дизайнер обложки Наталья Ковалёва

© Сергей Калабухин, 2024

© Владимир Соловьёв, 2024

© Наталья Ковалёва, дизайн обложки, 2024

ISBN 978-5-0062-7525-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Часть первая. Беспутье

«В начале пути человек не всегда знает, куда приведёт его избранная дорога».

Г. Семенихин «Жили два друга»

Глава 1. 1989 год

1

В полдень первой субботы июня 1989-го года к окошку билетной кассы на железнодорожной станции подмосковного Трёхреченска подошёл спортивного сложения симпатичный русоволосый мужчина лет тридцати.

– Один билет на любой ближайший поезд в любую сторону, – с грустной улыбкой попросил он.

– Куда? – с ленцой протянула миловидная кассирша.

– До ближайшего города.

– Умный очень? – нахмурилась кассирша. – Не мешайте работать, гражданин!

– И в мыслях не было вам мешать, – добродушно возразил мужчина. – Просто Трёхреченск меня сегодня не устраивает, хочу немного побыть туристом, а отпуск не скоро.

– Билет только туда или обратно тоже будете брать? – раздражённо уточнила кассирша.

– И обратно. – Мужчина протянул в окошко трёшку и печально вздохнул. – В гостиницах редко бывают свободные номера, а ночевать на вокзале мне что-то не хочется.

Вручив билет и сдачу, кассирша, внезапно смутилась под оценивающим взглядом серых глаз незнакомца и вежливо произнесла:

– Вторая платформа, отправление через семь минут.

Повернувшись к напарнице, работавшей у соседнего окошка кассы, она громко сказала:

– Видала, Кать? Турист-однодневка! Каких только дураков на свете не бывает…

Когда поезд, остановился у вокзала с раскинувшейся во всю ширь фасада надписью: «БЕЛОВОДСК» мужчина вышел на платформу и, жмурясь от яркого летнего солнышка, огляделся: до виадука было далеко. Спрыгнув на рельсовый путь, он быстро пересёк его и со спортивной лёгкостью взобрался на платформу, примыкавшую к зданию вокзала. Пройдя сквозные двери здания, он очутился на просторной площади и сразу привлёк своим праздным видом внимание куривших у пивной палатки цыганок. Одна из них, подскочив к нему, скороговоркой забубнила:

– Давай погадаю, дорогой. Всю правду тебе скажу. Судьба твоя завидная, долго жить будешь, повидаешь много, большая любовь у порога казённого дома тебя ждёт, всю правду про неё скажу, позолоти руку. – Из пестроты цыганского одеяния высунулась готовая к позолоте смуглая, прокуренная насквозь ладонь. – Позолоти, не бойся, дорогой. Сколько не жалко. Трёхкопеечную монету положи. Увидишь, одна сторона почернеет, значит, верное гаданье.

Мужчина достал из брючного кармана рублёвую бумажку, положил её на костлявую ладонь и попросил:

– Угадай, дорогая, дорогу до какого-нибудь книжного заведения.

– Не туда твоя дорога, дорогой. Любовь на пороге казённого дома тебя ждёт…

– Кого она не ждёт-то, дорогая? Ладно, не знаешь, где книги водятся угадай тогда, где краеведческий музей.

Лицо у цыганки посерело.

– Ну хоть к столовой какой-нибудь угадай, как добраться.

– Пойдёшь прямо, – оживилась цыганка, – дойдёшь до широкой дороги, перейдёшь её и увидишь памятник вождю, на столовую рукой покажет.

Поблагодарив, мужчина хотел идти, но цыганка мёртвой хваткой вцепилась в его руку:

– Погоди, дорогой. Положи рублик – скажу, кто смертный враг твой, караулит он тебя, каждую твою ошибку караулит, положи рублик, дорогой.

– Вра-аг? У меня-я? – удивился мужчина. – Ты меня с кем-то путаешь, цыганка. На, возьми рубль, и всего доброго тебе.

Он двинулся было прочь, но прокуренные пальцы опять клещами вцепились в рукав его рубашки.

– Погоди, дорогой. Я честная цыганка, я так деньги не беру. Идём в сторонку, всю правду тебе скажу.

Он шагнул следом за ней от тротуара и приготовился слушать правду.

– Положи ещё рублик, – начала цыганка, протянув уже освобождённую от двух рублей ладонь. – Положи, ценное будет гаданье, правду говорю.

Лицо мужчины, игравшее весельем, поскучнело.

– Ты повторяешься, – заметил он. – И рубликов у меня больше нет, одна пятёрка только осталась.

– Давай пятёрку, – не растерялась гадальщица, – я два рубля сдачи дам. – На её ладони возникли скомканные рублёвки.

Мужчина спортивно чётким движением схватил одну рублёвку и сунул в свой карман.

– Квиты, – сказал он весело. – Рубль оставляю за предсказание дороги до столовой, а от второго освобождаю, раз ты честная.

Лицо несостоявшейся гадальщицы скривилось в ведьмину гримасу. Внезапным рывком она вырвала несколько волосков из шевелюры своего обидчика и, сжав их в когтистом кулачке, скороговоркой пробурчала заклинание:

– Смерть за твоей спиной, несчастный. Проклятый будешь, один будешь, страдать будешь.

– Спасибо на добром слове, – сказал он добродушно и пошёл, поглядывая по сторонам в ожидании предсказанного памятника.

Памятник действительно вскоре показался, а за ним и столовая. Пообедав, мужчина разыскал книжный магазин и задержался здесь в техническом отделе, просматривая книги по теории и практике электротехники. Ни одна из книг не показалась ему достойной приобретения, и он собрался уже было уходить, как вдруг увидел в уголке витрины скромную брошюрку с нескромным наименованием: «Теория эфира». Судя по уценке стоимости, указанной на тыльной стороне обложки, успеха у покупателей брошюрка не имела. Бегло её пролистав, он приобрёл её, пробив в кассе сорок пять копеек. Выйдя из магазина, он купил газету и завернул в неё «Теорию эфира» так бережно, точно это были куриные яйца или стеклянная посуда, потом так же бережно уложил покупку в сумку, и тут увидел неторопливо идущую блондинку. Он остановил её обаятельной улыбкой.

– Меня зовут Слава, – сказал он. – Фамилия у меня Левенцов. Я приезжий. Мне бы хотелось обогатить свой интеллект вашим краеведческим музеем. Вы мне не подскажете, где он?

Девушка, кокетливо стрельнув глазами, объяснила, где краеведческий музей.

– А у вас нет желания проводить меня до него? – поинтересовался он.

– Мне туда не по пути, – сказала девушка.

– Жаль. Но ради такой прелести я могу сам изменить путь. Вы куда-то торопитесь?

– Меня ждёт мой парень, мы едем на пляж. – Блондинка окинула Левенцова насмешливым взглядом. – Вам лучше с ним не встречаться: он ревнив, как Отелло и столь же чёрен.

– Негр? – удивился Левенцов. – Откуда он здесь взялся?

– Мы вместе учимся в нашем пединституте.

– Я, конечно, не расист, но позвольте спросить: чем же он вас привлёк? Неужто в Беловодске местные парни хуже приезжего африканца?

– А вы представьте: ослепительно белая простыня, а на ней угольно чёрное тело!

– Представил. И что?

– Разве вас эта картинка не возбуждает? – удивилась блондинка.

– Нет, – честно признался Слава.

– Вот поэтому нам с вами не по пути. – Лицо у блондинки разочарованно вытянулось. – Идите в свой замшелый музей!

– Спасибо за консультацию, – насмешливо улыбнувшись, чуть поклонился Левенцов. – Возможно, я позже тоже посещу ваш пляж, но сейчас духовное мне ближе.

Насмешливо фыркнув, блондинка повернулась и зашагала прочь.

– Эй, Дездемона! – крикнул ей вслед Левенцов. – Отелло не был негром! Он был мавром, то есть арабом.

Краеведческий музей оказался заурядным заведением. В двух просторных комнатах были выставлены скучные, имеющиеся в любом городе экспонаты и документы, отражающие семьдесят лет советского периода истории, период же, охватывающий предшествующие четыреста лет городской истории, уместился в крохотном уголке одной из комнат. Слава Левенцов подошёл к музейному служителю с вопросом:

– Не могли бы вы сказать, откуда у города такое название: «Беловодск»?

– Потому что он на берегу реки «Белая», – ответил не задумываясь служитель.

– А почему так называется река?

Теперь служитель задумался.

– Всё ясно, – улыбнулся Левенцов, кивнув в сторону уголка, отражавшего четырёхвековую историю до 1917 года. – Там для ответов на такие мелкобуржуазные вопросики не нашлось местечка. Может, скажете тогда, как дойти до реки с таким экзотическим названием? Говорят, там есть пляж.

– Это далеко, лучше вам автобусом. Автовокзал в той стороне, мимо не пройдёте.

Трястись в самый солнцепёк в автобусе было малоприятно, от жары и духоты не спасали даже полностью открытые окна. Водитель вывел машину на автомагистраль и та, дважды успев проскочить перекрёстки на жёлтый свет, удачно выскочила к нужному повороту под зелёный. Крутой спуск, полумрак туннеля под железнодорожной магистралью, опять солнце, окраинные домики в зелени садов, простор приречья. Остановка автобуса оказалась возле пляжа.

Река Левенцова разочаровала. Во-первых, вода в реке оказалась отнюдь не белой. Во-вторых, Белая была гораздо уже родной Оки, что не удивительно, так как этот мутный поток являлся всего лишь её притоком. Участок пляжа был засыпан тонким слоем грязного песка. По случаю субботы на пляже не было свободных мест. Оставить без присмотра в этом столпотворении одежду, деньги и документы Левенцов не рискнул. В дальнем конце пляжа он увидел расположившихся на простынях трёх женщин в пёстрых закрытых купальниках. Он подошёл к ним. Они оказались немолодыми, лет под сорок, играли в карты и курили какие-то экзотические длинные и тонкие сигареты.

– Присмотрите, пожалуйста, за моими вещами, – попросил их Левенцов.

Раздевшись, он пошёл к воде. Песчаная отмель была пологой, надо было метров двадцать преодолеть пешком по дну до глубины. Наконец Слава ощутил под ногами пустоту и, наслаждаясь прохладой воды, поплыл. Плыл долго, не разбирая направления, сконцентрировав всё внимание на удовольствии от процесса движения в воде. Потом, увидев, что его довольно далеко унесло течением, направился к другому берегу, подымавшемуся из воды крутым откосом. Левенцов с трудом взобрался на него, цепляясь за ветви низкорослого кустарника. Отсюда открывался живописный вид на городские окраины, на сверкавшие на солнце маковки церквей и башенки монастыря. Левенцов некоторое время с интересом смотрел на старинный одноэтажный Беловодск. Потом с разбега нырнул с обрыва в реку и поплыл назад.

Выйдя на пляж, Левенцов нашёл троицу приветливых женщин, согласившихся посторожить его вещи, молча ляпнулся рядом с ними на песок и улыбнулся. Не прошло и трёх минут, как женщины уже наперебой старались выказать ему расположение. Они пригласили его принять участие в карточной игре, но он сказал, что ему жаль красть у жизни время на столь легкомысленное занятие. Тогда они достали из сумок пиво и закуску. От пива Левенцов не отказался. Из разговора выяснилось, что все три женщины безработные, потому что не желают унижать себя работой за гроши.

– Чем же вы живёте? – спросил Слава.

– Чем Бог пошлёт, – ответила одна, усмешливо переглянувшись с остальными.

Через полчаса, поняв, с кем имеет дело, Левенцов задумался: не остаться ли ему в Беловодске на ночь? Судя по всему, у него есть шанс весело и нестандартно провести ночь в компании трёх зрелых красоток без комплексов. С другой стороны, у него нет уверенности, что он достойно сможет показать себя, полностью удовлетворив потребности всех трёх весьма искушённых дам. Да и наличные финансы у него в кармане, как говорится, «поют романсы». Конечно, в этом городе Левенцова никто не знает, и возможный его провал и позор вряд ли дойдут до родного Трёхреченска…

«А зачем мне это? – опомнился Слава. – Стоило ли уезжать чёрт знает куда, ради того, что я в любой момент могу получить без каких-либо хлопот дома?» И он решительно объявил, что ему пора уходить. Женщины искренно расстроились. На прощанье они сунули ему клочок бумаги с номерами телефонов. Слава поблагодарил и пошёл к остановке автобуса. Там он разорвал бумажку с телефонами на мелкие клочки, сдунув их с ладони в урну.

Левенцов вернулся в Беловодск и долго бродил по старым и новым кварталам города. Древние стены кремля ещё в царские времена были разобраны жителями по кирпичику, из которых понастроили дома и сараи, благополучно пережившие революции и войны. Новые кварталы были застроены пятиэтажными «хрущобами» или типовыми девятиэтажками. Церкви и монастыри Левенцова не интересовали. Отдохнув на скамейке в парке и понаблюдав, как по аллеям и вокруг фонтана гуляют молодые мамаши с младенцами в колясках, Левенцов вернулся на вокзал, чтобы первым же поездом вернуться в Трёхреченск. Но тут понял, что не видел, каков Беловодск по ту сторону рельсовых путей. Натруженные за день ноги гудели, но Левенцов мужественно начал подъём на виадук.

Спустившись с другой стороны, он очутился в тени вековых лип. В глубину сквера шла аллея, она привела его к четырём расположенным впритык друг к другу магазинам. Двери трёх из них, продовольственного, промтоварного и молочного, были уже на замке. Из дверей работающей пока булочной-кондитерской выскочила девочка лет пяти, следом за ней вышла молодая женщина с двумя нагруженными доверху хозяйственными сумками. Он сделал шаг навстречу:

– Мадам, похоже, нам с вами не разминуться. Мне вас цыганка нагадала как раз на пороге казённого дома встретить.

Женщина, быстро на него взглянув, потупилась. У неё была редкой чистоты и атласности кожа на лице и открытой части груди. Отдав должное этой прелести, не забыл он оценить и остальное. Сложена, как величавая славянка. И лицо приятное, не то чтобы очень уж красивое, а именно приятное, даже милое, даже более чем милое.

– Нет-нет, – остановил он её, – не пытайтесь меня обойти, не получится: цыганка, которая мне вас нагадала, кристально честная была.

– Я устала, извините, – ответила женщина.

– А я, думаете, не устал? – возразил он. – С утра на ногах. Да против судьбы усталость не подмога. Давайте ваши сумки, они вам тяжелы.

– Не надо, мы привычны.

Он присел на корточки перед девочкой, глядевшей на него во все глаза, представился:

– Меня зовут дядя Слава. А вас, барышня, как?

– Ксюша. – Девочка солнечно улыбнулась и протянула ему руку.

Поцеловав её крохотные пальчики, он скосил глаза на стоявшую в растерянности женщину:

– Это твоя мама?

Ксюша утвердительно кивнула. Женщина пошла к аллее. Он догнал её.

– Давайте отнесём сумки и поужинаем в ресторане, – предложил он вкрадчиво.

– Нет, – последовал уверенный ответ.

– Тогда в кино?

– Нет.

– Ну хоть в интимной близости-то не откажете?

– Нет.

– Я так и знал, – улыбнулся он.

Женщина, спохватившись, покраснела, но улыбка у мужчины была такая обаятельная, что ей ничего не оставалось, как ответить беззащитной, целомудренной улыбкой.

– Давайте ваши сумки, – он выхватил их у неё и, не оглядываясь, пошёл к виадуку.

Ксюша радостно поскакала впереди. Спустившись на другом конце виадука, он обернулся. Женщина, глядя себе под ноги, остановилась. Не поднимая глаз, она с неловкостью произнесла:

– Не провожайте меня дальше. Я замужем.

– Какая прелесть! – восхитился он. – Вы всерьёз полагаете, что это веский довод?

– Не провожайте, – мягко повторила она и медленно стала поднимать к нему глаза.

Под воздействием этого замедленного их движения Левенцов ощутил нечто странное. Пронеслись как будто очень важные, но ускользнувшие из памяти провалы лет прежде, чем его и её взгляды наконец соединились. Её глаза с поволокой смотрели затуманенно и немного томно, словно преодолевая дымку непомерного пространства. «Продавщица так смотреть не может, – подумалось ему. – Точно разглядывает моих дедов, прадедов и что под землёй, и что за облаками». Медленно и устало она протянула к нему руки. Он отдал ей сумки и изумлённо произнёс.

– Какие у вас глаза!

– Какие? – доверчивая нотка просочилась в её голос.

– Затрудняюсь в точности сказать. Сказать «красивые» слишком мало. Будь я художником, назвал бы неземными. Но я человек технический, поэтому скажу конкретней: они у вас инопланетные: от их взгляда родная планета уходит из-под ног… Ладно, идите кормить мужа. Счастья вам.

– И вам счастья, – сказала она как будто с облегчением.

– Одну минуту, – окликнул он, когда она пошла.

Она обернулась, глянула «инопланетным» взглядом.

– Как вас зовут?

– Наташа.

– Фамилию не скажете?

– Фадеева.

– А я Слава Левенцов.

Подскочила Ксюша, протянула на прощанье руку. Он поцеловал ей пальчики и, заговорщицки подмигнув, сказал:

– Пока.

Солнце садилось, когда Слава Левенцов вышел из последнего вагона электрички и направился не к лестнице виадука, а к концу платформы главного вокзала Трёхреченска. У этого конца между рельсами был настил из бетонных плит, служивший внештатным переходом. От перехода шёл ближайший путь к расположенной неподалёку от вокзала девятиэтажке, где Левенцов снимал жилплощадь, «пещерку у вокзала», как он её называл.

По окончании института Левенцова распределили в один из московских НИИ. Придя в отдел кадров, Вячеслав узнал, что его ждут мизерная зарплата и отсутствие каких-либо перспектив получения жилья, даже собственного общежития в этом научном заведении не было.

– А где же мне жить? – спросил пожилого кадровика Левенцов.

– Так вы же, судя по анкете, родом из Подмосковья, – прозвучало в ответ. – В чём проблема? У нас почти половина сотрудников ездят на работу из области. Другие за счастье считают распределение в Москву, стремятся любым способом здесь закрепиться, а вы претензии какие-то предъявляете!

– Электричка от Трёхреченска до Москвы идёт два с лишним часа, да от вокзала до НИИ почти час добираться. Я минимум семь часов в сутки на одну только дорогу на работу и обратно буду тратить. А с такой зарплатой, что вы мне предлагаете, все деньги будут уходить на оплату съёмного жилья, билеты на транспорт, хлеб и воду. Мне такого «счастья» не надо!

После долгих споров с начальником отдела кадров, хождения по кабинетам начальников разного уровня и даже скандала в профильном министерстве Левенцов добился отмены распределения и получения свободного выбора места работы. Он вернулся в родной Трёхреченск и обошёл все местные предприятия. Его готовы были взять везде, но опять же без предоставления жилья. Комната в общежитии положена только иногородним сотрудникам, а Левенцов к таковым не относился. А пока Вячеслав получал высшее образование в московском институте, его младшая сестра успела выйти замуж и родить двойню, так что в их бревенчатой халупе на окраине города ютились старики-родители, сестра с мужем и их дети. Левенцову пришлось ночевать на сеновале в сарае. Хорошо, тогда было лето, но, когда пришли осенние холода, Вячеславу пришлось перебраться в кухню и спать там на сдвинутых стульях. Такое положение не устраивало никого и в первую очередь самого Левенцова. Вот тогда он стал внимательно читать объявления о сдаче квартир, сменил несколько адресов и хозяев, пока не снял комнату в двухкомнатной квартире одинокого отставного военного лётчика Глеба Ивановича Татищева, «пещерку у вокзала».

Быстро миновав малолюдную в этот поздний час привокзальную площадь, Левенцов уже через несколько минут был в своей «пещерке». О жилом её назначении напоминала лишь кровать. Остальное помещение занимали кульман, развешанные на проволоках у потолка чертежи, электросхемы, массивный самодельный стол с токарным станком и слесарными тисками, стеллажи вдоль стен с механическими и электрическими приборами, словно в производственной какой-то мастерской. Окинув это техническое убранство весёлыми глазами, Левенцов поздоровался с ним вслух:

– Привет!

После тёплого душа он пошёл на кухню, где поздоровался с содержимым холодильника: то был приличный кусок варёной колбасы. Вячеслав съел колбасу, обильно сдабривая её острым томатным соусом, потом вернулся в комнату и повалился спать.

2

В десятом часу утра Левенцов поднялся, сделал гимнастику, принял холодный душ и пошёл на кухню здороваться с содержимым холодильника. Содержимое скучно ответило на приветствие лишь скрючившимся от пожилого возраста кусочком сыра. Зато в кухонном шкафу обнаружился приличный запас чая. Завтрак получился необременительный для желудка и поощрительный для интеллекта.

– Ну-с, что имеем? – жизнерадостно произнёс Левенцов, вернувшись в комнату. – За десять лет не очень, прямо скажем, упорного труда двенадцать образцов, ни один из которых не отвечает требованиям. Пусть так. Но нам тридцать пять лет всего, до выноса вперёд ногами успеем что-нибудь. Тем более, государственные мужи уверяют, будто перестройка обеспечит зелёную улицу изобретательству. Мы, конечно, без комплексов и государственным мужам не верим, тем более их жёнам, а всё-таки приступим к изобретению тринадцатого образца.

И достав толстую рабочую тетрадь и кипу листов с выписками, он углубился в интеллектуальную работу.

В шестом часу вечера, несмотря на увлечённость делом, ему захотелось есть. Он обследовал карманы. Было семь рублей. «Неплохо, – подумал он, – особенно если учесть, что до получки всего два дня».

Путь к ближнему продовольственному магазину пролегал мимо вино-водочного. Это был единственный в городе вино-водочный, продолжавший работать и по воскресеньям, несмотря на яростную антиалкогольную кампанию. После того, как первый государственный муж объявил, что в результате сделанной им перестройки трезвость стала нормой жизни, очередь у магазина перестала кончаться даже ночью. Левенцов замедлил шаг. Потом не заметил даже, как протиснулся к стоявшему в очереди близко к двери знакомому лицу. Знакомое лицо, поняв с полувзгляда, кивком пригласило вклиниться в очередь впереди себя. Через полчаса Левенцов располагал двумя бутылками девятнадцатиградусного «Хереса». И ещё больше рубля оставалось на закуску. В продовольственном магазине очередь отсутствовала только в двух отделах: хлебном и рыбном. В хлебном он взял батон белого за двадцать пять копеек, в рыбном – банку ивасей за семьдесят.

Не заходя в свою комнату, он постучал в дверь соседней, которую занимал хозяин квартиры, сорокашестилетний отставной военный лётчик Глеб Иванович Татищев.

– Входи, – раздался из-за двери хриплый, но всё-таки красивый баритон Татищева.

Войдя, Левенцов увидел привычную картину: Глеб Иваныч бегал с дымящейся сигаретой во рту по комнате и ругался с телевизором. Его тёмные глаза зло горели, седеющие усы зло топорщились.

– Идиоты! – сообщил он, кивнув на работающий телевизор. – На безалкогольных свадьбах у них веселее! Фруктовые соки вместо водки! Как будто мы не знаем, что гости втихаря уже махнули, чтобы дотерпеть до ухода телевизионщиков! Пропагандисты хреновы! Сами-то на своих свадьбах водку кушают, за продажную пропаганду не по две, небось, бутылки получают, как мы, простой народ. А нас художественной самодеятельностью кормят: смотрите, как в безалкогольных худколлективах беззубые старухи песни поют. Тошнит хуже, чем от водки.

– Когда ты последний раз водку-то пил? – сказал Левенцов, помещая на столе рядом с переполненной окурками пепельницей бутылки с «Хересом» и немудрёную закуску. – С тех пор, как я у тебя живу, мы только вино потребляем. А их указы нам не указ!

– А ещё, знаешь, Слава, от чего тошнит? – не унимался Татищев. – От иностранщины. Ага. Прямо задолбали этими своими «консолидациями» и «плюрализмами». А ещё больше «регионом» – через каждое слово его повторяют, точно матершинники. Перестройщика что-ль передразнивают? Чует моё сердце, к недоброму ведут они народ, не зря так полюбили иностранщину.

– А ты их выключи, – посоветовал Левенцов. – А иностранщину наши правители во все времена любили. Роман Толстого «Война и мир» помнишь? Как там русские дворяне между собой исключительно на французском языке шпрехали…

Татищев выключил ненавистный телевизор. Левенцов растворил настежь окно. В прокуренную комнату хлынул шум железнодорожного и автобусного вокзалов, рёв автомашин с шоссе и рычание бульдозеров, сносивших по другую сторону дороги старые строения, на месте которых замышлялся крытый рынок. Татищев быстро порезал на толстые куски чёрствый батон и ловко вскрыл консервную банку с ивасями. Приятели устроились за столом на табуретках, приступили к вину, и уличного грохота как не бывало.

– Неплохо, – сказал Левенцов, приканчивая мелкими глотками свой стакан. – Вообще-то странно: виноградники, говорят, все вырубили, а вино в продаже неподдельное. Случись такая вырубка у капиталистов, живо цену на него взвинтили бы, и мы с тобой натурального вина даже бы не понюхали. А тут пусть дают только две бутылки в одни руки, зато не хуже, чем у государственных мужей.

– Ой ли?

– Во всяком случае, не суррогат.

– Отведаем ещё и суррогата. Мне-то не привыкать: я за время службы в таких местах побывал, в которых и техническому спирту бывали рады. Ага. А вот ты, гурман подмосковный, что будешь делать?

– Вот интересно, Глеб, отчего ты такой пессимист? Пенсия у тебя больше, чем у меня зарплата. Крыша над головой есть, своя к тому же. Комнату вот мне сдаёшь. Выпивай себе, закусывай, газеты с книжками почитывай и в ус не дуй!

– Думаешь, сладко очень в ус не дуть? Ты вот инженер, изобретаешь что-то, а тут в голове ни шиша, одни военные премудрости. Ага. Последние пять лет я вообще политработником служил, поэтому хотел устроиться на работу по линии политпросвещения, да не берут! Видать, из моды эта линия выходит. А без дела тяжко. Иной раз день по году тянется. Я ж тебе комнату почему сдал? Денег мне, как ты правильно заметил, и так с лихвой хватает. Ага. С тех пор, как Веронька моя померла, остался я один, как перст, на этом свете. Поговорить не с кем, душу отвести, а ты закроешься в своей комнате и не видать тебя, и не слыхать. С телевизором вот начал уже разговаривать…

– А ты, Глеб, почаще из «пещерки» выходи. На природу выезжай или в другой город, с женщиной познакомься какой-нибудь…

– Наездился я, Слава. Всю страну, пока служил, объездил. А насчёт женщин скажу: они для меня после смерти моей Вероньки не существуют. Ага. Ни к чему это. Надо свой крест нести…

Разговор складывался невесёлый. Разливая по последней, Левенцов сделал попытку закончить его на положительной ноте:

– Знаешь, Глеб, жил когда-то древнеримский писатель Апулей. Вот он оставил нам такую мудрость: «Первую чашу пьём мы для утоления жажды, вторую – для увеселения, третью – для наслаждения, а четвёртую – для сумасшествия». Вот мы с тобой выпьем сейчас по третьей чаше, то бишь – стакану, и остановимся, потому что обе бутылки пусты. Забавно, что, ограничив норму отпуска спиртного двумя бутылками в одни руки, государство сегодня спасло нас от сумасшествия…

Но Татищев только раздражённо хмыкнул, залпом осушил свой стакан и вновь включил телевизор. Допивая вино, Левенцов вдруг вспомнил о Людмиле.

Людмила Петровна Николаева, пышная сорокадвухлетняя блондинка, заведовала продовольственной ресторанной базой, и в силу этого обстоятельства в её двухкомнатной квартире, кроме излишеств, вроде осетровой икры и балыков, имелось также всё необходимое, чтобы пережить десяток российских перестроек. Но не в силу этого обстоятельства вспомнил о ней Левенцов. Он вспоминал о любвеобильной Людмиле лишь в минуты, как говорили ранее, томления духа из-за каких-либо житейских неприятностей или томления плоти из-за долгого воздержания, особенно если и то, и другое было сопряжено с воздействием спиртного. Видимо, причиной возникновения подобного рефлекса у Левенцова явились обстоятельства его знакомства с Людмилой Николаевой.

В их Конструкторском отделе промышленной автоматики (КОПА), а точнее – в Бюро гидравлических систем, где отбывал рабочее время Слава Левенцов, ровно три года назад появилась новая сотрудница – Алла Скобцева. Её прислали по распределению после окончания института. Оформили Аллу инженером-конструктором, но по факту она работала простой чертёжницей, оформляя по ГОСТу чужие чертежи. Да и кто доверит самостоятельную работу молодому специалисту, да ещё девушке!

Слава Левенцов обычно являлся убеждённым противником служебных романов, но девушка была столь симпатична и соблазнительна, что он не выдержал и начал атаку, которая плавно перешла в осаду. Алла держалась стойко.

Под Новый год среди сотрудников отдела возникла идея скинуться и коллективно отметить праздник в ресторане. Решить все организационные вопросы поручили парторгу, профоргу и председателю общества трезвости отдела Егору Агаповичу Сорокину, а тот взял себе в помощь Славу Левенцова. Но оказалось, что идея отметить Новый год в ресторане пришла не только сотрудникам КОПА и все залы, даже в небольших кафе, были уже забронированы.

Грустные «организаторы», потеряв всяческую надежду на успех своей миссии, пришли в родные «Три тополя», куда сотрудники отдела каждый рабочий день ходят обедать. Сорокин изначально не хотел устраивать вечеринку в заведении, где его подопечные известны персоналу как интеллигентные, воспитанные люди, элита конструкторской мысли. Сам Егор Агапович спиртное никогда не употреблял и не собирался этого делать во время празднества. Но как поведут себя другие сотрудники отдела после нескольких тостов? Не уронят ли некоторые из них авторитет КОПА в глазах ресторанных работников?

Славу Левенцова беспокоили иные мысли. Он твёрдо решил подпоить на вечеринке Аллу Скобцеву и, наконец-то, пробить её оборону, а тут такой облом с ресторанами! Решительно отстранив от дела Сорокина, он на максимум включил своё обаяние и, вежливо постучав, вошёл в кабинет директора ресторана «Три тополя». Там за столом, напротив друг друга, сидели две женщины бальзаковского возраста, одна из которых показалась Левенцову смутно знакомой. На столе стояли початая бутылка молдавского коньяка, две рюмки со следами губной помады, лежали коробка шоколадных конфет и полупустая пачка болгарских сигарет «Стюардесса», в пепельнице дымился окурок.

– В чём дело? – вскинулась директор. – Почему вламываетесь в кабинет без разрешения?

Опешивший Левенцов забормотал извинения, сказал, что стучал. Но побагровевшая начальница, застигнутая за распитием спиртного в рабочее время, просто кипела от злости.

– Немедленно покиньте мой кабинет!

– Катюша, успокойся, – вдруг пришла на помощь Левенцову «знакомая» женщина. – Молодой человек действительно стучал. Давай его выслушаем, может, у него что-то важное.

Благодарно улыбнувшись неожиданной защитнице, Левенцов изложил своё дело.

– Ничем не могу помочь, – злорадно ответила директор. – Зал уже снят на все предновогодние вечера. Вам надо было раньше проявлять прыть, молодой человек.

– А на сколько человек вы планировали банкет? – поинтересовалась «знакомая».

– Да не так уж нас много, – со вспыхнувшей надеждой ответил Левенцов. – У одних не с кем оставить детей, у других – стариков. Некоторые считают Новый год семейным праздником и всегда отмечают его дома. Так что, по предварительным оценкам, хотели прийти не более пятнадцати человек.

– Что ж, тридцатого декабря в «Тополях» будет отмечать Новый год наша небольшая компания. – «Знакомая» повернулась к подруге. – Если мы потеснимся, ты ведь найдёшь места для ещё пятнадцати человек?

– Ты – хозяйка вечера, тебе и решать! – неохотно согласилась директор. – Места, конечно, всем хватит, и твоим, и инженерам.

– И ресторану дополнительные деньги! – примирительно заключила «знакомая» и потянулась к бутылке. – Берите стул и присаживайтесь, молодой человек. Пора нам познакомиться, наконец, поближе. Меня зовут Люда, это, как вы уже поняли, Катя, директор «Тополей»…

Новогодний вечер в ресторане «Три тополя» не оправдал надежд Славы Левенцова. Ему удалось несколько подпоить Аллу Скобцеву и даже немного потискать её во время медленных танцев, но и только. Более того, они вдруг неожиданно поссорились из-за пустяка: Слава пренебрежительно высказался о какой-то попсовой певичке, под чью песню они с Аллой в этот момент танцевали. Левенцов вообще презирал попсу и признавал исключительно классическую рок-музыку, а потому ещё в студенческие времена в Москве собрал немалую коллекцию магнитофонных записей таких групп, как «Битлс», «Дип Пёрпл», «Пинк Флойд», «Йес», «Генезис» и других, менее знаменитых исполнителей. Жалкие попытки отечественных подражателей зарубежным кумирам вызывали у Славы лишь презрительную улыбку. Представители же советской эстрады для него вообще не существовали. Было бы из-за чего ссориться! Но Алла «закусила удила», заявила, что Слава ничего не понимает в современной музыке, решительно прервала танец и даже пересела за другой стол.

В Левенцове тоже взыграла гордость: он знал, что нравится женщинам, не раз убеждался в этом на практике, а тут какая-то смазливая девчонка не только строит из себя неприступную крепость, но и поучает его в сфере, в которой Слава считал себя знатоком. Решив утереть нахалке нос, он оценивающим взглядом окинул зал и тут же наткнулся на насмешливо-призывную улыбку Людмилы. «А почему бы нет? – спросил себя Левенцов. – Конечно, она явно старше меня, но выглядит вполне аппетитно. Да и выбирать сейчас особо не из кого». Остаток вечера он назло Скобцевой общался и танцевал только с Людмилой. А когда, окончательно осмелев, Левенцов попытался затащить Людмилу в директорский кабинет, она жарко шепнула:

– Не здесь, милый! Поедем ко мне.

В такси они жадно целовались и оторвались друг от друга лишь тогда, когда водитель, устало хмурясь, громко сказал, что они уже приехали. Расплатившись, Левенцов вылез из машины и остолбенел: это был его дом с «пещеркой» на пятом этаже, где в своей комнате в одиночестве наверняка в кресле перед телевизором сейчас дремлет Татищев.

– Так до сих пор и не узнал меня, милый? – с укором спросила Людмила. – Да, я тоже живу в этом доме и в этом подъезде, только на втором этаже. Я давно тебя приметила и даже несколько раз вроде как случайно сталкивалась с тобой у входа, но ты меня в упор не замечал. Один раз я даже прокатилась с тобой в лифте, но ты и тогда смотрел вроде как сквозь меня. Даже не спросил, на какой мне этаж, просто выбрал свой пятый, и, когда лифт остановился, молча вышел, а я, жутко обиженная, поехала вниз на свой второй.

– Не может быть! – сконфуженно сказал Левенцов. – Впрочем, теперь я понимаю, почему при нашей встрече в кабинете директора ресторана твоё лицо показалось мне знакомым. Просто, когда я о чём-либо сильно задумываюсь, то двигаюсь, как бы на автомате, ничего и никого не замечая вокруг. Прости поросёнка!

– Нет уж, – увлекая Левенцова в подъезд, решительно ответила Людмила, – ты сначала постарайся как следует загладить свою вину передо мной, а потом уже поговорим о прощении.

И Левенцову тогда пришлось стараться почти до рассвета…

Спустившись на второй этаж, Слава в сомнении остановился перед дверью Людмилиной квартиры: звонить или не звонить? Но рука, заждавшись разумного решения, сама надавила на кнопку. Дверь отворилась. Людмила стояла на пороге с картинно повисшими руками, ожидая поцелуев. При виде её голых, вызывающе плотских рук, запрокинутой томно головы с рассыпанными вокруг шеи рыжими волосами и особенно плотоядного блеска её зелёных глаз Левенцова бросило в жар. Но он решил продемонстрировать стойкость и выдержку. Осторожно обойдя Людмилу, он снял ботинки, прошёл в комнату и опустился на диван перед включённым телевизором. Людмила села рядом, навалилась горячим телом. Он в рассеянности отодвинулся и, напустив на себя грустный вид, сказал:

– Я у тебя в последний раз.

Это сообщение не вызвало в ней абсолютно никаких эмоций. Слава сообразил, что по пьянке, видно, уже говорил такие вещи, и Людмила выработала иммунитет.

– Я правду говорю, – сказал он неуверенно. – Нечестно с моей стороны приходить к тебе.

– Почему, милый? – безмятежно удивилась она.

– Я не могу жениться.

– Почему? Разве ты больной? Ты норма-альный. – Она плотоядно улыбнулась. – Или тебя смущает разница в возрасте?

– Не в этом дело, – возразил он терпеливо. – Дело в том, Люда, что у меня есть Дело.

– А у кого дел нет? Дел у всех хватает.

– То дела, а у меня – Дело. Дело жизни. Одно единственное, которое я не променяю ни на какие прочие дела, в том числе и на семейную жизнь, хотя бы даже и с такой замечательной женщиной, как ты.

– Не понимаю, – искренно призналась она. – Дай бог каждому, конечно, всего одно лишь дело, только так не бывает, на дню и то по десять дел.

– Которые на дню по десять – не дела, а суета сует, Людочка! Суета ради собственной уютной жизни. А цель моего Дела – чтобы все люди стали лучше жить. Понимаешь?

Она отрицательно качнула головой. Потом спросила:

– А какая тебе польза, милый, что другие станут жить лучше?

– Во! В этом всё и дело! Мне лично пользы никакой. Мне, наоборот, зарплаты не хватает, потому что больше половины из неё идёт на Дело, и на семью не остаётся ни копейки. Мне надо оставаться одному.

В глазах Людмилы мелькнуло будто понимание. Но после долгой паузы она с наигранным спокойствием проговорила:

– Врёшь ты всё. Плохо человеку одному. И разве я тебе обуза? Зарплаты мне твоей не нужно.

Она поднялась и ушла в спальню. Вернулась в одной коротенькой прозрачненькой сорочке. И плоть Левенцова в очередной раз победила его разум.

Ранним утром Людмила потащила Славу на кухню, где на стол было накрыто, как для праздничного ужина. Между делом, как бы невзначай, она задала привычный свой вопрос:

– Когда придёшь?

– Тебе надо расширять словарный запас, Люда, – ответил он. – Тем более в свете вчера мною сказанного.

Она остановилась у плиты с беспомощно повисшими руками, с жалким взглядом не желающих верить глаз. Спросила с тихой обречённостью:

– Что же не сказал, какое у тебя единственное дело?

– Да по части техники, – ответил он, смутясь. – Одну вещь изобретаю. Планировал электрический движок, способный конкурировать с нынешним автомобильным, но чувствую, надо брать шире…

– Уж не машину ли собираешься купить? – глаза у Людмилы блеснули одобрительно.

– Не совсем правильно ты поняла. Машины в их нынешнем виде я не люблю, поэтому хочу заменить их экологически чистыми электромобилями.

– Интересно, – сказала она как будто с пониманием, затем спросила. – Ты, окончательно решил? Правда, больше не придёшь?

– Правда. Я же трезвый сейчас и вполне отвечаю за свои слова. Будь великодушной, Люда, не серчай.

– Нет, – возразила она напряжённым голосом, – такую жестокость нельзя простить. Мало того, что ты всегда приходишь ко мне под градусом, так ещё и относишься как к дешёвой, вернее, бесплатной шлюхе! Три года молчал, пользовался мною, когда приспичит, а теперь неожиданно о каком-то важном деле вспомнил! – И вдруг её глаза сверкнули. – Будьте прокляты и ты, и твоё дурацкое Дело! Пусть это дело сожрёт когда-нибудь твоё семейное счастье.

Упав на стул, Людмила истерично зарыдала. Слава воровски на цыпочках прошёл в переднюю, осторожно отвёл защёлку замка и опрометью бросился вверх по лестнице. Татищев, судя по тишине в его комнате, ещё спал. Левенцов не испытывал ни раскаяния, ни угрызений совести, ни жалости к покинутой Людмиле. Груз обязывавшей связи был сброшен наконец, и это веселило душу. Но когда Слава стал бриться, ему вдруг вспомнились слова цыганки: «Проклятый будешь, один будешь, страдать будешь». Левенцов даже бритьё приостановил, поражённый сбывшимся по первому пункту предсказанием. Но неприятное воспоминание быстро позабылось под наплывом связанного с ним приятного – о Наташе. И он, наконец, понял, откуда у него взялись силы на окончательный разрыв с Людмилой. А в проклятия Левенцов не верил.

3

За минуту до восьми ноль-ноль Левенцов проскочил проходную и, переведя шаг в прогулочный режим, двинулся к осточертевшему трёхэтажному корпусу с табличкой у дверей: «Конструкторский отдел промышленной автоматики». На первом этаже уже визжали станки экспериментального цеха. Бюро гидравлических систем находится на втором этаже, здесь у Левенцова тоже оборудована своя «пещерка»: рабочее место в дальнем от входной двери углу, стол впритык к обеим стенам, а с тыла прикрывает кульман. На доске кульмана уже который месяц висит очередной проектный чертёж топливной системы для судового двигателя. Левенцов косо глянул на него. Это был парадокс: в КОПА приходилось «убивать» лучшее время суток без всякой надежды принести пользу человечеству, и за это ему платили деньги, а дома он занимался Делом, которое, верил, принесёт пользу человечеству, но деньги платил за это сам. Вот и сегодня придётся убить минимум восемь часов. Четыреста восемьдесят минут. Двадцать восемь тысяч восемьсот секунд, каждая из которых тянется по часу… Облокотясь о стол, он устроил голову в ладонях и скоро задремал.

Левенцова разбудил Егор Агапович Сорокин.

– Профсоюзное собрание сегодня, – сообщил он. – Принятие соцобязательств. Ты не думаешь по своей теме взять?

– Нет, – отрицательно помотал головой Левенцов. – Не думаю, я давно уже не думаю. Как только пересеку проходную в эту сторону, так сразу и не думаю. Без пользы, понимаете?

У парторга, профорга и председателя общества трезвости Сорокина был абсолютно трезвый взгляд на вещи, поэтому многих вещей он совершенно не понимал, как не понял теперь и сказанного ему коллегой.

– Наглеешь ты, чем дальше, тем больше, Левенцов! – сердито сказал Егор Агапович. – Вот уже и спишь на работе. Придётся, видимо, мне поставить вопрос о твоём недостойном поведении на ближайшем партийном собрании. Да и пользы от тебя как от конструктора в работе бюро что-то не видно. Как ни посмотрю, у тебя на кульмане один и тот же чертёж уже который месяц без каких-либо изменений висит.

– Беспартийный я, товарищ Сорокин, – зло усмехнулся Левенцов. – Вы как парторг бюро прекрасно это знаете. Так что ваше партийное собрание меня волнует мало. И насчёт моей работы не вам судить. Вы хоть знаете, в чём она заключается? Да и не только моя! В модернизации давно созданного!

– И что плохого в модернизации? – удивился Сорокин.

– Вы, Егор Агапыч, как коммунист должны бы знать, с чего начиналась советская промышленность. Помните, был такой лозунг: «Догнать и перегнать Америку!»? Даже первые советские станки по этому лозунгу назвали – «ДиП». Почти семьдесят лет с тех пор прошло, а мы не только не догнали, но и продолжаем всё больше отставать. Почему?

– А то ты не знаешь, умник! – возмутился Сорокин. – Сколько всего нам пришлось за эти семьдесят лет преодолеть: Гражданская война, разруха, Отечественная война и вновь разруха, а восстанавливать-то пришлось не только свою страну, но и братские страны Европы, вставшие на путь строительства социализма. И ещё помощь народам Африки и Азии, скинувшим оковы колониализма. А Америка все эти годы только наживалась. Но в космос, всё же, первыми вышли мы! Так что, дай срок – догоним и перегоним.

– Да, всё это было и есть, – признал Левенцов. – Но я имел в виду совершенно иные трудности, мешающие нам догнать и перегнать. Системные, и потому непреодолимые. Нельзя, уважаемый товарищ Сорокин, победить в гонке, занимаясь только модернизациями, требуется скачок, изобретение и внедрение нового! Америка не зря скупает по всему миру лучшие научные умы и технические патенты. Вот вы мой чертёж обругали, а он вовсе не мой. Ему более двадцати лет, и я должен его как-то улучшить за счёт внедрения новых современных материалов и технологий. А мне обрыдло улучшать чужое, я хочу разрабатывать своё, новое! Уйду я, пожалуй, на третий этаж, в бюро электроники, там сейчас, говорят, микропроцессоры внедряют…

– Внедряют, – подтвердил Сорокин. – Раньше ламповые и релейные схемы управления заменяли на транзисторные и микросхемы, теперь микропроцессоры в ход пошли. А ты и в этом разбираешься? Только ведь и там по сути модернизацией занимаются, а не изобретательством. И тебе придётся с самых низов начинать, как новичку, из простых лягушек, так сказать, пробиваться. А вот если станешь Главным конструктором, тогда и будешь разрабатывать своё, – насмешливо бросил Сорокин. – А пока что, говорят, все твои изобретения идут прямиком в мусорную корзину.

– Да, идут, – горько усмехнулся Левенцов. – А знаете, почему? Все они «зарубались», потому что не отвечали стандартам ГОСТа, ОСТа, правилам Регистра, Требованиям Минсудпрома, Минрыбхоза, Минморфлота по унификации, стандартизации, технологичности, экономичности и прочей «ичности».

– Вот оно и выходит, что ты сам виноват, – с удовлетворением отметил Сорокин. – Стандарты и правила не просто так существуют. И раз уж ты считаешь себя настоящим конструктором, изволь их соблюдать. И пока ты член коллектива, а не кустарь-одиночка, тебе придётся, как и всем нам, взять на себя определённые соцобязательства. Вот хотя бы научись соблюдать стандарты и правила. А Америку мы и без твоих изобретений перегоним! – поставил точку в споре Егор Агапович и величественно удалился.

Левенцов поднялся и подошёл к Скобцевой Алле. Она заканчивала чертёж форсунки. Стоя за её спиной, он залюбовался: юная Алла работала, как прожжённый профессионал – сноровисто, быстро, цепко и вместе с тем раскованно. Длинные красивые пальцы левой её руки, словно бы едва касаясь, обхватывали поворотный механизм линейки, пальцы правой так же изящно держали профессионально заточенный карандаш. Голова склонена с величественной грацией. Светлые волосы без излишних выкрутасов были собраны у затылка заколкой. Энергия и свежесть ощущались в её стройненькой фигурке. Скользнув взглядом по красиво облегающей бёдра юбке, он вдруг отметил, что Алла рослая, а производит впечатление миниатюрной.

Она оглянулась.

– Отлично! – кивнул он на чертёж. – У тебя талант, ты далеко пойдёшь.

Она махнула пальцами с забавно беспечным выражением, как если бы сказала: «Надо как-то время убивать», а вслух произнесла:

– Далеко ходить я не люблю.

– Тогда ты не просто талантлива – ты гениальна.

– Что есть, то есть! – спокойно сказала Алла. – А вот ты ведёшь себя глупо. Впрочем, как всегда…

– Скобцева, мы же давно помирились! – поморщился Слава. – Зачем этот наезд?

– Если б не помирились, ты бы слова от меня не услышал. – Алла положила на стол карандаш и повернулась к Левенцову. – Вот скажи, зачем ты провоцируешь парторга, да ещё таким глупым способом? Он ведь легко может добиться того, что ты очутишься не на третьем этаже, а за воротами с волчьим билетом в руках.

– Руки у него коротки! – зло буркнул Слава. – Сейчас не тридцать седьмой год…

– Да, сейчас не тридцать седьмой, – кивнула Алла. – Тогда бы тебя просто расстреляли за саботаж, вредительство, антисоветскую пропаганду и сон на рабочем месте. Егор Агапович Сорокин – хороший, добрый человек. И чего он только нянчится с тобой, как с неразумным дитятей, не пойму…

– Скобцева, ты следи за базаром, как выражаются в определённых кругах. Сон на рабочем месте признаю, а всё остальное…

– Удивляюсь я тебе, Левенцов! – сказала Алла. – Ты старше меня лет на десять, наверно, а не понимаешь элементарных вещей!

– Каких, например?

– Ну, хотя бы, разницу между капиталистическим американским и нашим советским производством. Ты вот хаешь модернизацию и почему-то уверен, что Америка обгоняет нас исключительно за счёт быстрого внедрения новых изобретений. Так? Или я неправильно поняла твою недавнюю тираду на этот счёт?

Левенцов кивнул.

– Да, изобретения в Америке внедряются быстрее, чем у нас, – продолжила Алла. – Ты прав, что виновата в этом разница политических систем. Но ты совершенно не понимаешь, что так называемая «вина» нашей системы в торможении внедрения новшеств на самом деле направлена на общее благо всего народа.

– Как это? – Изумлению Левенцова не было предела.

– «Элементарно, Ватсон!» – голосом Шерлока Холмса в изображении артиста Ливанова снисходительно ответила Алла. – Включи, наконец, мозги! И у нас, и у них производство конвейерного типа. И у нас, и у них широко применяют модернизацию и стандартизацию. Почему же у них изобретения внедряются быстрее?

Левенцов поразился, что сам он никогда не задумывался над этим. Наконец он с видом победителя выдал:

– Единственная разница, которую я вижу, это принцип производства продукции: у них – конкуренция, у нас – плановое хозяйство. Конкуренция заставляет капиталиста искать, находить и быстро внедрять новые технические решения, для него это вопрос выживания. А у нас конкуренции нет, торопиться незачем.

– А если ещё подумать? – снисходительно прищурилась Алла. – Или после бессонной ночи с твоей перезрелой старушкой у тебя голова совсем не варит?

– С ка-какой старушкой?

– С той самой, на которую на той новогодней вечеринке ты меня променял. Трёхреченск – город небольшой, тут невозможно надолго что-либо скрыть. С чего бы молодому мужику в понедельник, после двух выходных, засыпать с утра прямо на рабочем месте? Вывод напрашивается вполне определённый…

– Во-первых, Скобцева, это ты меня тогда отшила, – хмуро возразил Левенцов. – Во-вторых, не подменяй тему: что в моём ответе тебя не устраивает?

– То, на что указал тебе Сорокин: ты скользишь по верхам явлений, даже не пытаясь копнуть глубже, не вникаешь в их причины. Да, конкуренция – сильный стимул, но разве у нас она отсутствует? А что же такое, по-твоему, пресловутое «соревнование двух систем», если не конкуренция? Причём в глобальном масштабе, а не только между однородными предприятиями. Эх, Левенцов, как же ты меня разочаровал…

У Славы вдруг заболела голова. Он никак не мог смириться с фактом, что его макает мордой в дерьмо молодая девица, об интеллектуальных способностях которой он до этого был самого низкого мнения. Он позорно молчал, не находя достойных аргументов, а Алла тоном учительницы объясняла ему очевидные вещи.

– При конвейерном производстве жизненно необходимы стандартизация и модернизация. В процессе эксплуатации, например, автомобиля, всегда выявляются какие-нибудь недостатки конструкции или технологии. Для их устранения нужно всего лишь перенастроить несколько этапов конвейера и выпустить на рынок модернизированную модель машины. Когда же требуется изготовить совершенно новую модель, приходится организовывать и новый конвейер! Ведь и на старую модель найдётся покупатель, да и запчасти должны производиться для ремонта. Но затраты на новый конвейер можно значительно снизить, если в новой модели удастся применить часть деталей старой. Вот почему так важна стандартизация, от которой ты, Левенцов, столь высокомерно воротишь нос!

Идём далее. Капиталист может потратить часть прибыли на создание нового конвейера для быстрого внедрения, выражаясь твоей терминологией, изобретения. А мы такой возможности не имеем, потому что у нас действительно плановое производство и к тому же жуткий дефицит буквально на всё! Почему, спросишь ты? Потому что у нас массовое производство. Люди годами стоят в очереди на покупку автомобиля, а мы эти машины ещё и экспортируем! Выкроить при таких условиях средства на внедрение изобретений, то бишь создание новых конвейеров производства чего-либо, неимоверно трудно. Нам бы поскорее хотя бы давно разработанными вещами насытить рынок. И всё же и у нас в стране появляются новые модели машин, телевизоров, тепловозов, космических кораблей и всего прочего.

– Довольно! – взмолился Левенцов. – Сдаюсь. Вы с Сорокиным умные, я – дурак! Давай завязывать этот ликбез, окружающий народ уже давно оттопырил уши и забыл о работе.

Вернувшись на своё рабочее место, Левенцов остался один на один со служебным временем. Служебное время являло собой нечто прямо противоположное времени в обычном понимании. Если время в обычном понимании было чем-то ускользающим и неосязаемым, то служебное, наоборот, осязалось так прилипчиво, что хотелось дать ему по роже. Левенцов давно оставил попытки обмануть служебное время, убегая мыслями к домашним разработкам. Служебное время, точно сторожевой пёс, ненавидящий всё неслужебное, загоняло мысль в загон служебных. Восемь часов. Четыреста восемьдесят минут. Двадцать восемь тысяч восемьсот секунд, каждая из которых тянется по часу…

«Что это я мучаюсь-то? – осенило вдруг Левенцова. – Почему бы мне действительно всерьёз не покумекать над этим проклятым чертежом, давно висящим на моём кульмане, в плане усовершенствования топливной системы судового двигателя, не выходя при этом за заданные рамки?»

Неожиданно для себя он увлёкся решением поставленной Заказчиком задачи и даже вздрогнул от неожиданности, когда раздался рядом голос Аллы:

– Левенцов, что это с тобой? С чего вдруг столь ударный труд, да ещё в понедельник? Ты на обед-то собираешься или как?

– Или как, – мрачно ответил Слава. – У меня деньги кончились…

– Десяти рублей достаточно? Больше у меня с собой нет. – Алла вынула из сумки десятку.

– Однако! – признательно изумился он. – С такой купюрой и в ресторан не стыдно. Не составишь компанию? В «Трёх тополях», говорят, марочное сухонькое подают.

– Вперёд, к «Трём тополям»! – воскликнула с улыбкой Алла. – Но сухонькое пить сейчас не рекомендую, рабочий день ещё не кончился, да и профсоюзное собрание потом ещё будет. Сорокин теперь тебя в покое не оставит и малейший запашок учует.

– Сами-то наши начальнички, небось, как всегда пива надуются в столовке при Доме приезжих… – недовольно пробурчал Левенцов.

После собрания, продлившегося почти час, Левенцов в благодарность за червонец решил проводить Скобцеву домой. Они медленно шли по улицам, осыпаемые тополиным пухом, как вдруг Алла сказала:

– Я, Слав, написала заявление на увольнение. Бизнесом займусь. Тянуть в бюро лямку за гроши не для меня, я пожить хочу.

– Не понял, ты бизнесом заняться хочешь или пожить? Совместить два этих противоположных полюса, по-моему, никак не можно.

– Увижу, что не можно, брошу бизнес.

– Не так всё просто, девочка. Бизнес – это деньги, а деньги для неокрепшей молодой души – наркотик. Живи лучше простыми радостями, они надёжней. Ты такая юная, у тебя такой весёлый ум, такая красота, здоровье – чего тебе ещё? Нет ценней валюты!

– Разве природной валюте денежная повредит?

– Ещё как!

– Не верю, я уже решила.

– Тогда удачи тебе в бизнесе. Но жаль. Мне тебя в отделе будет не хватать.

– Только в отделе, Слав?

– Не знаю…

Алла, достав из сумки пачку «Космоса», закурила.

– Ты давно куришь? – спросил Левенцов.

– Нет, балуюсь иногда, – сказала она и беззаботно хлопнула пальцами о ладошку. – Замуж как выйду, так и брошу. Только замуж, видно, мне не светит.

– Отчего же? Ни внешностью, ни умом Бог вроде не обидел.

– Ума лишку малость дал – мне с двадцатипятилетними младенцами неинтересно. А тридцатипятилетние разобраны.

– Не все, – возразил он. – Меня вот не «разобрали».

– А интересно, почему?

– Потому что у меня есть дело, которое я ставлю даже выше женщины.

– А если полюбишь?

– Убегу тогда.

– Откажешься от счастья? Ты безумец!

– Благодарю за комплимент, но я его не заслуживаю. Просто я отдаю себе отчёт в том, что личное счастье без всеобщего невозможно. А поскольку до всеобщего ещё не близко, любое дело, приближающее к нему, приблизит к собственному счастью вернее, чем любимая женщина.

– Интересно. А ты не откроешь мне, какое у тебя Дело?

– Открою. Я изобретаю сверхэнергоёмкий электрический аккумулятор, способный вытеснить бензиновые двигатели.

– И ты думаешь сделать это в одиночку? Насколько я знаю, целые КБ и у нас, и за рубежом над этим бьются, а ничего путного пока не выходит.

– Зато я не завишу от заказчика, не связан узостью программ. Не получится аккумулятор, что-нибудь получше, может, выйдет, например, энергетический источник на каком-то новом принципе, сверхмощный и сверхминиатюрный. Кладёшь такой источник размером со спичечную коробку в свою сумку, и тебе не страшны стихии. Он обеспечит и отоплением, и освещением, и добудет пищу, а с помощью промежуточных устройств перенесёт куда угодно. Не лишняя вещь в приближении общественной гармонии.

– Никогда бы не подумала, что ты такой романтик, Слава, у тебя такая здоровая ирония по отношению к окружающему…

– Ты полагаешь, только к окружающему?

– Нет, я знаю, ты и к себе беспощадно ироничен. Тем более странно… Неужели ты вправду веришь, что изобретения могут нас приблизить к счастью? Мой отец рассказывал об ужасах чернобыльской аварии. Он добровольно туда поехал, он был врачом. Других спасал, а сам не уберегся… Когда он умирал, я проклинала изобретателей атомной энергии.

– Девочка… – произнёс Левенцов с оттенком укоризны. – Я понимаю твоё горе. Но зачем так огульно об изобретателях? Знаешь, мне тридцать пять уже. Ни кола, ни двора, ни семьи, ни близкого человека. Мои родители погибли в автокатастрофе, сестёр, братьев нет. Я, как проклятый, сажусь каждый вечер к рабочему столу и до ночи ломаю голову над безнадёжным делом, которое, как ты заметила, вряд ли сделает человечество счастливей. Знаешь, какие непростые монологи на этот счёт крутятся у меня в голове даже ночью в сновидениях! Иногда думаешь, может, я наркоман от изобретательства…

Проводив Аллу, Левенцов вдруг увидел, как замечательно хорошо на улице. Дневная жара сменилась уже вечерним ласковым теплом, схлынул транспортно-людской поток, было тихо. Улица, по которой он в рассеянности брёл, проходила мимо парка. Он завернул в него и в тени деревьев вспомнил про аллею, на которой встретился с Наташей. Он попытался вспомнить её лицо – не удалось: в памяти складывалось нечто притягательно приятное, но расплывчатое, без конкретных очертаний. Отчётливо вспомнился только её голос. Какое целомудренное было в этом голосе спокойствие и какие чеканной ясности согласные, смягчаемые придыханием! И неисчерпаемая нежность. Прямо как автономное живое существо воспринимался её голос. Как одушевлённая ласка женщины, счастливо утомлённой наслаждением. Женщина этого чуточку стыдилась, и это так мило отражалось в голосе…

Вспоминать Наташу было приятней, чем трудиться над изобретением. И Левенцов неожиданно подумал: «Гитару бы, в приятели шута, пить с ним вино всю ночь, грустить, глядеть на звёзды, песни петь да затевать проказы во дворце принцессы!»

4

Алла скинула в прихожей туфли, прошла на кухню, потом в библиотеку. Алевтина Владимировна Скобцева, её мать, сидела в кресле у окна с раскрытой книгой. Алла, неслышно подошла по толстому ковру и мягко повернула книгу вверх обложкой. Это был роман Стендаля: «Пармская обитель».

– Охота тебе такую старомодчину читать! – пожала Алла плечами.

Пятидесятилетняя Алевтина Владимировна, сохранившая редкую в такие годы привлекательность лица и женственно полнеющего тела, глянула на дочь своими вдумчивыми, красивыми глазами и сказала:

– Если бы над чтением этой «старомодчины» дала себе труд посидеть нынешняя молодёжь, глядишь, перестали бы днём водкой торговать, а вечером «новомодчину» смотреть по телевизору.

– Тебе бы легче стало, мам?

– Да хоть бы лавки их цыганские исчезли с улиц, и на том спасибо. А то давят на глаза, как фальшивая нота на уши.

– Мам, я подыскала место, – сообщила Алла. – С понедельника к работе приступлю.

– Сгораю от любопытства.

– Продавщицей в коммерческой лавке, мам.

Лицо у Алевтины Владимировны потемнело.

– Лучше не работай вовсе. Продержимся как-нибудь, пока по душе что-нибудь не сыщешь. Мы с твоим отцом четыре года жили на стипендию да тебя ещё растили и, как видишь, ничего, не померли.

– Я же не насовсем в продавщицы, мам, я своё дело заведу, я…

– Не юродствуй! – На лице у Алевтины Владимировны проступили розовые пятна. – Водкой она будет торговать!

– Не водкой, мам, там промтовары.

– А тряпками что, лучше? Добро бы ещё тряпки у них на человеческую одежду походили, а то действительно ведь тряпки размалёванные. Клоуны в такие одеваются, чтоб посмешнее было.

– Я в такие не ряжусь.

– Конечно, тебя образовали, воспитали, вкус привили эстетический, а ты из благодарности клоунским вкусам хочешь поспособствовать. Не стыдно, дочь? Покойный твой отец…

– Оставь в покое покойного отца, мам. Всё равно я не переменю решения. Скоро твоей зарплаты, мам, хорошо, если на баранку к чаю хватит. На шее у тебя сидеть я не желаю. И баранкой довольствоваться не хочу. И ты по-другому взглянешь, когда у нас ни в чём не станет недостатка. До тебя просто не дошло ещё, что мир переменился, сегодня надо выбирать одно из двух: или эстетические вкусы, или блага.

– Господи, о каких ты благах говоришь? У меня есть память о твоём отце, о Родине, которая была, пока не появились коммерсанты, о светлых идеалах, которые для нас были поважнее, чем баранка к чаю. У меня есть крыша над головой, нам с твоим отцом её бесплатно дали. У меня есть всё, какие ещё блага? Впрочем, кажется, уже не всё. Единственную мою дочь бес попутал! Уж лучше возвращайся, доченька в КОПА. Или устройся няней, медсестрой, уборщицей, дояркой, кем угодно, только не торговкой. Это то же воровство, неужели ты не понимаешь?..

– Библиотеку, мам, придётся заложить на время, мне нужен начальный капитал.

Алевтина Владимировна посмотрела на дочь недоверчивым, долгим взглядом, потом поднялась и пошла из библиотеки в спальню. Немного спустя пошла за нею Алла. Сев рядом с матерью на диван, Алла обняла её, виновато-ласково сказала:

– Вот увидишь, мам, всё будет хорошо.

И действительно, продавщицей в «комке» Алла проработала всего три месяца, цепко вглядываясь, вслушиваясь, вникая, она получила представление о конъюнктуре и, главное, наметила точки приложения капитала в планируемом обогащении. Незавидную стезю новоявленных российских коробейников Алла рассчитывала обойти. Она поглядывала на них, таскавших с тупыми лицами огромные саквояжи с вокзала на рынок и обратно, с тем раздражительным сочувствием, какое вызывает неразумный щенок или котёнок, выпрашивающий милосердие у двери, из которой его вытолкнули. Нет, ущербная игра не для неё.

Алла вышла на один радиозаводик, свёртывающий в финансовых тисках производство устаревшего образца проигрывателей. Пришлось идти на риск. Она заложила свои и мамины золотые вещи, папину библиотеку, заняла ещё уйму денег и налегке отправилась на тот заводик самолётом. Действуя где красноречием, где деньгами, где личным обаянием, ей удалось перекупить у заказчика одну из последних партий. Отправив проигрыватели железной дорогой, она налегке вернулась домой.

Груз пришёл через трое суток. Все эти дни мать демонстративно не разговаривала с ней. Зато успех предприятия превзошёл все ожидания. Предложенные магазинам проигрыватели были охотно приняты и распроданы в пять дней. Алла выкупила и золотые вещи, и библиотеку, и с долгами расплатилась, а с вырученной суммой вышла на производившую дублёнки фабрику, находившуюся всего в тысяче километров от их города. Рекогносцировка показала, что заказчик здесь покруче, чем на радиозаводике, за перекупку можно было и здоровьем поплатиться. Алла вышла на директора. Он оказался бравым мужчиной лет пятидесяти.

– Одна ночь, и партия дублёнок ваша по установленной цене, – заявил он напрямик.

– Цену мы подрегулируем, – ответила она. – Я не за дублёнку имею в виду цену, а за ночь. Не партию, а ранг постоянного заказчика для меня, и ночь ваша. Только непременное условие – предохранитель.

– Принимается, – сказал директор.

Выйдя наутро после беспокойной ночи из гостиницы, Алла заглянула в магазин фото-музыкальных товаров и не поверила глазам: в продаже были пластинки с мелодиями тридцатых-пятидесятых годов! Она закупила все, что были в магазине, отправив их домой по железной дороге в одном контейнере с дублёнками.

Пластинки разошлись в два дня по «бешеной» цене. Алле как-то не пришло в голову, что покупали их те, кому приходилось выбирать: или чай с баранкой, но без музыки, или чай с музыкой, но без баранки. Сбыт дублёнок занял больше месяца, потому что приходилось осторожничать, на рынке Алла и не мыслила высвечиваться с ними, сбывала через знакомых, приобретённых во время работы продавщицей. Чистая выручка опять превзошла все ожидания. Теперь у неё был капитал, с которым не стыдно выйти в зарубежье.

5

Наташа с Ксюшей пришли с работы домой в девятом часу вечера. Николай, как всегда, лежал на диване в одежде и ботинках, только плевал на пол не раз в пятиминутку, как обычно, а гораздо чаще. Такое изменение режима показывало, что он или чем-то сильно опечален, или не принял во весь день хотя бы граммов сто одеколона.

Ксюша тут же бросилась в драку с сиамской кошкой Муркой. На плевки отца она внимания не обращала. Он всегда плевался. Он даже ночью, если бывал пьян не до «отключки», специально просыпался, чтобы плюнуть.

– Случилось что? – встревоженно спросила мужа Наташа.

Скосив к жене порыжевшие от трезвого дня глаза, он в очередной раз плюнул и сердито буркнул:

– Завтра отправляют.

– А говорил, участковый дал отсрочку.

– Ага, верь ему! Ты, говорит, помнишь, о чём мы вчера с тобой говорили? А я говорю: «Я тебя вчера в упор не видел». А он говорит: «Ну тогда собирайся». Оказывается, он меня вчера пьяного до дома вёл, а я и не помню. На два года. В Удмуртию. Лагерь, говорит, в живописном месте.

– А где эта Удмуртия? – спросила Наташа. – На севере, юге или востоке от нас?

– А тебе не всё равно? Приготовь мои шмотки и пожрать что-нибудь в дорогу. – Николай привычно сплюнул. – Завтра к часу надо быть у психушки…

Наташа, опустившись на стул, с осуждением глядела на рыжие, непролазно густые, нечёсанные космы мужа.

– Так устала сегодня, – пожаловалась она. – Машина за машиной: то сахар, то конфеты… Хорошо, что завтра у меня на работе по графику выходной, хоть провожу тебя.

Муж сплюнул. Наташа, вздрогнув от прострела в натруженной пояснице, принялась выкидывать из шкафа на пол нестиранное бельё. Николай, прищурив один глаз, другой скосил на неё:

– Ты не очень, там казённое дадут.

Наташа молча отмахнулась. Всю ночь она стирала, штопала, готовила съестное. Утром Николай ушёл попрощаться с друзьями, и назад те принесли его в «отключке». В себя он пришёл лишь незадолго до отправления на сборный пункт. Наташа стала выговаривать мужу за безответственность.

– Напоследок, – возразил он грустно. – Два года теперь выпить не дадут. А то и насовсем излечут. Поседеть ведь можно, как подумаешь.

Время на сборном пункте тянулось медленно. Провожавшие украдкой наливали алкоголикам «на посошок». Наташа ничего на посошок взять не догадалась, и муж учащённо плевался. Она с трудом подавляла зевоту от бессонной ночи, не зная, о чём приличествует говорить при проводах в антиалкогольный лагерь. Наконец подошёл автобус.

– Напиши, если что будет надо, – сказала Наташа на прощанье.

– Дура! Что мне надо, ты не пришлёшь. А если и пришлёшь, всё равно не передадут. Ксюшу береги и себя. – Муж ткнулся лицом ей в плечо, и она еле разобрала приглушённое «прости»…

Наташа долго смотрела вслед ушедшему автобусу. Потом вспомнила об оставшейся дома без присмотра Ксюше. Из-за навалившихся внезапно хлопот с проводами мужа Наташа не смогла отвести дочь в детсад. Но Ксюша, как оказалось, в одиночестве не скучала: она самозабвенно дралась с Муркой.

Отсутствие мужа ощутилось в десятом часу вечера. Обычно в это время он приходил с работы. Он работал слесарем на автобазе, и там у них было принято после окончания рабочего дня поговорить о политике. Когда выпивка кончалась, кто-нибудь из шофёров садился за руль и мчался за добавкой. Для продолжения разговора. Когда кончалась добавка, ехали за следующей. В общем, домой муж приходил в десятом часу вечера. Наташа вдруг осознала всю безмерность срока, в продолжение которого не будет мужа. Неутомимо, как всегда, носилась по полу, по стенам и чуть ли не по потолку вперегонки с сиамской кошкой Ксюша. По обыкновению, бубнил не выключавшийся вечерами телевизор. Но без лежавшего на диване мужа стало пусто. Вспомнилось его прощальное «прости». Вспомнилась его прямо ребяческая радость, когда она давала ему утром пять рублей на опохмелку.

Несмотря на бессонную предыдущую ночь, Наташа долго не могла заснуть без привычного мужниного храпа. В пять утра гнусаво запищал будильник. Не открывая глаз, она нажала кнопку, чтобы он замолк, и несколько минут лежала, сопротивляясь властной силе жестокого слова «надо».

Когда, сдав Ксюшу с рук на руки нянечке в детском саду, Наташа пришла в магазин, у приёмного окна во дворе уже стояла машина с чёрным хлебом. Замзаведующей Лукьяновна, предав анафеме опаздывающего грузчика, приказала начинать разгрузку без него.

Грузчик Саша пришёл, когда машину уже разгрузили. Увидев в широком проёме задней двери его худенькую, малорослую фигурку, продавщицы дружно прыснули. Не рассмеяться при виде его испуганно-сосредоточенного пьяного лица было невозможно. Года полтора назад Саша, всегда слегка нетрезвый, запнулся о порог задней двери и упал вместе с коробкой, в которой было четыре трёхлитровых банки гранатового сока. Банки вдребезги разбились. Саше пришлось за них платить из своего кармана, вдобавок он сильно ушибся. С тех пор он переходил этот порог со всеми доступными ему мерами предосторожности. В шаге от непредсказуемого препятствия он остановился и носком дырявого ботинка стал ощупывать прилегавшую к порогу территорию, как если бы это была лужа неизвестной глубины. Убедившись, что «неглубоко», он перенёс через порог правую ступню и короткими рывками подтянул к порогу левую. Потом, сосредоточась, перебросил и её через порог и, сразу про него забыв, зашагал без напряжения, как посуху.

– Всё ржёте, лошадушки, – добродушно поприветствовал он продолжавших смеяться продавщиц.

Замзаведующей Лукьяновна, грузно переваливаясь на непомерно толстых ногах, двинулась на Сашу, точно крепостная башня. Приблизясь на дистанцию в три шага, дала залп отборной брани, от которой пятидесятилетний Саша стеснительно потупился. Мощную «артподготовку» Лукьяновна завершила угрожающей фразой, которой заканчивались все её посвящённые грузчику монологи:

– Ставлю перед заведующей вопрос о твоём увольнении.

Едва открыли магазин, как пришла машина с белым хлебом. В помощь грузчику Лукьяновна направила Наташу. Лотки с хлебом выскальзывали из пьяных Сашиных рук, батоны сыпались на землю, под машину. Он с кряхтением садился на помост и, неуклюже нагибаясь, вылавливал их оттуда, словно рыбу, остриём крюка, прямым назначением которого было доставать лотки от дальнего борта машины. «Поймав» батон, Саша рукавом халата старательно размазывал пятнышки мазута по всей его поверхности, потом начинал «охотиться» за следующим. Поэтому они затратили на разгрузку больше часа против тридцати минут по норме. Как раз пришла Лариса Гелиевна, заведующая магазином, и устроила им разнос. Саша после этого пошёл с бурчанием на двор курить. Наташа встала за прилавок в хлебном отделе, сменив Лукьяновну.

Утренний поток народа схлынул, время потянулось медленно. Люба, отпускавшая по соседству кофе, соки, булочную мелочь, пожаловалась на духоту.

– Да, жарко, – согласилась с ней Наташа.

– Вчера было не так жарко, правда?

– Да, сегодня жарче.

– Я не люблю, когда жарко.

– Я тоже.

– Время полдесятого всего.

– Да, скорей бы обед.

– До обеда ещё глаза вытаращишь.

– Только бы не привезли чего, я так устала. Обе ночи не спала. Мужа на два года в ЛТП отправила.

– Счастливая, – восхитилась Люба. – Мне бы своего куда отправить. Хоть бы на недельку.

Жуткий вопль и последовавший за ним залп разъярённой брани прервал их разговор. Кричала работавшая в кондитерском Лукьяновна. Саша, у которого немного тряслись с похмелья руки, высыпал пятьдесят килограммов сахарного песка не в контейнер под прилавком, как намеревался, а Лукьяновне на больные ноги. Лукьяновна разбушевалась не на шутку. Саша благоразумно удалился, поэтому её гнев перешёл на покупателей.

В обеденный перерыв Наташа пошла в столовую. Есть в такую жару не хотелось, можно было обойтись булкой с кофе, но она давно заметила, что перерыв не ощущается, если остаться обедать в магазине. Лучше бегом по жаре в столовую и обратно, чем неприязненно поджатые губы заведующей да пустые разговоры. Когда она вернулась из столовой, во дворе стояли две машины: одна – с соками, вторая – с печеньем трёх сортов и индийским чаем. Вся наличная живая сила была брошена на разгрузку, лишь Лукьяновна осталась «держать оборону» на всех прилавках.

В третьем часу пустили поступивший чай в продажу. Талоны на чай ещё не напечатали, пришлось отпускать его вместе с сахаром по «сахарным» талонам. Лукьяновна написала объявление: «Чай отпускается на два сахарных талона пачка», – и прикрепила его на самом видном месте на витрине. Как по волшебству, мгновенно набежал народ. Сначала Лукьяновна отвечала на вопросы мирно. Но вот одна старуха, протиснувшись к витрине и прочитав объявление, сняла очки и посмотрела на Лукьяновну с улыбкой превосходства.

– Тут написано: чай на сахарные талоны. А сахар тогда на какие?

Захлебнувшись ненавистью, Лукьяновна не ответила. Тогда старуха сделала надменное лицо.

– Обманываете народ! Себя небось не забываете!

В ответ Лукьяновна, не выдержав, дала матерный залп. К витрине продралась ещё одна старуха, в магазине хорошо известная. Материлась она изощрённее Лукьяновны, и прокуренный бас у неё был погуще, и не боялась она никого, поскольку, будучи героиней войны, имела справку, что по причине контузии может доходить до состояния, в котором за свои действия не отвечает. Дуэль между нею и Лукьяновной закончилась сокрушительным поражением последней. А героиня войны продемонстрировала неплохие вокальные способности, запев негритянским басом:

– И никто на свете не умеет лучше нас смеяться и шутить…

В помощь Лукьяновне Лариса Гелиевна перебросила на «чайный фронт» Наташу. Грузчик Саша между тем, обливаясь потом и бурча проклятия в чей-то смутный адрес, еле поспевал подтаскивать к прилавку мешки с сахарным песком.

В пять часов Наташа привычно пошла отпрашиваться на двадцать минут, чтобы сходить в детсад за Ксюшей. Лариса Гелиевна, как обычно, недовольно покривила губы.

С приходом Ксюши магазинная кошка в панике вскарабкалась по отвесной каменной стене под потолок. Ксюша накинула на шею Саше верёвочную петлю и стала водить его, счастливо покорного, по хозяйственной половине магазина между стоп коробок, ящиков, мешков. Заливистый и беззаботный Ксюшин смех, чуть от небольшой простуды с хрипотцой, и всё же нежный, донёсся до торгового зала и преобразил в улыбки лица уставших продавщиц.

Без одной минуты в семь приятно звякнул крюк на двери – кончена работа… Через полчаса, сопровождаемая крутящейся, как спутник, дочерью, Наташа вышла в тишину вечерней улицы. Тишина казалась фантастической. Было странно, что редкие прохожие не лезут с чеками под нос. Как будто из знойной пыли она вдруг окунулась в чистую, ласковую воду. Расслабясь, она ощутила усталость во всём теле.

Дома они сварили с дочерью сосисок с картошкой и поужинали. Ксюша принялась носиться вперегонки с Муркой. Наташа, включив телевизор, разделась, разобрала постель и, полулёжа на подушке стала смотреть кинофильм, но не досмотрела, сон сморил.

Ночью снился муж. Он плевался и настойчиво что-то ей доказывал, беспрерывно повторяя: «Дура!» Это любимое его к ней обращение звучало во сне так ласково, что она в тоске проснулась, будильник показывал половину третьего. Стоял он не на тумбочке возле кровати, а на книжной полке над столом – это означало, что на работу не вставать сегодня. Вместо ненавистного будильника разбудит утром Ксюша. Они приготовят что-нибудь вкусненькое на завтрак, потом, может быть, шитьём займутся. «Хорошо как! – изумилась Наташа, сладко потянувшись. – Целый день свободный! Никто не будет утром клянчить пять рублей на опохмелку, ни о ком не надо беспокоиться, как бы не попал в милицию, или не избили…» В дремотном её сознании греховно шевельнулась мысль: «Без мужа лучше!»

6

Томили духота и неподатливая изобретательская идея. Левенцов пошёл к Татищеву. У того и дверь, и окно были раскрыты настежь, и всё равно сигаретный дым стоял так густо, что некурящий Левенцов закашлялся. Татищев, в чёрных семейных трусах и голубой майке, зло смотрел на экран телевизора, показывали «Прожектор перестройки». При появлении Левенцова он щёлкнул выключателем и раздражённо пожаловался:

– В детство впали с этими своими хозрасчётами, бригадными подрядами, починами, прямо ликбез устраивают. Научи дурака богу молиться, так он лоб расшибёт!

– Какого дурака ты имеешь в виду, Глеб? – поинтересовался Слава. Передвинув одну из табуреток от стола к окну, он сел.

– Того, у которого на лбу клеймо от рождения имеется! – рявкнул Татищев. – В газетных фото эту кляксу ретушируют, но в век телевидения сатанинскую метку на лысине спрятать нельзя.

– Не пойму, чего ты злишься, Глеб? – удивился Левенцов. – Тебе-то какое дело до хозрасчётов и подрядов? По-моему, глупостью было их до сих пор не применять…

– Да? А ты знаешь, почему у нас в стране нет безработицы?

– Потому что, «кто не работает, тот не ест», – попытался отшутиться Левенцов.

– В том-то и дело, что ест! – прикурив от окурка новую сигарету, язвительно прохрипел Татищев. – Любой лентяй или пьяница прекрасно знает, что ему будут платить зарплату просто в силу того факта, что он приходит на работу и отбывает на рабочем месте весь срок. Он может весь рабочий день бить баклуши, и никто его за это не уволит, потому что в трудовом кодексе нет такой статьи! Ага. А если он всё же умудрится совершить какой-то проступок, за который его всё же уволят, бездельник легко устроится на работу в другом месте, потому что ему не смогут отказать при наличии соответствующей его специальности вакансии!

– Не улавливаю связи…

– Простой пример, и ты уловишь. Допустим, некая рабочая бригада решила перейти на подряд. Она должна будет выполнить некий объём работ в определённый срок, за что получит конкретную сумму денег, которую поделит между членами бригады. Что, по-твоему, в первую очередь сделают члены бригады?

– Избавятся от бездельников? – догадался Левенцов.

– Вот именно! И не только от бездельников: многие штатные расписания у нас непомерно раздуты, и кроме того некоторые члены бригады вполне успешно смогут совмещать разные специальности. Чем меньше народу, тем больше зарплата! Ага. А куда прикажешь девать сокращённых работников, если у нас везде начнут внедрять бригадный подряд? Я, как ты знаешь, и раньше не смог найти себе работу, но у меня хотя бы есть пенсия! Что прикажешь делать с толпой безработных?

– Знаешь, Глеб, – серьёзно начал Левенцов, – мне абсолютно не жаль бездельников. Я не знаю, как, но нынешнюю систему давно надо менять. Про рабочие бригады ничего сказать не могу, а вот с инженерами у нас ситуация аховая! Вот я сам перед тобой – живой этому пример. Ну, не буду повторяться, ты мою ситуацию давно прекрасно знаешь. До недавнего времени со мной рядом в бюро работала молодая умная девушка, Алла Скобцева. Она три года после окончания института отработала и уволилась. Решила заняться бизнесом. Догадываешься, почему?

– Видать, не ту специальность выбрала…

– Не угадал. Я от скуки на работе начал ходить в нашу заводскую библиотеку, сказал начальству, что ищу и изучаю новые разработки по нашей теме. Нельзя же отставать от прогресса. В читальном зале кроме технической литературы я обнаружил подшивки газет и популярных журналов, в которых мне на глаза попались поразившие меня статьи. Я даже сделал некоторые выписки. Ты ведь наверняка слышал по своему любимому телеящику речи о том, что инженеров у нас слишком много: в четыре раза больше, чем в США. «Их так много, а пользы от них так мало», – твердят по радио и в прессе. Даже в кино можно видеть, как инженеры убивают рабочее время в курилках или за чаепитием, и это не выдумка, самая настоящая правда, своими глазами каждый день у нас в отделе вижу. А регулярные командировки инженерных и научных кадров на овощные базы и уборку урожая в колхозы и совхозы! Песню Высоцкого помнишь: «А твои подруги, Зин, всё вяжут шапочки для зим…»? Да, почти все женщины в нашем бюро открыто вяжут в рабочее время шапки, шарфы, свитера, носки и варежки. Не от лени, а от безделья. Алле Скобцевой ещё повезло: ей дали работу чертёжницы. А она, наивная, думала, что будет инженером-конструктором…

– Вот и я о том! – аж подпрыгнул от возбуждения Татищев. – Рушит Горбачёв завоевания социализма. Наши предки бились за то, чтобы дать народу образование и гарантированный кусок хлеба. Сначала партия внедряла всеобщее среднее образование, потом решили сделать широко доступным и высшее. Возможно, чуток переборщили, не требуется советской промышленности столько инженеров. Что ж теперь, всех лишних за ворота? В одну очередь с лентяями и алкашами? Возродить Биржу труда, как в Европе и Америке?

Левенцов достал из кармана потрёпанную записную книжку.

– На самом деле, Глеб, в СССР сейчас занято в народном хозяйстве в четыре раза, а в науке в два раза меньше специалистов с высшим образованием, чём в США!

– Не может быть!

– И вряд ли хозяева разрешают своим работникам гонять на работе балду и вязать зимние вещи. – Левенцов открыл записную книжку, быстро нашёл нужную страницу. – Теперь о квалификации наших инженеров. По данным всесоюзного социологического исследования, по полученной в вузе специальности работают сорок четыре процента инженеров-механиков, пятьдесят семь инженеров-технологов, шестьдесят шесть процентов инженеров-электриков, девяносто один процент врачей. При этом шестьдесят процентов рабочего времени инженеры НИИ тратят на низко квалифицированные работы, овощные базы, колхозы, строительство, а также различные общественные кампании: ДНД, спортивные соревнования, сандружины и тому подобное.

Но и это ещё не всё! Собственно, творческой инженерной работой имеют возможность заниматься только десять процентов инженеров. Я, как ты понимаешь, в эту категорию не вхожу. Почти половина инженеров выполняет работу, по содержанию не требующую инженерной квалификации. Двадцать пять процентов поддерживают функционирование техники, пятьдесят пять процентов обслуживают организационно-управленческую систему, двадцать процентов являются непосредственными организаторами и руководителями. А сколько у нас «инженеров по кадрам», «по труду», «по озеленению»?

Я уж не говорю о том, что более половины наших инженеров – женщины, от которых, честно говоря, никто и не ждёт никаких научных или инженерных разработок. Да и у кого хватит совести их в этом упрекнуть, зная, что головы их заняты думами: чем накормить и во что одеть семью. Многие женщины из нашего бюро каждую субботу мотаются в Москву, убивают выходные дни в очередях за продуктами, одеждой, стиральным порошком…

Сейчас у нас перестройка, но пока отношение к инженеру практически не изменилось. Да, инженерам подняли оклады. Можно ещё больше увеличить заработки за счёт сокращения «лишних», как в «бригадном подряде». Кстати, у нас и так ежегодно находят и сокращают «лишних» ИТР!

Левенцов замолчал и убрал записную книжку в карман.

– Вот так-то, Глеб! – невесело усмехнулся он. – Такая ситуация сложилась давно, и как её разрешить, я не представляю. А ты о каких-то лентяях и алкашах переживаешь…

Татищев молчал, мрачно глядя на Левенцова. Наконец, сказал:

– Не складывается что-то: как же тогда мы их в космосе опередили и в атомной сфере, если они сами такие умные да ещё со всего мира учёных сманивают?

Левенцов усмехнулся.

– Вот поэтому они нас так люто и ненавидят и испокон веков стараются уничтожить! Потому и твердят о «загадочной русской душе». Сколько русских открытий и изобретений, не нашедших признания у нас, ушло за бесценок на Запад или было нагло украдено, а потом наши чиновники вынуждены были за валюту покупать сделанную на их основе продукцию! Я боюсь, Глеб, что и мои труды ждёт такая же участь…

Последнее время меня стали мучать сомнения, живу ли я, когда забываюсь над своими разработками. Знал бы точно, что не живу, бросил бы. Гулял бы, женщин бы любил… – неожиданно пожаловался Слава. – От жизни отрекаться глупо, земные радости не зря дарованы, но скажи, разве ты не жил за штурвалом самолёта?

– Чепуха, – буркнул Глеб Иваныч. – За штурвалом жизнь не слаще, чем у станка. Жил я, когда возвращался домой со службы, это да. Особенно если в непогоду. Ввалишься, бывало, в квартиру весь промёрзший, а дочь как закричит: «Папка присол!» – и больше, кажется, ничего не нужно. С разбега в мои спецбрюки – ляп. А жена ФЭН свой достаёт, молнию на куртке у меня из ледяной корки выплавить. А Роза, кошка наша, с поднятым хвостом кругами ходит, знает, что деликатесы из НЗ сейчас в ход пойдут. НЗ на случай пурги все в городке держали. Ага.

Знаешь, что такое пурга на Новой Земле? Сейчас скажу. По неделе, бывало, из дома нос не высунешь. Люди в трёх шагах от дома замерзали. Ничего не видно, так снегом крутит. И не слышно: ветер воет. И с ног сбивает. Раз Коля Сахаров, мой сослуживец, звонит в пургу по телефону: нет ли у меня дома чего выпить, а то, мол, от пурги скучает. «Есть, – отвечаю, – только бери с собой лопату дверь из-под снега доставать». Я навстречу ему изнутри с лопатой. Вижу просвет уже, и вдруг слышу Колин вопль. Глухой такой вопль, замогильный прямо. Ага. Выкопался я, смотрю, Колю моего ветром приклеило к сугробу. Он из дома в шинели вместо куртки вышел впопыхах, так вот шинель ему на голову задрало, и носом в сугроб. Мужик под два метра ростом, богатырь, а только и смог, что продержаться до моего подхода, вцепившись изо всех сил пальцами в сугроб. На Новой Земле лежалый снег, что камень! Лежит Коля и кричит, на помощь зовёт. Не услышь я и не подоспей вовремя, перетащило бы его через сугроб – ищи потом Колю в поле. Ага.

Розу, кошку нашу, я как раз в такую же пургу у подъезда подобрал. Полумёртвая была, потом такая умница, красавица оказалась! За сутки нас о пурге предупреждала. Ага. Бывало, начнёт Вера на улицу Маринку собирать, а Роза хвост трубой, шерсть дыбом, спину горбом и рычит, как тигр, к двери Маринку не пускает. Значит, жди пургу. Ни разу не ошиблась. А в хорошую погоду всегда с Маринкой вместе. Вроде и не интересуется, как там детвора резвится, а стоит Маринке за угол дома скрыться, сейчас же на другое место переходит, чтобы из поля зрения её не выпускать. От собак её оберегала. Как бешеная, на них кидалась. Ага. Своих, правда, не трогала, чужих только. Одну незнакомую ей лайку на моих глазах инвалидом сделала. Та раньше медведей белых не боялась, а тут кинулась ей эта зверюга на загривок и до тех пор трепала, пока в полное расстройство нервную систему у собаки не привела. И всё же не уберегла Маринку…

Татищев замолчал и позабыл про сигарету, продолжавшую дымиться в его пальцах. Глаза его сделались далёкими, про гостя он забыл.

Левенцов тихо встал и удалился в свою комнату, где ждал рабочий стол с чертежами, книгами, набросками. Он сел за него, но тут же поднялся и в бездумье подошёл к окну, поглядел через дорогу. Кирпичная кладка стен будущего рынка возвышалась уже на полметра над землёй. Может, прав Татищев, и настоящее счастье возможно только в гармоничной семье? На ум Левенцову пришли строки из Крыловской басни: «За счастьем, кажется, ты по пятам несёшься, а как на деле с ним сочтёшься, – попался, как ворона в суп…» А как же упоение от неожиданно пришедшей в голову технической идеи, огромная радость и удовлетворение от её успешного воплощения в рабочий образец? Радость и счастье, видимо, всё же далеко не одно и то же, потому и обозначаются разными словами. Эту горькую правду подтверждает и жизненный опыт самого Левенцова: никакие научные открытия, никакие изобретения сами по себе счастья людям не принесут. Счастье, видимо, даруется иллюзией, а не реальностью. Ради чего тогда мучиться проклятым Делом, если знаешь, что его завершение никому, кроме тебя самого радости не даст? Да и сам ты, правду говоря, испытываешь радость, только пока делаешь, а как остановился… Дело, выходит, не в самом Деле. Но в чём?

Так всегда. На каждый новый вопрос налипал десяток новых, выстраивалась заколдованная цепочка, из которой невозможно было вырваться. Вырваться Левенцову удалось лишь с помощью иллюзии: он вспомнил о Фадеевой Наташе.

7

Через месяц после отправки мужа в ЛТП Наташа получила известие о его смерти. Какой-то очумевший от трезвой жизни алкоголик ударил его молотком по голове. В похоронных хлопотах для слёз не оставалось времени. Когда же, похоронив, она собралась наконец отдать должное умершему слезами, обнаружилось, что она или разучилась плакать, или опоздала с этим. Наташу это неприятно поразило. Укоры совести так беспокоили её, что она даже обрадовалась выходу на работу после недельного перерыва.

Грузчик Саша был, как всегда, слегка опохмелившись, и Лукьяновна кляла его и грозилась поставить перед заведующей вопрос о его увольнении. Пришла машина с белым хлебом. Разгрузив её на пару с Сашей, Наташа почувствовала, что и похороны, и укоры совести в связи с так и не оплаканным ею мужем ушли куда-то, стали полузабытым сном.

Толпа народа уже нетерпеливо стучала в дверь снаружи, требуя открытия. Толпа не знала, что у кассирши технические неполадки с животом. Лукьяновна не велела открывать, пока кассирша не выйдет из уборной. Но кассирша не выходила. Лукьяновна свирепо крикнула:

– Открывай!

Наташа сняла с дверной скобы замок и встала за прилавок в хлебном отделе. Толпа ринулась к ней, торопясь взять «интервью»:

– Хлеб мягкий?

– Средний, – отвечала, уводя в сторону глаза, Наташа.

– Что значит, средний?

– Ну… Не очень мягкий.

– А чёрный?

– Тоже не очень.

– Так он у вас вчерашний, что ли?

– Да.

– Машину только разгрузили, а хлеб вчерашний! Почему?

– Такой привезли.

– А почему в ваш магазин никогда мягкого хлеба не привозят?

Наташе было стыдно лгать. Но что поделаешь, если заведующая не разрешает пускать в продажу свежий хлеб, пока не продан весь вчерашний.

Взяв «интервью», особо рьяные обожатели свежего хлеба покинули магазин, остальные встали в очередь у кассы. Но кассирша всё ещё сидела в туалете. А толпа по-прежнему не знала, что у неё технические неполадки с животом. В толпе поднялся ропот, переходивший в бунт. Магазин открыли на пять минут позже, хлеб вчерашний, а тут ещё и кассиршу жди! Когда же появившаяся наконец кассирша, подойдя и открыв дверцу кассы, сделала вдруг непонятное толпе лицо и, ни слова не сказав, опять умчалась, народному терпению пришёл конец. Посыпались угрозы пожаловаться в горисполком, написать в газету, потребовали жалобную книгу. Лукьяновна села сама за кассу, и инцидент был таким образом исчерпан.

Тут из хозяйственной половины магазина донёсся жуткий Сашин вопль. Наташа, выбежав в приёмное помещение, увидела Сашу сидящим на полу с разбитой головой в окружении рассыпанных буханок чёрного хлеба, который он выгружал с машины.

– Об тележку? – спросила она сочувственно.

Саша, размазывая кровь по голове далёким от стерильности рукавом халата, утвердительно кивнул. Сваренная из металлических уголков тележка, на направляющие которой он устанавливал лотки, была сконструирована таким образом, что человек среднего роста, вдвигая в неё лоток, непременно разбивал себе голову о верхний уголок каркаса всякий раз, как забывал о нём. У конструктора тележки была, видимо, задумка тестировать внимательность у работников прилавка. В пользу этой версии говорило отсутствие амортизирующей окантовки на каркасе. Не только Саша, с его феноменальной невнимательностью, разбивал себе здесь голову. Разбивали и продавщицы. И даже профессионально сверхвнимательные кассирши. А один раз, сунувшись за тортом «Сказка», разбила себе голову об тележку сама Лариса Гелиевна. Но у женщин были причёски и спецкокошники на голове, смягчавшие удар, а у Саши регион, которым он соприкасался с железякой, был абсолютно голым, без единой волосинки. Даже образовавшийся в этом регионе от контактов с железякой бугорок не спасал во всякий следующий контакт от кровопролития. Видимо, по этой причине из всех работников магазина только он изредка задумывался, отчего это никого, и его в том числе, не интересует, почему тележка именно такая, а не другая, и проходила ли она испытания при сдаче в эксплуатацию Продторгу.

После обеденного перерыва пришли две машины: одна с пряниками и печеньем, вторая с соками. Наташа помогала Саше разгружать их. Выбитая из ритма недельным перерывом, она сильно устала. Когда заведующая ушла, она взяла стул из её комнаты и, поставив его за прилавком, села. Но Лариса Гелиевна неожиданно зачем-то возвратилась. Увидев Наташу сидящей, она подняла истошный крик. Накричавшись, опять ушла, избавив Наташу от неприятной процедуры выпрашивания двадцати минут, необходимых для отлучки в детсад за Ксюшей. Но вот наконец весело звякнул крюк на двери. Ещё один рабочий день окончен.

Выйдя с дочерью на улицу, Наташа вспомнила об убиенном муже. Но усталость была так велика, что мысли о нём расплывались в нечто неопределённое, безрадостное и в то же время беспечальное, и это не казалось уже ей кощунственным. «Живым – живое», – рассудительно подумала она.

Заметив исчезновение только что скакавшей рядом дочери, она глянула вперёд и замерла на месте. Перед Ксюшей сидел на корточках Слава Левенцов и о чём-то с ней беседовал. В одной руке Ксюша держала поднесённую им шоколадку, другая её рука лежала на его плече. Наташа ощутила прилив крови к голове, из тела разом выскочила усталость.

Левенцов поднялся. Она двинулась к нему с опущенными глазами, ощущая, как дрожат и подгибаются ноги. Подойдя, подняла глаза и ясно увидела в его взгляде ласку.

– Здравствуйте, – тихо произнесла она.

– Здравствуйте. Но я уже здоровался сегодня с вами.

В удивлении у неё слегка поднялись брови.

– Мысленно. Я заходил к вам в магазин и смотрел, как вы работаете.

Щёки у неё сделались пунцовыми.

– Белый халат вам так к лицу, – продолжил он. – Вы в нём похожи на обаятельного медицинского работника. Впрочем, вам, похоже, всё к лицу. Как и этот траурный наряд. Простите. Мне про ваше горе Ксюша сообщила. Давайте сумку, я вас провожу.

– Не надо, прошу вас, – встрепенулась она.

– Через виадук хотя бы.

Когда они перешли через виадук, Наташа остановилась и сказала:

– Не провожайте дальше.

Левенцов молча возвратил ей сумку, поцеловал пальчики у Ксюши и пошёл к вокзалу.

– Подождите! – крикнула она.

Он вернулся. Её глаза в волнении то вскидывались на него, то опускались. Наконец Наташа спросила, запинаясь:

– Вы не в этом городе живёте?

– Не в этом.

– Вы женаты?

– Слава Богу, нет.

– А сюда вы приезжаете…

– Единственно ради вас.

– Вы… – Наташа смешалась, смолкла и лишь с мольбой смотрела на него.

– Можно, я приеду к вам ещё? – попросил он мягко.

Лицо у неё посветлело, она с явным облегчением произнесла:

– Я вам буду рада. Но только… через год, не раньше.

Глава 2. 1991 год

1

Начатая в 1985-ом году очередная Российская перестройка успешно завершилась в 1991-ом: в продовольственных магазинах осталась одна лишь ячневая крупа, в промтоварных – одни расчёски. Затеявший перестройку государственный муж говорил между тем по телевизору: «Мы идём правильным путём, товарищи!» Но хотя говорил он это бодрым голосом, народ видел, что уверенность в нём пошатнулась. Чтобы развалить всё до конца, нужен был свежий государственный муж, прежний явно притомился.

Свежий муж сыскался. Народ охотно связал с ним надежды на светлое будущее, потому что, в отличие от прежнего, только и долдонившего об интенсификации, интеграции да консолидации, новый коротко и ясно поклялся за год обеспечить каждую российскую семью коттеджем, участком земли и минимум одним автомобилем. Как было такому государственному мужу не поверить! Большинство сослуживцев безучастного к политическим перипетиям Левенцова безоглядно поверило. Коммунисты отдела, за исключением начальника, его зама и Сорокина, один за другим покинули ряды КПСС.

Парторг Сорокин утратил в одночасье и чин председателя общества трезвости, и чин профорга. Чин профорга у него перехватил ставленник отдельских «демократов», а руководимое им общество трезвости после введения продталонов на вино распалось. Удары судьбы потрясли Егора Агаповича. Он на глазах утрачивал неутомимость. Продталоны на вино он намеревался выбросить, но узнав, что «отоварить» их в городе всё равно невозможно по причине отсутствия вина, назло кому-то сохранил.

Стоя как-то в очереди за яйцами, Сорокин увидел, как к магазину подкатил автофургон. Очередь за яйцами мгновенно рассосалась, все бросились на улицу к закрытому ещё окошку. Взяв яйца, Сорокин поинтересовался, какой продукт будут в том окошке выдавать.

– Водку! – с радостным возбуждением ответили ему.

Какой-то мужчина ходил вдоль очереди и предлагал по десятке за каждый водочный талон. Сорокин ринулся было к этому мужчине, но вспомнил, что он коммунист, и спекулировать не имеет права. Тогда дьявол подскочил к другому его уху и стал нашёптывать про дефицитность непознанного Сорокиным продукта. И Егора Агаповича как будто приковало к очереди. Через пару часов у него оказались две бутылки водки. Придя домой, он поставил их на стол и долго глядел на них пустыми глазами.

Ни разу в жизни Сорокин не пробовал спиртного. Он даже от лекарств отказывался, если они были на спирту. Но дьявол продолжал нашёптывать про дефицитность. И захотелось вдруг попробовать. Как надо употреблять в пищу водку, Сорокин не знал, но слышал, что лучше залпом. Так он и сделал. Налил полный стакан и выпил залпом. Оказалось, совсем не трудно. Он даже не поморщился, как некоторые, считающие себя опытными выпивохами. Через пять минут Егор Агапович с гордостью подумал, какой он, оказывается, рубаха-парень. Ещё через несколько минут пришло осознание того факта, что в материалистической природе нет ничего такого, что было бы ему не по плечу. А ещё через некоторое время ему открылось, что стоит сейчас организовать демонстрацию протеста против нарождающейся «демократии», как жизнь вернётся на круги своя.

Выпив для храбрости ещё стакан, Сорокин пошёл на улицу организовывать демонстрацию. Где и с кем он «демонстрировал», Егору Агаповичу не запомнилось. Наутро он проснулся в городском медвытрезвителе. Через полмесяца на предприятие пришла из милиции бумага, содержание которой злопыхатели распространили через призму собственного видения. И ближайшие сотрудники Сорокина узнали, что парторг и бывший председатель общества трезвости, оказывается, тихий пьяница, не вылезающий в свободное от работы время из медвытрезвителя. Начальник исключил Сорокина из КПСС, оставшись в партии вдвоём со своим замом. Для Сорокина это была последняя, роковая капля. Он наварил дома самогонки и запил, начисто забыв про службу. Через месяц его уволили по 33 статье.

Со смакованием «обсасывали» это происшествие в отделе. «Всех их, партократов, в шею гнать!» – слышалось в курилках, коридорах, туалетах и на рабочих местах. Сослуживцев Левенцова с головой накрыла эйфория освобождения от тоталитарного режима. Инициативные организовали даже сбор подписей под телеграммой в поддержку нового государственного мужа. Тех, кто отказывался ставить подпись, клеймили старым «добрым» определением «враг народа».

Приближалось 17-е марта 1991 года, день всенародного референдума по вопросу, сохранить или не стоит СССР и ввести ли в РСФСР чин президента. Татищев, более обычного возбуждённый в ожидании решающего дня, спросил у Левенцова, «да» или «нет» думает он ставить семнадцатого в бюллетене.

– Ни «да», ни «нет» не думаю, – ответил Вячеслав. – Семнадцатого будет выходной, и я отправлюсь в лес на лыжную прогулку закрывать сезон. Приглашаю и тебя, полезней для здоровья.

– Это когда решается судьба Отечества! – возмутился Татищев.

– Глеб, ты что, всерьёз, что ли, эти политические игры принимаешь? – удивился Левенцов. – На все невзгоды мира надо отвечать улыбкой, ибо серьёзная точка зрения на жизнь, как свидетельствует опыт, ведёт к банкротству. Самое великое делается со временем не важней, чем тень от дыма.

– Важнее тени от дыма только «перпетуум-мобиле», который ты изобретаешь, – произнёс Татищев мстительно.

– Зачем ты так, Глеб? – обиделся Левенцов. – Думаешь, я не болею за отечество? Болею. Да ведь когда Время вынесет свой приговор, обжаловать его на референдумах бесполезно. Если бы за сохранение империй Александра Македонского, Чингис Хана, Тимура Тамерлана, британской, Римской и всех прочих проголосовали на референдуме, думаешь, они бы не распались?

– На те империи мне наплевать, я не в них живу, – возразил Татищев.

За день до референдума Глеб Иванович накупил в киоске кипу газет и принялся их читать.

– Безмозглые! – ругался он в процессе чтения не столько по адресу одобряющих развал Союза, сколько на тех, кто агитировал за сохранение СССР так в лоб, так примитивно, такими осточертевшими лозунговыми штампами, что невольно возникало желание поступить наоборот. – Ничему их, безмозглых, жизнь не научила!

В первом часу ночи, вконец расстроенный, он взялся было за «Аргументы и факты», но читать уже не смог, глаза резало от усталости. Он решил проглядеть лишь заголовки. Его внимание привлекла фотография, взятая «Аргументами и фактами» из американского журнала «Лайф». На переднем плане фотографии рука полицейского сковывала наручниками вывернутые за спину руки у мужчины, уличённого, как поясняла короткая приписка, в потреблении и торговле наркотиками. С дальнего плана фотографии смотрела, горестно прижав к губам кулачок, пятилетняя дочь этого мужчины. Невинная детская любовь к отцу в её глазах, была так кричаще перемешана со стыдом и ужасом, таким взрослым было страдание, застывшее в лице и во всей её не по-детски сжавшейся фигурке, что бывший офицер Советской армии Глеб Иванович Татищев, внезапно, как ребёнок, всхлипнул.

– За что же дети-то страдают? – сказал он. – За что страдает эта бедная девочка в Соединённых Штатах? Что же за жизнь-то такая пошла? Почему? И разве что-нибудь изменится, если я за СССР проголосую?

Через день, в воскресенье 17 марта в десятом часу утра Левенцов постучал к Татищеву, тот лежал ещё в постели.

– Я передумал закрывать сегодня лыжный сезон, – жизнерадостно объявил от порога Левенцов. – Ты прав, Глеб, гражданский долг надобно исполнить. Вставай, пойдём голосовать, погода чудная.

– Знаешь, я тоже передумал, – смущённо пробурчал в ответ Татищев. – Ты прав, ничего мы своими голосами не изменим.

– Ну раз и ты так теперь считаешь, я тоже, пожалуй, не пойду. В конце концов такие вещи профессиональные политики решать должны, а не народ, у народа своих забот хватает. Винные талоны у тебя ещё остались?

– Нет, один сырный остался.

– Ладно, пойду тогда свои попробую отоварить. Давай сюда сырный, закуска тоже не помешает. Жди, я быстро.

Через час Левенцов вернулся веселее прежнего.

– Смотри, – сказал он, выставив на стол четыре бутылки дешёвого портвейна и стограммовый кусок сыра.

– Раньше ты и марочному так не радовался, – съехидничал Татищев.

– Что поделаешь, радуюсь тому, что бог послал.

По первому стакану они выпили без закуски. Потом поделили пополам сыр. Затем Левенцов, покопавшись в своём холодильнике, нашёл три яйца. Сделали яишенку. Татищев нашёл ещё банку «салата закусочного», так что сервировка для постперестроечного времени, выражаясь на американо-русском, получилась очень даже ничего. Они выпили по третьему и закусили. Потом Левенцов стал потягивать постперестроечное вино, как марочное. Поглядывая между глотками в окно на подводимое уже под крышу здание будущего рынка, он в задумчивости произнёс:

– Как ты считаешь, Глеб, что безнравственней: спать с незамужней, но нелюбимом женщиной или с любимой, но замужней?

Татищев, подумав минут пять, сказал:

– Юрка Гагарин по этому моменту так высказывался: «Если нельзя, но очень хочется, то можно». Ага!

– Я тоже так считаю, – поведал с грустным видом Левенцов. – А у меня вот и любимая, и свободная, да ехать далеко.

– Настаивает на браке? – сочувственно спросил Татищев.

– Да нет, такого разговора не было. Она просто велела приехать через год. Прошло уж два почти, а я чем дальше, тем больше боюсь ехать.

– Зря-я! Съезди да поговори, ага. Может, она тоже брак не обожает.

– Да нет, она не из таких.

– Тогда сам дурак. Ага.

Прикончив все бутылки, они пошли гулять на улицу. К вечеру приобрели на купленные с рук талоны ещё вина.

Наутро Левенцов, проснувшись, к стыду своему опять обнаружил себя в постели Людмилы. С похоронным выражением лица он поднялся, без сопротивления что-то съел на кухне, выпил кофе.

– Когда придёшь? – спросила Людмила, едва он заторопился на работу.

– Через год, – ответил он. – Не раньше.

И не успела ошарашенная Людмила спросить, что это значит, как он выскочил из квартиры и стремглав скатился вниз по лестнице.

2

Жизнь делалась несладкой, это ясно виделось по мрачнеющим лицам покупателей. Наташа и за собой заметила, что улыбаться стала реже, а смеяться, кажется, и вовсе разучилась. И сотрудницы, даже самые смешливые, смеяться перестали. И грузчик Саша невесёлый. И несноснее день ото дня характер у Ларисы Гелиевны. Её мелочные придирки угнетали. Она даже Лукьяновну, своего зама, доводила такими придирками до сердечных приступов. Скверно было на работе. К моменту закрытия вечером накапливалась такая душевная усталость, что по пути домой Наташе не доставало сил отвечать на вопросы Ксюши, та, повзрослев, не скакала туда-сюда, как прежде, а чинно шла рядом и беспрестанно задавала и задавала наивные свои вопросы. Отвечая ей невпопад, Наташа взглядывала иногда вперёд с надеждой, но нет, загадочный Слава Левенцов не появлялся больше.

Продторг между тем лихорадило в преддверии перемен, связанных с приватизацией торговых точек. Однажды Наташа пошла на общее собрание в Продторге. Речей было много, одна другой непонятней. Работникам предлагалось внести денежные взносы в планируемое на базе Продторга товарищество с ограниченной ответственностью. Обещались фантастические дивиденды в будущем. Один из выступавших обратил на себя внимание. Это был директор хлебозавода Борис Павлович Кулагин. Обращаясь не столько к сидящим в зале рядовым работникам, сколько к столу президиума, за которым было продторговское руководство, он предложил взять на баланс хлебозавода 43-ий магазин. То, что речь идёт о магазине, в котором она работает, до Наташи дошло, лишь когда сидевшая в первом ряду Лариса Гелиевна возмущённо крикнула:

– Ещё чего! Нам и в Продторге хорошо.

– Вам – это кому: лично вам, Лариса Гелиевна или коллективу магазина? – улыбнулся Борис Павлович и, глянув в зал, спросил:

– Есть тут представители коллектива сорок третьего?

Наташа подняла руку.

– Ба, Лариса Гелиевна, не стыдно вам таких красавиц в тени держать? – воскликнул директор хлебозавода и игривым голосом добавил. – Лоб расшибу, но выцарапаю вас у Продторга. Как ваша фамилия, красавица?

– Фадеева, – смущённо ответила Наташа.

– А зовут?

– Наташа.

– Ну так как, Фадеева Наташа, под мою юрисдикцию пойдёте? – Кулагин смотрел на неё с откровенным любованием.

– Это не от меня зависит, – ответила она.

На следующий день, в самый разгар работы, когда пошёл народ с завода, Лариса Гелиевна крикнула Наташу к телефону.

– Фадеева? – услышала она в трубке голос директора хлебозавода.

– Да, я.

Лариса Гелиевна стояла рядом, сверля раздражёнными глазами.

– Имею предложение к тебе, – сказал Кулагин. – Поскольку магазин рано или поздно перейдёт ко мне, я обязан позаботиться о твоём профессиональном росте…

В незанятое трубкой ухо доносились возмущённые крики очереди из торгового салона. Лицо Ларисы Гелиевны багровело.

– Простите, я очень занята сейчас, – сказала Наташа в трубку, – покупатели там кричат.

– Запиши телефон. Как освободишься, непременно позвони. – И Кулагин продиктовал ей номер телефона.

Когда схлынул народ и ушла в Продторг заведующая, Наташа набрала продиктованный Борисом Павловичем номер телефона. Услышав властное директорское «Слушаю», она представилась:

– Это Фадеева Наташа.

– Прекрасно! – голос в трубке стал игривым. – Так вот Наташа, заботясь о профессиональном росте своих будущих кадров, я забил вакантное место для тебя на бухгалтерские курсы. Бухгалтер нынче всё равно что канцлер в прошлом веке – сверх престижно, перспективно. Возражения имеются?

– Нет, я очень вам признательна, но…

– Потом будешь благодарить. Завтра с паспортом и документом об образовании… У тебя десятилетка?

– Да. И торговое училище ещё.

– Прекрасно. С этими документами завтра к десяти утра приходи к вечерней школе, знаешь, где она?

– Да.

– На втором этаже там приёмная комиссия. Скажешь, ты от Кулагина, и отдавай документы, больше от тебя ничего пока не требуется.

На следующий день Наташу без единого вопроса зачислили на бухгалтерские курсы. Учёба должна была начаться в сентябре, занятия планировались в вечерние часы. Наташа написала заявление Ларисе Гелиевне с просьбой сократить ей рабочее время в дни занятий. Разгневанная Лариса Гелиевна заявление не подписала. Наташа решилась позвонить Кулагину.

– Нет проблем, – жизнерадостно воскликнул тот, узнав о её неудаче. – Подожди, не клади трубку.

Наташа услышала, как Кулагин набирает номер на другом телефоне.

– Привет, Вась, это я. Как головка после вчерашнего? – спросил он ласково. – Норма-ально? Слушай, и у меня на удивление. Это потому, что коньяком запили вместо кофе. Слушай, к тебе завтра придёт обаятельная продавщица из вашего сорок третьего магазина, Фадеева Наталья. Ей заведующая заявление там какое-то не подписывает, взгляни. Да… – Наташе неудобно было подслушивать чужой разговор, но повесить трубку она не решалась. – Э, нет, Вась, я вперёд. Да, слушай, ты не забыл, что у Фемидыча послезавтра именины? Как у какого Фемидыча? А говоришь, головка в норме! Нельзя, Вась, про Фемиду забывать, хоть и с опохмелья, я вот ему про твою забывчивость-то доложу. Хотя его люди и так наш разговор сейчас записывают. А-а, вспомнил! Насчёт подношения подумай. Я думаю уже… Так насчёт Фадеевой Натальи из сорок третьего не позабудь. Она заявление к тебе придёт подписывать, не забудешь? Ну бывай.

Кулагин вновь заговорил с Наташей.

– Алло, Фадеева, ты ещё здесь? Иди завтра со своим заявлением к директору Продторга Василию Петровичу Цуканову. Я его предупредил о тебе.

– Спасибо, Борис Павлович! – пролепетала Наташа и с облегчением повесила трубку.

Назавтра Наташа пришла к директору Продторга. Цуканов в полсекунды пробежал глазами её заявление и, ничего не спросив, черканул на нём размашисто: «Просьбу удовлетворить».

Сентябрь уже был близок. Наташа с Ксюшей готовились к предстоящей им обеим учёбе. После завтрака, как на праздник, шли они в город высматривать и приобретать к началу занятий учебники, тетради, карандаши, линейки, авторучки. Вернувшись с покупками домой, радостно листали приобретённые книги. Ксюша, знавшая уже алфавит, училась самостоятельно читать. Они даже телевизор перестали включать по вечерам.

И вот пришло первое сентября. Утром Ксюша поднялась раным-рано и сразу начала собираться к выходу в «большой свет». Целый час крутилась перед зеркалом. Подходя к школе, они увидели море цветов. Погода была чудесной. Празднично одетые учительницы с добрыми улыбками собирали своих первоклашек. А вечером ощутила себя первоклассницей и Наташа. Занятия бухгалтерских курсов проводились в одном из классов городской вечерней школы.

Скоро, однако, Наташа почувствовала, как трудно совмещать работу с вечерним обучением. В свободные от работы дни надо было выполнять домашние задания. На отдых времени не оставалось. Работа – курсы – сон, и больше ничего. Хорошо, что хоть дочка выросла, никаких забот с ней, всё сама умеет.

В октябре дохнуло холодом, будильник стал пищать ещё гнусавее. На курсах после магазина клонило в сон, а поздним вечером, когда Наташа укладывалась спать, в голове промелькивало: «Ну кончу курсы. Ну повезёт устроиться бухгалтером. А дальше? Ксюша вырастет, замуж выйдет, и останусь я одна-одинёшенька». Всякий раз в связи с такими мыслями она вспоминала Славу Левенцова. Это было удивительно. Покойный муж, как живой, перед глазами, но давно в ней никаких чувств не пробуждает, а Славин облик и вспомнить-то как следует не удаётся, однако стоит лишь о нём подумать, всё вокруг сразу милым делается.

А на работе только и разговору было, что о слухах по приватизации торговли. Однажды в обеденный перерыв заявился Борис Павлович Кулагин. Молодцевато выскочил из машины и по-спортивному пружинящими шагами направился прямо к двери. Наташа открыла ему и опустила глаза, увидев любование в его энергичном взгляде.

– Где начальство, девушки? – властно спросил он у Лукьяновны.

– В Продторге, – буркнула Лукьяновна. – К четырём придёт, сказала.

– Прекрасно, обойдёмся без неё. У меня имеется предложение к трудовому коллективу. Как вы знаете, грядёт обвальная приватизация, ваш Продторг – закоренелый консерватор. Ваше руководство будет до последнего тянуть. А чем раньше этот вопрос решить, тем лучше. Предлагаю перейти под юрисдикцию моего хлебозавода. Если вы проголосуете за переход ко мне, то так оно и будет. Собрание в Продторге по этому вопросу завтра. Всё в ваших руках, подумайте.

Остановив взгляд на Наташе, Кулагин попросил:

– Закрой за мной, пожалуйста.

Наташа в смущении застыла на стуле, но сидевшая рядом Люба подтолкнула её, и она встала и пошла к выходу, Кулагин следом. Отодвинув засов, Наташа распахнула дверь и медленно подняла глаза на Кулагина.

– Надоело ходить в подневольных здесь? – проговорил он тихим, вкрадчивым, но дружелюбным голосом. – Потерпи немного, одна перспективная задумка есть.

Вернувшаяся из Продторга Лариса Гелиевна, узнав о посещении Кулагина, принялась стращать:

– Он вам тут золотые горы, верно, наобещал за переход к нему? А знаете, почему у него на заводе зарплата большая? Потому что он муку по мафиозным каналам по дешёвке достаёт. Раньше за это посадили бы, а теперь всем наплевать. А вы подумали, что будет, если ему каналы эти перекроют? Чем он тогда зарплату будет вам платить? Вышвырнет вас на улицу и умоет руки. Сам-то он не пропадёт, миллионы уже нахапал. А вы что будете делать? Нет, девочки, и не берите в голову переходить. Продторг – это надёжно, держитесь за Продторг. Директор у нас человек дальновидный, в авантюры не полезет и интересы наши соблюдёт. Со временем акционируемся, дивиденды станем получать, первыми людьми станем в городе, вот увидите.

Перспектива стать первыми людьми продавщиц заворожила, и назавтра большинство из них проголосовало против отделения от Продторга. Лариса Гелиевна торжествовала.

Атмосфера в магазине день ото дня делалась всё хуже. Наташа, избегая тяжёлых мыслей, мечтала о несбыточном, о собственном магазине, пусть самом маленьком, но своём. Она бы очень хорошо всё в нём устроила. Главное, чтобы коллектив был как одна семья. Чтобы так же уютно было на работе, как и дома. И чтобы и тело не перетруждалось. Она бы не стала, как Лариса Гелиевна, следить, как бы кто не присел без дела. Она, напротив, следила бы за тем, чтобы сотрудники не забывали устраивать раз в час десятиминутный отдых, для этого достаточно иметь в резерве одного профессионального работника. Обидно было, что мечта эта вряд ли когда-нибудь сбудется. Но были и другие, не казавшиеся такими сказочными, мечты, и среди них первая – о Славе Левенцове.

Глава 3. 1992 год

1

«Опять два выходных, как песок сквозь пальцы!» – с грустью думал Левенцов, глядя воскресным апрельским вечером в окно на рыночный массивный корпус. Огромный козырёк гофрированной крыши рынка холодно отражал тёплые лучи опускавшегося солнца. После долгих зимних сумерек с их тусклыми оранжевыми фонарями и чёрным снегом по обочинам шоссе яркий солнечный свет в восемь вечера казался нереальным, возникало ощущение какой-то светлой невесомости и одновременно какого-то успокаивающего беспокойства, так бывает, когда хочешь вспомнить что-то очень важное, связанное с глубинным смыслом жизни и никак не можешь.

Но стоило перевести взгляд на землю, и светлое чувство пропадало. Всё обозримое пространство за окном было усеяно рваными клочьями бумаги, разломанными ящиками, битым бутылочным стеклом, пробками и прочим мусором. У рынка, сданного в эксплуатацию и вступившего, как и всё многострадальное отечество, в рыночные отношения, недоставало средств на дворников. Рынок планировался под изобилие сельскохозяйственной продукции, городские власти имели неосторожность поверить государственным мужам, которые клялись, что освобождённый от совхозных пут российский фермер завалит рынок мясом, овощами, коровьим и птичьим молоком. Фермер ни с птичьим, ни с коровьим, ни даже с козьим молоком на рынок не явился. Фермеру было не до рынка, собственную шкуру бы спасти. Вместо баснословного дохода рынок, как и всё прочее, стал приносить в городскую казну одни убытки. За отсутствием производителей городские власти пустили на рынок спекулянтов. И мёртвый рынок вместе с прилегающей к нему огромной территорией, как по мановению волшебной палочки, ожил. Откуда что взялось: от марсианских ковров до тульских пистолетов! Такую продукцию, однако, покупатель каждый день не ел, рынок загружался лишь по субботам и воскресеньям, поэтому на дворников вырученных денег не хватало.

Ветер разносил бумажные клочья во все стороны, вынуждая дворников расположенных поблизости домов прибегать к нелитературным выражениям. Одну из берёзок под окном у Левенцова раздавил автомобиль, та же участь была уготована и остальным берёзкам, мест для стоянки автомашин возле рынка не хватало, водители ставили их впритык друг к другу у домов. Под окнами справляли малую нужду. Лучше было не смотреть в окно воскресным вечером.

Левенцов пошёл к Татищеву, тот ругался с телевизором.

– Нет, ты посмотри, что творится на телевидении: дикторы все вдруг стали картавые, шепелявые, сопящие и заикающиеся! А ведущие многих программ просто не умеют коротко и ясно излагать свои мысли, а тем более чужие.

– А ты не слушай, Глеб. И газеты не читай. Чтобы настроение себе испортить, денег на газеты не надо тратить, достаточно вон взглянуть через дорогу.

– А как они измываются над русским языком! – не унимался Татищев. – Точно младенцев кашей, кормят этими своими акциями, приватизациями, западными цивилизациями! Когда хозрасчётами, починами, подрядами кормили, и то не так противно было. От одной дури ушли, в другую кинулись. Ага. Тогда для партократов счастливое будущее строили, теперь для бизнесменов. Тьфу, слово-то какое мерзкое: «бизнесме-ен!» Ещё одно мне уж больно нравится, как его… А, во: «менеджмент», язык сломаешь. Ведь есть же русское слово: «управление», чего оно не нравится-то им, зачем язык-то выворачивать? Дилерами, брокерами, маркетингами сыплют. Ага. Под видом борьбы с коммунистами разрушают русскую культуру…

– Брось, Глеб! – отмахнулся Левенцов. – Ничего с русским языком и культурой не случится. Вспомни историю. Было уже такое. Сразу после Октябрьской революции то же самое происходило под лозунгами борьбы с капитализмом. Ленин и позднее Сталин в открытую отрицали значение русской культуры. Ленин начал уничтожение и высылку русских деятелей культуры, искусства, науки, а Сталин завершил этот процесс более радикальными методами, создав затем «советские литературу, искусство, науку», «народных академиков и писателей». Тогда тоже русский язык заполонили всякие наркомпросы, ревкомы, колхозы, гипромаштяжи и тому подобные словообразования. Волна накатила и схлынула. Русский язык устоял. Или ты ратуешь за возврат дореволюционных стандартов русского языка?

– Тебе, Слава, я вижу, на всё плевать. Спрятал голову в изобретательство своё, и хоть потоп!

– Ох, и ехидный ты, Глеб, всё бы тебе подковырнуть! Не прячу я голову под крыло. Зарплаты, правда, стало не хватать на поездки по городам и весям, зато пешком больше стал гулять. Информации об отечестве, во всяком случае, больше получаю, чем ты из телевизора.

– И что тебе говорит твоя информация?

– Говорит, что жива Россия.

– А куда нашу Россию ведут? – вспылил Татищев. – Смотреть противно, как всякие недоумки умиляются распрекрасным, по их мнению, дореволюционным прошлым: «Расстегайчиков-с, блинчиков-с с сёмужинкой-с пожалуйте-с!» Ладно, Чехову, Куприну, Вересаеву не верят, почитали бы об этом прошлом обыкновенную статистику. Три четверти населения безграмотны, повальное невежество, болезни, голод, нищета, а им, видите ли, «расстегайчики-с» увиделись! «Конфетки-бараночки, словно лебеди, саночки…» Слушать тошно.

– Ну и не слушай! – вновь посоветовал Левенцов. – Зачем ты себя истязаешь высказываниями явных идиотов? Побереги нервы, Глеб, не так уж у нас всё плохо. Да, сейчас вместо панельных девятиэтажек для трудящихся стали строить двухэтажные коттеджи для бизнесменов. Ну и что? Особой опасности для отечества в том я не вижу, всё равно же после очередной революции трудящиеся потом эти коттеджи у новых буржуев отберут. Решёток вот только на окнах многовато стало…

– Спасибо, это хоть заметил. Не просто многовато решёток нынче, а все окна первых этажей зарешечены, я хоть и не часто по городу хожу, но это-то заметил. Люди сами себя за решётки посадили, а ты опасности не видишь?

– Пока не вижу. Нам с тобой, Глеб, на пятом этаже боятся нечего. Кстати, там за окном болтается рекламный лозунг, видел?

– Нет, я их и при советской власти не особо разглядывал, а нынешние и подавно не читаю.

– Я тоже советские не читал, но вот почему-то до сих пор помню, что партия – это ум, честь и, кажется, совесть народа. А тот лозунг, про который я тебе говорю, обещает сделать наши ваучеры золотыми. Ты свой ваучер ещё не пропил?

– Нет, – обеспокоился Татищев. – Я и забыл про него. А что?

– Да они всё дешевеют. Золотыми их вряд ли сделают. Давай в следующий выходной пропьём?

– Давай! – оживился Татищев. – А насчёт замены транспарантов, знаешь, что скажу? Сейчас скажу. Те, прежние, про «ум и совесть», народ воспринимал как безобидную забаву пристроившихся к власти маразматиков. Ага. А новые не безобидны, потому что прославляют паразитические способы обогащения. Приобщают к западной цивилизации, то есть. Ага. Я недавно прочёл: оказывается, в романо-германских языках нет аналога русскому слову «совесть». У них там вместо совести «сознание», а это ведь как небо от земли! И после этого нам талдычут, что они цивилизация! И эта сознательная «бессовестная» цивилизация учит нас, как жить!

– А помнишь, Глеб, как ты радовался в девяносто первом, в августе?

– Кто ж тогда мог знать, как обернётся! Теперь-то вижу: не наши тогда победили… Иной раз так бы и грохнул телевизор оземь! Ага. Ты вот счастливый, не смотришь его, а я видел, как они аплодировали одной своей «не нашей», когда она с государственной трибуны брякнула насчёт художников: «К станку их!» Ещё видел, с какими фашистскими улыбками провозглашали: «Место под солнцем заслуживает лишь сильнейший!» У них прямо звериная ненависть ко всему хорошему, что сделано Советской властью! Я тебе так скажу, вражды к их западной цивилизации я не имею, но я русский, я русскую цивилизацию люблю. Особенно за нестяжательство, которое наши «ненаши» теперь на смех поднимают… Чего ты улыбаешься?

– Выражение понравилось: «наши ненаши». Я долго голову ломал, как поточнее обругать, извини за выражение «музыкантов», которые русские мелодии обрабатывают, то бишь уродуют под западный стиль. «Наши ненаши» – точнее не придумаешь. А знаешь, на Западе есть немало такого, что можно обозначить обратным выражением: «не наши наши». В музыке – испанские танцы или итальянские песни, например. В литературе – американский «Гекльберри Финн» Марк Твена или испанский «Дон-Кихот» Сервантеса. Сколько таких славных донкихотов на Руси!

– Согласен. Только наши «ненаши» там другое увидали: коттеджи, «мерседесы», казино, жратву… Откуда только это дерьмо у нас берётся?

– Рынок!

– Да нет, дерьма всегда хватало. Не рыночное, так другое. Ага. Я, когда на службе замполитом стал, знаешь, как воевал с показухой! Ещё солдафонство. И эти, как их, уж забыл… Во, стукачи! У меня до перехода в политорганы одно всего взыскание только было, а тут, как замполитом стал, посыпались. Кто-то там напьётся, кто-то с чужой бабой переспит, а виноватый кто? Замполит, конечно! Стукач «стукнет», особист приедет – и получай командир с замполитом по взысканию. Плохо, мол, личный состав воспитываем. Ага. Как будто личный состав у нас не прожжённые асы, а малолетки из кадетского корпуса! Думаешь, особист не понимал, что мы не виноваты? Понимал, да не сделай он нам гадость, с него самого спросят: почему не отреагировал? Такая вот система.

– Она везде такая была, не только в армии.

– Зато порядок был, – возразил Татищев собственному ходу мыслей. – А теперь хоть пулемёт дома заводи, хоть голый выходи на улицу, всем всё до лампочки.

– Образуется, Глеб. Не вечно же бардак!

С этими словами Левенцов пошёл в свою комнату к своим изобретательским наброскам. Посидев немного над ними, он почувствовал, что дело нынче не продвинется. «Ладно, „лягу-прилягу“ будем делать, – решил он. – Утро вечера мудренее».

2

Левенцову снился дивный сон. Он шёл по лугу, с отрадой вспоминая какое-то замечательное время. Откуда ни возьмись, подскочил, играя, белый жеребёнок. Не успел Левенцов на него налюбоваться, как двое появившихся откуда-то парней накинули на шею жеребёнку верёвочные петли и повалили на землю. Они стали связывать его, жеребёнок задыхался. Левенцов раскидал парней в стороны и стал распутывать верёвочные узлы на белой шее. И вдруг увидел, что это и не жеребёнок вовсе, а Наташа. Он, оказывается, рвал ворот её платья, обнажая грудь. Наташа не сопротивлялась, лишь смотрела на него своим туманным взглядом. Левенцов ощутил подступающее сладострастие, но вспомнил, что у него есть Дело, и поднялся. Наташа тоже поднялась. Поправляя платье, она лукаво-вопрошающе косила взгляд.

– Нам расстаться надо, – сказал он.

Она замерла испуганно, потом с покорностью кивнула, но глядела всё-таки с надеждой. Ему стало стыдно… Со стоном он проснулся. Было полседьмого.

В задумчивости Левенцов собрался на работу. Придя в отдел, сел перед кульманом и долго тупо глядел в чертёж когда-то перспективной топливной системы. Потом достал из стола лист бумаги и написал заявление на двухдневный отпуск за свой счёт. Начальник бюро без лишних слов подписал заявление, такие отпуска теперь за недостатком средств на зарплату в КОПА не возбранялись.

Левенцов вышел за ворота. На улице тишина, неспешность. Он шёл, забыв про КОПА, рыночное сумасшествие, даже про то, что у него есть Дело.

Придя домой, Левенцов занял у Татищева тысячу рублей, сунул в дорожную сумку плащ и пошёл к вокзалу, купив по пути батон хлеба и кусок белорусского сыра, благо время продталонов миновало, и продуктов, хоть и зарубежных, в магазинах делалось всё больше. Пока он дожидался поезда, погода по-апрельски резко вдруг изменилась: подул холодный ветер, набежали тучки, пошёл дождь со снегом. Отправляться в такую погоду в путешествие в пропускающих воду дерматиновых кроссовках было, конечно, неразумно.

В вагоне поезда он погрузился в расслабленно-мечтательное состояние, и не прошло, казалось, и нескольких минут, как поезд затормозил у знакомого вокзала.

Левенцов вышел на платформу и приятно удивился: ни холода, ни дождя, ни ветра. Сияло солнце. В теле заиграла лёгкость, в голове – веселье. Перейдя через виадук и миновав липовую рощу, Левенцов с волнением вошёл в Наташин магазин. Прямо от порога глянул в сторону хлебного отдела и слегка обеспокоился: вместо Наташи хлеб отпускала тощая, пожилая женщина. В других отделах Наташи тоже не было. Он потоптался у одного прилавка, у другого, потом в растерянности вышел из магазина, прошёлся туда-сюда по липовой аллее. Мысли мало-помалу сфокусировались на главном: «Не уезжать же в неизвестности!» Левенцов вернулся в магазин и обратился к продавщице в хлебном:

– Простите, мне бы Фадееву Наташу увидать.

– Завтра её смена, – буркнула продавщица, даже не взглянув на него.

Лёгкость в тело и веселье в голову вернулись, и он уже непринуждённо произнёс:

– Простите, а не могли бы вы сказать, где она живёт?

– Не знаю, – ответила сурово продавщица.

Он подошёл к другой, молоденькой, работавшей в кондитерском, и приветливо ей улыбнулся. Девушка тоже улыбнулась во всю ширь кругленького личика.

– Не могли бы вы позвать заведующую? – попросил он тихо.

Девушка незамедлительно хватнула воздуха и завопила так, что стёкла в окнах зазвенели:

– Лариса Ге-елевна!

Через минуту открылась служебная дверь, и Левенцов увидел плотненькую женщину лет сорока пяти с сердитыми глазами. Шагнув к ней, он сказал:

– Мне хотелось бы увидеть Фадееву Наташу, не могли бы вы сообщить её домашний адрес?

– Зачем вам? – строго спросила Лариса Гелиевна и начальственно поджала губы.

– Простите, но я, кажется, сказал, зачем: мне хотелось бы её увидеть.

– Зачем? – со стойкостью оловянного солдатика повторила Лариса Гелиевна. – Вы родственник её?

– Да, и довольно близкий. Я её законный муж.

Лицо у Ларисы Гелиевны сделалось белее её накрахмаленного спецкокошника, а тонкие губы пополнели. Она силилась сделать вдох, но у неё никак не получалось.

– Вы, кажется, хотите что-то сказать? – поинтересовался Левенцов. – Вы, может, как и моя жена, полагаете, что я умер? Нет, я не умер. Меня похоронили по ошибке.

Лариса Гелиевна стала задыхаться. Он терпеливо ждал, когда она грохнется в обморок. Но она устояла.

– Документ, удостоверяющий личность, у вас есть? – произнесла она поджатыми губами.

– Разве у вас здесь следственное отделение? Мой документ в милиции на проверке. А мне не терпится повидать свою законную жену.

– Что вы голову-то мне дурите? – вскинулась Лариса Гелиевна. – Если вы её муж, то чего же, где она живёт-то, спрашиваете?

– Моя дочь Ксюша говорила, что перед тем, как закопать на кладбище, меня стукнули молотком по голове, с тех пор у меня плохо с памятью.

– А-а-а, – Лариса Гелиевна нервно захихикала, выражение лица сделалось у неё заискивающим. – Знаете, я сама её адреса не знаю, я позвоню в Продторг. Вы немного подождёте?

– Даже много.

Много, однако, ждать не пришлось, через десять минут явились два милиционера. Лариса Гелиевна кивком головы показала им на Левенцова. Ребята оказались попонятливей Ларисы Гелиевны. Выйдя с ними на улицу, Левенцов в три фразы объяснил им ситуацию. Один из милиционеров, недолго думая, вернулся в магазин и потребовал у заведующей Наташин адрес. Милицию Лариса Гелиевна почитала, как один из главных атрибутов мировой культуры, поэтому требование выполнила безоговорочно.

Получив адрес, Левенцов тепло попрощался с хорошими ребятами и отправился на поиски Наташиного дома. Спустя час он его нашёл, дом был из серого кирпича, двухэтажный, с двумя подъездами со стороны двора, кипевшего сляпанными из чего Бог послал сараями. Он наугад вошёл в один из подъездов и прямо на первом этаже очутился перед искомым номером квартиры. Дверь на его звонок открыла худенькая девочка с живыми, дружелюбными глазами.

– Моё почтение, барышня, – поклонился он. – Вас не Ксюшей величают?

Девочка, не ответив, спокойно и внимательно разглядывала его и вдруг засияла симпатичнейшей улыбкой.

– Дядя Слава!

– Так точно, барышня, ваш покорный слуга. У вас изумительная память. Надеюсь, у вашей мамы тоже.

– Мама пошла куда-то по делам, – сообщила Ксюша и тут же радостно воскликнула: – Ой, вот она!

Он оглянулся. В дверях подъезда стояла, замерев, Наташа. Не изменившаяся ничуть, спокойная. И взгляд всё тот же: загадочный, туманный. Он шагнул к ней и остановился, потом ещё шагнул. Колдовские её глаза очутились перед ним так близко, что ему показалось, смещается пространство…

Очнувшись после поцелуя, он смущённо оглянулся. Ксюша, ставшая невольной свидетельницей молчаливого слияния маминых губ с губами дяди Славы, тоже смутилась и юркнула в квартиру. Он заметил, что его руки ещё не выпустили Наташу из объятий. Он неловко отстранился.

В её глазах мелькнуло беспокойство.

– Вы стыдитесь?

– Нет, – возразил он твёрдо, затем, уже с сомнением, добавил. – Я робею.

Наташа опустила глаза. Он обнял её и, лаская губами волосы у виска, спросил:

– Поклонник у тебя не появился?

Она отрицательно мотнула головой.

– Странно. И замуж ни за кого не собираешься?

Она судорожно вздохнула и тревожно вскинула глаза:

– А вы?

– Я замуж никогда не выйду!

Она улыбнулась, потом посмотрела на часы:

– Соседи с работы сейчас придут… У нас ведь коммуналка. Я бы вас пригласила, но…

– Не надо, – поспешно сказал он. – Мы просто погуляем. К пяти ты освободишься?

Она утвердительно кивнула. Попрощавшись с ней до пяти вечера, он пошёл в столовую. Потом обследовал окрестности, примечая уединённые места.

Наташа вышла ровно в пять в элегантном летнем пальто и модных туфлях. Он тоже надел на себя свой видавший виды плащ. О намеченном маршруте при появлении Наташи он тут же позабыл. Они куда-то шли по пустынной асфальтовой дороге. По обеим сторонам тянулись в один ряд бревенчатые избы, огороженные палисадниками. В палисадниках на кустах сирени набухали почки, в воздухе стоял густой весенний запах. Было удивительно покойно, тихо, и в этой тишине постукивали по асфальту Наташенькины туфельки.

Левенцова пробирал озноб, хотя вечер был на редкость тёплый для апреля. «С чего бы?» – праздно шевелилось в голове. И вдруг он сообразил с восторгом: «Да ведь я действительно робею!» Избы, набухающие почки, отчётливая ясность мирных звуков, идущих от жилья, уходящая в загадочную даль дорога – всё было так волнующе знакомо, близко, так сверхтелесно ощущалось, такую восхитительную пробуждало свежесть в теле, что невольно возникало подозрение: не таит ли жизнь про запас своё главное сокровище?

– Вы назад когда поедете? Сегодня? – услышал он Наташин голос и ответил:

– Может, и сегодня, я расписание поездов никогда не запоминаю, даже когда в командировки по работе езжу.

– Вы так вот прямо и приехали?

– Настолько прямо, насколько прямы рельсы, – улыбнулся он. Потом сказал серьёзно: – Я по тебе скучал. Три года всё-таки…

– Я вас ждала.

– Прости меня.

– За что?

– За сомнения. Я не был уверен, что ты ждёшь. Кроме того, у меня есть Дело, с которым я так свыкся, что… Я изобретаю одну вещь.

– Ой, расскажите!

– Нет, не хочу портить вечер.

– Вы… кем работаете?

– Инженером в конструкторском бюро. Похоже, уходить придётся, зарплату перестают платить. Приеду вот и устроюсь грузчиком в ваш магазин. Возьмёте?

– Это не для вас, – серьёзно произнесла она.

– Почему? Я мужик здоровый.

– Вам будет тяжело морально. Не с кем словом перемолвиться, вы понимаете? Я сама давно бы ушла, если бы не дочь. Женщине найти работу теперь ведь не просто. Но я всё-таки надеюсь…

Наташа остановилась. Глаза у неё стали наливаться колдовскими чарами. Поддаваясь их гипнозу, Слава приблизился вплотную к ней. Её глаза темнели, обволакивали, он проваливался в волшебство таинственного ощущения, чувствуя, как уходит из-под ног планета. Из космической прекрасной дали до его ушей донёсся сказочно прекрасный шёпот: ««Я люблю вас. Я никогда вас не забуду».

Они целовались посреди дороги. Потом, ошеломлённые, шли дальше. «Вот так всегда бы и идти, – думал он. – И ну их к шутам изобретения!»

Уже сияли звёзды, когда они подошли к шлагбауму у пересекавшей дорогу одноколейной железнодорожной ветки, становилось холодно. Наташа робко попросила:

– Давайте повернём назад, я озябла. И ноги от туфель устали, я так давно в них не ходила. И на работу в пять вставать.

Они вернулись к её дому.

– Я тебе на диване постелю, – сказала, судорожно вздохнув, Наташа. – Позавтракаешь утром с Ксюшей и поедешь.

– Нет, Наташенька, спасибо. Не буду затруднять. Поеду сегодня.

Он в страхе ожидал её вопроса: «Когда приедешь?», – но она лишь легонько прикоснулась губами к его подбородку и шепнула: «Счастливо тебе доехать», и скрылась в темноте подъезда.

– Наташенька, – окликнул Слава.

Она вернулась, вопрошающе подняла глаза.

– Наташенька, подожди меня ещё один год, – сказал он неожиданно. – Может, у меня получится с изобретением. Тогда, возможно, будут деньги, и мы… И я тогда к тебе приеду, и мы… Подождёшь ещё год, Наташа?

Она утвердительно кивнула, он ощутил её крепкое объятие и поцелуй, потом простучали каблучки в темноте подъезда, и стало тихо. Левенцов постоял во дворе в ожидании, когда зажжётся свет в окошке, но свет не зажёгся. Он прощально посмотрел на спящий дом, на звёзды над его крышей и двинулся к вокзалу.

3

Наташа лежала в темноте с открытыми глазами и уснуть даже не пыталась. В пять утра гнусаво запищал будильник. Она поднялась на удивление легко. И на работе, несмотря на бессонную ночь, было необычно легко и весело, она даже потихоньку засмеялась после разговора с героиней войны, той самой, что довела однажды до истерики Лукьяновну.

– Хлеб не подешевел ещё? – спросила у неё старуха.

– Нет, – ответила с игривостью Наташа.

– О чём правители-то думают? – возмутилась героиня. – Апрель уже, а всё не дешевеет! Раньше в марте всегда понижали цены. Не буду пока брать, подожду. Может, ещё подешевеет…

В обеденный перерыв в магазин пришёл гость из городской администрации. Лариса Гелиевна при его появлении подобралась, как для прыжка, лицо у неё то краснело, то бледнело, гость извлёк из дипломата кипу бумаг и, увесисто плюхнув её на стол, объявил собравшемуся коллективу:

– Это законы о приватизации. Зачитывать не буду, если есть желание, смотрите. Согласно этим законам ваш магазин должен быть приватизирован коллективом до первого сентября, в противном случае мы продадим его с аукциона.

– Нет такого закона, – вскинулась, побагровев, Лариса Гелиевна. – Есть закон о приоритете прав трудового коллектива. Захочет коллектив – приватизируемся, не захочет – останемся в Продторге, а продавать нас без нашего согласия нет закона.

Коллектив молчал, после долгой паузы, гость промолвил:

– С вами всё ясно, рекомендую всё-таки подумать. Повторяю, если не решитесь на приватизацию до первого сентября, магазин будет продан с аукциона.

Остаток дня после обеденного перерыва прошёл тихо. Заведующая ушла куда-то. В шестом часу уборщица Филипповна позвала Наташу к телефону. Звонил директор хлебозавода Кулагин.

– Имеется интересное предложение, – сообщил он. – По работе, разумеется. Во сколько ты освободишься?

– Полвосьмого, как всегда, – ответила Наташа.

– Жду на выходе.

Ровно в полвосьмого она вышла. Вечер был такой же чудный, как и накануне, когда она гуляла с Левенцовым. «От Славы бы услышать: „Жду с интересным предложением“», – мечтательно подумала она.

Директорский «мерседес» стоял поодаль в стороне, противоположной той, в какую вёл её обычный путь домой после работы. Кулагин пригласил её в машину.

– Зачем? – воспротивилась она. – Разве нельзя сказать так, о чём хотели?

– Нельзя, – снисходительно улыбнулся он. – Разговор сопряжён с коммерческими тайнами. Мы сейчас подъедем к месту твоей будущей работы, это рядом.

Последняя фраза заинтересовала и одновременно успокоила её.

– Я лучше сзади сяду, – сказала она мягко.

Он без лишних слов открыл дверцу заднего сиденья. Они проехали три квартала и остановились у кирпичного одноэтажного строения бывшего кафе.

– Здесь ты и будешь работать, – кивнул на строение Кулагин. – Предварительная договорённость с городской администрацией у меня имеется. Я сказал, что одна крупная специалистка в области торговли желает приобрести это строение в собственность под булочную-кондитерскую. Надеюсь, ты не откажешься стать владелицей магазина, которому по особому графику будет поставляться всё наисвежайшее с хлебозавода?

– Владелицей?! – сладко ужаснулась Наташа.

– Ну конечно, – небрежно обронил Кулагин. – Можно было бы взять и на баланс хлебозавода, но в этом случае оперативного простора у тебя поменьше будет.

– Но кто мне его купит, у меня ведь денег только от получки до получки!

– Нет проблем, кредит я обеспечу.

– Но как же я расплачиваться буду?

– Обычно. Сделаешься юридическим лицом, заведёшь счёт в банке и будешь с прибыли делать отчисления на погашение долгов. Кроме того, какой-то процент от прибыли будешь отчислять мне, как вкладчику, а остальное всё себе и на зарплату продавщицам. Бухгалтерскую специальность ты освоила, остальному научу. Будешь приходить ко мне на завод для согласования всех вопросов. Ну а организация торговли целиком будет на тебе. Идёт?

– Ой, мне прямо не верится.

– Стало быть, согласна?

– Я должна подумать.

– Мудро. Только думать желательно недолго. На это зданьице не одни мы с тобой глаза положили, перехватчики имеются.

– Я завтра вам отвечу.

– Идёт! – с подъёмом заключил Кулагин. – Куда теперь поедем?

– Зачем? Разве ещё коммерческие тайны есть?

– Ты чудо! – рассмеялся он. – Мы с тобой таких дров наломаем! Так куда везти, к тебе домой?

– Да.

– Адрес?

– Улица Лесная, дом 338, в самом конце почти.

Машина быстро набрала большую скорость. Кулагин лихо крутанул в один проулок, потом, не сбавляя скорости, в другой, и не успела Наташа прийти в себя от приятнейшего ощущения боковых мягких перегрузок, как они уже мчались с жуткой скоростью по шоссе, круто спускавшемуся к туннелю под железную дорогу. Её натруженное за день тело нежилось в обволакивающем сиденье. Сиденье словно бы ласкало её плавными и мягкими толчками. Они нырнули, слегка снизив скорость, в темноту туннеля, тут же выскочили из него на свет, и мотор без напряжения помчал их на подъём, как будто прямо в небо! «Хорошо как!» – подумала она, закрыв глаза. Под мягкое укачивание она погружалась в сладкую дремоту. Реальность чуточку сместилась, ей казалось, это Слава мчит её в замечательную жизнь, увозя от магазинного кошмара.

Ощутив остановку, она очнулась, Кулагин, поворотясь к ней, смотрел с улыбкой.

– Уже приехали? – удивилась она.

– Поедем дальше, если хочешь.

– Ой, нет, зачем, вон мой дом. Дочка там одна, уже заждалась…

Он задним ходом подрулил машину к её дому, вылез и, открыв дверцу, принял её хозяйственную сумку. Прощаясь, он сказал:

– Не забудь, завтра ты обещала дать ответ.

Назавтра в четыре часа дня измаявшаяся раздумьями Наташа вошла в будку телефона-автомата и, набрав Кулагинский номер, сказала в трубку обречённо:

– Я согласна.

Глава 4. 1993 год

1

Волна рыночной истерии не пощадила и бывшего конструктора первой категории, парторга, профорга и председателя общества трезвости Сорокина. После увольнения за продолжительную неявку на работу по причине пьянства спиртное не только подсознательно, но уже и сознательно осточертело его душе, не говоря про тело. Походив по разным службам в городе, он увидел, что в согласии со специальностью и природными дарованиями на работу теперь не берут. Ни конструкторы, ни парторги, ни профорги, не говоря уж об уволенных за пьянство специалистах по трезвости, нигде не требовались.

Егор Агапович растерялся. Целыми днями стал он просиживать у окна, тупо глядя на массивный корпус рынка (Сорокин жил в том же доме, что и Левенцов, только в соседнем подъезде). С утра до вечера «пилила» его за разгильдяйство подурневшая характером жена. Он не обращал внимания, пока не услышал от неё как-то утром, сев за стол, что еда почти закончилась, зато непомерно выросла задолженность за электричество и по квартплате.

Как это ни шло в разрез с представлениями о нравственности, пришлось Сорокину идти в городскую службу занятости. За отсутствием вакантных мест по специальности, ему предложили «перестроиться» из инженера в каменщики. Егор Агапович не чувствовал в себе никакой склонности приносить пользу человечеству на чуждом душе поприще. Он без раздумий отказался перестраиваться. Отказался он и от идущего вразрез с его коммунистическими мыслями пособия по безработице.

Жена в ответ на такой «коммунистический» поступок мужа стала выдавать Сорокину на завтрак чайную ложку сахарного песка и осьмушку хлеба. Кипятка, правда, было хоть упейся, ни газ, ни воду не догадались ещё за долг по квартплате отключать. Но однажды утром Егop Агапович ни осьмушки чёрного хлеба, ни пайки сахарного песка не получил. Он вопросительно посмотрел на жену. Та подала письмо от сына. Сын сообщал о намерении жениться и, кроме духовного благословения на столь отчаянный в рыночное время шаг, просил благословения материального. Сорокин понял, что пришло время взяться за первую из трёх составляющих воспитавшей его организации, то есть, за ум, и одновременно предать забвению вторую и третью составляющие, то есть, честь и совесть.

И вот июльским утром 1993-го бывший парторг очутился в компании торговцев на рыночной толкучке. Тряпки он приобрёл на деньги, взятые в долг. Не ахти какие были тряпки: футболки, трусики, носочки, зато много – огромный битком набитый саквояж. Это было всё, что было у Сорокина, больше ничего, кроме долгов и подурневшей характером жены не оставалось. «Кто не рискует, тот живёт на пособие по безработице», – утешал себя Егор Агапович рыночным девизом. Слева от него стояла с шерстяными свитерами и платками полная, краснощёкая, беспрерывно курившая женщина лет сорока, справа был пенсионного возраста мужчина, этот торговал кроссовками.

– На двоих будешь? – предложил мужчина, достав бутылку водки. Сорокин отказался. Мужчина выпил «на одного». Придя вскоре в ностальгическое расположение духа, он принялся вспоминать славное доперестроечное время:

– Щас што! Дал на лапу, продал, купил, перепродал, в банк деньги положил. Скучища! А бывалоча, будь здоровчик спецы были. Изворачиваться потому что приходилось. Власть давила! Один мой корешок из заключения пришёл, рассказывал, на партийца там донесли. Не в зоне, конечно, в городе большом пост какой-то занимал. Всего и предпринял, что родственникам в Москву казённым самолётом бочонок рыбки переправил. Щас бы похвалили за смекалку, а тогда из партии погнали и с поста. Крутое было время! Головой ворочать приходилось. Я сам, не похвалясь скажу, при случае был не промах. Раз за ночь с мукомольного завода тридцать пять мешков пшеницы вынес. Думаешь, просто было? С «мерседесами» меня не ждали, все тридцать пять мешочков по одному на горбу пёр. Через забор! Потому как в проходной несговорчивый охранник стоял. И всё шито-крыто, комар носа не подточит. А всё-равно посадили. Тогда бизнесменов всех сажали. Жена, паскуда, по пьянке осерчала, донесла. Говорю, крутое время было. Щас што! Хоть полдержавы тащи на все четыре стороны, поделись только с кем надо. Я, думаешь, выручку от этих шлёпанцев, – он презрительно кивнул на свой товар, – всю себе возьму? Хрен-то! Папе половину. Потому как торгануть дал. Не поделись попробуй с ним – уроет. Он нас таких, как я, всех через хрен кидает…

– Сколько вашему папе лет? – не сдержал удивления Сорокин.

– В сынки мне годится, на пятнадцать годков моложе. По сто второй сидел, откупился.

Сорокин понял, что сосед «поплыл» с одного стакана. Внезапно из толпы к Егору Агаповичу протиснулись три добрых молодца в пёстро размалёванных широченных шароварах и футболках, прямо арлекины, только без колпаков на коротко стриженых головах. Сорокин обрадовался, почему-то решив, что они станут его первыми покупателями. Один из «арлекинов» раскрыл перед самым носом у Сорокина сумку, где внавал лежали деньги, и, меланхолично жуя жвачку, равнодушно на него посмотрел. Придя от этого взгляда в недоумение, Сорокин в ответ глянул вопросительно.

– Чего глаза то лупишь! – возмутился другой «арлекин». – Отстёгивай три штуки, живо!

Сорокин опять не понял: что за «штуки» и откуда их отстёгивать? Арлекины переглянулись, один покрутил пальцем у виска, другой сказал:

– Не прикидывайся дурой, дура. Кидай три, не то…

До Сорокина наконец дошло, он вспомнил газетную статью про то, как на рынке у торговцев вымогали деньги. Но он был не робкого десятка.

– Не мешайте работать, – сказал он с важным видом. – Не то милиционера позову…

Не успел Сорокин договорить, что хотел, как на голову его обрушились удары. Он упал. Придя в себя, услышал громкий топот разбегавшихся обидчиков, затем увидел свой вывороченный наизнанку саквояж, наполнявшие его футболки, трусики, носочки мелькали из-под частокола ног толпой валивших покупателей. Сорокин кинулся выручать товар, но тут его единственные парадно-повседневные штаны, исполосованные бритвой подлых вымогателей, свалились с тощих бёдер, оголив убожество старомодных не раз латанных трусов. Придерживая штаны, Сорокин пополз, выхватывая из-под ног толпы свои товары. Собрать удалось меньше третьей части.

– Ты в первый раз что ль, милый? – сочувственно спросила соседка слева. – Теперь тебе здесь нельзя, уходи, житья не дадут.

А сосед справа смачно сплюнул и сочувственно сказал:

– Бандюги!

Заколов в поясе штаны булавкой, которую подарила ему соседка, бывший парторг пошёл жаловаться милиционеру. Подходя к нему, Сорокин вдруг увидел трёх своих обидчиков, «арлекины» тоже шли к милиционеру. От увиденного в следующий момент Егор Агапович в недоумении остановился. Его обидчики дружески поздоровались с милиционером за руку и оживлённо с ним заговорили. Глаза у Сорокина сделались пустыми, он двинулся в непредназначенном для перехода месте через дорогу. Егор Агапович не отдавал себе отчёта в том, куда идёт. До его слуха донёсся приятный женский голос, окликнувший его по имени. Он обернулся. Ему делала приглашающий жест рукой бывшая его сотрудница по КОПА Алла Скобцева. Сорокин двинулся назад. Он не знал, что Алла видела всё, что с ним произошло на рынке, а про то, что его штаны превратились в набедренную повязку, Егор Агапович в нахлынувших переживаниях забыл, поэтому подошёл к бывшей сотруднице без всякого стеснения. Алла предложила ему сесть в свой «жигулёнок» для делового разговора. Сорокин тупо посмотрел на свой отощавший саквояж, который машинально волочила по земле его рука.

– Давайте его сюда, – Алла открыла дверцу заднего сиденья. – А сами с той стороны, – кивнула она на правую переднюю. Когда они сели, предложила: – Хотите выпить?

– Чего? – оживился несколько Сорокин.

– Есть коньяк.

– Вино не пью, – разочарованно ответил он. – Кваску бы…

– Квасные бочки теперь перекрашивают в пивные. Попейте вот апельсинового сока. – Она протянула ему импортную пластмассовую ёмкость. – Я слышала, про вас болтали, будто вы из вытрезвителя не вылезаете. Я не верила, конечно, я только фактам верю.

– В вытрезвитель я один раз попал. Когда из партии исключили…

– Егор Агапыч, у меня к вам предложение. У вас как с деньгами, вы работаете где-нибудь?

– Не берут нигде.

– Я хочу предложить вам стать моим компаньоном, поскольку человек вы, я знаю, обязательный. Я бизнесом занялась, Егор Агапыч. Недавно мне пришлось отказаться от услуг человека, питающего, как оказалось, слабость к выпивке. Чёрт те что по пьянке из Вьетнама мне привёз, барахло, а не товар. Вообще-то во Вьетнаме у меня, как и в Эмиратах, Турции, Китае поставщики народ довольно честный, да пьяного сам Бог обмануть велит. Хотите попробовать? За одну поездку туда-обратно – это максимум неделя – будете зарабатывать в среднем тысяч триста. Ваше дело только привезти, реализация – моя забота. Или, если не хотите за границу ездить, есть другое дело, дублёнки будете возить. Только сами их будете реализовывать. Навар примерно тот же.

– Я лучше за границу буду ездить, – прошептал Сорокин. Он с трудом верил в невероятную удачу.

– Тогда идёмте, я вас экипирую для заграницы, – сказала Алла, скользнув взглядом по его набедренной повязке.

Она повела его на рынке по рядам. Выбирая ему джинсы, Алла попутно обучала, как отличить качественный товар от второсортного. Они обошли более десятка торговцев прежде, чем ей на глаза попались джинсы, которые имело смысл примерить. Тут возникло затруднение. Сорокин не хотел, чтобы бывшая его сотрудница участвовала в примерке, но она настаивала на участии, мотивируя это тем, что только сама сможет одеть его, как надо. Сошлись на том, что она не будет подглядывать за процессом снятия набедренной повязки, а будет смотреть только когда он наденет на себя примеряемые штаны. Так и сделали. Алла глядела в другую сторону до тех пор, пока он не сообщил, что он в штанах, Едва взглянув, она приказала их снимать, хотя снимать ему очень не хотелось, хороши были новые штаны. Сорокин надел и снял таким же порядком все разложенные торговкой джинсы, и все они Алле почему-то не понравились. Она приказала достать те, что были у торговки в саквояже. На пятых штанах из саквояжа стыдливость у Сорокина притупилась, он даже перестал надевать между примерками свою набедренную повязку. Алла заставила вывернуть саквояж с товаром наизнанку и нашла-таки штаны, пригодные для поездок за границу.

– Цену мы подрегулируем, – сказала она торговке и, продемонстрировав великолепную осведомлённость в таких вещах, как стоимость проезда до места приобретения товара, прямые, косвенные и накладные расходы вплоть до учёта размера партии и издержек морального порядка, убедила, что назначенную цену надо снизить на треть. Ошарашенная торговка согласно кивнула.

Тем же порядком для Сорокина были приобретены шикарные ботинки, куртка, саквояж, более удобный, чем у него, и кое-что ещё по мелочи. Сверх того, Алла выдала ему для назначенной на послезавтра поездки в Эмираты десять инженерных месячных получек на карманные расходы.

Когда Егор Агапович, с иголочки одетый, пришёл домой и, небрежно кинув на стол три инженерных месячных получки, сказал жене: «На неделю тебе хватит? Через неделю я приеду», – характер у неё на глазах изменился к лучшему.

2

Наступил октябрь 93-го. Жизнь бесповоротно шла в тупик, Лeвенцов видел это и без телевизора. Инфляция, разруха производства, нищенская оплата честного труда, огромные барыши бесчестного, суверенитеты, войны, грызня государственных мужей – все эти атрибуты рыночных реформ, принимаемые многими за главные приметы тупика, его особенно не волновали. Он помнил из истории, что передряги в сфере материального бывают в любой стране, а уж в России непременно. Не в материальных передрягах было дело. Жизнь шла в тупик в силу куда более страшной вещи – духовного упадка. Левенцов с растущим беспокойством замечал, что понятие «человечество», служившее ему главным стимулом в работе над изобретением, утрачивает для него высокий смысл, заложенный воспитанием доперестроечного времени. Глядя по базарным дням в окно на кишащую людьми рыночную площадь, он саркастично усмехался: «И это называется человечество!» Всё неотступнее делались сомнения в целесообразности изобретательского творчества, на которое он «убивал» теперь все дни и вечера без перерывов.

Каждую субботу его неудержимо тянуло сесть в поезд и поехать к Наташе. Денег для поездки можно было бы при достаточном усилии достать. Останавливало другое. Он ясно обещал ей год назад внести определённость в их отношения по своём приезде. Но о какой определённости можно было говорить, когда весь мир «поехал».

«Надо нести свой крест, как говорит Глеб», – утешал он сам себя. И как проклятый, вопреки желанию и всякой логике, садился по вечерам, а в выходные дни с утра к столу с изобретательскими разработками. Однажды в субботу он просидел над разработками с раннего утра до вечера, забыв даже пообедать. Мозг, несмотря на это, сохранял поразительную, хотя и не совсем здоровую, лихорадочную ясность. Ему казалось, что ускользавшее годами вот-вот будет схвачено за хвост. Но в последний момент оно снова ускользало.

– Чёрт побери! – воскликнул он в отчаянии. И тут увидел на стуле у торцевой стороны стола незнакомого вертлявого мужчину, одетого в сверкающую белизной сорочку с чёрной бабочкой и в иностранного покроя чёрный смокинг. Чёрные глаза мужчины смотрели снисходительно.

– Вы кто? – спросил Левенцов с враждебным изумлением.

– Родственная вам душа. По этой причине предлагаю сразу перейти на «ты», – ответил незнакомец.

– Я вижу тебя в первый раз, с чего ты взял, что ты мне родственник?

– С того, что мы оба из породы Беспокойных.

– Ошибаешься, нервы у меня в порядке.

– Это верно, нервы у нас, Беспокойных, здоровей, чем у Консерваторов.

– Благодарю за комплимент.

– Не стоит благодарности, это не комплимент, а факт.

– Тебе Татищев дверь открыл?

– Я в таких любезностях не нуждаюсь, без затруднений прохожу сквозь стены.

– А-а, вот ты кто…

– Вот именно, твой родственник по духу.

– Я через стены не хожу.

– Захотел – прошёл бы.

– Юмор у тебя какой-то мрачный, родственник. А чему, собственно, я обязан?

– Ты сам позвал.

– Я-я? Когда?

– Перед моим приходом. Сила твоего желания открыть новый вид энергии перешла предел, за которым уже необходимость, вот я и пришёл.

– Ты ко всем приходишь, у кого необходимость?

– К родственным душам только. Консерваторов я не люблю. Особенно поэтов.

– Погоди, приятель, ты меня, наверно, с кем-то путаешь. Я хотя и не консерватор, но в душе поэт, и…

– Нет, я не хотел тебя обидеть. Видишь ли, ты принимаешь за поэзию свой мятежный дух. Тебя вводит в заблуждение тот факт, что даже Байрона поэтом называли и Некрасова, а какие они к шутам поэты! Они же до мозга костей наши, беспокойные. Доведись осуществиться их воззваниям, они сразу бы соскучились и стали с ещё большим пылом звать назад, к тому, что проклинали. Такова уж наша беспокойная природа. А поэты… Кстати, чистых поэтов, которых я особенно не терплю, не так уж много: Фет, Аксаков, Тютчев, Пришвин да ещё кой-кто, а остальные при случае делаются нашим братом. В восемнадцатом, к примеру, белые были поэтами, а красные – нашими, а в девяностом поэтами стали красные, белые же переметнулись к нашим. Теперь опять перетасовка: белые нам изменили, зато вернулись красные.

– По твоему раскладу, родственник, выходит, что ты ставишь меня на одну доску с беспокойными государственными мужами, так я понял?

– Люблю понятливых!

– Ошибаешься, дорогой. Я за существующий порядок. Объявят завтра по радио, что другой порядок сделали, за другой порядок буду.

– Никуда ты от нас не денешься, – криво усмехнулся гость. – Ты изобретатель, значит враг порядка. Создай Бог человека на колёсах вместо ног, ты непременно стал бы ноги изобретать, не так разве?

– Возможно, но… я не для личных благ изобретаю.

– Ха-ха-ха! – посмеявшись, гость взглянул лукаво. – Ты не кривишь душой, любезный? Разве не сказал кому-то кто-то: «Подожди год, может, получится с изобретением, тогда будут деньги…»? Покраснел-то как! А нервами ещё хвалился!

– Но я…

– Да знаю. Хочешь сказать, что мог бы ради собственного счастья плюнуть на изобретение, но плюёшь не на него, а на собственное счастье ради счастья человечества. За то и люб ты мне. Нашенская в тебе гордыня! Как у тех дремучих греш… – прошу прощения – святых, которые заживо ложились в гроб во имя Бога. Плевать им было, молодцам, на Божий замысел дать человеку радость в земной жизни.

– По-твоему, людям не нужны изобретения, делающие их жизнь комфортней?

– Люди полагают, что нужны. Люди знают, чего хотят, да не знают, чего им надобно. Спроси любого, чего ему хочется, скажет: счастья. А спроси, что такое счастье, несусветную чушь начнёт нести.

– Значит, правильно я понял: не нужны?

– Хрен его знает, может, и нужны. Но потраченные на них усилия, я бы сказал, безнравственны. Сколько было потрачено, к примеру, на изобретение локатора! А спросить, зачем локаторы? Чтобы издалека видеть самолёты? Но зачем самолёты? Птицы и без самолётов вон летают, а дельфины и без вашего локатора засекают горошину в море за три километра. Потому что им это действительно необходимо. Всё дело в необходимости, то есть, в силе желания. Превысит желание предел, за которым необходимость, пожалуйста, будет сделано, в сто раз умнее можешь стать, в десять тысяч раз сильнее. Совершенство во вселенной ведь давно достигнуто, да не всё из него нужно человечеству, оно, человечество, до Совершенства не дозрело. Как это там у Баратынского:

«… Живи живой, спокойно тлей мертвец,

Всесильного ничтожное созданье,

О, человек! Уверься наконец,

Не для тебя ни мудрость, ни всезнанье…»

– Выходит, и познание, по-твоему, не нужно?

– Оно обременительно. И оно не делает счастливее, скорей наоборот. Дарвин вот «познал», что человек произошёл от обезьяны, Фрейд открыл, что человек по своей природе существо совсем не благородное, как полагали идеалисты, а жестокое, асоциальное. Разве от таких «познаний» человечество счастливей стало?

– Но без познания и хлеб не вырастишь.

– Верно, но познание убивает во всём вкус первого глотка. Учёным чуждо чувство меры. Они неразборчивы и творят, если позволишь так выразиться, в состоянии аффекта. Они упиваются от древа познания самым непотребным образом, как пьяницы. В результате имеем то, что имеем: озоновые дыры в атмосфере, отраву вместо пищи, умерщвляющие газы вместо воздуха.

– Но если изобретатель стремится вернуть человечеству вкус первого глотка?

– Стоит ли стараться ради человечества? Погляди вокруг: чем оно живёт? Жратва, курс доллара, война да секс, выше этого человечеству не прыгнуть.

– Ты себе противоречишь, уважаемый. То ты причисляешь изобретателей к отряду Беспокойных и говоришь, что ненавидишь Консерваторов, то заявляешь, что беспокойство ни к чему. Где логика?

– Неправильно ты задачу понял. Задача Беспокойных не в том, чтобы приблизить к Совершенству, а совсем наоборот. Мы для того, чтобы не скучно было, благодаря нам человечество вечно будет задумывать одно, делать другое, а получаться будет третье. Да здравствуем мы, Беспокойные!

– Послушай, уважаемый, скажи честно, ты кто?

– А хрен его знает! – Гость сделался серьёзным. – Тайна моего происхождения мне неизвестна. Все мы, дети Вселенной, не знаем, кто мы, откуда мы, зачем… Выполняем какую-то хитрую задумку Свыше. Но там, Выше, тоже про себя не знают. Круг заколдован… Ладно, поболтали, давай теперь по делу. С теорией эфира ты знаком?

– Немного. В законченном виде, насколько я понял, её нет. Я даже в Ленинке в Москве копался – пусто. Десятка два журнальных статей, десятка полтора брошюр. Идея ослепительная, но базы никакой. В сущности, опыты Миллера и Майкельсона да и всё. К практике, во всяком случае, теория неприменима – это не моё мнение, это мнение таких великих умов, как Максвелл. Безумная теория, короче.

– Ай-яй-яй, такой маститый изобретатель, а позабыл такую крылатую фразу: «Эта теория недостаточно безумна, чтобы претендовать на истинность»! А если копнуть поглубже, увидишь: истинность совсем и не критерий. Разве придуманная Ньютоном теория гравитации к истине близка? Но сколько великих изобретений сделано на базе этой липовой модели! А нелепость, называемая теорией относительности Эйнштейна! А наивность атомных моделей Резерфорда вкупе с Бором! Но бомбу-то атомную тем не менее из этой наивности изобрели! Ты разве не уяснил ещё, что ни одна из придуманных учёными теорий не имеет к истине никакого отношения? He в истине, брат, дело. Дело в степени уверования в неё. Ты знаком с маховским принципом «Экономии мышления»? Уверуй ты в истинность теории эфира, нешто стал бы время тратить на изобретение аккумулятора? Кому твой аккумулятор нужен, когда по теории эфира в любой точке пространства в любой момент имеется любое количество энергии любой мощности, которая без всяких промежуточных устройств типа электромобиля перенесёт тебя со скоростью, превосходящей в миллиарды раз скорость света, в любую другую точку пространства, хоть на край Вселенной!

– Однако такая энергия, уважаемый, и убить ведь может. Атомная бомба по сравнению с ней детская забава.

– Верно, но могущество этой энергии всё же не беспредельно. Ну там одну-две-три галактики уничтожит, а дальше, на какой-то ступени, вступает в противодействие закон Совокупного Желания. Всю вселенную не уничтожишь.

– Тогда я напрасно беспокоился, – усмехнулся Левенцов. – Но, положим, в теорию я уверовал. Сколько времени мне потребуется, чтобы изобрести на её базе устройство для забора энергии из пространства?

– Нет проблем. Доставай бумагу и рисуй…

Левенцов очнулся. Гостя не было. Левенцов выскочил в прихожую. Никого. Дверь квартиры заперта. Из комнаты Татищева кричали возбуждённые чьи-то голоса. Не дождавшись приглашения войти на свой стук в дверь, он толкнул её. Татищев ругался с телевизором. Увидев приятеля, он стал кричать ему что-то про политику, поминутно кивал с яростью на экран.

– К тебе сейчас никто не приходил, Глеб? – перебил его Левенцов.

Татищев ошалело замолчал, потом, досадливо буркнув: «Не приходил», снова принялся ругать телевизор.

Левенцов вернулся в свою комнату, остановился перед заваленным бумагами столом.

– До галлюцинаций докатился! – произнёс он вслух неодобрительно. Потом сел за стол, отодвинул к его краю книги, схемы и, достав чистые листы бумаги, за пару часов сделал наброски выношенного годами принципиально нового источника энергии. Затем хладнокровно принялся анализировать состоятельность устройства в техническом исполнении. Ещё через пару часов Левенцов пришёл к выводу, что устройство состоятельно. Это было не изобретение, это было открытие, он это ясно сознавал, но радости почему-то не испытывал. Он не испытывал даже возбуждения, была апатия и каменная усталость.

– Какое у нас там сегодня? – вяло произнёс он вслух и зевнул, переворачивая не перевёрнутые со среды листки календаря. – Так, суббота, второе октября 1993 года, отметим, как-никак дата исторического открытия. Недельку надо вылежаться дать, на свежую голову, глядишь, опять «перпетуум-мобиле» окажется.

Разобрав постель, он повалился в неё и заснул, не успев даже как следует укрыться одеялом.

3

Наутро Левенцов проснулся с ощущением хорошо отдохнувшей головы и тела. Наслаждаясь полудремотными неясными мечтами, он не торопился открывать глаза. Мысли постепенно делались отчётливей, конкретней, и вдруг он вспомнил про вчерашнее. Как будто ледяной водой плеснуло в голову. Слава пружинисто вскочил с постели. На столе лежали не убранные с вечера книги, схемы и наброски сделанного им открытия. Первым делом Левенцов убрал на верхнюю полку стеллажа эти наброски. Он старался не глядеть на них, ему от них становилось жутко. Убрав затем всё остальное, он в растерянности опустился на кровать: чем же теперь заняться? Бездна времени, которое не знаешь, чем занять, нависла над ним давящей глыбой. Это было страшно. Пытаясь убежать от всё сильнее овладевавшего им страха перед этим страхом, Левенцов лихорадочно набросился на обычные утренние дела: уборку постели, гимнастику, душ, бритьё. Но страх напоминал о себе суетливостью движений, дрожащими, точно с похмелья, пальцами. От сознания, что он пытается убежать от страха перед страхом, сделалось совсем уж страшно. Не убрав как следует постель, прекратив, едва начав, гимнастику, ограничась вместо душа судорожным каким-то ополаскиванием лица после бритья, Слава в смятении остановился у окна.

Воскресный рынок за окном сонно ворочался тысячами тел. «Продают и покупают, то есть ничего не делают, а спокойны, – не без зависти подумал Левенцов. – Может, мне другим изобретением заняться? Нет, устал. Не те уж годы. Но что же тогда делать?» Он кинулся к Татищеву, но тот, судя по молчанию телевизора, ещё спал. Тогда Левенцов пошёл на кухню, сфальшивив перед собой, будто его, как всегда, интересует содержимое холодильника. Содержимым оказался кусок какой-то заморской суррогатины. Съев его без аппетита, Левенцов прислушался: не зашумел ли телевизор у Татищева? Вдруг выражение отчаяния в его лице сменилось на улыбку. Наташа… Как же он сразу-то не вспомнил? К ней! Немедленно!

Левенцов сунул в сумку плащ и спортивную шерстяную шапку, а шерстяной свитер надел сразу на себя. На подходе к железнодорожной станции он изумлённо уставился на балаган коммерческих ларьков. Он проглядел, как тот здесь вырос. Ещё вчера, казалось, одиноко торчали на приволье лишь «забегаловка» с претенциозным названием «кафе», газетный киоск да книжная палатка, и вдруг – целый городок! Всё в этом городке: от воспроизводимой у одной из палаток через усилитель трескотни на английском языке до ярких, беспорядочных, «шумных» красок – кричало истеричным криком, от которого закладывало и уши, и глаза. Наименования ларьков, написанные на металлических фронтонах русскими буквами, были всё-таки нерусские. Наиболее приближавшейся к русской была надпись: «Нео-стиль». В витринах ларьков пестрели этикетками поддельные американские, итальянские ликёры, американский, немецкий, голландский спирт, была также водка сомнительной национальности, а на закуску лимоны, апельсины, нерусский шоколад и нерусская жевательная резинка. Из вин в ларьках была лишь известная Левенцову по печальному собственному опыту отрава таинственного производства с этикетками: «Агдам», «Мадера». У кустарей на пятачках между палатками выбор был богаче: грибы, квашеная капуста, шпиг…

Газетный киоск, как и в доперестроечные годы, оказался среди бела дня закрыт. Только в доперестроечные годы на закрытом окошке висела обычно надпись: «Принимаем почту», а теперь была другая: «Принимаем ваучеры». Людские лица тоже разительно переменились. Растерянные, пустые, озабоченные, злые, равнодушные, они как будто ушли в себя со своими личными проблемами. Тревожили выделявшиеся благополучным видом. У таких не только лица, но и монументальные фигуры в единообразной, униформенной одежде явно отдавали чем-то неродным. В их взглядах было что-то от каменных статуй. Левенцову показалось, что он уже видел этот стандартный сорт людей когда-то раньше, но не в реальной жизни, а во сне или в кино.

В закутке между палатками валялся пьяный с опухшим, небритым, ободранным лицом. Его словно бы не замечали. Ещё двое пьяных, мужчина и женщина, хотя и не валялись ещё, но явно тяготели к этому. Кто из них кого ведёт, не ясно было: поминутно и он, и она повисали на шее друг у друга. Оба были неопределённого внешне возраста. Мужчина одет в женскую кофту и рваные штаны. На женщине болталось незастёгнутое грязное пальто, из-под которого выглядывало совершенно голое тело. За ними семенила в грязном платьице девочка лет трёх, посиневшая от холода, босая. Первым повалился на асфальт мужчина. Женщина попыталась его поддержать и сама упала. Девочка заплакала. Левенцов, достав носовой платок, опустился перед ней на корточки и стал вытирать её мокрое, чумазое лицо. Она, перестав плакать, показала пальчиком на пьяных своих родителей и проговорила что-то невнятное, но с явным осуждением. Он приставил носовой платок ей к носу и велел высморкаться. Она исполнила приказание незамедлительно. Родители между тем поднялись. Держась друг за дружку, они невидяще озирались на прохожих. Левенцов поцеловал девочку в щеку и быстро пошёл прочь, но не выдержал, оглянулся. Девочка смотрела на него растерянно. Она прошла немного за ним вслед, оставив позади своих родителей. Он изобразил улыбку на лице и помахал рукой. Девочка в ответ радостно улыбнулась и, подняв свою крохотную ручку, тоже помахала. Он подошёл к двум дежурным милиционерам.

– Что мы можем? – возразили они на его призыв что-то сделать. – Протрезвятся и скажут, отдайте дочь.

– Она же простудится, на ней ботинок нет!

– Заберём сейчас, – уныло сказали милиционеры.

– Я живу недалеко, – сообщил Левенцов. – Я мигом сбегаю за паспортом, и вы отпустите девочку со мной, я куплю ей обувь, пока эти протрезвятся.

– Нет, идёмте в отделение, начальник выделит сопровождающего, паспорт не потребуется.

– Всё-равно придётся сбегать, у меня денег мало при себе. Отделение вы имеете в виду то, что при вокзале?

– Да.

– Хорошо, я мигом.

Прибежав домой, Левенцов попросил у Татищева денег.

– Чем больше, тем лучше, – сказал он. – Потом расскажу, зачем.

Татищев, вынув из бумажника всё, что там было, отложил себе тысячу, остальное отдал, не считая. Левенцов кинулся на станцию. Девочка сидела в остеклённой конторке у дежурного капитана. Увидев Левенцова, она просияла, поднялась навстречу. Капитан открыл ей дверь. Она выбежала и, поднятая Левенцовым, уютно устроилась у него на руке, обняв его за шею.

– А где родители? – поинтересовался Левенцов.

– Отдыхают, – капитан кивнул на обитую железом дверь, в которой было маленькое квадратное окошечко.

– Адрес они сказали?

– Их адрес нам хорошо известен. Участковый давно ходатайствует о лишении их родительских прав. Наша бумага на этот счёт в суде пылится.

– Вы дадите мне их адрес? Может, как-нибудь проведаю.

Капитан написал адрес и кивнул на стоявшего у конторки сержанта:

– Он пойдёт с вами.

Выйдя на привокзальную площадь, они двинулись наискосок, через автобусную станцию, на рынок. По пути Левенцов купил шоколадку. Девочка, держась рукой за его шею, приняла этот дар со счастливым изумлением и стала любоваться красочной обёрткой. Отсутствие родителей её нисколько не тревожило.

– Давай знакомиться, – сказал он. – Меня зовут дядя Слава, а тебя как?

Серьёзно посмотрев на него, она старательно выговорила:

– Дйадья Сйава.

– Совершенно верно, дядя Слава, – подтвердил он и дотронулся до неё пальцем. – А тебя как зовут?

– Натася, – произнесла она с внезапным удалым весельем и солнечно заулыбалась.

Быстрым движением он притянул к себе её голову и несколько раз поцеловал. Потом снял обёртку с шоколадки. Наташа с сосредоточенным выражением поднесла шоколадку к губам и нерешительно куснула. Подвигав щёчками, оживилась и куснула второй раз, посмелее. Заметив, что дядя Слава за ней наблюдает, она кокетливо потупилась, стесняясь своего блаженства.

Они подошли к рынку. Здесь было несколько вертушек и контролёры с повязками на рукавах. Рынок брал теперь с покупателей по пятьдесят рублей за вход. Сержант провёл через контроль бесплатно. Помог он и при выборе вещей для Наташи. Он нарочито строго допросил торговку, откуда, что, почём. Торговка сделалась чрезвычайно любезная. Для Наташи нашлись удобные, тёплые и недорогие башмачки, рейтузы, свитер и добротное, хотя немного длинноватое, зимнее пальто. Расплатившись, Левенцов повёл приодевшуюся Наташу в столовую. Она с нескрываемым наслаждением, не торопясь, съела бифштекс с тушёной капусткой и картошечкой, потом выпила стаканчик кофе. Из столовой она вышла раскрасневшаяся, как из баньки. Судя по её счастливому лицу, она, видно, думала, что чёрные дни в её жизни миновали. Левенцову было совестно и страшно с ней расстаться. Но сержант поглядывал уже нетерпеливо на часы. Они вернулись в отделение.

– Они пропьют всё это, – хмуро произнёс капитан, увидев Наташины наряды.

– Я буду ходить к ним, прослежу, – ответил Левенцов.

Капитан махнул рукой с безнадёжным видом.

– Если суд лишит их родительских прав, её куда, в детдом отправят?

– Куда же ещё?

– Нельзя ли мне её усыно… – простите, – удочерить?

– Это не по нашей части. В детдом, наверно, обратиться надо.

– Разве обязательно ждать, когда отдадут в детдом? Может, сразу в суд?

– Обратитесь в суд…

– Она будет здесь томиться, пока те не очухаются?

– Сейчас придёт машина, отвезём её в ясли, у нас с ними договорённость на такие случаи.

Левенцов поднял Наташу и сказал:

– Я к тебе в гости завтра приду, ладно?

Поцеловав, он опустил её и пошёл на выход. Уже открыв дверь он оглянулся. Наташа, пряча от него полные слёз глаза, потупилась, он вернулся, прижал девочку к себе и, ощутив детское нежное дыхание и всё её доверчивое, ставшее родным тельце, почувствовал, что сам готов заплакать. Он мягко начал убеждать Наташу, что не обманет, что всё будет хорошо, надо только подождать немного. Она наконец поверила. Уходя, он опять оглянулся у двери и помахал рукой. Она в ответ тоже помахала.

Он брёл по улицам, натыкаясь всюду на чужие лица, чужие рекламные призывы, чужие наименования. Никогда ещё ему не было так одиноко. Он чувствовал себя, как человек, вернувшийся из космической экспедиции на родную землю и увидевший, что родного на земле не осталось ничего.

Домой он вернулся в восемь вечера с ноющими от усталости ногами. Татищев, крайне возбуждённый, с горящими глазами и дымящей сигаретой, бегал по прихожей.

– Слышал? – схватил он Левенцова за руку. – В Москве народ восстал, бой в Останкино идёт, телепередачи отключили.

– Только этого нам и недоставало, – с апатией ответил Левенцов, направляясь в свою комнату.

Он разделся и принял душ. Выйдя из ванной, опять подвергся «нападению» Татищева, кричавшего что-то про политику. Убежав от него, Левенцов заперся в своей комнате и повалился спать.

В три часа ночи он проснулся с болезненно ясной головой и ощущением тревоги. Левенцов поднялся и принялся ходить по комнате. Тревога всё усиливалась. Он решил, что это давит разверзшаяся пустота, достигнутая отречением от жизни. Затем в голову пришло, что набросанное на бумаге потребует ещё многих лет чёрного труда по воплощению в реальную конструкцию, и, следовательно, пустоты не будет. Но тут же Левенцов почувствовал, что к этому чёрному труду у него нет ни желания, ни силы, его, оказывается, занимала лишь творческая сторона проблемы. «Чем тогда коротать время? – назойливо крутилось в голове. – Жениться?» Но как же тяжко будет, если, женившись на Наташе, Левенцов увидит, что даже и она не спасёт от пустоты! Какими глазами он тогда посмотрит в дивные «инопланетные» глаза? Глазами жалкого лгуна, ничтожества, предателя… Нет, только не это! А что тогда? Истязующая карусель в голове начинала круг сначала.

В конце концов Левенцову начало казаться, что выхода у него никакого нет. Он почувствовал удушье. Это была уже истерика. Левенцов распахнул окно и тут только заметил, что уже рассвело. Он глянул на часы и не поверил глазам: восемь без пяти, на работу опоздал. «Ну и ладно, – подумал Левенцов с апатией и написал заявление на отгул. – Сейчас „лягу-прилягу“ сделаем, а как встану – отнесу». Он лёг и забылся ненадолго. Очнулся опять с болезненно ясной головой. «Заболел, наверно», – мелькнуло в голове, и Левенцов с надеждой стал прислушиваться к телу. Но нет, ни озноба, ни слабости в теле не было. Со злостью он вскочил с постели, со злостью побрился, потом со злостью пошёл на кухню готовить чай.

Из комнаты Татищева доносились пушечные выстрелы. «С утра боевики уж крутят», – сумрачно подумал Левенцов. Поставив на плиту чайник, он постучал к соседу. Не услышав отзыва, вошёл. Татищев смирно сидел в кресле перед телевизором, в руке у него дымила сигарета. Судя по внушительной горе окурков, похоронивших пепельницу, можно было подумать, что Глеб Иванович беспрерывно курил всю ночь. По телевизору действительно показывали боевик: танк на экране бил из пушки прямой наводкой по окнам многоэтажного, знакомого как будто здания.

– Можно к тебе, Глеб?

Татищев не пошевелился. «Спит», – подумал Левенцов и тихо подошёл с намерением забрать сигарету из руки у спящего. Но Глеб не спал. Заметив Левенцова, он молча кивнул ему на табуретку и ругнулся в адрес телевизора, но не зло и энергично, как всегда, а потерянно, устало:

– Сволочи…

Левенцов долго не мог поверить, что это не кино показывают, а настоящий расстрел русских русскими в Москве на Красной Пресне.

– Как в девятьсот пятом, – пробурчал Татищев. Через паузу добавил. – Про тридцать седьмой ещё бубнили, сволочи…

Бросивший давно курить, Левенцов машинально взял сигарету, закурил и сел рядом с товарищем на табуретку. Они курили и молчали, лишь изредка роняя одно-другое слово. Через час Левенцов снял с плиты на кухне выкипевший и почерневший на огне, точно здание на Красной Пресне, чайник…

4

Скобцевой Алле было в этот день не до политики. Накануне вечером позвонил один из её «челноков» и доложил о возвращении с товаром из Китая. Наутро она приняла у него товар. Для таких операций ей служил бревенчатый дом на городской окраине, который она снимала за небольшую плату у владевшей им по наследству отдалённой родственницы. Здесь у неё был и склад, и рабочий кабинет, заниматься своим бизнесом дома при матери она избегала.

Приняв товар и пощёлкав клавишами калькулятора, она с довольным видом хлопнула пальцами о ладошку и выдала агенту долларовый гонорар, сказав, как всегда:

– Премиальные скорректируем по реализации.

Отсортировав часть привезёного, она погрузила её в свой «жигулёнок» и стала развозить по точкам сбыта.

Уже смеркалось, когда она, проезжая у вокзала мимо коммерческих ларьков, услышала весёлый оклик:

– Алка, заворачивай до нас!

Притормозив, она оглянулась и увидела группу знакомых по коммерческому делу, окруживших чёрного цвета «волгу». На багажнике машины были расставлены бутылки «Советского шампанского» и стаканы. За «волгой» тянулась цепочка других машин, среди которых была пара «мерседесов», одна «вольво» и одна «тойота». Ей приглашающе махали рукой. Дав задний ход, она подъехала и вышла из машины. Тут же был наполнен для неё стакан:

– Давай, Алк, в честь победы над «совками».

Она выпила, потом спросила:

– А что там?

– Как крыс, советских голодранцев придушили… Давай ещё.

– Спасибо, хватит. В «Центральный» собираетесь? – кивнула она на строй машин.

– Выше подымай. Загородный ресторанчик тут один организовали, грандиозную закусь с шоу обещают. Айда с нами!

– Спасибо, не могу, устала. На колёсах целый день.

Пожелав компании хорошо повеселиться, Алла села за руль. Её «жигулёнок» стал набирать скорость, но внезапно встал, как вкопанный. Сердце у Аллы билось учащённо, она увидела Левенцова. Он шёл с отрешённым видом. Подойдя к окошку одного из незакрывшихся ещё ларьков, спросил что-то у торговца. Получив, видимо, отрицательный ответ, направился к другому не закрытому ларьку, расположенному в ближнем к шоссе ряду, в трёх шагах от Аллиной машины. Перед ларьком пьяно приплясывал с бутылкой водки в одной руке и стаканом в другой знакомый ей охранник. Обойдя его и наклонясь к окошку, Левенцов спросил:

– Вина какого-нибудь нет?

Охранник, перестав приплясывать, схватил его за куртку и потянул к себе:

– Мужик, наши победили!

Левенцов выпрямился, брезгливо посмотрел на пьяного. Тот отпустил его куртку и наполнил стакан:

– На, пей, мужик, угощаю за победу.

– Прости, уважаемый, за какую? – поинтересовался вежливым, мягким баритоном Левенцов.

– На-а-аши победили! – с пьяной тупостью прокричал охранник, крутя оловянными глазами. – Пей за победу, мужик!

– Если ты про расстрел в Москве, то там не ваши победили, – возразил Левенцов. – Все мы, и наши, и ваши, там проиграли…

В оловянных глазах у охранника сверкнуло нечто трезвое, выразившее единственное чувство – злобу. Размашистым движением руки он плеснул водку из стакана в Левенцова. Левенцов уклонился и ударом снизу послал стокилограммового охранника в нокдаун. Не дожидаясь, когда тот поднимется, он пошёл к переходу через автомагистраль. Алла увидела, как из ларька выскочили ещё два охранника, эти были потрезвее. Вместе с поднявшимся коллегой они кинулись к стоявшему позади её машины «москвичу». «Москвич» резво рванулся с места и ушёл вперёд. Она двинула свою машину следом.

«Москвич» настиг Левенцова, когда тот подходил к своему подъезду. Преследователи остановили машину впритирку к тротуарной бровке и разом выскочили из неё. Не успел Левенцов опомниться, как очутился, стиснутый со всех сторон, в машине. Обогнув дом с другой стороны, «москвич» снова выскочил на автомагистраль, Аллин «жигулёнок» – следом. Было уже темно, машины шли по шоссе с включенными огнями. Хотя поток был редок, «москвич» на обгон не шёл, это облегчало Алле преследование. За городом «москвич» свернул на просёлок. Отпустив его на полсотни метров, Алла выключила фары и свернула следом.

Внезапно огни «москвича» пропали. Включив фары и увидев рощу впереди, Алла тут же опять выключила их. Её «жигулёнок» в кромешной тьме подкрадывался к роще. Дорога сделала резкий поворот, и Алла увидела огни остановившейся машины. Её появления не заметили, поскольку рядом с «москвичом» кипела драка. Взревев мотором, с включившимися фарами, Аллин «жигулёнок» ринулся вперёд.

Ослеплённый кровью, заливающей глаза, Левенцов почувствовал вспышку света, но связал это с помутнением сознания, а рёв мотора принял за гул в ушах от полученных ударов. Боли он почти не чувствовал, томила лишь досада, что умрёт так глупо. Когда его вытащили из машины, тот, которого он послал в нокдаун у ларька, подошёл к нему со стаканом водки и предложил с издёвкой выпить «за победу». Левенцов принял у него стакан и огляделся. Окружили его плотно. Один стоял за спиной, другой, поднёсший стакан, лицом к лицу с ним, третий – с правой стороны, а с левой подпирал капот машины. «Надо сбивать этого», – подумал Левенцов о стоявшем с ним лицом к лицу. На вид парень был громада. Мясистая, квадратная голова, бычья шея, отсутствие признаков интеллекта, всё это впечатляло злобной мощью. Но в слоновьей фигуре парня ощущалась рыхлость, и он был пьян, а крепость удара своей правой Левенцов уже на нём проверил. Резким кистевым движением он выплеснул водку в глаза стоявшему справа, пустой стакан с силой швырнул наугад в стоявшего за спиной, и тут же чётким ударом снизу послал стоявшего перед ним во второй раз в нокдаун. Без промедления Левенцов рванулся к обочине, где был спасительный кустарник, но кто-то успел подставить ногу. В падении ему удалось почти достичь уже кустарника, и тут его ошеломил тяжёлый удар в ухо. «Кастет», – зло подумал Левенцов, ощутив кровь, обильно хлынувшую по щеке и шее. Он обернулся в ярости с намерением ответить на удар, но не успел, его опередили ударом в лоб над бровью. От крови, хлынувшей в глаза, Левенцов ослеп и получил ещё удар по глазу. Тело наливалось слабостью. «Не надо было оборачиваться», – подумал Левенцов с раскаянием. Чувствуя, как противно липнет к телу промокшее бельё, он в приступе бессильной ярости свалил подножкой тяжёлого противника на землю, поймал вслепую его горло и принялся душить. Довести это дело до конца ему не дали, ударив кастетом по затылку. Откатившись в сторону, Левенцов с трудом поднялся на ноги, чувствуя, что сознание сейчас его покинет. Ещё один удар – и всё. Собиравшихся его добить вспугнул Аллин «жигулёнок».

Алла выскочила из машины и, невидимая за светом фар, скользнула под прикрытие кустарника. Трое кинулись к её «жигулёнку», но тут раздались выстрелы. Трое бросились на землю. Услышал выстрелы и Левенцов. Алла стреляла из кустов по шинам «москвича». Когда машина накренилась, она позвала негромко: «Сла-а-ав». Левенцов поспешил на дружеский призыв немедля. Прячась за кустами, они подбежали к «жигулёнку». Охранники вскочили, когда «жигулёнок» начал маневрировать, разворачиваясь. Алла сунула Левенцову пистолет:

– Пальни в воздух, Слав!

Левенцов пальнул в окно, и один из подбегавших неожиданно рухнул. Двое других благоразумно прыгнули в кусты.

Выведя «жигулёнок» на шоссе, Алла завернула его к обочине и остановила. Откинувшись на сиденье с закрытыми глазами, она дрожащим голосом произнесла:

– Как самочувствие, Слав?

– Нормально, боль начинаю ощущать, кастетом били. Если бы не ты… Откуда ты взялась-то?

– Потом, Слав, – сказала Алла, не открывая глаз, её била дрожь.

Успокоившись, она глянула в сторону просёлочной дороги:

– Заскучали там. Я им, кажется, оба колеса пробила.

– А я, кажется, подстрелил нечаянно одного. Не дай Бог, убил ещё.

– Не бери в голову. Я их знаю, никчёмные людишки, – с этими словами она дала газ, и «жигулёнок» весело помчался к городу.

Они приехали домой к Алле. Алевтина Владимировна, взглянув на разорванное ухо Левенцова, на рваные раны под глазом и на голове, на окровавленную одежду, промолвила негромко:

– Господи, зверьё какое! Вам, молодой человек, повезло, что я врач-хирург. Сейчас быстренько вас заштопаю, вот только есть небольшая проблема: у меня совсем нет обезболивающего.

– Тоже мне, нашла проблему! – сказала Алла, достав из бара бутылку армянского пятизвёздочного коньяка. – Выпей, Слав.

– О-о! – изумился Левенцов, взглянув на этикетку. – Пожалуй, безнравственно переводить такое добро на обезболивающее. Я лучше потерплю.

Но Алла уже наполнила стакан:

– Выпей, у нас этого добра достаточно… Подожди, я лимончик принесу.

Левенцов пил мелкими глотками, смакуя. В процессе обработки ран и зашивания их он ни разу не поморщился. Забинтовав его залатанную швами, точно старый футбольный мяч, голову, Алевтина Владимировна сказала:

– Вы мужчина! Идите теперь в ванную, умойтесь. Одежду там оставьте, я сейчас халат вам дам.

После того, как Левенцов смыл с тела кровь и надел махеровый, цвета спелой вишни, фешенебельный халат, его пригласили к ужину. Стол щедро был уставлен и закуской, и спиртным. Он приналёг на марочное вино, женщины выпили по рюмке коньяка. Левенцов и Алла попеременно рассказывали Алевтине Владимировне о приключении.

– Сам по себе факт избиения меня не удивил, – поведал Левенцов. – Все сейчас злые стали. Но я поражён мотивом. Прозевал момент, когда агония перестройки обернулась отвратительным мутантом. Только сегодня, увидев его на экране телевизора, я носился по улицам и вглядывался в лица. Меня поразило безразличие. Потом этот пьяный вопль: «Наши победили!» Это уже было мерзко. В подонках и прежде не ощущалось недостатка, но чтобы принародно ликовать по случаю расстрела соотечественников… В советской России на такое ни один подонок не решился бы. Это другая страна, это не Россия.

– Не бери в голову, Слав. – Алла хлопнула пальчиками о ладошку. – Это временно. У нас с конца прошлого века до двадцать четвёртого года этого вообще мрак был. Прошло ведь! А мы восемь годков всего лишь во мраке, обижаться нам грешно.

– Как мы легко о Родине! – произнесла с укором её мать. – Вроде тех оболваненных юнцов, что восклицают: «Истина дороже Родины!». Абстрактная, расплывчатая, переменчивая в пространстве и во времени истина им дороже единственного во Вселенной образа жизни, без которого они сами обращаются в нечто абстрактное, расплывчатое, переменчивое! Отправить бы их в такое место, где ни добра, ни зла, ни трудолюбия, ни лени, ни трезвости, ни безрассудства, а одни лишь голенькие истины, живо вспомнили бы о Родине!

– Что ты меня Родиной всё тычешь, мам! – возмутилась Алла. – Люблю я Родину, люблю! Только, в отличие от тебя, не идеальную, а какая есть, понимаешь? Ты просто не хочешь себе сознаться, что не в Родине дело, а в ностальгии по привычному, которое ты в своё время поругивала крепко, а когда ушло, вдруг мило стало.

– Поругивала я любя, как поругивают родного человека, – возразила Алевтина Владимировна. – А теперь чужое торжествует, и это чужое я не поругиваю, а отвергаю. Мне вот даже эти эрзац-продукты в глотку не идут, потому что все они не русские.

– He все, мам. Селёдка вон, – Алла кивнула на тарелку с сельдью. – не русская тебе?

– Не русская, – нарочито по-детски беспомощно произнесла Алевтина Владимировна. – Канадская это селёдка, доченька, продавщица мне сказала.

– Ну и что! Канадскую селёдку съешь, нерусской что ли станешь?

– Господи, какой же ты ещё ребёнок! Неужели ты не понимаешь, мы же превращаемся в колонию!

Разговор принимал характер семейного спора между матерью и дочерью. Обе они немного рисовались в споре перед гостем, а он искусно делал вид, что потрясён их умом и эрудицией.

В двенадцатом часу ночи Левенцов объявил, что ему пора домой, а то завтра на работу.

– Шутить изволите, молодой человек, – возразила Алевтина Владимировна. – С разбитой головой, и на работу! Я как врач прописываю вам постельный режим минимум на неделю. Больничный я сама оформлю. Сейчас постелю вам на диване в библиотеке.

Заснул Левенцов быстро, но в четвёртом часу утра проснулся с болезненно ясной головой. В голове крутились мысли об изобретении. Перевести мысли на что-нибудь полегче не удавалось. Мыслительный аппарат помимо воли продолжал анализ сделанного им открытия. И вдруг Левенцов замер, задержал дыхание: мыслительный аппарат нашёл принципиальную ошибку в сделанных вчерашней ночью выкладках. Изобретённое им, как он и предчувствовал, опять «перпетуум-мобиле». Левенцов вздохнул было с облегчением, но голова заработала ещё интенсивней, доискиваясь теперь ответа на вопрос, настолько ли ошибка принципиальна, чтобы отвергнуть казавшийся таким блистательным вариант. «Да будь ты проклято моё проклятие!» – выругался он и, с яростью перевернувшись с боку на бок, вдруг застонал от боли в рваном ухе. Боль была изрядная, а ругнуться по этому поводу уже не доставало свежести, слишком много энергии отняло предыдущее ругательство. Левенцов принялся подыскивать для головы безболевое положение на подушке, но скоро вынужден был прийти к печальному выводу, что такого положения не существует. Обезболивающее действие спиртного кончилось. Становилось хуже даже, чем от мыслей об изобретении.

Тщетно пробовал Левенцов уснуть, пристраиваясь на подушке не головой, а шеей. Было такое впечатление, что головные раны связаны с шеей сигнальным устройством, стоило прижаться к подушке шеей, как тут же остро простреливало в голове. Промучившись так до пяти утра, он поднялся, включил большой свет, надел халат и стал обходить остеклённые книжные стеллажи, подымавшиеся в несколько рядов до потолка, потом посидел у окна, зашторенного портьерой, за массивным красного дерева столом на массивном стуле. Потом взял наудачу с полки книгу. Оказался Герцен, «Былое и думы».

Раскрыв книгу наугад, он прочёл: «Чтоб не ходить так далеко, как Китай, взгляните возле, на ту страну на Западе, которая наибольше отстоялась, – на страну, которой Европа начинает седеть, – на Голландию: где её великие государственные люди, где её живописцы, где тонкие богословы, где славные мореплаватели? Да на что их? Разве она несчастна оттого, что не мятётся, не бушует, оттого, что их нет? Она вам покажет свои смеющиеся деревни на обсушенных болотах, свои выстиранные города, свои выглаженные сады, свой комфорт, свою свободу и скажет: „Мои великие люди приобрели мне эту свободу, мои мореплаватели завещали мне это богатство, мои великие художники украсили мои стены и церкви, мне хорошо, – чего же вы от меня хотите?..“»

«Однако…» – усмехнулся он, вспомнив своего гостя из галлюцинации. Вернув книгу на полку, он взял наугад другую. Эта оказалась о Томазо Кампанелле.

Он сел в кресло и, листая книгу, начал выборочно читать, всё больше заинтересовываясь и забыв о боли. Его поразило сходство своих взглядов с образцом мышления великого итальянского подвижника. И судьба сходилась в главном. Ни изнурительными каменными мешками, ни жуткими инквизиторскими пытками судьба, слава Богу, его самого пока не проверила, но всё-таки он тоже был подвижник, отказавшийся от личной жизни ради будущего человечества.

«Но Кампанелла не сломался, а я вот, кажется, сдаюсь, – подумал Левенцов, дочитывая заключительную главу. – Он стократ мужественнее меня, но мудрее ли? И ещё неизвестно, как он повёл бы себя, узнай, что по прошествии сотен лет главный вывод его книги „Город солнца“, восторжествовав в России, будет затем с улюлюканьем опять отвергнут, вывод о том, что всё зло на земле от частной собственности?»

Уже светало. Голова продолжала сильно болеть. Выключив свет, он подошёл к окну и отодвинул портьеру. Окно выходило на уютный двор. Внизу стояла Аллина машина.

В дверь постучали, и вошла сама Алла, свежая и энергичная, одетая в турецкий свитер и американский джинсовый костюм, по куртке которого полукругом шла загадочная надпись по-английски: «Будущее будущего». Подойдя к нему, она тронула его забинтованную голову:

– Больно, бедненький?

– Не очень. Ты машину всегда под окном держишь?

– Забыла вчера в сарай загнать, – беззаботно махнула она пальцами. – Я по делам поеду, Слав. Мама в поликлинику ушла, больничный тебе оформит, у неё там подруга терапевтом работает. Завтрак на столе на кухне. Поправляйся, к обеду я приеду.

– Мне домой бы надо, – сказал Левенцов.

– Не надо, – возразила Алла. – Забыл, где тебя вчера повязали? Здесь пока у тебя дом, ясно?

– Глеб будет беспокоиться. Да и вещи мне некоторые нужны: свежая рубашка, бритва, зубная щётка…

– Вон бумага на столе, напиши ему записку, я всё доставлю.

– На работу ещё надо позвонить.

– Телефон в прихожей, на тумбочке, – сказала она и, взяв у него записку, вышла.

Левенцов наблюдал в окно, как Алла садится в машину.

Она помахала ему рукой и укатила.

5

Умывшись и позавтракав, Левенцов вернулся в библиотеку, лёг и попытался уснуть. Повреждённое ухо пульсировало болью, и хоть глаза слипались, сон не шёл. Левенцов встал, нашёл на кухне бутылку коньяка, недопитого вчера вечером, щедро плеснул себе в бокал и залпом выпил, как какую-то водку. Ему было не до смакования вкуса и аромата, он лечился, стремился заглушить надоедливую боль.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.