Сергей Тихорадов
Интеллигент

Глава 1. Интеллигент.

Как многие советские дети, я вырос в атмосфере стимпанка. Коммунальная квартира напоминала паровозное депо из старых фильмов про революцию. Тяжелые тучи перегретого пара, сваренные вкрутую простыни на общей кухне, окрики женщин, вечно требующих закрыть дверь в рамках борьбы со сквозняком… Вся моя маленькая детская жизнь протекала между рукотворным паром и естественным сквозняком. Было мокро, громко, и реальность была едва различима сквозь пар. Добавлю еще, что кухня с кипящими выварками напоминала джунгли в сезон дождей, недоставало только лиан и парочки свисавших с высоты анаконд. Бельевые веревки, навешанные поперек всего помещения, вполне могли сойти за лианы, а вопящие женщины напоминали если не анаконд, то уж взбеленившихся… впрочем, именно анаконд. И комнатка наша была крохотная, а кушали мы на поставленной сверху тумбочки широкой доске.

Так, стоп. Неправда это все. Это не мои воспоминания, это батины. Или вообще ничьи, так, просто подумалось. Я иногда утекаю мыслями в придуманное, я чемпион по убеганию в никуда. Я мог бы стать знаменитым, если бы проводились соревнования по убеганию.

Хотя нет, зачем мне быть знаменитым? Я не хочу, чтобы об мое высеченное на тротуаре имя прохожие вытирали ноги, как в Голливуде об имена звезд. Ладно.

Возвращаясь в реальность, я говорю «ладно». Моя фамилия Ладнов, так что мне это слово нравится, оно напоминает мне обо мне. Я хороший современный молодой человек. В моем детстве уже не было коммуналки, оно было славным, я в нем легонько занимался спортом и почитывал древнюю «Стальную крысу» Гарри Гаррисона, стыренную с отцовской полки. Мне уже тогда импонировал космический героизм.

А вот один мой товарищ очень увлекался Востоком. Книжки читал всякие, медитировал, на голове стоял возле стенки. Умный чудак, говорили. Я не считал его чудаком, я его очень уважал. Если бы не уважал, не запомнил бы, как он рассказывал, что если видишь дождь, значит, ты что-то хорошее сделал для Бога. Кое-кто тогда в компании рассмеялся, мол, если всю Россию заливает по осени – и все мы тому свидетели, – значит, много хорошего сделали? Так много, что танки в грязи тонут.

Не стал я тогда смеяться. Я знаю про себя, как тот древний грек Сократ, что ничего не знаю. Я лучше помолчу, когда умный человек говорит что-нибудь непривычное. Умное слово рано или поздно выплывет в жизни, не зря же оно было сказано. А посмеешься, так это слово глупостью своей и погасишь. Оно тогда не выплывет, потонет, как танк.

Жаль, расстались мы с тем чудаком и его книгами, компании просто разошлись, так бывает. Я ушел добровольцем, а у него и тогда было по минус три с половиной на каждый глаз, куда ему воевать. Скажем прямо, он вообще конченный интеллигент был, издалека различимый в толпе.

Впрочем, я тоже не Стальная Крыса, а вполне себе Плюшевая. Мой любимый знак препинания – многоточие, как символ неуверенности в следующем шаге плюс обещание хотя бы чего-нибудь.

Я вспомнил это сейчас, когда дождь прекратился. Похоже, закончилось и наше хорошее: или мало сделали, или Бог не заметил. Он про нас тут вообще забыл. Виталик с Юрой остались наверху, над блиндажом. Понятия не имею, где они сейчас. А мы со Славой и Лешиком скатились в блиндаж, под землю. Вон Слава лежит, живой. Немножко живой, я знаю. Слава и по жизни-то не в адеквате, а сейчас вообще еле живой. Пусть не дышит, но я знаю, что еще живой, не первый месяц на войне. Знаю также, что жить ему с полчаса, от силы. А нам с Лешиком больше, мы часок протянем, а потом всё, достанут нас.

Еще бы дождя напоследок, а, Господи? Не слышишь… Ну и не надо.

– Скулишь, Интеллигент? – услышал я голос Лешика.

Я повернулся к нему. Лешик, в отличие от меня, очень любил позывные. Сейчас он сидел возле земляной стенки, морда белая почему-то, остальное все грязное, смотрел на меня. Зачем он это сказал, я ведь не скулю. Это Лешик как раз сам на себя не похож.

– Небось, мамку вспоминаешь, вольный психолог, жалеешь, что в разведку попал? А, Интеллигент?

– Глупость, – сказал я, – И даже пошлость. Ну-ка, соберись. Всякое бывает. Может, еще и не прирежут.

– Не прирежут, – кивнул Лешик, – Они же не варвары какие-то. Пулю в лоб, интеллигентно, как заказывали.

И кто еще из нас скулит. Но Лешик не унимался:

– Скулишь все-таки. А ты ведь не так хотел, правда? Под фанфары хотел…

– «Везут на пушке труп героя, венки и ленты впереди, и капитанскою рукою приколот орден на груди», – неожиданно продекламировал я, само всплыло.

Всплывет же всякое… Я посмотрел на Лешика. Никогда бы не подумал, что человек может так быстро перемениться. Лешик был белый, стал красным, потом позеленел, потом снова побелел. Потом по нему радуга побежала, засмотришься. У нас такой телевизор был, под занавес Союза, цветной. Он был то цветной – на свои деньги вполне, – то потом вдруг артачиться начинал, деградировал до оттенков серого. А самое забавное, время от времени он запускал радугу, словно раздумывал – достойны мы цветной картинки, аль нет? Отец тогда бил его по кумполу, приговаривая неласково, телевизор дергал физиономией и выдавал цвет. Потом сдох, то ли от усталости металла, то ли батя его забил-таки.

Лешик ржал в голос, до плача.

– Вот су-ка! – хохотал Лешик, – Это ты чего сказал, про венки и ленты? И труп героя, бляха-муха.

– А… это из «Швейка», – сказал я, – Я оттуда много помню, любил в детстве.

– Ну и детство у тебя было, Интеллигент! – не унимался Лешик, – Венки и ленты…

Видать, моя цитата на него подействовала, как батин удар по «ящику». Лешик снова пустился в цвет, белизна улетучилась, щеки покраснели, кончик носа засиял в темноте. Вот же что слово с человеком делает, даже с таким, как Лешик! Во мне таймер остановился, которым я последний оставшийся нам час отсчитывал.

И тут сверху так долбануло, что земля с остатков потолка посыпалась, как в кино про войну. Я сразу понял – это они нас из миномета накрыли. Решили не рисковать, мало ли что, вдруг у нас еще патроны остались, проще уж миной жахнуть.

Говорила мне бабушка:

– Не радуйся всуе! Пожалеешь!

Что, время жалеть пришло, бабушка? Наверное, оно самое. Потому что еще раз долбануло, и тут же, совсем без перерыва, еще. Два миномета у них, что ли? Из Лешикова угла замычало. Что-то там ворочалось, то, что несколько секунд назад было Лешиком, оно еще подавало голос – но как же мне не нравился этот голос! Это не голос был, просто звук, словно воздух выходил, не встречая препятствий, и, чтобы хоть как-то себя обозначить, легонько дрожал. Никогда бы не подумал, что от человека могут остаться только голосовые связки, или чем там мы звучим. Чем только не звучим, даже задницей иногда, а тут вообще непонятно.

– Леха! – заорал я.

Молчать, похоже, смысла особого уже нету.

– Леха!

Я пополз в его сторону, загребая руками почему-то холодную землю. Почему она такая холодная, если вокруг ад? Пока полз, долгие полтора метра, все ждал – снова жахнет, и не доползу. Потом вдруг остановился… где-то здесь должно быть что-то живое. Протянул руки вперед, а на землю опустить боюсь. Что там, под руками, будет? Или еще «кто», а не уже «что». Хорошо бы.

Опустил, все-таки, руки.

Теплое. Шевелится. Нет, не шевелится, но теплое. Я разбежался ладонями в стороны, как пианист. Справа ничего, только теплое длится, длится, нога, что ли… А под левой ладонью вдруг морда на боку. Нос. Губы. Ухо вот. Блин, где второе? Оно же с другой стороны, не рядом, не паникуй. Ты не ворочай, не ворочай голову, пусть лежит.

– Леша, – позвал я в ухо, – ты меня слышишь?

Где-то там еще могла быть душа, она всегда за ушами. Мне отец говорил за обедом: кушай, чтоб за ушами трещало. Я и понял так, что за ушами то самое, ради чего едим. Если оно трещит, значит жрет, насыщается.

– Слышу, – сказал Лешик, – Чего орешь, вольный психолог.

Негромко так сказал, недовольно. Будто он спал, а я, вредина, ему помешал. Сел я на задницу, и сижу. Мне все равно вдруг стало. Лишь бы снова не жахнуло, а то, сдается, они славно так пристрелялись, гады.

– Слава что? – спросил Лешик.

Слава? А где Слава? Я забыл про него, а он ведь живой был еще. Фонарик с головы не упал, хорошо. Я зажег его, осмотрелся. Справа вдали был Слава, должен быть где-то там. Присыпало всех, его тоже, но жив он был, точно жив. Он вообще может молчать, потому что контуженный с первых дней, зависает иногда. Резко оттолкнувшись от Лешика – он недовольно крякнул, – я пополз направо. И тут снова жахнуло. Ох как сильно! Лешику хорошо, у него одно ухо в земле, а у меня-то оба все слышали.

Сверху что-то упало, видать, потолок. Весь и сразу, и мне прямо на голову. Привет от бати с того света. Это я себя телевизором сразу почувствовал, даже смешно стало от безразличия к своей сущности, если от нее еще что осталось. Что, выдать вам радугу?

И вдруг наступила тишина. До того, как она наступила, я и не замечал, как было шумно. А как она наступила, сразу понял, что это она и есть, тишина. Так вот ты какая, мадам. Интересно, ты одна приходишь, или с тобой дама с косой? Надеюсь, одна.

Была моя очередь лежать мордой в грязи, я лежал и молчал, не хотел спорить с тишиной. Раз пришла, так пришла, я тебе мешать не буду. Буду лежать и тебе подмалчивать, я терпеливый. Да и сил не осталось.

А Лешик нет, он нетерпеливый. Нашел откуда-то силы – еще бы, отлежался же, пока я ползал, волновался за него, осла ушастого, – и запищал. Лежит, и пищит, тоненько так. Лешик, подумал я, не губи тишину, пригодится. Заткнись, не пищи.

Хотел вслух сказать, но не смог. А Лешик, мало того, что пищит, он еще свой фонарик врубил. Теперь нас точно погасят, на улице-то темень, одни мы и светимся, как маяк.

– Леша, – попросил я, – свет выруби, ишак.

Но голоса своего не услышал. Сил хватило, чтобы закрыть глаза.

– Дима, – раздался зато Лехин шепот, – Слышь, Интеллигент, ползут… суки… Дима, ты кнопки не видал красной, где-то здесь должна быть?

– Все это вырубить? – странно, что я его сразу понял, – Это не игра, это все по правде.

Леша не ответил, а я прислушался и понял, что это вообще не Леша пищит, это тот, кто нас обнаружил, напевает про себя тихонько. Почти воет, гаденыш. Гранату бы.

И тут я сдался. По мысли, что пришла в пустую башку, понял, что сдался. Потому что захотелось рвануть чеку и мужественно взорвать себя вместе с врагами. Стыдоба-то какая, Господи! Не видать мне никогда Твоего дождя за такие мысли. Это откуда же, из какого кино пришло такое решение? Кто сказал, что мы «приплыли»? Разве нас не учили никогда не сдаваться?

– Я встретил ва-ас… И всё было-ое, – раздалось со стороны бывшего входа в блиндаж.

Пели почему-то по-русски. Это было неожиданно и неприятно, словно кто-то чужой пользуется по праву принадлежащей тебе ценной вещью. Захотелось крикнуть, чтобы заткнулись и вернули чужое: и язык, и песню. Песня эта на слова Федора Тютчева, так что наша по праву. А тот, кто сейчас ее поет…

Как я ни боролся с позывными, они нашли свое место в голове, окопались надежно. Наверное, мне просто до сих пор не нравится «Интеллигент». А тот, кто поет, пусть будет теперь «Федя», ибо до «Фёдора» не дорос. Голос тонковат для «Федора».

Там будто услышали мои мысли, и замолчали, шумно поворочали бревнами из завала, уронили, не удержав, но не выматерились, а снова пропели:

– Я встретил ва-ас… И всё.

И всё. Что, премию тебе дадут за то, что ты нас встретил? Или это нам с Лешиком «всё»?

Но со стороны входа спросили тихонько:

– Мужики, эй, вы живы? Знаю, что живы. Эй!

Я открыл глаза и обнаружил, что вокруг не так уж и темно. Упавшие бревна были вполне различимы, и сверху лился легкий, неяркий такой, свет. Ракету подвесили, что ли? Огляделся, и обнаружил, что в этом свете я стою раком и изучаю оставшееся от блиндажа. Бревнышки разглядываю, землицу… Застывший во льду лесосплав, короче. Потом попробовал развернуться, как крейсер на рейде, но получил пару раз в борта бревнами и остановился. Буксиры нужны кораблю, без них никак.

– Мужики, – сказал тот же голос… ах да, он теперь «Федя», – Вас трое, да?

Меня легонько толкнули очередным бревнышком в корму. Но я застрял, не мог выбраться, винты намотали на себя сети, рули заклинило и лишь тусклый огонек на мостике показывал, что я жив.

– А, вижу, – информировал Федя, – Вижу, трое, живые еще.

Тот древний грек понимал, что ничего не понимал, а я сейчас не понимал даже, что такое «понимать». Потому что от меня осталось одно раздражение, слабо колеблющее пространство. На это колебание и ползли те… которые ползли.

Вот доползли они, и до меня что-то дотронулось. Оно было теплым, но не живым, и тихонько вибрировало, будто внутри него трепетал электромотор. Это самое «оно» обхватило меня сразу в нескольких местах: и за руки, и под брюхо, и за ноги. Так молодую жену несут на кровать в первую брачную ночь. Э, пацаны, надеюсь, здесь другие планируются варианты? Я попробовал было дернуться – но оно меня держало!

– Отпусти его, – раздалась команда, – Он сам сможет. К тому двигай!

Над ухом прожужжало, и я почувствовал свободу. А это нечто прошло, жужжа движком, надо мной в угол, где лежал изрядно засыпанный обвалившимся грунтом Слава, и принялось копать землю! Я его рассмотрел, как мог – это был многоногий подъемный кран, маленькая копия портового крана. И тут я понял, что нас спасли. Вот до этого момента еще не понимал – а сейчас понял. Как увидел спасательного робота, сразу понял, что спасли. Потому как читал, что наши разрабатывают такие штуковины, и экспериментальные образцы уже обкатываются в войсках. На нас, значит, обкатываются. Оказывается, иногда так приятно ощущать себя лабораторной собакой, кто бы мог подумать…

Теперь до меня дотронулся человек. Он дышал мне в ухо, как я не так давно в Лехино. Ничего приятного, скажу вам, нет в этом ощущении. Громко, влажно, а если еще слюни пустит – я ему точно врежу.

– Так, – сказали мне в ухо Фединым голосом, – Этот жив. Как вы?

Вот догадается, что я смогу ответить, если он меня перевернет, тогда и начну ответ с благодарности. А если не догадается перевернуть, пусть считает меня грубияном за то, что молчу.

– Света добавь, – сказал этот Федя.

Какого, чтоб тебя, света! Ты меня перевернешь, или нет?

Но вокруг посветлело, причем заметно. «Сцена тут у вас, или кино снимают», подумал я. Вообще ничего не понимаю. Не понимаю не только, что такое «понимать», но и того, кто я. Побежим от обратного – кто я «не». Точно не осветитель. И не робот, надеюсь.

– Ладно, молчи, – прошептал Федя, – Ты живой. Дай-ка я тебя это… того. Снимем с тебя дерево.

Аккуратно, очень аккуратно, меня стали ворочать. Перевернули на спину. Сняли с меня дерево, ясень, потом еще два дуба, три сосны, и маленькую рощу чего-то лиственного. Березки, что-ли, родимые. Надо же, какая радость. А не пошевелить ли мне членами? Я пошевелил, руки отозвались, и ноги, все обе, уже хорошо.

– О! – радостно сообщили мне, – Ты совсем живой, прямо живчик, головастик настоящий! Теперь другом твоим займемся, вот этим. А ты вставай, головастик.

Я встал на колени, осмотрелся. Руины, как в кино – война и немцы. Бревна, земля, гильзы, бинты, тряпки… Сзади снова зажужжало, и, пока я думал, поворачиваться или нет, робот пронес мимо меня Славку. Железная кровать с ногами, вот что это было, а не подъемный кран. Кровать вежливо обошла меня слева, подсвечивая себе путь и остановилась в паре метров поодаль. Потом задрала все ноги, сколько их там у нее было, штук шесть точно – и осталась висеть в воздухе, вместе со Славиком на себе!

Полежу-ка я еще, решил я, пусть меня тоже кровать покатает. А когда проснусь, всего этого не будет. И попробовал снова упасть мордой в землю.

– Э, – возразили мне, – ты держись, головастик. Вас много, а я один.

Гады, поваляться в грязи не дадут. Так и напишу в объяснительной – проявили бестактность, не дали пасть ниц, когда хотел. Даже не хотел, а нуждался, жаждал, стремился всей физиономией. Зеркалом души, так сказать.

– Помоги лучше, – попросили меня, – Товарищ твой идти не желает.

Это Лешик-то? Ясен пень, не желает. Он же ленивый, как любимая жена султана, ему бы лежать да лежать, хоть здесь, хоть в казарме. Это еще большой вопрос, кто из нас вольный психолог.

Я повернулся направо, поднапрягся и встал во весь рост. Передо мной некто пытался приподнять Леху. Тужился, кряхтел, напрягался, но массо-габаритные характеристики у товарища были не под Лехин центнер.

– Да не встанет он, – сказал я, – Он хитрый. И обидчивый. Вы бы через час приперлись, он бы вообще от вас спрятался, искали бы по шкафам, или под диваном.

Человек оставил Леху, встал и повернулся ко мне. Человек, как человек, но форма не наша, экспериментальная какая-то, я сразу понял. Ни броника сверху, ни каски на голове, ни, тем более, «калаша» через грудь. А вот баллон от акваланга ему подошел бы, как раз к его гладкости, бескарманности и обтекаемости, если так можно выразиться. Но и баллона не наблюдалось.

Ростом он был чуть пониже меня, и плечиками поуже. Видать, из команды разработчиков того робота. Очкарик наверняка, просто в линзах сейчас. Стоит, улыбается, симпатичный очень человек, хороший, только не сильный. И не «Федя». Вот кто угодно, только не «Федя». Я гораздо больше «Интеллигент», чем он «Федя». А если в деле роботы, так пусть он будет «Москва», потому что все разработки у нас там.

Вид у него такой спокойный, умиротворенный, что я даже спросить стесняюсь – а что, вы там очаги подавили, да? По нам не шарахнут? И что за иллюминация такая мощная?

– Давайте вдвоем, – говорит мне Москва, – Вижу, вы уже более-менее. Я без вас не справлюсь.

Однозначно, куда Москве без провинции? Взяли мы Леху за руки, за ноги, и потащили на выход, словно перепившего молодого актера, который на премьере опростоволосился: играл, играл, и вдруг рухнул, а нас, рабочих сцены, позвали его унести от разгневанной публики. Я даже глянул вокруг, вдруг публика тоже имеется? Но публики не было. Блиндажик наш бывший через пять метров тоже закончился, как неудавшийся дебют. Мы поднялись на уровень земли, опустили Леху, чтобы отдышаться.

– Может, сам поскачешь, Цискаридзе? – спросил я у Лехи, но он не ответил.

– Устали? – спросил Москва, – Нам туда. На модуль переберемся, там отдохнем.

Я посмотрел, куда он показал. «Модуль», не «модуль», но какая-то большая машина висела в воздухе неподалеку. Именно висела. И в раскрытый в борту люк медленно вплывала кровать со Славиком. Хлоп, и исчезла внутри. Видно это все было очень хорошо, потому что вокруг разливался, именно так, удивительный непонятный рассвет. Лес, неожиданно оказавшийся теплым, а вовсе не угрюмым, светился зайчиками. То здесь мигнет, то сверкнет поодаль, то вдруг засветится целое дерево, причем не от лампочек, а само по себе. Совершенно психоделический лес, как в кино про хиппи и их злоупотребления веществами. Красивая картинка, ничего не скажешь.

Но что-то было не так с лесом, ой не так… Он не колыхался, как положено лесу, он просто стоял.

Да нет, колыхался, вон ветрище какой. Или не колыхался…

Так, ну-ка давай внимательнее, дружище. Мы стояли возле развалин, и лес возле нас не колыхался точно – а вдали колыхался. Лес вокруг нас будто умер —а чуть дальше будто живой, как и должно быть. Видно вон, мотает дерева справа налево и наоборот, макушки шатаются, как банда знаменитых на весь мир дирижеров: морды друг другу бьют палочками, выясняют, чья очередь дирижировать. В ста шагах ветрище дикий, сумасшедший ветрище. А в двадцати шагах от нас ветра нет: не деревья, а деревянные полицейские, пугала на трассе, фанера. И никакого ветра не ощущается, тепло, как на солнышке.

В ста шагах ветрище – а рядом штиль. Что за хрень, подумал я. Фи, сударь, «хрень», а еще Интеллигент.

Как-то многовато всякой хрени за раз: летающая кровать, лес истукан, «модуль» этот дурацкий, непонятный человек Москва…

– Вперед, – упрямо сказал непонятный человек Москва, и тут же немного смягчился, – Прошу вас, по аппарели, внутрь. И это… простите за «головастика», пожалуйста. Какой же вы головастик, вы герой.

Герой… Сам ты герой. И головастик тоже ты, Москва. Извини. Я обернулся, посмотрел на останки блиндажа. Останки не дымились, ничего там не горело, не светилось. Слабенький какой-то ад, бутафорский. Весьма интересная перемена восприятия, еще несколько минут назад все было не так. А нас вообще было несколько, где-то там еще парни… аппарель, красивое слово…

Бум. Не моя ли это голова стукнулась об аппарель? Какой обидный тупой звук, однако.

– Эх… – послышался огорченный голос, – Теперь одному тащить.

Глава 2. Ральф и Рольф.

Здесь, конечно, уже не Ганимед. Солнце вставало ярко, сочно, превращаясь из тонкой линии на горизонте в шар. Это было забавно: словно ярко-оранжевая капля не падала в воду, а отделялась от нее, взлетала и возвращалась обратно в облако. Только капля была не из воды, а из…

– Рольф, Ральф! Ну-ка, из чего сделаны звезды?

Единственный способ отклеить носы близнецов от иллюминаторов – это задать вопрос, дать возможность поумничать. Пробовали не отклеивать, но стекло мгновенно запотевало от дыхания, буквально с первых же слов, сказанных прямо в иллюминатор. Так что, близнецы морщили носики от неудовольствия, и отцеплялись от картинки внизу. Мудрость приходит с опытом: наморщенный нос автоматически отклеивается от стекла.

На опыте они тоже учатся, не только книжки читают. От настоящей бумажной книжки так просто не оторваться: там хоть ушами шевели, все равно застрянешь, не оторвешься.

– Звезды сделаны из водорода! – крикнул Ральф.

У него на курточке была вышита большая оранжевая буква «А» во всю грудь. Родители прекрасно различали близнецов и без этого, но пацанам так захотелось, ну и пусть – есть еще один повод для смеха.

– Не только из водорода, – отрицательно помотал головкой Рольф, – А гелий ты куда подевал?

Никандр глянул на сына. Белая «О» на Рольфе напоминала открытый рот. Открытый для того, чтобы сразу же возразить, поправить любое высказывание оппонента. Оппонентами Рольфу были все, не только брат. Он мог запросто поспорить с Командиром, благо, возраст позволял. Кто станет перечить восьмилетнему пацану, ну не Командир же?

Надо привыкать к земным словам. Командир – это воевода, воевода – это командир. «Командир» появился при Петре Первом, то есть, однозначно до Спасения. Красивое слово, даже лучше звучит, чем «воевода», и есть в нем что-то боевое, резкое, кричащее. А «воевода» наоборот, теперь кажется мягким, размазанным по тарелке, «воющая вода» какая-то.

Никандр принадлежал к партии Спасения. Те, кто называл Спасение Бегством, были в другой партии. Но, если честно, для самого Никандра особой разницы в этих словах не было. Для иных различать Спасение и Бегство было принципиальным вопросом, а для Никандра не было. Для него было принципиально важно, что у него теперь два близнеца, такое пока редкость.

Близнецы отлипли от иллюминатора, и приготовились воевать: хорошо, если только умами.

– Оба правы, – заявил Никандр, предотвращая сражение, – А теперь спать!

Поймал огольцов за шкирки и уволок, ощущая себя при этом медведем, хозяином не только семьи, но и всей сибирской тайги. Даже не верится, что скоро они все увидят медведей… кажется, медведица пасет потомство, а не медведь… а, какая разница. Не медведицей же себя ощущать? Уволок и уволок, пусть высыпаются.

Никандр хотел, чтобы настроение пацанов было завтра более благодушным, потому что ему не нравились имена, которые они себе придумали. Он хотел что-нибудь более русское, но они выбрали Рольф и Ральф. Прочитали в какой-то книжке, и уцепились: хотим быть Рольф и Ральф! До смены имен целый год, папаше придется постараться, подкинуть им или другое чтение, или с кем-нибудь познакомить, у кого имена подходящие, или еще как намекнуть… Вот завтра и начну намекать, решил Никандр.

Ох, нелегко быть отцом… Никандру придется самому укладывать мальчиков спать, потому что София сегодня дежурит.

Сначала Никандр противился желанию Софьи лететь, но возможность быть рядом с семьей взяла верх: спасибо тому, кто велел брать с собой детей, если муж и жена летят в одном экипаже. Видеть всех рядом с собой, общаться, жить семьей практически так же, как дома – разве не радость?

– Папа… Отец, на Земле тебя так называть, да? Папа, да? – спросил Ральф, уже лежа в кровати.

Это он так пристраивается, хитрец, чтобы вопрос за вопросом раскрутить отца на рассказ о Земле. Никандр поначалу пропускал подобные хитрости, потому что сыновья каждый раз находили новый подход. И наседали на отца по очереди, в один день Ральф, на следующий Рольф. Сегодня Никандр решил сам применить хитрость:

– Ральф, – сказал Никандр, – И ты, Рольф. Давайте сегодня без рассказа, хорошо? Я хочу пойти к вашей маме, не видел ее целую смену, соскучился.

Так себе, скажем, хитрость, прямая какая-то. Сказал, и замер, ожидая ответа. Это ведь не хитрость – честно сказать детям, что соскучился по жене, их матери? Немаленькие уже, должны бы понять.

Кровати мальчишек стояли напротив друг друга, как в вагоне земного поезда. Ральф повернулся к Рольфу, кивком вопросил: ну что, отпустим отца? Рольф изобразил задумчивость, поднял глазки к потолку… отпустим, или не отпустим? Надо подумать… Хмыкнул, будто принял важное решение, повернул голову к брату и тяжко вздохнул.

Вышло все это настолько забавно, что усталый Никандр улыбнулся.

– Ладно, отче, ступай, – сказал Рольф строго, натянул на голову одеяло и затрясся от смеха.

Ральф отвернулся к стенке, и попробовал не рассмеяться. А Никандр подумал, что сам сейчас не выдержит, начнет хохотать.

– Ладно, дети, спасибо, – стараясь удержать смех, сказал Никандр, быстро встал с кровати Ральфа и вышел из детской.

В большой комнате семейной каюты Никандр подошел к иллюминатору посмотреть на пробегающую внизу планету. Орбита была невысокой, поэтому планета бежала быстро. Захотелось прижаться носом к иллюминатору, подышать, развести пальцем узор по запотевшему стеклу… и зачем он сдержался, не стал гоготать с пацанами, смешно ведь получилось.

Еще надо будет имя сменить, потому что Никандров на Руси не осталось. Предлагали Николая и Андрея, оба имени благозвучные, похожие на нынешнее. Никандр, конечно, не ребенок, чтобы менять имена, как заблагорассудится. Но что-то есть в «Никандре» рычащее, собачье. Когда окажусь внизу, на Земле, подумал Никандр, придется гавкать и рычать, представляясь людям.

– Никандр-р, очень приятно, р-рр, гав! – Никандр не выдержал, и рассмеялся.

Стекло запотело в момент, а из-за переборки послышался ответный смех сыновей.

– Спать! – гаркнул Никандр… э-э, Андрей, и прислушался.

С той стороны благоразумно не отозвались. Шутки шутками, но отец и осерчать может, если его довести. Как говорят внизу – «папа». «Папа» и осерчать может.

Нет, не то что-то… «Папа» не может, не идет ему «серчать». А вот «отец» может! Ох уж мне этот новый русский, понахватали слов отовсюду, будто своих мало.

Посидел в тишине перед иллюминатором, прижавшись носом, как маленький. Потом смотрел на стекло, пока оно возвращало себе прозрачность, убирая следы человеческого дыхания. Затуманенная было планета снова стала отчетливой, яркой, сочной. Никандр прекрасно знал географию: сейчас, например, они летели над Калифорнией. А Ральф и Рольф часто спорили, пытаясь определить место внизу.

Мальчишки заснули, Никандр знал это наверняка. Софью всегда удивляло, как он может определить, что дети за переборкой уже спят? Никандр пожимал плечами: мы ведь семья, ничего удивительного.

У меня хорошая семья, подумал Андрей… надо будет утром подать Командиру прошение на смену имени. А то с мальчишками играем в имена, а себе позволить не можем.

Глава 3. Будь симметричен.

О том, что пришлют экспериментальный отряд из Москвы, поговаривали давно. Мы ждали, что пригонят настоящих, в отличие от меня, головастиков испытывать новое оружие, и какое-то количество бойцов к ним прикомандируют. Якобы, такая делегация уже была на левом фланге, и участникам эксперимента сразу же госнаграды, хорошие премиальные, и в отпуск на две недели. Оружие испытывали, разумеется, психотронное.

– Прибыли, короче, на двух машинах серебристого цвета, короче: на одной излучатель, как спутниковая тарелка, короче, другая машина типа штабная – внутри одни экраны, понял, короче? И головастики вдоль бортов сидят, короче, смотрят на экраны большими очками, по клавишам шлепают, короче. Короче, наука! Понял?

– И ты это сам видел, короче?

– Не, сам не видел, пацаны из второй роты видели, они врать не станут, короче.

Я на такие разговоры выработал разумную, на мой взгляд, реакцию: тихонько отходил в сторону, короче.

К наградам я не тянусь, зарплаты хватает, а в отпуск мне некуда, разве что к родителям. Меня дома даже кошка не ждет, потому что ее у меня нет. Квартира есть, а кошки нет. Государство коммуналку на себя взяло, так пусть оно на себя и экспериментаторов из Москвы берет. А то, ходили еще слухи, что к медалям и отпуску прилагалась преждевременная седина, а к ней бессонные ночи и подписка о неразглашении. И руки у тебя потом так дрожат, что вообще непонятно – твоя подпись там, или не твоя.

Но, чего уж там, именно эти ребятишки появились ой как вовремя. Спасибо Москве и его товарищам, что нас вытащили. Здесь лучше, чем в том блиндаже.

– Кстати, это что? – спросил я, – Летающий остров Лапута?

Спрашивать было не у кого, на самом деле. Это я спросил, чтобы голос живой услышать. Я был один в приемном покое.

Конечно, это не был приемный покой. Это был шлюз, тамбур, или прихожая, кому как нравится. Домашним уютом здесь и не пахло, так что, пожалуй, шлюз. Абсолютно металлическое помещение три на три метра, и в высоту всего два, не распрыгаешься. Взгляд уставал фиксировать тесноту помещения. Зато пол рифленый, как лист алюминия в нашем пикапе, только черный. Стены шероховатые, стальные или титановые, это если про цвет. А на ощупь – пластмасса, теплая, приятная. Низкий потолок был такого же оттенка, и, скорее всего, из того же материала. Индустриальный пейзаж, скупой, лаконичный, практичный – пол и стены легко отмывать от крови. И даже до потолка можно достать тряпкой. Мне доводилось отмывать кровь. Я интеллигент: для меня важно, чтобы все было легкодоступно, у меня вообще руки маленькие. У меня даже чётки маленькие, с крохотными узелками, настолько маленькими, что их приходилось подтягивать маленькими пальцами, а не грамотно двигать вперед большим. Я не печалился, потому что большой палец – это эго.

Чего только не лезет в голову в этом шлюзе, или в склепе.

Голова болела. Я знаю, что в черепе нет нервных окончаний и в голове болеть нечему – но моя болела. В ней что-то постукивало, потрескивало и гудело. И слева, в районе виска, кто-то давил деревяшкой, будто вмазали битой, и она немного застряла. Это было самое неприятное, я даже потрогал рукой – нет никакой биты, конечно. Бревном прилетело, там, в блиндаже. Что ж, могло быть хуже. Я уже догадался на этой войне, что ощущение боли гораздо лучше полного отсутствия ощущений.

Я сидел на полу, прислонившись к стене, автомат лежал передо мной грязный, вряд ли рабочий. Я равнодушно смотрел то на него, то на пол, то на стены. Сил хватало на то, чтобы сидеть, и иногда думать. Даже не думать, а вяло разглядывать воспоминания. Свет в шлюз несли два продолговатых, вытянутых по горизонтали, светильника, они были утоплены в стены заподлицо, словно иллюминаторы. Один в стенке у меня над головой, и один напротив, оба под самым потолком.

– «Наутилус» капитана Немо, – сказал я, вновь демонстрируя пространству свою детскую начитанность.

Пространство не отозвалось. Ну и пусть, Бог все равно слышал. На самом деле я мог даже молчать, Он и так знает, что я книжки читал. Я ведь Интеллигент.

Справа клацнуло и начала отъезжать дверь. Конечно, не дверь, а настоящий люк, и я даже огорчился, что он не шипел сжатым воздухом, как в кино. В шлюзе стояла органичная, столь подходящая этому месту, тишина, как… ну да, как в приемном покое, чего уж там. Круг замкнулся.

Дверь ушла вбок, в стенку, и в шлюзе появился Москва. Я узнал его сразу, хоть и видел до этого в полутьме, и вообще, скорее слышал, чем видел.

Сейчас он не казался аквалангистом, которого на пляже побили и отняли баллон. Да и ластов на ногах не было. Он прошел в шлюз, и остановился передо мной. Дверь столь же беззвучно встала на свое место.

– Ага, – сказал Москва, оглядев меня сверху донизу, и зачастил, – Хорошо, что вы очнулись. Извините, что не мог вами сразу заняться, мне…

– Что с ребятами, Москва? – перебил я Москву, и поморщился от боли.

Бита отклеилась от виска, в голове теперь стучало и свистело, так что трескотня Москвы была не ко времени. Вдобавок, я осознал, что сижу на ладони левой руки, и совсем ее не чувствую, отдавил. Пошевелился, попробовал высунуть руку, но она не послушалась, приросла к корме, как буксир-толкач к перегруженной барже.

Москва сделал пару шагов ко мне, наклонился, внимательно посмотрел в глаза. Не знаю, что он там увидел. Взгляд у него был цепкий, пронзающий череп насквозь, но не пугающий, а какой-то очень профессиональный, настоящий, будто он и впрямь разглядел нечто на дне моей черепной коробки. Я даже постарался не отводить глаза в сторону: пусть доктор посмотрит, он же умный.

– С ребятами все хорошо, – продолжая в меня смотреть, сказал Москва, – Я их… усыпил, скажем так. Упаковал обоих, до подхода станции, здесь их не вытащить, нет оборудования. Так что, все хорошо.

Слава и так «спал», а Лешика он усыпил своим голосом. Я даже сам едва носом не клюнул, настолько успокаивающим, погружающим в покой, был этот голос. Негромкий, слабо интонированный и чуть хрустящий, как последние крошки в пакете из-под чипсов.

В то, что все хорошо, я сразу поверил.

– Хорошо, – сказал я вяло, потому что в голове снова стукнуло, и на лице это наверняка отразилось.

– Теперь ваша очередь, – ободрил меня Москва, заметив гримасу.

– Это очередь в рай, Москва? – спросил я, – Или и меня усыпят, до подхода станции?

Москва отвел взгляд, выпрямился, и сказал с укоризной:

– Я вас сюда едва заволок. Вы сколько весите-то? А я один. Москва…

– Столица нашей Родины, – не удержался я.

– Ага, – согласился Москва, – Вы встать можете? Я вижу, вы на руке сидите. А почему вы сказали «Москва»?

Лучше бы он про руку не напоминал. Я еще раз попробовал с нее слезть, но рука не послушалась. Я тогда понял, что у меня там в штанах дырка, и я стыдливо ее ладошкой прикрываю, Интеллигент все-таки.

– А что? – спросил я, – Не Москва разве?

И показал, показав кивком головы вверх, что знаю, откуда ты, друг. От кивка заболело еще больше. Стукнуло в макушку, пронеслось вдоль позвоночника и остановилось в той самой ладони, которой я подпирал свой маленький земной шар.

– Бери выше, – сказал Москва и улыбнулся, очень солнечно, совсем как ребенок.

– А выше Москвы ничего нет, – уверенно сказал я, потому что знал это с самого детства.

– Я буквально, – сказал Москва и посмотрел вверх, примерно туда, куда я кивал.

– Ангелы… – усмехнулся я, – Что ж, я не против… А крылья где?

Вместо ответа Москва протянул мне руку, и поманил жестом – вставай, у тебя самого есть крылья… ох уж эта моя внутренняя романтичность, чего только не увижу в обычном движении чужой ладони.

Я пошевелился, сполз таки с собственной левой руки, и протянул Москве правую. В конце концов, он моложе меня и прямо сейчас в лучшей форме, пусть помогает старшему товарищу.

С помощью Москвы, бывшего Феди, я встал, распрямился, и тут же протянул вверх руку, проверяя досягаемость потолка. Да, он тоже был пластиковый и теплый. Потом посмотрел вниз.

– Автомат оставьте, – попросил Москва, – Он испорченный, и здесь вам не понадобится.

– Испорченный «калаш» мне нигде не понадобится, – проворчал я.

Тоже мне, «испорченный». Даже я, Интеллигент, так не выражаюсь. Но автоматик мой да, отгулял свое. Он еще в блиндаже отгулял, на самом деле. Вопрос не в нем, а во мне – я отгулял, или еще потопчусь? Москвичи меня наверняка отправят в госпиталь. Сейчас я ничего не чувствую, а потом как начну, так все сразу и почувствую – и голову, и левую руку, и еще что-нибудь обнаружится. Главное сейчас – на ребят поглядеть, убедиться, что с ними «все хорошо», как сказал Москва.

Рука у него была теплая, в меру сильная: не клещи, как у грузового слона Лешика. Но подниматься мне Москва помогал с определенным усилием, потому что я был чуть выше него ростом, обременен бронежилетом и неуверенно стоял на ногах.

– Как тебя зовут, братишка? – спросил я, – А то всё «Москва, Москва»…

– Родион, – смутился он, пожимая так и не отобранную у него мою руку, – Отец так назвал… делать ему было нечего. Можно Радий, если хотите.

– Можно на «ты», если хотите, – передразнил я его, – Радий… пожалуй, да. Радий лучше, чем Радон, или Радио… С таким именем и позывной не нужен. Или у тебя есть?

Он отрицательно замахал головой, отбиваясь от самой возможности иметь какой-то там позывной. Еще один интеллигент, подумал я.

– А я Интеллигент, – представился я, – Если сложно выговаривать, можно Дмитрий, или Димыч… хотя нет, это как-то не комильфо, я же не кочегар. А, можно Димон. Только не Дима, сразу предупреждаю!

Дима я был для мамы, а для отца всю жизнь Димка. «Димку» я даже не предлагал никому, а насчет «Димы» сразу предупреждал, чтобы потом не объясняться.

В голове кольнуло, и я спонтанно сжал Радию руку так, что он поморщился. Это вышло неловко, я сам смутился, расслабил зажим и Радий вежливо завел свою руку за спину, на всякий случай.

– Нет уж, – сказал Радий, – Пусть будет Интеллигент, так безопаснее.

– Как хочешь, – пожал я плечами, – Мне тоже так привычнее.

Потом я вежливо обошел автомат, постаравшись через него не переступить. Оставайся лежать, старина. Старых друзей мы уважаем, но не настолько, чтобы тащить в ремонт такого истерзанного. Отгулял, так отгулял, Родина новый выдаст. В голове продолжало стучать и попискивать, а слева в виске все так же торчала застрявшая бита. Вроде же выскочила была, и снова тут, что ли?

– Больно? – спросил Радий, внимательно наблюдавший за мной.

– Да так, – отмахнулся я, – Бревном по голове получил. Это что, вот у одного моего товарища в ретикулярной формации застрял снаряд, так всей ротой тащили, еле вытащили.

– Через ухо надо было тащить, – совершенно серьезно сказал Радий, – Вы ведь, наверное, через нос?

Ах ты, шельмец этакий, подумал я. Хоть бы бровью повел, артист.

– Через нос, – признался я, – У него в ушах гранаты торчали, «морковки».

– Ага, – понимающе кивнул Радий, – Тогда да, тогда только через нос. Но в следующий раз обязательно попробуйте.

– Типун тебе, – посулил я, – Какой еще следующий раз…

Ладно, артист, поглядим еще, кто кого. На каждого артиста найдется свой интеллигент.

На физиономии Радия ничего не отображалось, чувствовался класс игры. Я всегда говорил, что московские головастики не только в науку умеют, они вообще люди развитые. Могут и сценку разыграть, Смоктуновский отдыхает. Странное выражение, кстати: почему кто-то должен отдыхать, наблюдая класс? Я бы, например, позволил себе громкое восхищение, а это не совсем отдых, мимика ведь напрягается. Отдых, в моем понимании, это лежать и…

– Вы меня слышите? – поинтересовался Радий.

– Слышу, – вернулся я в реальность, – Выпадаю как-то, плывет в голове всякое. Я же говорил, бревном прилетело.

– Посмотрим, – пообещал избавление от бревна Радий, – Идем? Можете идти?

– Еще раз «выкнешь», понесешь меня на себе, – пообещал я в свою очередь.

– Нет уж, – произнес Радий свое любимое, – Сам давай, можешь ведь, я вижу.

Он повернулся к двери, и та послушно уехала в стенку. Интересно, а где здесь видеокамера, подумал я. Или у Радия в кармане пультик, тоже возможно. Всякие мелкие вопросы отвлекают от боли, это я про себя уже знал. Потому что, когда приходит ответ, он приходит вместе с братьями своими эндорфинами, делающими тебе приятно.

Вслед за Радием я шагнул в дверь, и оказался в очень тесном проходе. Шагни я чуть размашистее, вляпался бы в стенку, до которой было меньше метра. Она была приятно желтая, и этот оттенок я любил: это был этакий рабочий желтый, которым иногда красят внутренние помещения боевых кораблей.

Сие меня успокоило, и даже висок на секунду затих. Я глянул вниз – бревно не отвалилось мне прямо на ноги? Пошевелил пальцами ног, ощутив изнутри ботинки и мокрые, как трава, носки. Надеюсь, это не кровь, а всего лишь блиндажная мокрота, жижа земная. Хорошо хоть, желтизна стен узнаваема и приятна. И вообще, в проходе, в коридорчике этом, было очень светло.

– Хм, – сказал я, – Летающий корабль Робура-завоевателя? Узнаю, узнаю…

– Направо, – сказал Радий.

Я повернулся направо, и пошел перед Радием. Я так понимаю, он в арьергарде остался, чтобы за мной с кормы наблюдать: не рухну ли я, как сбитая ворона. В таких ситуациях самое правильное – это начать другим помогать. И я принялся помогать стенкам, чтобы они не упали: шел, на каждом шаге придерживая то левую стенку, то правую, да еще и проверяя потом, хорошо ли стоят. Так, с моей помощью, стенки чувствовали себя неплохо шага три-четыре. А потом справа начался иллюминатор, большой, снизу начинающийся прямо от коленей и до макушки.

В иллюминаторе стоял день. В свете этого дня далеко внизу торчал блиндаж, совсем убитый, разбросанный, почивший в бозе. Попробуй не почить, когда тебя старательно сшибают артой. Мы висели над этим местом на месте, такая вот тавтология. Висели, как вертолет, только не дергались и не шумели винтами.

От нас до земли было метров, скажем… ничего не скажем. Я не пилот, я не могу в метрах. Попробую в этажах: до земли было этажей минимум десять, или все шестнадцать. Я мысленно водрузил на землю шестнадцатиэтажку, она поместилась целиком, и еще осталось место для пентхауза и антенн. Шестнадцать умножить на три будет сорок восемь, плюс туда-сюда еще немного, в итоге метров пятьдесят пять-шестьдесят до земли точно будет.

Я пригляделся: над блиндажом ни дыма, ни огня, только бревна торчат, как шерсть моего бывшего кота после купания. А еще я заметил, что по шерсти кота ползают блохи. Это люди-человеки заняли наше место, ползают, копошатся. Слово-то какое красивое, «копошатся», кошачье слово.

– Маленькие какие… – сказал я, и повернулся к Радию, – А что они там делают?

– Ищут вчерашний день, – жестко сказал Радик.

И челюстью подвигал, словно рельсы перекусил. А глаза у него такие стали, что я подумал: так вот вы какими бываете, москвичи. Понятно, почему у нас такое классное вооружение. Зубастые головастики водятся на Руси, сумеречные.

– Не бойся, они нас не видят, – сказал Радий.

– А я и не боюсь, – пожал я плечами, – Я привык на войне доверять своим. Вы же знаете, что делаете?

– Знаем, – уверенно кивнул Радий, – Топай, Интеллигент, дел много.

Это было неожиданно: я уже уверил себя с печалью, что буду Димитрием, или Димасом, и мне этого не хотелось, честно. Это у тебя, Радий, имя такое, что позывной не нужен. А я привык быть Интеллигентом, вежливым, аккуратным, смиренным.

– Топ-топ, – сказал я, и прошел мимо иллюминатора.

Где-то внизу блохи остались искать вчерашний день, копошась на останках нашего блиндажа. Блохи были вооружены, наверняка озлоблены, и даже иногда поднимали головы вверх. Мне не было страшно. И потому, что я на самом деле своим доверяю, и потому, что голова все еще трещала, заполняя картину мира собственной болью. Какие там еще блохи…

– Хорошо они нас вчера, – сказал я, – Как это, «число аккаунтов, погибших при взрыве домена, превысило…». Смотрел «Три сервера на Плющихе»?

– Смотрел, к сожалению, – скривился Радий, – Дурь собачья.

– Согласен, – сказал я, – Уши бы оторвал за такие римейки. Но внизу нас хорошо потоптали, и если бы не вы, уже бы…

– Уже бы точно, – согласился Радон, – Это я еще мягко, стараясь не задеть чувства зверствующих.

– Во-во, – сказал я.

Мы, два интеллигента, уже понимали друг друга с полуслова. Этого не хватает в окопах: когда про войнушку тебя понимают, а про Куприна не очень, несмотря на обильное присутствие классики в школьной программе.

– Однажды на море я видел краба, – начал я, шумно глотая воздух, – который никак не хотел умирать. Он замахал клешнями и полетел, представляешь!

– И что? – осторожно спросил Радий.

– Все равно сбили, – грустно выдохнул я, – У него одна клешня больше, так что стал загребать, пошел по кругу, снайпер пристрелялся и сшиб его, бедолагу.

– Какая жалость, – сказал Радий без тени жалости, – Мораль здесь проста: не отращивай клешню, будь по жизни симметричен – и снайпер промажет.

– Будь симметричен, чудный девиз, – сказал я, – А ты знаешь, что для вороны мы дно?

– Не понял? – не понял Радий.

– Когда ворона пикирует, она вроде как ныряет на дно своего воздушного океана, – пояснил я, – С ее точки зрения, мы на дне.

– Значит, там внизу падальщики, донная рыба, – задумчиво сказал Радий, показывая на блох, копошившихся на земле.

Это стало бы моим возвратом к печали, и я не посмотрел туда, куда показывал Радий. Он вздохнул, отвернулся и кивком головы показал: топай, несостоявшаяся падаль. Конечно, вряд ли он так подумал, но так подумал я, и порадовался: «падаль» я сам себе прощу, а вот что «несостоявшаяся»… Боже, какая радость! Как хорошо иногда быть несостоявшимся!

– Я бы на твоем месте тоже радовался, – сказал Радий, заметив, что я улыбаюсь.

Он явно хотел пояснений, но я промолчал. Пусть думает, что я обрадован своей сопричастности к сонму живых. За исключением некоторых малозначимых филологических нюансов, так оно и есть.

– Налево, – сказал он через несколько шагов, – Посмотришь на товарищей, тебе это нужно.

На весах моей субъективной оценки Радий болтался между мудрым дедушкой и окопным братишкой, и сейчас оказался в районе дедушки. «Тебе это нужно», надо же.

Дверь слева уехала в стенку сама, едва я к ней повернулся. Глянул на Радия, и он тут же пояснил, опустившись с дедушки-ментора до просто старшего товарища.

– Я дал тебе кое-какой доступ, так что Рама засек твое движение, проанализировал наши разговоры и решил, что ты сейчас войдешь.

– Блатное имя, четыре буквы, – оценил я самого Раму, – Как я понимаю, вся летабла в камерах и микрофонах, а Рама дежурный.

Радий подтолкнул меня в дверной проем, и уже в спину сказал:

– Рама компьютер, а дежурного на модуле нет. Здесь вообще никого нет, кроме нас.

– Ты один? – удивился я, оборачиваясь в проеме, – Вот уж… Дефицит головастиков на Москве-реке.

– Ага, – молвил свое любимое словечко Радий, – Непонятно только, почему при таком дефиците головастиков столько жаб.

– Подкормка хорошая на Москве, – сказал я, и аж тошно стало от банальности, известной всем и каждому последние пятьсот лет, – А твой Рама молодец, крутой софт, ничего не скажешь.

– Башкой не крути, не найдешь, – сказал Радий, останавливая мои попытки засечь хоть где-нибудь камеру, – Рама крутой в рамках твоего доступа. Рама в рамках, так сказать.

– А доступ даешь ты, – понял я, – И если бы не было доступа, то?

– То ты или не вошел бы вообще, или уже летел бы вниз, на дно, – честно сказал Радий.

Меня такое не унизило, я понимаю, я тоже на войне. Не такое видал. А через пару шагов и секунд я увидел ребят. Прямо перед нами стояла вчерашняя взбесившаяся кровать, ходячий кран, а на нем в стеклянной ампуле, как принцесса в хрустальном гробу, лежал Слава. Я таких видывал в Кунсткамере на Университетской набережной, только поменьше и в формалине.

До Славы был метр. И этот метр надо было пройти. Я остался на месте, потому что и так хорошо было видно: Слава лежит, как есть, в рваном бронике, грязный и недвижимый. Очень грязный, и очень недвижимый: клапаны от пустых карманов как взлетели, так и замерзли в воздухе, не решаясь опуститься. Так листья в моем детстве спасались от дворника, гонявшегося за ними с моторизованной трубой-ветродуем. Дворник бегал за листьями, пытаясь согнать их в кучу, пригодную для расфасовки в мешки, а листья убегали, кружились, не желая заканчивать жизнь на свалке.

Карманы у Славика, как те листья, сорвались со своих мест и повисли в воздухе, неестественно и жутко.

Шнурки! Шнурки на ботинках тоже взлетели, и не опали, будто их кто-то до сих пор тянет вверх, а они не хотят расставаться с ботинками, потому что ботинки берегут ноги, а ноги пока что принадлежат Славе. Еще бы и ноги взлетели… Что-то сверкнуло, я присмотрелся – крестик повис у Славы над шеей, на тоненькой веревочке, не на цепочке. Славик не любил цепочек, да их никто у нас не любил… а чего это я о Славе в прошедшем времени? Лицо-то у Славы живое!

Лицо у Славы живое, Слава спит. Не умер, не замерз, не отключился – просто спит. Мирно, как малыш, только не розовый. Вполне военный малыш, чумазый, побитый, только что из блиндажа. Уточню: из-под блиндажа, так правильнее.

А позади всей этой конструкции из крана и гроба несколько стеллажей, или полок… четыре, посчитал. Я все считаю, чтобы хоть иногда ощущать себя технарем, а не отбитым гуманитарием. Одна полка пустая, на двух такие же гробы, с откинутыми стеклянными крышками, а самая нижняя закрыта, и дай-ка я догадаюсь, кто в ней лежит.

Не будь я второй год на войне, позволил бы себе куда больше чувств. А так просто спросил:

– Что это?

– Капсулы, – сказал Радий, – Там время почти остановлено, за год нашего внутри капсулы пройдет полсекунды. Когда подойдет станция, мы воспользуемся ее медотсеком, вытащим твоих друзей и отремонтируем.

– А когда подойдет станция, – глупо сказал я, вроде как спрашивая, но не спрашивая, а стараясь не удивиться.

– А зачем тебе знать, – пожал плечами Радий, – Скоро. Я тебе потом объясню, ладно? Сейчас ты должен верить, что с твоими товарищами будет все хорошо. Капсула автономная, практически неразрушимая, и открыть ее можно только на станции. Есть, конечно, нюанс… но об этом потом. Сначала тобой займемся.

Мне нравится приличная речь: без «бэ-э» и «мэ-э», без «типа» и, тем паче, «окей». Но на войне мат, нарочитое, экономии энергии ради, безмолвие и, в лучшем случае, солдатская смекалка. Можно сказать, что смекалка заменяет там весь блеск человеческого интеллекта. Однажды в окопе мне заметил с укоризной один товарищ: «Ты растворяешь меня в своем интеллекте».

– Твою мать, – интеллигентно сказал я, – Это все что, эксперимент? Радонище, у меня сейчас башка лопнет.

В ситуации интеллектуальной неразберихи я катастрофично глупею, опускаясь на пару уровней ниже себя обычного: начинаю тупо шутить, изображать быдло, портить речь и впечатление о себе. Потом жалею, пытаюсь восстановить реноме – но это потом.

– Ты говорил про нюанс. Что за нюанс? – это я уже так спросил, в никуда, лишь бы отбиться от очередной неожиданной вспышки в башке.

В голове, конечно же, в голове. Ладно.

Радий будто не слышал моих вопросов. Он приблизился к капсуле, оставив меня одного в незакрытом дверном проеме. Теперь позади меня был иллюминатор с вражеской донной рыбой глубоко внизу, а впереди Радий с капсулой. Я заметил, что у меня похолодели руки: это признак беспомощности, брат. Когда я ощущаю себя беспомощным,у меня руки мерзнут. Поначалу я совсем холодными пальцами воевал, с трудом охватывая цевье.

А сейчас я зафиксировал неприятное ощущение: вот передо мной Радий со своей капсулой, и они как бы вместе. Они одинаковые, у них общая реальность, они в своей тарелке, общей – а я в другой тарелке. Я не такой, я ничего не понимаю, у меня раскалывается башка… голова. Я даже не в тарелке, я завис между чужими силами: с одной стороны донные блохи, а с другой Радий с капсулой, которую может распечатать только крейсер «Варяг», который подойдет неизвестно когда, или вообще никогда. Мне про крейсер легче думается, чем про станцию, которая станция.

И все это вызывает у меня чувство беспомощности. Я от него полчаса бегаю, стараюсь, кривляюсь, но оно не проходит. Вот, уже и руки похолодели.

– Я всего лишь хотел, чтобы ты убедился – мужики в порядке, – сказал Радий.

Очевидно, в его понимании так и было. Это же совершенно нормально, валяться в капсуле с остановленным временем, как принцесса в хрустальном гробу. И ждать какого-то крейсера, словно принца.

– Можешь подойти, посмотреть на второго, – сказал Радий, – Он тоже не выжил бы, если бы не капсула. А так выживет, уверяю тебя. Как ты думаешь, легко мне было запихивать его в капсулу?

Прозвучало по-детски, словно похвалу выпрашивали.

– Нелегко, – согласился я, даже не пытаясь представить себе этот процесс.

– И я о том же! – радостно всплеснул ручками Радий, будто мои слова доставили ему, крайне занятому человеку, облегчение, – А теперь глянем, что с тобой. Думаю, тебя тоже перевязать надо. Будь симметричен, Интеллигент!

Глава 4. Психология.

Радиосигнал может быть маркирован, как я понял. Или нет, не радиосигнал, а сама радиоволна. Не представляю, как можно маркировать волну, но головастики могут. В таком случае любое радиоизлучение без маркера вызывает прилет самонаводящейся ракеты. Только вышел в эфир – жди прилета.

Умные пули разрываются в двадцати сантиметрах от цели, распыляя облачко микроскопических, зато нагретых до трех тысяч градусов, поражающих элементов. Такие осколочки долго не живут, миллисекунды буквально, но успевают прожечь не только обычную пехотную скорлупу. И тогда в косточки людей-человеков вонзается перегретый полумиллиметровый осколочек, испаряя вокруг себя мясо и кровь.

Слова-то какие милые – облачко, осколочки, косточки… Детский утренник с мишками, зайчиками и этими, как их, бурундучками, полосатыми такими. Полосатенькими, я хотел сказать.

– Я однажды видел такого, располосованного на ремешки, – сказал я, возвращаясь в разговор, – Непонятно было, человек это, или бурундук, только очень большой, сорокалетний.

– А возраст как определили, по годовым кольцам? – спросил Радий.

– По кольцам, – сказал я, и стало противно.

Мне не нравилось, когда Радий шутил о войне. Это я имею право шутить, а он, московский головастик, не имеет. Право скалить зубы, рассуждая о смерти, имеет тот, кто видел, как живого еще… э-э, я ведь не люблю про это. Делать мне нечего, пускаться сейчас в подобные воспоминания. Мне бы наоборот, вытряхнуть из себя сотню-другую картинок, чтобы между ушами возникло пустое пространство, доступное для более радостных впечатлений.

– Извини, – сказал Радий, – Вижу, что тебе не нравится, когда я пытаюсь острить. Наверняка считаешь, что я не имею права…

– Не имеешь, – твердо сказал я, – И не рассказывай ты мне больше о том, что вы там понапридумывали в своем институте. Меня такое не веселит.

– Извини, – снова сказал Радий, и было видно, что он искренне расстроен, – Сильно я тебя дернул?

– Сильно, – признался я, – И я еще долго буду булькать, не сомневайся. Я ведь русский. Мы, русские, живем не предвкушением, а послевкусием, мы даже ёлку ставим не за месяц до Нового года, а тридцатого декабря, зато держим потом до майских.

Интересно наблюдать других человеков. Радий приподнял брови, чтобы истина про русскую ёлку легче входила в мозг. Такие, как Радий, поглощают мир глазами, а через выхлопную трубу рта сливают отработанное вымученное слово. Как говорил Иисус, человека портит не то, что в него входит, а то, что из него выходит.

Это я все еще злюсь.

Мы с Радием сидели на мостике, кушали и разговаривали. Аккуратно обработанные мои травмы оказались более чем совместимыми с жизнью. Не знаю, чем там Радий меня исколол, но заживало, как в фильме про будущее – раз, и рассосалось. У меня рассосалось на обеих ногах, левом бедре, обоих плечах, и проще перечислить, где все было и так в порядке, чем те места, куда мы с Радием меня укололи, пшикнули аэрогелем, перебинтовали и оставили заживать. Даже голова не болела, стукнутая бревном. Одним словом, далеко шагнула московская наука, в войска бы такие препараты.

По мере затихания боли начала просыпаться совесть. Еще немного, и я сбегу вниз, внутрь войны, без расспросов про умные пули и маркеры, встроенные в радиоволну. Так что, миндальничать с чувством вины этого московского паренька у меня времени нет.

– Молодцы, что понапридумывали, – я попробовал успокоить Радия.

– Не понапридумывали, – быстро возразил Радий, цепляясь за возможность вынырнуть из виноватости, – Это только проекты, даже не на уровне техзадания.

Захотелось сказать, что очень добрые души у них в институте работают, но я не сказал. В мире ситуация такова, что лучше уж пусть придумывают, да еще и производят в больших количествах. Чем больше они сделают, тем меньше наших поляжет. А гуманизмом займемся после победы.

Мостик был небольшой, два на два примерно. Он напоминал размерами салон престижного внедорожника. И наш БТР напоминал, скромностью убранства. Кресла были откровенно авиационные, с кнопками на подлокотниках, рычажками, джойстиками… я даже не приглядывался, все равно не пойму. Но впечатляло! Нас, пехоту, всякая летабла впечатляет, чего уж там. Особенно, если над головой здоровенный фонарь кабины, причем цельный, как большая капля. Радий заметил, что я в очередной раз бросаю взгляды на этот, совсем не окопный, антураж, и заерзал. Ну давай, подумал я, спроси наконец.

Дело в том, что крайне неприятное чувство недопонимания уже несколько минут висело на мостике. Словно кто-то из нас двоих обязан испортить другому настроение, но тянет, и тянет, и тянет, как начальник, стесняющийся объявить тебе, что ты уволен. В нашем случае это было заметно по тому, как Радий отводил взгляд, невпопад улыбался смущенно, и вздыхал, не зная, куда деть свои руки.

– А почему ты не спрашиваешь ничего? – спросил наконец Радий.

Оказывается, я хороший психолог. Я знал, что он это спросит, и у меня меня было всего два варианта: «Почему ты не спрашиваешь» и «Почему ты не удивляешься». Приятно, что Радий выбрал первый. Я бы и сам его выбрал.

– Потому что не положено, – ответил я, – У нас ведь спрашивалку отбивают в первый месяц по прибытии. В Уставе внутренней службы вообще не предусмотрена возможность проявления любопытства, «почемучки» у нас из карцера не вылазят. И «знайки», кстати, тоже.

Конечно, это откровенное вранье и глупость, но сейчас была моя очередь вводить товарища в замешательство. Ибо, раз ты такой, что не стал мне сам рассказывать, то какое у меня право быть лучше тебя? Нет у меня такого права. Права нет, а возможность, конечно, есть… но ведь это всего лишь возможность, а не обязанность.

Зато теперь сижу, наблюдаю мучения товарища – экая, право, радость. Я даже демонстративно проявил самодовольство, вытянув ноги и откинувшись в своем кресле.

– Да? – смутился Радий, – А я подумал, ты стесняешься.

– Я человека без кожи видел, – сказал я, – Стесняюсь, ишь…

Это я снова наврал, никого я без кожи не видел. Зато снова сижу, наблюдаю смущение товарища, веселюсь. У нас, на войне, всякий повод для радости только приветствуется.

– Я не могу тебе все рассказать, – выпалил Радий.

– А мне все не надо, – успокоил я москвича, – У меня всего два вопроса. Тебе с какого начать, с легкого или с простого?

Все четыре кресла могли крутиться на месте, и теперь стояли, как в электричке – пара кресел напротив другой. Радий сидел от меня по диагонали… и я вдруг подумал, что это самое дальнее направление, захоти я дотянуться и врезать. Специально далеко сел, что ли? Так бывает, когда всю дорогу ощущаешь к человеку хорошее расположение, и вдруг с неприятным удивлением обнаруживаешь, что на самом деле давно хочешь двинуть ему в челюсть. Словно ощущая мои мысли, Радий, безусловный головастик и вообще развитая личность, заерзал в своем кресле и уселся поглубже. «Ремнями еще пристегнись», подумал я.

Радий глазами потрогал крепления ремней на подлокотниках. «Молодец», подумал я. Радий отвернулся от креплений и положил свои руки на подлокотники. «Ну и ладно!», подумал я весело.

– Странно, – сказал Радий, – Я думал, что не так буду с тобой объясняться. Думал, все само как-то получится, по ходу дела. На самом деле мне уже пора, и поэтому… первое – я не москвич. Это был легкий вопрос?

– Не умничай, – посоветовал я, – Такого вопроса вообще не было. Мне все равно, где твой НИИ, я не такое видал. Меня летающей тарелкой не удивишь.

– Это не летающая тарелка, – сказал Радий, – Это шлюзовой модуль, он применяется в случаях, когда стационарный портал еще не налажен. Энергии не хватает для полноценного портала… ну, знаешь, огненный квадрат в воздухе, запах озона, все искрит, волосы на голове подымаются от статического напряжения… Ты же кино смотришь, фантастику? Когда прибудет серьезная техника, наладим стационарный портал.

– Я хотел спросить, что такое «станция», – сказал я.

Радий наклонился вперед, как заговорщик, поставил на колени локти и положил на ладони голову. Захоти я ему дать сейчас в лоб, даже наклоняться бы не пришлось. А я едва не захотел, потому что он стал напоминать учителя, которого достали тупые вопросы учеников, и он уже устал объяснять.

– Станция, – сказал Радий, – это станция. Экипаж четыреста человек, две силовые установки, два медблока, и многое еще всякое. Понятно?

– Вполне, – сказал я, – Продолжай. Простой вопрос угадаешь?

У меня есть дурная привычка смотреть прямо в глаза человеку. Некоторых это коробит, а однажды мне так и сказали: «Чё уставился!». А я не уставился, у меня просто минус полтора тогда было, мне присматриваться надо. Позже я зрение исправил, ездил «на лазер» в Москву, но привычка изучать чужую радужку осталась.

Радия мой взгляд тяготил, как тяготит кота созерцание тапка в руке хозяина. А еще так на меня электрик смотрел, когда я спросил, сколько он с меня возьмет за новый электрощит. Электрик мялся, вздыхал, корчил рожи, и наконец выдавил цену, которую даже я счел заниженной.

Назови цену, Радий, я очень большой мальчик, я все пойму.

– Я не могу взять твоих друзей с собой, – произнес Радий так, будто его душили за горло, – Меня здесь не должно быть, понимаешь?

– Это меня здесь не должно быть, – сказал я, и добавил, чтобы он не сомневался, – Но я есть.

Радий вскочил, неловко зацепившись карманом штанов за подлокотник, тут же чуть не упал, взмахнул крыльями и схватился за спинку соседнего кресла.

– Чёрт! – воскликнул Радий, вылупив на меня зенки… да, я именно так и подумал, увы, – С тобой дьявольски тяжело разговаривать! Лучше бы ты был солдафоном!

– А я и есть солдафон, не сомневайся, – спокойно пожал я плечами, – Садись, в ногах правды нет.

И показал ему взглядом – туда садись, где сидел, там нагрето. Мы в блиндажах всегда пристраивались на нагретое предыдущей задницей, не пропадать же теплу. Кстати, насчет тепла… какие хорошие таблетки мне дал Радий: и тепло, и весело, и ничего не болит.

Радий упал в кресло, как ослик на веревочках, которому надавили пальцами в дно. Была такая игрушка в детстве, ослик на тумбочке: если в днище нажать, ослик складывался на шарнирах, как Майя Плисецкая. И Радий сложился-таки, бездыханной усталой лебедью пав на дерматин авиационного кресла.

Слабы нервами наши головастики, однако. Окопы, конечно, таких перевоспитывают и укрепляют, но в окопах им не место. Слишком расточительно для страны, посылать таких на войнушку.

Ух Ты, Господи, как же хорошо внутри!

– Ты меня не слышишь… – простонал Радий, и было видно по физиономии, пошедшей глубокими бороздами морщин, как он измучен отсутствием у меня слуха.

– Радий, хочешь, спою? – спросил я, нечаянно добивая Радия: он едва не стекал по креслу на палубу, с трудом удерживая туловище руками, сжимавшими подлокотники.

– О Боже! – воскликнул Радий, – Да заткнись же ты!

– Это ты Богу? – уточнил я.

– Тебе! – крикнул Радий, – И я не Радий, я Родион!

– Да вы убили, Родион Романыч, – сказал я.

– Э-эх… – из Радия вышел воздух, но краснота лица не прошла.

– Нет, это вы убили, Интеллигент окопный, и спасибо вам, – сказал Радий бесцветно, как папаша, ожидавший рождения, наконец, сына, но уже в шестой раз услышавший, что опять будет дочь.

После этого Радий напрягся, подтянул свое растекшееся туловище обратно в кресло, на несколько секунд стал похож на гимнаста, освоившего кольца, уселся прочнее в кресле, крякнул пару раз… Я наблюдал за этими эволюциями крейсера на рейде спокойно, как на экране. Мне было хорошо, как-то равномерно весело, и очень хотелось набить брюхо сытной здоровой пищей. Люблю посмотреть хороший спектакль перед едой.

– Скоро ты придешь в себя, Димитрий, и все изменится. У меня не было другого выхода, кроме как обезболить тебя по полной. И у меня не было другого выхода, кроме как…

– То есть, у тебя уже двух выходов не было? – невинным тоном попросил я уточнить.

– … кроме как сняться с орбиты, чтобы вас вытащить. Я полтора витка наблюдал, как вас убивают. А потом не выдержал, нырнул вниз, на дно, как твоя ворона. Докаркался, черт возьми.

Я слушал, удерживая внутри гортани слова, стремившиеся испортить меня, как почти все то, что выходит из человека. Какие-то признаки разумности уже проявились в голове после нескольких минут полной отключки от реальности и погружения в нелепую радость. Интересно, отходняк будет?

– Я снялся, вытащил вас, и нажил себе проблем. И тебе, Димитрий, тоже. Потому что я не могу подняться вместе с людьми в капсулах, понимаешь? Это не вопрос, не отвечай.

– Да я слушаю, – протянул я, больше прислушиваясь к своим ощущения, чем к словам Радия… Родиона, пардон.

Никогда еще в моей жизни человек так лихо не менял свои имена. Надо будет рассказать пацанам, посмешить и удивить. Этого они от меня и ждут, я ведь Интеллигент.

– Не бойся, плохо не будет, – сказал внимательный Родион, – У них… у нас медицина на высочайшем уровне. На высочайшем. Итак… Итак, мне придется оставить капсулы здесь… я как-нибудь смогу объяснить их утерю… да никто и не проверяет их никогда, поводов не было еще ни разу. Да, я оставлю их здесь, вот. Так я и сделаю.

Похоже, он прямо сейчас размышлял, принимая какие-то, непонятные мне, решения. Я слушал, успокоенный словами про «высочайшую» медицину. Оказывается, я боюсь боли, надо же. И мне, как маленькому мальчику, нужны слова, чтобы успокоиться и снова начать верить в хорошее будущее.

– Оставлю на время… только не знаю, на какое. Потому что мне пора, Дима. Понимаешь? Пора.

– Понимаю, Родик, – сказал я в отместку.

Дима, так Дима, чего уж там. Оставишь на время – так оставляй. Времени у нас целая вечность, и вообще этот мир есть иллюзия, майя. Какая разница, что происходит во сне?

– У тебя нет права меня в чем-то винить, – сказал вдруг Родион, и побледнел.

Став белым, он вмиг похудел лицом, отек вниз… нет-нет, это не таблетки на меня так действовали: Родион и впрямь заострился, сдулся, весь пошел углами и выступами от переживаний. Казалось, он сдерживает себя, чтобы не зарыдать или хотя бы разораться на себя самого.

– Я не виню, – сказал я, на самом деле ничего не понимая.

Родион не поверил. Он сидел по по диагонали от меня, сдувшийся и неловкий, беспомощно опустив взгляд на палубу и закопавшись в тяжкую глубину чувств. «Сейчас ты скажешь, что не надо было всего этого делать», – подумал я.

Родион поднял глаза.

– Ладно, – сказал он сам себе, – Я все-таки скину вас где-нибудь, всех троих. Вы сможете пересидеть, пока я не придумаю, что делать. А если не придумаю… тогда… тогда…

– Тогда все само рассосется, – пообещал я как можно беззаботнее.

Родион не был воякой, и не верил в то, что иногда любая неприятность сама рассасывается. А я верил, у меня, бывало, рассасывалось. На войне иногда даже беременность рассасывается, чего уж там. Даже если Родион не поверил моим словам, пусть хоть от голоса моего успокоится. Тем более, я толком все равно не понимаю, что происходит. Да, это так: если спасены мои товарищи, то мне все равно, что там у Родиона в башке не клеится. Пока действует обезболивающее, я буду просто участвовать в игре, подстраиваясь и принимая ее такой, как предложит Родион.

Я прислушался к себе – как оно, еще тащит? Действие препаратов было удивительным, никакого сходства с привычным армейским промедолом. Тихо, спокойно и немного равнодушно было сейчас внутри моего ума.

– Ты можешь предложить место, куда вас скинуть? – спросил Родион, – Спустить, я хотел сказать. Надо спрятать капсулы… и чтобы у тебя было алиби, что ли… хотя…

– А давай ко мне домой, – предложил я, – У меня двушка в Саратове, места полно.

Сказал, и подумал: «Я же питерский, зачем я про Саратов сказал?». И тут же вспомнил, что и не питерский.

Родион посмотрел на меня, оценивая состояние. Потом хмыкнул, поняв, что пока что моим словесам верить не стоит. Я им и сам не поверил, чего уж там.

– Не получится, – сказал Родион, – Второй проход не открыть, а лететь не на чем. Могу на пару секунд вырубить стабилизацию, и нас отнесет гравитационным потоком… километров на шесть, я думаю. Шесть километров на запад у нас что? Лес?

– Берлога там, – неожиданно сказал я, и это было правдой.

В часе-полутора ходьбы действительно была берлога, на которую мы с Лешиком и Славой наткнулись пару дней назад. Переночевали там, отпуская шуточки о своих прошлых жизнях, кто кем был. Сидишь, пьешь самогрейный кофе, наслаждаешься скупым недолгим уютом, и будто на самом деле вспоминаешь, как бродил сто лет назад по этим лесам бурым хозяином леса.

– Родион, а ты знаешь, что медведь на зиму себе задницу залепляет землей, чтобы паразиты не залазили? – спросил я.

Родион вновь кинул взгляд, оценил мою невинность, и произнес:

– Не знаю.

– Как это не знаешь? – удивился я, – Я ведь только что тебе об этом сказал!

Родион не рассмеялся.

– Извини, – сказал я, – В голове что-то… В пяти-шести километрах отсюда на самом деле бывшая берлога, вполне приличная яма в земле, или там окопы были еще в Отечественную. Мы с пацанами раскопали немного, расширили, ночевали недавно там. Можно твои капсулы прикопать, никто не увидит. Никто там не ходит, Родион. Война.

Былую дурашливость как ветром сдуло, и, самое приятное, никакого тебе отходняка. Я всегда знал, что наличие практических дел приводит в чувство. У нас в голову раненые в себя приходили, хватались за пулемет, когда на самом деле надо было.

– Господи, как все коряво выходит, – сказал Родион, – Хотел ведь как лучше. Если спалюсь, то все сорвется… так много сорвется, понимаешь? Столько лет, столько стараний – и все медведю под хвост. Вот же дурак.

И никакого мата, никаких чертыханий, одна лишь печаль в голосе. Никаких тебе рыданий, стенаний и битья головой о переборку. Сижу, наслаждаюсь общением с интеллигентным человеком.

– Мой отец говорил, что лучше плохо ехать, чем хорошо идти, – сказал я, – Не понимаю, о чем ты говоришь, но вижу, что у тебя на самом деле цейтнот.

Родион покрутил ступнями, словно разминаясь перед тем, как натянуть ласты.

– Эй, – позвал я, – Нам не в аквариум, нам в берлогу.

– Что? – не понял Родион, – А-а, шутишь, да… Легко тебе, Интеллигент. На войне все шутниками становятся, да? Иногда жалею, что… Впрочем, у каждого своя война.

– Нам еще медведя выгонять, – сказал я, – Может, тогда и повоюешь.

Мое слово иногда лечит, это я уже понял. Не столько само слово, как спокойствие и уверенность в голосе. В прежние революционные времена мне бы в комиссары пойти, воодушевлять рабочий класс на разбор булыжника с мостовых.

Родион хлопнул себя по коленям ладонями, и я подумал, что это на самом деле мой жест, ну да ничего, я уже и так Родиону простил многое. Например, он меня Димой назвал.

Оттолкнувшись ногой, Родион крутанул свое кресло, и оказался ко мне спиной, а к пульту лицом. Пальцы Родиона заиграли кнопками и рычажками, но я не стал любоваться его игрой. У каждого своя партитура.

Я откинулся в кресле, благодарно вспомнив его создателей, потому что было удобно, в меру мягко, и очень тепло там, где задница и спина. Кресло, оно ведь и предназначено для этих двух важных частей, а подлокотники это так, дополнительные удобства вне рамок технического задания и бюджета.

Когда летабла тронулась с места, я уже почти спал.

Глава 5. Сам такой.

Космический корабль инопланетян улетел. Конечно, это был космический корабль, хоть Родион и называл его «модулем». Слишком много неземного, не нашего, было там, даже сам Родион был не наш.

С другой стороны, это был не корабль. Это была дырка в небе, обрамленная металлом и стеклом. Ни движков с дюзами, ни крыльев, ни лазерных пушек. Кстати, насчет движков: меня всегда забавляло, что в фантастических фильмах корабли летят по космосу с работающими двигателями – синее пламя из кормовых дюз на весь экран, впечатлений зрительских ради и уютного вечера на диване для.

Зачем такое в космосе, непонятно. В космосе двигатель нужен только для разгона, а потом корабль летит сам. Ну да ладно, иногда в кино и звук раздается в космосе, и звезды бабахают.

Модуль в небе пропал, но я еще не пришел в себя. Это был тот самый момент, когда ты уже настолько пришел в себя, что понимаешь, что ты не совсем в себе, но ты еще не настолько в себе, чтобы вести себя так, будто ты в себе полностью. Осознанности хватает лишь для того, чтобы позаботиться о своей безопасности. Я накидал лапника на берлогу, забрался внутрь, пару веток швырнув в сторону прохода. Жутко хотелось спать, просто жутко. Просто страшно было от того, что засну на ходу… на ползу, точнее, я ведь по берлоге полз, а не шел… и не успею накрыть себя одеялом.

Я все-таки герой, это факт: спокойно улегся между двух ящиков, стало снова тепло, как в том кресле… каком еще кресле, Интеллигент, не было никакого кресла.

Сон снится мне странный. Будто я умер, пришел к Богу, а он мне и говорит:

– Извини, брат Интеллигент, но тебе в ад.

– Почему? – возмущаюсь, – Я ведь в тебя верил! Что за хрень, знаете ли: веришь в Него, веришь, а потом тебя в ад!

– А ты в Меня не очень честно верил, – грустно говорит Бог, – Ты в Меня верил, потому что попы вам наобещали, что будет ад. А ты многих людей не любил. Отца своего ты на самом деле не любил. Когда он тебя наказывал, ты хотел, чтобы он попал в ад. И ты в Меня верил, потому что тебе от Меня что-то было нужно.

– Ад? – уточняю я, – Мне от Тебя был нужен ад? Да я хоть сейчас позабуду, как отец себя по коленям хлопал, хочешь?

– Не хочу, – грустно ответил Бог, – Хлопай дальше, пожалуйста.

Вот какой я был развитый мальчик: такой маленький, а уже верил в ад. Неудивительно, что стал интеллигентом, когда подрос.

Плохой сон, весь берложий уют испоганил. Наверняка сейчас проснусь в дурном настроении.

Отворил глаза, как ставни, но свет в голову не проник. Темно. Похлопал себя по коленям – ноги целы? Целы. И руки тоже целы, я же ими хлопал. Уже хорошо, что так много от меня уцелело. Когда по вашему блиндажу долбают от души… интересно, а у них есть душа, у тех, что долбают? Стоп, Интеллигент, суши весла. Начнешь сейчас философствовать не в то время и не в том месте.

Я сел на попу, протянул к голове руки, протер глаза. От моих рук пахло землей, будто они копали окоп целый вечер, и впитали накопанное, как мудрость. Я потянул носом, специально понюхал руки – так вот как ты пахнешь, мудрость.

Сыростью, грязью, холодом. Неуютная какая-то сегодня мудрость, однако. Уж кому какая досталась, Интеллигент: твоя между книгами и землей, не обессудь. То туда, то сюда, то снова обратно, так и живем. Такая вот у нас философская позиция, и это еще хорошо: когда вместо философской позиции один страх, вот это тогда совсем убого.

Таблетки все-таки были хорошие: голова прочистилась очень быстро, ничего нигде не болело и ничто не казалось не бывшим – были на самом деле и блиндаж, и модуль, и капсулы, вот они, обе. Я погладил бок той, что слева: слегка теплая, пластмассовая на ощупь, совсем не страшная. И не скажешь, что внутри не совсем живые.

Нам с Лешиком однажды пришлось ночевать в подвале с тремя жмурами: так ничего, спокойно выспались до утра, а утром ушли.

– Погодите маленько, мужики, – сказал я своим друзьям, запечатанным в наносекунды, – Что бы это ни было, оно вас спасло, и это хорошо. На войне не такое бывает.

Последнюю фразу я мог бы и не говорить, потому что как раз такого на войне и не бывает. Слишком быстро все произошло, особенно высадка меня в эту берлогу. Хотя, что спасет русского, как не берлога? Мне сейчас надо парней прикопать, и к своим. Родион говорил, что капсулы можно хоть на сто метров зарыть, ничего с ними не будет.

А он, Родион, через несколько витков попробует снова появиться, и обязательно что-нибудь придумает.

– Ладно, – сказал я, – Пусть придумывает свое, а мне надо свое придумывать. И придумал я на самом деле вас прикопать, пацаны, потому что дороже ваших гробов сейчас ничего у меня нету.

Родион говорил, что нельзя эти капсулы никому показывать, но я и сам это понял. А еще он обещал рассказать «через несколько витков», о том, кто он такой и что здесь делает.

Не забыть бы спросить, почему он не зеленый. Я привык, что инопланетяне зеленые. Или они зеленые, пока растут, как наши помидоры? Отсюда вывод: сеньор Помидор – это взрослый созревший инопланетянин.

Развеселив себя самого подобными умственными выкрутасами, я принялся за дело. Выбрался из берлоги и попал прямиком в ночь, звездную, странно тихую, будто и нет войны. Наконец-то меня хоть что-то удивило – эта странная ночная тишь. Я даже уши поковырял своими грязными пальцами, но тишины не стало меньше.

Стараясь не будить спящую ночь, я забрался на вершину берлоги и попрыгал, после каждого приземления прислушиваясь к движению земли под ногами. Через несколько скачков земля начала проседать. Раскуражившись, я увеличил амплитуду прыжков, и в какой-то момент свод берлоги пошел вниз. Свалившись набок, я покатился прочь, и едва успел оказаться на ровном грунте, как гробница рухнула.

Да, это была уже не берлога, это было хранилище капсул с бойцами, моими товарищами. Почти метровый слой земли надежно прикрывал капсулы, и вероятность обнаружения этого места кем-нибудь посторонним стремилась к нулю: по местам этим никто не шляется, ибо война.

Честно признаюсь, мне легче стало. Я словно спихнул со своей души бремя неподъемной заботы об этих пластмассовых ящиках, теперь пусть земля их бережет. Наверное, мы потому и хороним своих мертвецов, чтобы передать заботу о них Богу: возьми свое обратно, Господи. Мы, по немощи своей, неспособны для них ничего сделать.

Теперь следовало подумать и о себе. Всплывшую из облаков луну я счел добрым знаком: если уж идти по лесу ночью, так лучше всего при луне.

Однако, куда идти-то… Я мог бы вернуться в расположение, но как я вернусь один? Врать я не умею, а правду сказать не могу.

Да нет, вру, конечно. Я еще как могу врать, если нужно, и если легенда подходящая. Могу соврать, что забыл. Могу соврать, что потерял. Могу, что не заметил. Чтобы выжить, что угодно могу соврать. Вот только сейчас не смогу. Потому что на физиономии моей будет написано, что вру, и каждый подумает, что я пацанов бросил. А сам выжил.

– Родион, – позвал я, – Крути давай скорее свои витки, а?

После сна действие снадобий закончилось, и я осознал свое одиночество, холод ночи и маразм ситуации, в которую влип. Не сам влип, а меня в нее вставили, как нетерпеливый малыш вставляет кусочек пазла в картину – с размаху бац по столу, вдруг подойдет? А потом огорчается и рыдает, потому что не подошло. Можно еще, конечно, края пазла подрезать и снова попробовать, ну да кто малышу ножницы выдаст? Верно, никто не выдаст. Спички, кстати, тоже детям не игрушка.

– Родион, – снова позвал я, вовсе не удивляясь нелепости этого зова, – Родик, это же трындец какой-то, что же делать-то, Родик?

Посмотрел на заваленную берлогу, и подумал: во-первых, это скорее старый окоп все-таки; во-вторых, поутру меня срисуют тепловизором с дрона, как пить дать. Так что, лучше бы мне сейчас тоже лежать в капсуле, а не болтаться на ветру стылой тряпочкой.

Пацаны вот лежат. В кои-то веки инопланетяне попались, и надо же, никому не расскажешь! Потому что изымут пацанов на опыты в настоящую уже Москву, как пить дать.

Вот чего это я все про «пить дать»… сушняк потому что. А воды нет, и еды нет, спальника нет, ничего нет, в том числе и оружия. Забавно подумалось, да? В числе многих вещей, которых у меня нет, нет и оружия. Список несуществующего, плейлист ненаписанных песен.

И я, артист несуществующего театра. С двумя гробами в берлоге. И вообще, виток – это сколько? Час? Полтора? Два? Это смотря какая орбита, я так понимаю. Чем выше орбита, тем длиннее виток. Попробую вспомнить… Гагарин летал полтора часа, и высота орбиты была… была… была… а я и не знаю, какая она была. И не знал никогда, вообще не интересовался. Триста километров? Или сто…

Или ты просто не знаешь, что делать, Интеллигент, потому и думаешь все подряд, чтобы занять ум. Займи-ка его банальным перебором вариантов, дружище.

Итак, в располагу вернуться и промолчать, или даже наврать – не вариант. Особисты, карцер, штрафбат.

Вернуться и рассказать – особисты, Москва, лаборатория. Тоже не то, чего бы хотелось.

Не возвращаться, ждать Родиона. Сколько витков ждать? Уже светает… или не светает… сейчас самое время залечь рядом с капсулами до следующей ночи, прикинуться мишкой. Можно даже лапу пососать, все равно ничего съестного в карманах. И задницу залепить, на всякий случай. Воображение у меня живое, тут же представил, как это делаю.

Потом лег я на землю, навзничь, как в детстве, разложил руки и ноги крестом, и всмотрелся в звездное небо. Звездно-лунное, если точно. Торшер луны был большой, как у деда моего в комнате, только без ножки. Я всмотрелся, но никакой ножки так и не разглядел. Наверное, луна не стоит на ножке, а висит… тогда где веревка? Всмотрелся в пространство над Луной, веревки не обнаружил. Зато снова развеселился немного, хоть спина и начала подмерзать. Скоро сяду, поберегу спину. Я люблю, кстати, поутру долго вставать. То ноги подмерзнут, то руку отоспишь, то в туалет хочется, а все равно вставать не спешу, лежу, мучаюсь, досматриваю крайний сон. Или сам придумываю продолжение, если сон интересный попался. Так и сейчас, лежу на сырой земле, а вставать не хочется.

Вот звезда пролетела над головой, будто чиркнули спичкой по небу, и не зажгли. Спутников нынче так много, что иногда за ночь можно штук десять словить.

Хочу, чтобы война скорее закончилась, загадал я желание. Зря загадал, конечно, потому что спутник не звезда, желание не исполнится. О, еще один пролетел, снова чиркнули. Ладно, все-таки пусть война скорее закончится. Все равно никакое другое желание в голову не лезет. Из головы, я хотел сказать.

– Пусть война скорее закончится, – сказал я, чтобы не только Бог, но и бесы услышали.

Бесы наших мыслей не слышат, им надо вслух говорить, или показывать действием. Надеюсь, моих бесов такое миролюбивое желание обескуражит, и они исправятся, напишут заявления в ангелы.

Я подмахну, если что. Чиркну через весь лист «согласен»… нет, напишу «да ради Бога». И дату.

Спутник снова чиркнул по небу, пролетел еще малость, остановился, потолкался на одном месте, вытаптывая себе поляну, как пассажир, только что залетевший в переполненный вагон метро… и сдал назад. Завис прямо над моей лежкой, врубил фару-искатель и принялся шарить по лесу ярким прутом света, словно искал, кого бы тут выпороть за непослушание.

Помогая себе руками оттолкнуться от уже совсем мерзлой земли, я поднялся, сел на попу ровно и снова поднял глаза вверх.

– Неужели не видно? – спросил я, – Родик, я тут.

И помахал рукою над головой. Потом совсем встал, мыча и кряхтя, но не от усилия, а от недовольства: Родик все же баклан, хоть и развит не по годам. Может, он все-таки москвич?

Родик, я прямо под тобой, внизу, руками размахиваю, как сбитый дрон остатками лопастей.

Нынче дрон сбить – не вопрос. Почти у всех оружие, потому что война уже давно не только на фронте, дружинники по городам ходят с «калашами». Пятьсот тысяч выстрелов в сторону дрона – и наверняка собьешь, честно слово.

Пруток света хлестнул меня по лицу, заставив поморщиться и закрыть ладонью глаза. А нечего в небо пялиться, дрон. Нашли тебя уже, нашли. Не маши лопастями.

Пруток расширился, стал сначала жирной докторской колбасой до неба, потом столбом, потом театральной тумбой, потом еще немного расширился, до метра в диаметре. И в центре этого яркого столба стоял я.

– Это я, Интеллигент, – сказал я, вдруг перепутает, – Спасибо, брат, что в пару витков уложился.

Надо будет рассказать ему, что я тут сам с собой умничал, орбиту считал. А вот столько света он на меня зря тратит, потому что такой столб издалека видно, и не только хорошим людям.

Абсолютно бесшумно, как призрак в фильме ужасов, модуль спускался прямо на меня, и только над самыми верхушками елей принял влево, качнул плоскостями и вырубил свет. Плоскостями?

В полной темноте раздался хруст ломаемых веток и скрип деревьев, почему-то недовольных тем, что их выворачивают из земли. Выворачивают столь яростно, что в падении они поднимают ветер, и он бьет мне в лицо еловым запахом, будто я, маленький, переборщил с хвойным мылом в ванне. Я маленький, очень маленький, а кто-то большой и сильный ломает лес прямо передо мной. Вот, совсем сломал, кажется. Плоскостями сломал, и жирным округлым фюзеляжем величиной минимум в полторы железнодорожных цистерны.

– Родик, – сказал я, – Ну ты даешь. Ты там тоже, что ли, таблеток наелся?

Деревья еще какое-то время хрустели, возмущались насилием, а я стоял и смотрел. Я люблю торжество техники, даже если страдает лес. Я городской интеллигент, не сельский, мне техника дороже земли. Для меня не очень большая печаль, когда падает елка. Главное, чтобы меня не задела.

Так вот как выглядит модуль со стороны – как цилиндр с крыльями. Конечно, это только в темноте так кажется, на свету он наверняка футуристический, приятный на ощупь глазом. Я попробовал интеллигентно вглядеться, но было слишком темно. Зато было хорошо слышно, как там что-то загудело электромотором, словно шторы в офисе поехали вверх, и раздался громкий голос:

– Эй, парень, ну-ка дуй сюда! – и это был не голос Родиона, ей Богу.

Это был грубый командный голос, за отсутствие которого меня и прозвали Интеллигентом. Не только за это, конечно. Голос был зычный, суровый, без хрипоты. Я не люблю, когда на меня хрипят, я же не корыто с отрубями. Этот голос был очень, очень уверенный. Настоящий такой командирский голос.

– Чего застыл? Иди сюда, лопату бери!

Но пройти «туда» за лопатой не представлялось возможным, потому что в мою сторону топорщились макушки поваленных елей, как пики. Еще это напоминало гнездо птеродактиля с гигантским яйцом в середине. Представляю, какой будет цыпленок, когда вылупится.

Вслед за окриком в борту модуля отворился проход размером с хорошую гаражную дверь, и возникли три фигуры, освещенные ярким светом. Елки-палки, у них у всех были лопаты! У двоих, стоявших по краям, лопаты были через плечо, словно карабины у почетного караула. Два мужика в середине были не столь торжественны: один держал лопату наперевес, как древнюю «мосинку» перед штыковой атакой, а другой опирался сразу на две лопаты. В моих романтических начитанных глазах он моментально оказался матерым черным копателем, увидавшим подходящую могилу и прикидывающим, с какой стороны начать ворошить чужое прошлое.

– Не, он точно тормоз, – раздалось ворчание, и ворчал, кажется, черный копатель.

Они пошли в мою сторону, лопатами отводя в стороны ветки, преграждавшие путь. Дай им вместо лопат мушкеты, выйдет известная троица из романа Дюма-отца. Интересно, кто из них Атос? Почему-то подумалось именно про Атоса.

Я стоял на месте и ждал.

– Родион говорил, что ты более сметливый, – с легкой укоризной сказал черный копатель, оказавшись у подножья берлоги, – Капсулы под нами? На, копай, времени мало.

И он аккуратно подал мне лопату, которую я и принял, как шпагу от государя. Лопата была классическая и совсем новая. Конь не валялся, как сказал бы интеллигентный питерский кочегар.

А потом мы вчетвером долго и тяжело откапывали капсулы. Трудились так упорно, что мне даже спрашивать ничего не хотелось. Понятно было, что не ответят, а то еще и облают.

– Может, – спросил я, – силовым лучом попробуем? Сюда мы с Родионом их краном ставили, но если у вас…

Черный копатель, в котором я видел старшего, остановился. Посмотрел на меня, явно сочиняя рекомендацию, чем бы мне следовало попробовать копать. Пока он молчал, я прикидывал – что же он посоветует? Все предположения были неприличными.

Да, не надо было ничего спрашивать. Нет у них силового луча, придется лопатами. И я продолжил копать. Благо, медведь, император леса, сварганил себе такую лежку, что впору задуматься – а здесь точно один зверь зимовал? Похоже, и рыла-то целая рота медведей, а потом вся тут и залегла.

Когда лопаты наконец застучали по капсулам, обрадовались все.

– А ты говоришь, силовой луч! – провозгласил черный копатель, – Два солдата из стройбата заменяют экскаватор, а уж четверо! Четверо как раз и заменяют силовой луч.

Я почувствовал, что устал, и моя былая игривость сошла на нет. Стало тяжко, невесело, и особенно печально после того, как мы достали-таки гробы с пацанами. Капсулы выглядели именно как гробы модернистского дизайна, и пресловутый сторонний наблюдатель имел полное право усомниться, что внутри находятся живые еще люди.

– Надо в рамках государственного туризма внести обязательное посещение ближайшей берлоги, – сказал я, но никто не ответил.

Потом мы таскали тяжелые капсулы на борт летаблы. Когда подходили с первой капсулой, кряхтя от ее тяжести, я заметил, что это не модуль. Вход не такой, нет широкой аппарели, совсем другой шлюз, от борта до борта. Это было видно по люку с противоположной стороны. Светало, картинка вокруг улучшилась, но времени тщательно рассмотреть летаблу не было. Ясно было только, что это не прежний модуль, это что-то другое.

Вторую капсулу поставили рядом с первой. Флагами бы еще укрыть нашими, будто мы двухсотых забрали, домой везем…

– Тебе придется лететь с нами, на станцию, – сказал черный копатель, – Не оставлять же тебя.

– Можно и оставить, – пожал я плечами.

Я сказал это, чтобы услышать от него четкое «нет». И испугался, вдруг он ответит «да ради Бога, оставайся». Пока он поворачивался ко мне, я вспотел, достал из нагрудного кармана платок и вытер лицо. У меня всегда с собою платок, аккуратно подписанный в уголке машинным способом.

Черный копатель оценил мою приторную аккуратность легкой усмешкой, устало вытер лицо тыльной стороной ладони, посмотрел на нее, словно оценивая, сколько стер с себя грязи. Нахмурился, перевернул ладонь – и эта сторона тоже была грязной. Хоть три морду, хоть не три, грязи то же количество. Лодочка из ладони чуть дрожала, это напряжение уходило из мышц черного копателя.

– Нет, не можно, – сказал он, и я почувствовал, как моментально ушло напряжение теперь уже из моих ног, камень свалился с груди и свободно опали приподнятые в страхе ожидания плечи, – Никак не можно. Родион допустил нарушение, серьезное, спасая вас. И оставил два артефакта на планете… три, вместе с тобой. Так что, придется всё забрать. Понял?

Я кивнул, потому что на самом деле понял.

– Мужики, вы инопланетяне? – спросил я.

Они переглянулись и засмеялись. Кто-то внутри меня задал вопрос: «А меня обратно в блиндаж можно?». Спросил, и затих, потому что остальные внутренние голоса на него шикнули. Заткнись!

– Сам ты инопланетянин, – сказал черный копатель, и хлопнул меня по плечу.

Глава 6. Реверанс.

Полковник Тишков не был рожден хватом. Может, потому и выжил, не слег в земле сырой. Постоянно осторожничал, переспрашивал и уточнял, доставая начальство своей напускной неуверенностью. За глаза его иногда звали трусом, но так делали дураки, если сильно злились. Это была жуткая, присущая дуракам, неправда. Однако же, никто не мог сказать, что Тишков не бережет людей: у Тишкова за два года боев потери были минимальными, самыми минимальными в корпусе. А продвижения были не хуже, чем у других: опорники, городишки, укрепы – все подобное Тишков занимал чуть ли не по графику. У всех натиск и сплошной героизм, а у Тишкова график.

Когда прошлой осенью потерялся Интеллигент, полковник расстроился. Он так и говорил: «потерялся». Труп не нашли, ничего не нашли, записали пропавшим без вести.

– Вот вы, остолопы неграмотные, нашлись, а единственный начитанный человек потерялся, – Яковлев! Тропинин! Вам повторить, куда вам сходить?

Это уже стало несмешной шуткой, которая не особенно шла Тишкову. Ему никакая шутка не шла. Вячеслав Яковлев и Алексей Тропинин тот блиндаж десять – да какое десять, раз сто! – перекопали, но ничего не нашли. Сами выжили в тот обстрел, оказавшись без единой царапины, а Интеллигент канул. Товарищей спас, а сам канул.

Тишков подал на «За спасение в бою ценой собственной жизни», скоро придет.

– Отправлю вас его матери вручать, – сурово пообещал Тишков.

Воистину, лучше еще сотню раз блиндаж перерыть, чем такое. За зиму корпус малость ушел вперед, и блиндажик остался почти в тылу. Весна в этом году холодная, поздняя, не до стройки. Но когда-нибудь строительные бригады выдвинутся на восстановление, и даже места не останется от того блиндажа. Построят там детский лагерь, или санаторий, или памятник поставят Интеллигенту.

Интеллигента не хватало. Все в Интеллигенте было прекрасно, разве только на имена он был слабоват, все время путал и забывал, а то и другие присваивал. Адам бы из него вышел прекрасный, он бы животных уж так называл, так называл! Как солдат, он был не лучше других – но и не хуже. А вот после боя оказывался незаменим. Он всегда находил нужное слово, и, самое главное, грязную работу старался взять на себя. Отмыть, почистить, прибить – он словно выискивал подобные занятия.

– Мое самое любимое занятие, – говорил Интеллигент, – это копать. Нет ничего более медитативного, разве только мыть посуду.

Мыл посуду тоже Интеллигент, причем везде и всегда. Настолько всегда, что у него даже отбирали иногда это занятие, прогоняли почитать что-нибудь, понимая, что ему книжки были, как хлеб. Рассказать на ночь бойцам сказочку, вовремя пошутить, процитировать классика, намурлыкать про лебедей из Петра Ильича, погрустить рядышком…

Вот такие, короче говоря, слухи теперь ходили об Интеллигенте. Дело пахло канонизацией, какое там «За спасение».

– Подставил Интеллигент, – сказал Слава, – Не вовремя ушел.

– Да, – кивнул Лешик, – Канул.

После того случая он стал молчалив, словно вместе с Интеллигентом у него канула говорящая часть души. Про их троицу, конечно, не говорили «Три мушкетера», и они не были такими уж друзьями, просто воевали рядом. Кстати, три мушкетера тоже всего лишь воевали рядом, не более. Разве они были друзьями? Отнюдь, господа, отнюдь. Воевали вместе, бухали, и зачем-то спасали «честь» профурсетки, обманувшей своего мужа короля.

Но на выходы Слава и Лешик теперь отправлялись вдвоем, никого не приняв вместо Интеллигента. Это было не по правилам, но полковник Тишков терпел. Он умел быть сентиментальным ради дела. Слава и Лешик давали результат, так что пусть все идет, как идет.

Но в то, что выжили они исключительно благодаря Интеллигенту, оба почему-то верили. Кто-то же должен был их укрыть, схоронить, да еще и подлечить, что самое странное. «За спасение», или как сами бойцы говорили, «За друзи своя», излишеством не казалось.

Корпус продвигался вперед, воевали и без Интеллигента. Без многих уже воевали. Приходили новые, учились, совершали подвиги, или не совершали. Но корпус все равно шел вперед.

Поля закончились, пошла городская застройка. Город – это подвалы и перебежки между подвалами. Артиллерия поотстала, так что писать «За Интеллигента» временно было не на чем. Прогрызались сквозь бетон сами, как коты-мутанты из старого фильма.

Однажды Лешик со Славой сидели в подвале перед прыжком, ждали отработки нашего снайпера. Пусть Малыш повеселится, снимет того козла на четвертом этаже, а там поглядим.

– Слышь, Лешан, а я верю, что Интеллигент жив, – вдруг сказал Слава, – Мне иногда и живым-то остаться охота, чтобы это увидеть.

Лешик, набивавший рядом рожок, скривился: он не любил такой Славкин базар. И особенно потому, что дружбан ухитрялся с базаром всегда не вовремя. И каждый день «а я верю». А вот это «живым бы остаться», так сейчас вообще не в тему.

– Набивай еще, – показал Лешик на рассыпавшийся в ногах чужой цинк с «пять сорок пять».

Победить, вот что сейчас важнее всего. А «живым бы остаться», так это на потом, это второе. Это самом собой получится, когда выйдет первое.

– Набиваю, – грустно подчинился Слава.

Умеет же Лешик вернуть из ума в реальность. Это наверняка потому, что ума в самом Лешике не очень много, блудить негде. Слава встрепенулся, и назад, в реальность, рожки набивать.

Наклонился, подобрал с бетонного пола пачку, раздербанил, скомкал бумагу, кинул подальше шарик, чтобы не под ноги. Высыпанные в подол патроны норовили прошмыгнуть между ног, сбежать на пол. «Так и не научился аккуратности», подумал про себя Слава. Сиди теперь, как баба, зажимай ногами подол, чтобы патроны не выпали. Ноги раздвинешь, и победа просыплется на пол.

– Держи, – Лешик подал еще один пустой рожок, – Я тоже верю.

Это было что-то новенькое. Услышать от Лешика «верю»! Раньше Лешик не сентиментальничал, не раскрывал душу. Убили – так убили, чего там. Многих убили. Слава тысячу раз говорил «верю», а в ответ было в лучшем случае молчание. Ах да, Лешик еще умел мрачно сопеть.

– Правда веришь? – не выдержал Слава, встрепенулся, и патроны радостно сбежали из подола на пол, – Вот и я тоже! Не может такого быть, чтобы…

– Ты набивай, набивай, – остановил его Лешик, – Про запас набивай. Свежие возьми.

Слава поглядел вниз. Везде пыль на два пальца, только у стенки напротив светлый бетонный пятак, будто что-то сидело, а потом поднялось и ушло. Но это напротив, а прямо под ногами та же пыль. Интеллигент как-то рассказывал, что пыль на Луне называется… забыл. И ее там не на два пальца, а местами все десять метров, три этажа. В такой пыли что-нибудь уронишь – и всё. Особенно, если себя уронишь.

– Реголит! – вспомнил Слава, и потянулся к свежей пачке.

Зачем поднимать с пола, когда вокруг сплошные патроны, как на поле чудес. Посадил Буратино полмагазина, и выросло дерево цинков, никакого дефицита теперь.

– Реголит, – согласился Лешик, и легонько стукнул ножкой по пыльному полу.

След остался такой же, как от лапы Армстронга. Не того, что «Гоу даун Мозес», а того, что «маленький шаг всего человечества».

Рация щелкнула пару раз, кто-то забавлялся с тангентой. Слава с Лешиком переглянулись:

– Что? – спросил Слава.

– Сейчас пойдем, – спокойно сказал Лешик.

Перед прыжком он всегда становился удивительно спокоен. Чем спокойнее Лешик, тем ближе прыжок, вот же чуйка у пацана. Слава посмотрел на результаты своего труда: восемь набитых рожков… неплохо, неплохо. И когда успел-то.

– Есть! – воскликнула рация.

Это Малыш отработал. Но в рацию кричал, конечно, не он. Малыш парень терпеливый, продуманный. Никуда не торопится, лежит под крышей, улыбается чему-то своему. Они с Интеллигентом были похожи, кстати. Малыш тоже книжки любил.

– Леший! – позвала рация, – Леший, на выход!

Слава с Лешиком переглянулись. Самое, как говорится, «не время», чтобы на выход. Малыш-то отработал, но выбираться из подвальчика и менять дислокацию самое не время: там, наверху, еще танчик чужой болтается, и несколько штук «немцев» пасется. Не то, чтобы очень большая толпа, но на пару ненужных смертей по сусекам наскрести хватит. И как раз перед прыжком совсем не время снимать бойцов с позиции.

– Кому спим? – поинтересовалась рация, – Бегом на выход! Оба!

Ежу понятно, что оба. Встрепенулись, прокашлялись, побрели под землей из подъезда в подъезд. Хорошее путешествие, интересное: приторное густое тепло от развороченной канализации, шмотки и старая мебель из клеток, нажитая непосильным трудом жильцов этой многоэтажки. Наживали, наживали, да и смылись в эвакуацию. На кой ляд наживали, спрашивается. Голубиное дерьмо в ассортименте, выпотрошенная изоляция от кабелей, битые лампочки, поломанные детские коляски… о, телевизор ламповый, надо же! Раритет.

Раритет, реголит, репутация, реверанс, ренессанс, ресторанс, ресу… ресту… блин… реструктуризация, о!

– Топай, – подтолкнул в корму Лешик, и Слава прибавил ходу.

У крайнего подъезда обрадовались: невысокий туннель теплотрассы никуда не делся, вполне реально проползти с комфортом, а не ломиться бегом через два двора, аки зайцы. Хорошо, что не гордые – нагнулись, засунули туловища в туннель, поползли, аки крыски. Выбрались из теплотрассы где-то метров за двести, под самой котельной. Под бывшей котельной, разумеется. Там, под стеночкой, ждал БТР. Притулился бронированной ящеркой к серому кирпичу, бывшему белому. Стоит, попердывает, особенно не палясь, потому что бой уже вовсю стрекочет. Самое время сказаться трусом, и смыться.

Из этих соображений и оскалились на Бандита, высунувшегося из бронетранспортера.

– Ничего не знаю! – отбил махом все претензии Бандит, – Как узнали, что вы здесь, наорали на всех, велели обратно любой ценой! Москвичи наорали, особисты!

– Сам-то не ори, не глухие, – проявил недовольство Лешик, – Славик, лезь.

– Зачем нам особисты, – проворчал Слава, забираясь в БТР, – Что мы, особи?

Пока неслись домой, разве что пару раз чиркнуло по броне, даже на кочках не прыгали, асфальт еще не сошел по весне. Бандит ничего не сказал толком, потому что… потому что особисты не докладывают Бандитам, нет у них такого обыкновения.

Впрочем, и так было ясно, что дело в Интеллигенте, тому же самому ежу ясно. Обнаружились оба под блиндажом целехонькие, как вчера мама родила, ничего не помнят, ничего не могут рассказать интересного, а Интеллигент канул.

Уже когда подъезжали, все-таки тряхнуло на кочке разок.

– Ха, – сказал Лешик, и осклабился в неприятной улыбочке, – В Златоглавой решили пробить насчет «За друзи своя». На Гознаке бронза кончилась, всем подряд не раздают, ревизора прислали.

– Реголит, репутация, ревизор, – сказал Слава.

– На репутацию им с высокой башни! – крикнул Бандит, – Но мужик суровый, от самого черта. По таким котел в аду плачет! В смысле, чтоб он при котле главным истопником, ха!

С такими жизнеутверждающими рассуждениями и подрулили.

Прибытия дожидался сам заместитель Тишкова майор Светлый. Еще бы кого третьего в их компанию, вышла бы троица: Тишков, Светлый и, допустим, Добряков. Но не было никакого Добрякова в ведомости на зарплату.

Рожа у майора Светлого выдалась темной. Не чумазой от боя, а словно бы присягнувшей на верность тяжелому настроению обладателя. Было бы странно радоваться визиту особистов из Златоглавой.

– Пошли, – угрюмо позвал за собой Светлый, словно он штатный палач, а этих двоих только что не помиловали.

По дороге ничего не выспрашивали, смысла не было. Снаружи время от времени гулко бухало, стрекотало, гудело пролетающими моторами. Видать, очень интересно было особисту, что скажут Лешик со Славой, раз он прямо сюда сунулся.

Вошли в кабинет. Кажется, на двери было «Завуч», но это могли и приколоться, повесить не ту табличку. Или особист сам постарался, конспирации ради. Не вешать же «Особист по вашу душу».

Из-за стола встал капитан, без улыбки вышел на середину кабинета. Морда незапоминающаяся, чуть скуластая, нос прямой, плечи средненькие, не для рукопашки. С такими плечами секретные приемчики знать надо. Зато рослый, выше среднего. Может почти любую лампочку сам вкрутить, без стула.

Слава почувствовал, что внутри головы начинается «невпопад», и посетовал, что не вовремя. Вот так оно всегда с «невпопадом». Сейчас уши мозгу врать будут, вот незадача-то…

– Капитан Рождественский, – представился капитан, – Особист по вашу душу, ребята. Контрразведка армии.

Слава задумался. Почему Рождественский-то… Лучше бы «Добряков», но это не «ский», а прозвучало явно «ский».. А еще Покровский хорошая фамилия, или сразу Троицкий, во! Не совсем то, но похоже.

Капитан Барский стоял с протянутой для рукопожатия рукой и вопросительно смотрел на Славу.

– Он контуженный, совсем малость, – пояснил Лешик, – Зависает временами, как-то невпопад.

– Понятно, – кивнул капитан Барский, – Все мы иногда зависаем, невпопад.

– Славка, разлипни, – потормошил друга Лешик, – Товарищ капитан с тобой беседовать будет.

Капитан осторожно пожал руку Славе, а на Лешика посмотрел и просто кивнул, мол, мы с тобой понимаем, что так лучше, потому что оба нормальные. Лешик тоже кивнул. Когда еще кивнешь капитану из контрразведки армии? Да и армии ли… У чекистов в их училище предмет «Техника вранья» каждый день в расписании.

– Вообще-то, меня зовут Василий, – многозначительно сказал капитан.

С его точки зрения многозначительно, а для Лешика прозвучало, как публичное признание в онанизме. Это отменяло и то, что он целый капитан, и вообще всю контрразведку от начала времен. «Хлопнуть Ваську по плечу, что ли», подумал Лешик. Или вздрочнуть на троих, вон и баба голая из журнала на стенке висит.

– Я рад, что вам весело, – пробурчал капитан, который на самом деле почему-то смущался своего имени.

Лучшее имя для чекиста все-таки Феликс, как ни крути.

– Да нет, товарищ капитан, – по-простецки сказал Лешик, – Нам не очень весело. Это я на картинку улыбнулся.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.