# Эхо чужих желаний

Мейв Бинчи

Ирландская писательница и журналистка Мейв Бинчи (1940–2012) хорошо известна не только на своей родине, но и во всем мире. Перу Бинчи, помимо рассказов, принадлежит 16 романов, ее книги неизменно становились бестселлерами и не раз получали престижные международные премии. В 1970-х годах Бинчи опубликовала три сборника рассказов, и довольно успешно, но настоящая слава пришла к ней после выхода первого романа «Зажги свечу» (1982). Через три года увидел свет второй роман Бинчи «Эхо чужих желаний», также встретивший теплый отклик читающей публики.
У моря, в окрестностях тихого ирландского поселка Каслбей, в пещере прячется эхо. Люди верят, что, если эху задать вопрос, оно непременно ответит. Однажды сюда приходят двое подростков, Дэвид и Клэр. Мечта у них одинаковая: уехать подальше от родных мест. Мечты сбываются. Клэр выигрывает стипендию в Университетском колледже Дублина и переезжает в столицу. Едет туда и Дэвид, мечтающий стать врачом. Пути их пересекутся самым неожиданным образом и… приведут обратно, в серый пустынный Каслбей, где когда-то на фоне семейных тайн, сплетен и запутанных отношений разыгралась драма амбиций, предательства и любви…
Впервые на русском!

> Дорогому Гордону с любовью

© Е. Ю. Фокина, перевод, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2024

Издательство Азбука®

## Пролог

О несчастье все узнали, казалось, без слов. Соседи выскочили из домов и побежали по главной улице в сторону моря. Ропот нарастал. Люди бессознательно выискивали глазами родных и близких. В воде, лицом вниз, лежало неподвижное тело. Никто не мог сказать наверняка, мужчина это или женщина.

«Может, матрос с корабля», – прозвучало в толпе.

Однако все понимали, что это не бедолага, смытый за борт волной. Не случайная смерть незнакомца. Вызовом полиции и парой заупокойных молитв тут не отделаешься. Погиб кто-то местный, из Каслбея.

Жители поселка молча стояли на вершине утеса, наблюдая за теми, кто уже добрался до кромки воды. Внизу бродил мальчик, который первым увидел, как волны прибили страшную находку к берегу. С ним были мужчины: покупатели из лавок неподалеку и парни, сбежавшие вниз по тропе. Несколько человек вышли из дома врача, спустились на пляж и склонились над трупом, на случай – просто на случай – если в черной докторской сумке найдется что-то, способное воскрешать мертвых.

К толпе присоединился отец О’Двайер в развевавшейся на ветру сутане, и ропот слился в единый гул. Жители Каслбея возносили десятикратную молитву на четках за упокой души, покинувшей тело, которое лежало на пляже лицом вниз.

## Часть I. 1950–1952

Место это называлось пещерой Бригитты[1] или пещерой Эха. Если громко выкрикнуть вопрос, угадав направление, то вместо эха возвращался ответ. Летом здесь было полно девушек – из тех, кто приезжал в Каслбей на каникулы. Девушкам хотелось знать, встретят ли они этим летом парня и обратит ли на них внимание Джерри Дойл. Клэр же считала, что доверять секреты пещере – чистой воды безумие. Особенно с учетом того, что ее сестра Крисси и стайка ей подобных любили подслушивать, а потом визжали от смеха, разглашая на каждом углу чужие сердечные тайны. Клэр сказала, что даже на пороге отчаяния никогда ни о чем не спросит у Эха, потому что вопрос перестанет быть секретом. Но и она все-таки решила кое-что выяснить – насчет награды по истории. Это совсем другое дело.

На дворе стояла зима, а зимой в Каслбее почти никого нет, кроме своих. К тому же вопрос не касался любви. Клэр было приятно возвращаться из школы домой по дороге, ведущей к обрыву, – не нужно разговаривать с каждым встречным, шагай да смотри себе на море. Если спуститься по извилистой тропке, пестревшей предупреждениями об опасности, заглянуть в пещеру, прокричать пару фраз, прогуляться по пляжу и подняться обратно по ступеням, то окажешься дома в то же время, как если бы шла по улице, болтая со всеми подряд. Зимой в поселке не было работы, поэтому хозяева лавок зазывали прохожих к себе, чтобы угостить печеньем или передать кому-нибудь весточку. Путь по пляжу мимо пещеры Бригитты длился ровно столько же.

На тропе было сухо, так что отмеченные знаком опасности места не представляли угрозы. Клэр легко соскользнула со скалы на плотный и твердый после недавнего прилива песок. Чернеющий вход в пещеру навевал страх, но Клэр расправила плечи – летом он выглядел точно так же, а люди все равно ходили сюда толпами. Она перекинула школьную сумку за спину, чтобы освободить руки, и, как только привыкла к темноте, без труда разглядела небольшой выступ, на который требовалось встать.

Клэр набрала побольше воздуха и спросила:

– Я получу награду?

– Аду-аду-аду, – откликнулось эхо.

– Это значит «да», – пояснил кто-то рядом.

Клэр подпрыгнула от испуга – и узнала его. Дэвид Пауэр.

– Нельзя слушать чужие вопросы, это все равно что подслушивать исповедь, – сердито сказала она.

– Я думал, ты меня видела, – простодушно признался Дэвид. – Я не прятался.

– Как я могла тебя видеть? Я вошла со стороны света, а ты притаился, – негодовала Клэр.

– Это не частная территория, я не обязан кричать, что здесь кто-то есть, – громко возразил Дэвид.

– Есть-есть-есть, – сообщила пещера.

Дети рассмеялись.

Он и правда был милым – этот Дэвид Пауэр. Ему было пятнадцать – совсем как ее брату Неду. Она вспомнила, как Нед рассказывал кому-то, что попал с Дэвидом в одну ясельную группу, явно гордясь наличием общего прошлого с сыном врача.

Дэвид всегда появлялся на людях в костюме и галстуке, даже когда возвращался из школы домой, а не только когда ходил по воскресеньям на мессу. Он был высокого роста, с веснушками на носу. Его взъерошенные волосы смешно торчали в разные стороны, а одна крупная прядь обычно падала на лоб. Он обаятельно улыбался и выглядел так, будто рад был бы с вами поболтать, если бы не дела. Иногда он надевал щегольской, с нагрудным значком, форменный блейзер, который ему очень шел. В ответ на комплименты Дэвид морщил нос и говорил, что блейзер кажется нарядным только тем, кто ежедневно не видит сто восемьдесят точно таких же пиджаков в школе. Он проучился в школе-пансионе больше года, но теперь ее закрыли из-за скарлатины. Только дочери Диллона, владельца гостиницы, ходили туда и, конечно, Уэсты и Грины из протестантов – потому что другой школы для них не было.

– Я не думала, что пещера ответит, и спросила ради смеха, – объяснила Клэр.

– Да, я тоже как-то спросил кое о чем в шутку, – признался Дэвид.

– О чем же?

– Забыл.

– Так нечестно. Ты слышал мой вопрос.

– Нет, я слышал только «аду-аду-аду», – выкрикнул Дэвид.

Эхо подхватило обрывок слова и повторило несколько раз. Клэр успокоилась.

– Мне пора домой, делать уроки. У тебя, наверное, уже пару недель нет никаких домашних заданий, – с завистью предположила она.

– Есть. Мисс О’Хара занимается со мной каждый день. Она придет… о, совсем скоро.

Дети вышли на мокрый твердый песок.

– Уроки один на один с мисс О’Харой – это же здорово?

– Так и есть, она очень хорошо умеет объяснять – для женщины, я имею в виду.

– У нас тут преподают только женщины и монахини, – уточнила Клэр.

– Я забыл, – с сочувствием сказал Дэвид. – И все же она потрясающая. С ней легко общаться – как с незаурядной личностью.

Клэр согласилась. Они вместе направились к лестнице, чтобы покинуть пляж. Дэвид мог бы вскарабкаться по тропинке с предостерегающими надписями, ведь она упиралась почти прямиком в его сад. Но мальчик заявил, что хочет купить леденцов в магазине Клэр.

Они говорили между собой о вещах, о которых другой прежде не слышал. Дэвид описал, как дезинфицировали больничный изолятор, после того как два ученика подхватили скарлатину, а Клэр думала, что речь идет о большой лечебнице на холме, куда попадали больные туберкулезом. Она не знала, что изолятор – это комната в школе. Клэр в свою очередь рассказала длинную и запутанную историю о том, как матушка Иммакулата попросила какую-то девочку оставить тетради в одном месте, а та все перепутала и случайно зашла туда, где жили монахини. Дэвид не уловил сути, потому что не знал, что никто никогда перед лицом любой угрозы не пойдет на половину монастыря, где обитают сестры. Все эти сведения не представляли для обоих особой важности, поэтому дети не утомляли друг друга. Жизнь в Каслбее обычно требовала от людей прикладывать немало усилий, так что разнообразие было приятным.

Когда они зашли в магазин, за прилавком никого не было. Клэр повесила пальто, отыскала банку с гвоздичными леденцами и отсчитала шесть штук в обмен на пенни. Прежде чем закрыть банку, она любезно предложила Дэвиду бесплатную конфету и взяла одну себе. Дэвид смотрел на девочку с завистью. Возможность забраться в лавке на стул, достать с полки сладости и угостить покупателя казалась ему настоящим подарком судьбы.

По дороге домой Дэвид вздыхал. Он хотел бы жить при магазине, как Клэр О’Брайен, с братьями и сестрами, чтобы ему разрешали выходить во двор и наливать в бидон молоко, когда доят коров, или собирать на продажу пучки морских водорослей для горячих ванн. Было скучно возвращаться к матери, которая постоянно твердила, что пора бы ему понимать, что к чему. Эта фраза раздражала Дэвида больше всего – особенно потому, что могла означать все, что угодно, и всякий раз – что-то новое. Однако сегодня вечером должна прийти мисс О’Хара, а заниматься с ней гораздо интереснее, чем в школе, как он неосторожно признался матери. Дэвид думал, что мать обрадуется, но та сказала, что мисс О’Хара хороша для сельской начальной школы, но не идет ни в какое сравнение с иезуитами, предоставляющими образование совершенно иного уровня.

Клэр тоже вздыхала. Она думала, что, должно быть, здорово вернуться в такой дом, как у Дэвида Пауэра, где стоят книжные шкафы, а в гостиной всегда горит камин, даже когда возле него никто не сидит. Вернуться туда, где не голосит радио и никто не шумит. Туда, где ты можешь часами делать домашнее задание и никто не войдет и не потребует подвинуться. Клэр запомнила интерьер, когда однажды ходила к доктору Пауэру накладывать швы. Она поранила ногу о ржавую деталь какого-то механизма. Чтобы отвлечь девочку, доктор попросил ее пересчитать тома энциклопедии на полке. Та поразилась, увидев столько книг для одной семьи, и забыла о швах, а доктор Пауэр потом сказал ее матери, что Клэр храбрая, как лев. Домой возвращались пешком, и Клэр опиралась на материнскую руку. Они остановились у церкви вознести молитву святой Анне за то, что в рану не попала инфекция. Мать благодарно склонилась перед гротом, а Клэр позволила себе помечтать о том, как прекрасно иметь большой тихий особняк, полный книг, а не сидеть друг у друга на голове из-за недостатка места – и вечно ничего не успевать из-за нехватки времени. Она опять подумала об этом сегодня вечером, когда Дэвид Пауэр уходил по улице в свое жилище – туда, где ковер был разостлан до самого окна, а не обрывался на расстоянии нескольких половиц, как это обычно бывает. Туда, где в камине горел огонь, а вокруг царили мир и покой. Мать Дэвида хлопотала на кухне, доктор Пауэр лечил людей, а мисс О’Хара приходила на дом и давала частные уроки, не отвлекаясь на других учеников. Что могло быть лучше? На миг Клэр пожалела, что не родилась сестрой Дэвида, но тут же почувствовала укол совести. Ведь это означало, что она готова отречься от мамы, папы, Томми, Неда, Бена и Джимми. Ах да, еще от Крисси. Но это уже не важно, от Крисси она была не прочь отречься в любой момент.


Затишье в магазине оказалось недолгим. Папа что-то красил на заднем дворе. Он вошел, держа руки перед собой, попросил достать бутылку уайт-спирита и открыть растворитель сию минуту. Зимой в Каслбее было до ужаса много малярных работ. Морской воздух срывал со стен краску, и дом выглядел обшарпанным, если его то и дело не подкрашивать. Следом вошла мама. Она ходила на почту и узнала ужасные новости: Крисси с друзьями забралась на крышу лавки мисс О’Флаэрти и просунула внутрь длинный пучок мокрых водорослей, чтобы напугать хозяйку. Несчастную женщину едва не довели до сердечного приступа. Мисс О’Флаэрти могла – боже нас всех сохрани – рухнуть замертво на полу собственной лавки, и тогда бы Крисси О’Брайен и ее замечательные друзья несли на душе грех убийства до самого Судного дня и даже после. Красную от злости Крисси притащили домой, поочередно держа за плечо, косу и ухо. Клэр подумала, что нагнать жути на противную мисс О’Флаэрти – идея хорошая. Женщина продавала тетради и прочие школьные принадлежности, но при этом ненавидела детвору. Крисси на редкость не повезло попасться маме на глаза. Клэр сочувственно улыбнулась сестре, но не встретила с ее стороны понимания.

– Хватит притворяться, что ты лучше всех! – закричала Крисси. – Гляньте, как она злорадствует. Примерная девочка Клэр! Глупая зануда Клэр!

За свою выходку Крисси получила подзатыльник и разозлилась еще больше.

– Да она же в восторге оттого, что кому-то влетело, – не унималась сестра. – Она сияет от счастья, когда унижают других.

– Ты сегодня без чая, Крисси О’Брайен, и это еще не все, – гневно сказала мама, и ее тонкий голосок сорвался на визг: – Марш в свою комнату, слышишь? Сейчас же!

Прогнав дерзкую Крисси с глаз долой, мама смочила тряпку в уайт-спирите, стерла большие пятна краски с рук мужа и вдруг заметила пальто Клэр, висящее на крючке.

– Это не магазин подержанных вещей, – сказала она. – Возьми пальто и повесь туда, где ему положено быть.

Несправедливость глубоко задела Клэр.

– Мы всегда оставляем там. Именно там ему и положено быть.

– Ты ее слышал? – Агнес умоляюще посмотрела на мужа и, не дожидаясь ответа, направилась к лестнице вслед за Крисси.

– Можешь не мучить маму и убрать одежду? – откликнулся папа. – Подари хоть минуту покоя, неужели я о многом прошу?

Клэр сняла пальто с крючка. Она не могла подняться в их общую с Крисси спальню – не хотела вступать в очередную перепалку и поэтому осталась бездельничать в лавке.

Папа выглядел усталым. Спорить с ним, опровергая ошибочное утверждение, что Клэр мучила маму, было бессмысленно. Он горбился и походил скорее на деда, чем на отца, серый с головы до пят. Его лицо, волосы и кардиган словно припорошило пеплом, только на руках белела краска. Клэр заметила, что со времени ее первого причастия три года назад папа ссутулился еще больше. Тогда он казался очень высоким, теперь нет. Лицо его обросло щетиной, клочья волос торчали даже из ушей и носа. У папы всегда был слегка изможденный вид, как будто ему вечно недоставало времени, места или денег. И действительно, обычно ничего из этого не хватало. Семья О’Брайен жила на доходы от короткого и непредсказуемого летнего сезона, который могли погубить дожди, популярность нового курорта и завышенные цены на аренду домов вдоль побережья. Зимой, когда заработка не было вовсе, требовалось как-то удержаться на плаву.

Лавка имела странную форму с закутками, куда следовало бы установить стеллажи или же отгородить их стеной, но до этого никак не доходили руки. Потолок был низким. Когда внутри встречались даже трое покупателей, заведение казалось переполненным. Товар на полках был расставлен без всякой системы, но О’Брайены знали, где что лежит. Они ничего не меняли из опасения, что не найдут нужных продуктов, хотя существовало много более логичных способов хранить запасы маленькой лавки. В результате магазинчик выглядел тесным и несуразным. Посетители не могли видеть жилые комнаты, расположенные за дверью, но там все было точно так же. На кухне стояла плита, над ней сушилось выстиранное белье; почти все пространство занимал стол. В углу рядом с неприметной раковиной было так неопрятно и темно, что посуду приходилось мыть почти вслепую. Свет давала одна-единственная лампа, с желтым треснутым абажуром, в центре комнаты.

Том О’Брайен поднес газету ближе к лампе и собрался почитать.

Агнес спустилась по лестнице с видом человека, который только что успешно справился с неприятным заданием.

– Эта девушка закончит жизнь на виселице, – заявила она.

Худенькая и миниатюрная, мама когда-то много улыбалась, но холодный ветер Каслбея стер улыбку с ее лица. Даже находясь в доме, она как будто ощущала эти ледяные порывы, щурилась и сжимала губы в тонкую прямую линию. В магазине она надевала желтый рабочий халат, чтобы, по ее словам, сберечь одежду, но на самом деле беречь было почти нечего. Четыре наряда на выход для посещения мессы и одни и те же поношенные кофты, платья и юбки на все остальные случаи жизни. К изнанке жакета Агнес прикалывала иконку и снимала ее перед стиркой. Однажды она забыла отколоть красный атласный мешочек, где хранила изображение святой Терезы, – и вся иконка окрасилась в розовый цвет вместе с голубым жакетом. Волосы Агнес О’Брайен собирала в пучок, продевая их сквозь мягкий круглый валик, похожий на пончик. Дети никогда не видели, как она это делает, но однажды Клэр заметила на столе тот самый «пончик» и насторожилась, поскольку не знала, что это.

Темные глаза матери сердито уставились на Клэр.

– Ты собираешься выполнять свои обязанности в этой семье? Тебя не слишком затруднит просьба убрать пальто, пока я не сожгла его в печи вместе с пуговицами?

Клэр знала, что никто никогда так не поступит. Она напрасно понадеялась, что мать забыла о пальто, пока ходила наверх. Из-за него Агнес была готова ломать копья.

– Я сказал ей, Агнес, боже мой, я сказал ей, но нынешние дети… – оправдываясь, признал свое поражение Том.

Клэр засунула школьное пальто в переполненный шкаф под лестницей и достала несколько картофелин из большого мешка на полу. Каждый вечер они с Крисси заваривали чай и готовили картошку, но сегодня сестра наказана, и Клэр придется все делать самой. Младшие дети Бен и Джим читали на кухне комикс. Скоро с учебы у Братьев[2] придут старшие Томми и Нед, но от них толку мало. Мальчики не помогали ни готовить, ни мыть посуду. Все знали об этом.


Вечером после чая у Клэр было много дел. Она хотела погладить желтые ленты к завтрашнему дню, чтобы выглядеть нарядной на случай, если действительно получит награду за сочинение по истории. Нужно было почистить туфли – для этого она специально принесла их домой – и в очередной раз попытаться вывести два пятна со школьного платья. Матушка Иммакулата вполне могла сделать ей замечание о необходимости быть опрятной, чтобы не опорочить доброе имя школы. Клэр должна быть уверена, что никого не подведет. Мисс О’Хара призналась, что за все годы работы учителем никогда не получала большего удовольствия, чем когда прочла сочинение Клэр, которое вдохнуло в нее новые силы. Именно так мисс О’Хара и выразилась – слово в слово. Она бы ни за что не остановила девочку в коридоре и не сказала бы этого, если бы Клэр не выиграла приз.

Только представьте – Клэр обошла пятнадцать человек. Всех этих зазнаек вроде Берни Конуэй и Анны Мерфи. Отныне они будут смотреть на нее иначе. И домашние тоже изменят свое мнение о Клэр. Ей не терпелось поделиться радостью уже сегодня, но она решила подождать. Под вечер домашние напоминали пронырливых хорьков, к тому же новость могла навредить Крисси, которая была старше на два с половиной года. Поведай Клэр о награждении – сестра убила бы ее на месте.

Клэр взяла наверх большой бутерброд с сыром, немного холодного поджаренного бекона и чашку какао. Крисси сидела на кровати и разглядывала себя в зеркало. Она носила две толстые косы. Их густые кончики, скрепленные резинками, не свисали, как у остальных девочек, а, казалось, пытались вырваться. Крисси сама обрезала себе челку – и так ужасно, что пришлось идти в парикмахерскую исправлять промах. На ночь она втирала в челку средство для прочистки труб, чтобы вились локоны.

Сестра была полнее Клэр и могла похвастаться настоящим бюстом, который не скрывало даже школьное платье.

Крисси очень заботил ее нос. Клэр не понимала почему, но сестра постоянно его рассматривала. Даже сейчас, игнорируя позор наказания, отсутствие еды и ярость матери из-за истории с мисс О’Флаэрти, Крисси выискивала, что еще выдавить на носу. Ее круглое лицо всегда казалось удивленным, но радости в глазах не было и не появилось, даже когда Клэр неожиданно принесла ужин.

– Я это не хочу, – фыркнула Крисси.

– Ну так не ешь, – ответила Клэр тем же тоном.

Она спустилась по лестнице и попыталась найти уголок, чтобы выучить стихотворение на завтра и решить четыре задачи по арифметике. Клэр часто спрашивала себя, как так вышло, что из шести детей школьного возраста в этой семье она была единственной, кому приходилось делать домашнее задание.


Когда Клэр гладила желтые ленты, пришел Джерри Дойл.

– Где Крисси? – шепотом спросил он.

– Наверху. Она чуть не угробила мисс О’Флаэрти, напугав ее морскими водорослями. Не спрашивай. Все разозлятся, если ты упомянешь это имя.

– Послушай, не могла бы ты сказать ей… – Он замолчал, передумав. – Нет, ты слишком мала.

– Я не слишком мала, – обиделась Клэр, уязвленная несправедливым замечанием. – Но это не важно. Я все равно не стану передавать Крисси твои слезливые послания. Она только разозлится на меня, и ты будешь зол на меня, а мама надерет мне уши. Лучше держи свои слова при себе.

Клэр энергично схватилась за утюг. Эти блестящие ленты засияют, когда она завяжет их пышным бантом. Она не хотела вникать в дела сестры, а то беды не оберешься. Надо вести себя тихо и смирно и подготовиться к завтрашнему дню, чтобы полюбоваться изумлением в глазах матушки Иммакулаты и ужасом на лицах Берни Конуэй и Анны Мерфи.

– Ты совершенно права, – добродушно рассмеялся Джерри Дойл, – предоставь грязную работу другим.

Слова «грязная работа» пробились сквозь шум на кухне и долетели до Агнес О’Брайен. Хозяйка дома вывалила на пол содержимое нижнего ящика комода в поисках гибкого кабеля. Том заявил, что она, должно быть, выбросила провода, а он собирался повесить фонарь у задней двери. Уверенная, что где-то видела моток, Агнес была полна решимости немедленно доказать это. Томми и Нед просматривали в газете объявления о работе. Они делали это каждую неделю, отмечая что-то коротким фиолетовым карандашом. Бен и Джимми играли. Новая игра начиналась тихо каждые несколько минут, переходила в драку и заканчивалась слезами и ревом. Том чинил радиоприемник, который потрескивал на фоне всей этой суеты.

– Что за грязная работа? – уточнила Агнес.

Отличный парень этот Джерри Дойл, но за ним нужен глаз да глаз. Он всегда оказывался в чем-то замешан.

– Я сказал Клэр, что не гожусь для помощи по дому и для того, что требует аккуратности. Я хорош только для грязной работы.

Он улыбнулся, и женщина, склонившаяся на коленях над грудой жестянок, коробок, бумажных пакетов, шерстяных клубков, ржавых противней и вилок для тостов, улыбнулась в ответ.

Клэр посмотрела на него удивленно. Ее поразило умение парня лгать быстро, ловко и к тому же без особой надобности.

Джерри сообщил, что сходил на консультацию по трудоустройству и что, по слухам, в Каслбей должен приехать англичанин из крупного рекрутингового агентства, чтобы провести в отеле собеседование с желающими найти работу.

– Разве это не для людей с квалификацией и опытом? – спросил Нед, не поверив, что кто-то отправится в Каслбей за ним или ему подобными.

– Подумай головой, Нед. У кого здесь есть квалификация и опыт? Если сюда приедет человек и расскажет тебе все, что нужно знать, ты не стопчешь ботинки и сэкономишь на письмах, которые иначе придется рассылать повсюду.

– Тебе легко говорить, – занервничал старший Томми. – Тебе не нужно никуда уезжать, чтобы найти работу. У тебя есть свое дело.

– Как и у вас, – указал на магазин Джерри.

Но это означало не одно и то же. Отец Джерри был фотографом. Зимой он выживал за счет съемки на танцах и различных мероприятиях. Летом трижды в день прогуливался вдоль пляжа, щелкая семейные портреты, а вечером отправлялся в клуб, где кипело веселье и шли нарасхват снимки романтических пар. Лучшими клиентами были девушки. Они любили привозить из отпуска сувениры, чтобы показать коллегам, и вздыхали по танцам, оставшимся в прошлом. Мать и сестра Джерри проявляли пленку и печатали фотографии – в этом заключалась их посильная помощь. Отец ожидал, что единственный сын подхватит его дело. Джерри, с тех пор как подрос, ходил за ним по пятам, изучая человеческую психологию, а также принцип работы и устройство камеры.

Не будь назойливым, поучал отец, будь вежлив и немного отстранен. Щелкай камерой понарошку, когда люди не смотрят или не готовы к съемке, а затем, если они проявят интерес и начнут позировать, снимай по-настоящему. Первые кадры – всегда лишь для того, чтобы привлечь внимание. Мягко напоминай, что покупать ничего не нужно, образцы будут готовы через двадцать четыре часа. После съемки двигайся дальше и не трать время на болтовню. Улыбайся приятно, но не слащаво. Не проси никого позировать, а когда девичья компания требует сделать шесть или семь фотографий, помни, что они купят самое большее одну, поэтому просто притворяйся, что продолжаешь снимать, не трать понапрасну пленку.

Красивая, с длинными темными локонами, сестра Джерри Фиона все лето, когда не трудилась в проявочной, продавала фотографии в деревянной будке на пляже. Отец говорил, что Каслбей настолько мал, что ты никогда не сможешь свести концы с концами, пытаясь развивать свое дело, расширяться и нанимать работников. Пусть предприятие будет небольшим и семейным, и тогда Джерард Энтони Дойл получит неплохое наследство.

Но Джерри не походил на мальчика, которого ожидало обеспеченное будущее. Он изучал газету вместе с братьями О’Брайен с таким рвением, словно ему предстояло плыть с ними на одном корабле в трудовую эмиграцию.

Откуда он знал, сможет ли здесь прожить? Отец всегда говорил, что если в Каслбей на лето приедет какая-нибудь пижонская фирма, то они разорятся. Что сулит ему будущее? В моду может войти цветная фотография. Или объявятся более совершенные, новейшие фотоаппараты. Отец часто повторял, что ходит по краю обрыва. А у владельцев лавки О’Брайен была, по крайней мере, уверенность в том, что спрос на хлеб, масло и молоко никогда не иссякнет. Люди будут покупать продукты, даже ожидая конца света. Пока в Каслбей едут туристы, семья О’Брайен будет до последнего дня торговать мороженым, конфетами и апельсинами.

В описании Джерри будущее выглядело гораздо более захватывающим, чем в реальности. Он предлагал Томми и Неду отправиться на заработки в Англию, чтобы потом – как только англичане задумаются, чем заняться летом и куда поехать на каникулы, – вернуться в Каслбей за прилавок, помочь семье в магазине и заодно провести отличный отпуск. На танцах Томми и Нед будут нарасхват, потому что у всех, кто поработал в Англии, дела идут хорошо. Томми возразил, что поездка домой в горячую пору, когда лавка открыта с восьми утра до полуночи и ты пашешь как вол, имеет мало общего с прекрасным отпуском. Джерри в ответ только рассмеялся и заявил, что это будет их вкладом в семейное дело, потому что летом работа есть для всех. Пусть в остальное время года покупателей нет и приходится бороться за клиентов, но летом вся семья должна быть в сборе, чтобы каждый из них успел хоть немного поспать, а лавка торговала бесперебойно. Так жили во всех прибрежных городках и поселках. Джерри умел убеждать. Томми и Нед узрели мир в розовом свете. Джерри был, разумеется, прав: не лучше ли подождать парня со списком вакансий, вместо того чтобы просматривать объявления, которые ни о чем им не говорили и ничего не обещали?

Клэр поставила утюг у плиты. Она складывала одеяло и прожженную простыню, размышляя, куда их положить, если все содержимое комода вывалили на пол. Джерри Дойл сидел на столе, болтая ногами, и Клэр вдруг показалось, что он дает братьям дурной совет. Томми и Нед не были разбитными и уверенными в себе, как Джерри. Они были из тех, кто со всеми соглашался.

– Этот англичанин в отеле предложит работу, которая тебе по плечу, или место, где придется вкалывать из последних сил?

Все удивились, что Клэр открыла рот.

Отец поднял голову от корпуса радиоприемника и сказал:

– Клэр, девочка моя, это одно и то же. Если ты усердно работаешь, то справишься. Иначе у тебя ничего не выйдет.

– Им нужны обученные, вот что я имею в виду, – пояснила она. – К нам как-то приходили из ордена, чтобы забрать девочек и сделать их послушницами в обмен на аттестат зрелости и обучение ремеслу.

– Послушницами! – взревел от презрения Нед. – Такими ты мечтаешь нас видеть – в рясе и чепце?

– Нет, я не это хотела сказать… – начала Клэр.

– Вряд ли преподобная матушка взяла бы нас к себе, – съязвил Томми.

– Сестра Томас, твой голос выбивается из церковного хора, надо что-то с этим делать, – протянул Нед жеманным тоном.

– О, я сделаю все, что в моих силах, сестра Эдвард. Думаешь, твои подкованные сапоги никого не смущают?

– Чья бы корова мычала, сестра Томас, а как же твои волосатые ноги?

Бенни и Джимми заинтересовались беседой.

– И хватит гонять по монастырю в футбол, – подхватил Бен.

– Монашки играют в футбол! – восторженно завопил Джимми.

Даже мама, которая стояла на коленях, торжествующе сжимая в руках найденный кабель, рассмеялась. Папа тоже улыбнулся.

Помощь для Клэр подоспела откуда не ждали.

– Очень смешно, ха-ха, – сказал Джерри Дойл. – Матушка Эдвард и матушка Томас остры на язык, но Клэр права. Зачем идти на стройплощадку, не обучившись на каменщика или плотника? Рекрутера и правда стоит спрашивать не о зарплате, а о том, что за работу он предлагает.

Клэр вспыхнула от удовольствия. Все вокруг согласно закивали.

– Я чуть не забыл, зачем пришел, – спохватился Джерри. – Отец просил поглядеть на поселок с разных точек. Он подумывает о том, чтобы делать открытки с видами Каслбея, ищет удачный ракурс. С вашего верхнего этажа хороший обзор. Вы не возражаете, если я сбегаю туда и посмотрю?

– Ночью? – удивился отец Клэр.

– Контуры зданий лучше видны в темноте, – заверил Джерри, ставя ногу на ступеньку.

– Ладно, иди, парень.

Все вернулись к своим занятиям, и никто, кроме Клэр, не догадался, что Джерри Дойл, пятнадцати с половиной лет, поднялся по лестнице, чтобы повидаться с тринадцатилетней Крисси О’Брайен.


Когда Дэвид пришел домой, Нелли стояла на коленях у камина с мехами для разведения огня.

– Разожгу на время твоих занятий, – сказала она.

Лицо горничной покраснело от напряжения, а волосы выбились из-под чепца, доставлявшего ей неудобство. Он вечно как-то не так сидел, поэтому казалось, что голова сплошь утыкана шпильками. Нелли была старой – конечно, не такой старой, как мама, – что-то около тридцати. Толстая и жизнерадостная Нелли всегда находилась рядом. У нее была куча женатых братьев и пожилой отец. Пока Дэвид был мал, она любила говаривать, что прекрасно устроилась в чистом, комфортабельном, набитом едой доме Пауэров. Дэвид прежде переживал, что Нелли одиноко на кухне, когда домашние уходят в комнаты, но в ответ ее круглое лицо только расплывалось в улыбке. Горничная уверяла, что чувствует себя так же хорошо, как замужем за полицейским, или даже лучше. Заработок принадлежит только ей, она располагает всем самым превосходным и свободна по четвергам, а еще каждое второе воскресенье.

Дэвид попытался помочь Нелли, но та, покряхтывая, встала и сказала, что все в порядке, а учительница уже у калитки.

Колеса красного велосипеда Анджелы О’Хары действительно шуршали по гравийной дорожке. Мисс О’Хара была высокой, стройной и всегда подпоясывала пальто, как будто оно держалось только за счет кушака. Другие люди обходились пуговицами, но они, конечно, не разъезжали столько на велосипеде. На рыжевато-каштановые волосы мисс О’Хара повязывала ленту или шнурок, но так свободно, что с таким же успехом могла этого не делать. У нее были большие зеленоватые глаза, и она откидывала голову назад, когда смеялась.

Мисс О’Хара отличалась от остальных взрослых. Она осведомилась, всем ли вернули плату за обучение, когда школу закрыли из-за скарлатины. Дэвид не знал и пообещал уточнить, но мисс О’Хара ответила, что это не важно и лучше не спрашивать, потому что можно предположить, будто она хочет больше денег, а это не так. Дэвид забыл, что мисс О’Харе платили за его обучение. Ему даже в голову такое не приходило, он вроде как думал, что мисс О’Хара занимается с ним из интереса. Ей это показалось забавным. Она заверила Дэвида, что вполне могла бы работать ради интереса, но, как гласит Евангелие, трудящийся достоин награды за труды свои. К тому же как насчет мудреного ордена священников, обучавших Дэвида? Они-то, разумеется, свое получали. Дэвид возразил, что в его понимании большая часть денег шла на оплату еды и места в пансионе. Он и представить себе не мог, что уроки сколько-нибудь стоят.

Учительница приходила на час каждый вечер, после того как по окончании занятий в школе навещала мать. Миссис О’Хару скрутил артрит, и Дэвид думал, что старая женщина стала похожа на корявое дерево, изображенное в детской книжке, которую он когда-то читал. Книгу, наверное, педантично убрала мама до нужной поры. У мисс О’Хары были две замужние сестры, жившие в Англии, и брат – священник на Дальнем Востоке. Она сообщила Дэвиду, что единственная из них никогда не путешествовала. Дэвид полюбопытствовал, что бы случилось, если бы она уехала, а ее мать тем временем стала бы одинокой калекой.

– Я бы вернулась, – не задумываясь, ответила мисс О’Хара.

Поскольку у сестер были свои семьи, а брат служил священником, забота о матери в любом случае легла на ее плечи.

Дом мисс О’Хары стоял чуть в стороне от дороги, ведущей к полю для гольфа. Учительница повсюду разъезжала на большом красном велосипеде с корзинкой над передним колесом, где всегда лежали тетради. Когда шел дождь, мисс О’Хара накрывала их непромокаемой клеенкой. Зимой она наматывала на шею длинный шарф. При сильном ветре распущенные волосы развевались у нее за спиной, вытягиваясь в прямую линию. Мать Дэвида как-то заявила, что мисс О’Хара похожа на ведьму, которая мчится по Клифф-роуд и вот-вот взмоет ввысь над морем. Но отец не позволял плохо отзываться о мисс О’Харе. По его мнению, никто не знал, как много она делала для больной матери дни и ночи напролет. Когда бедняжка Анджела уезжала куда-нибудь в отпуск на две недели в году, для миссис О’Хары приходилось нанимать трех сиделок, но даже все вместе они не справлялись. Мать Дэвида недолюбливала Анджелу О’Хару, возможно, потому, что та недостаточно ею восхищалась и равнодушно относилась к ее поездкам в Дублин. Никто не говорил ничего подобного вслух, но Дэвид это чувствовал.

Стол с учебниками стоял у камина, и Нелли обычно приносила чайник и коврижку или кусок яблочного пирога.

Мисс О’Хара гораздо охотнее болтала с Нелли, чем с матерью Дэвида. Она спрашивала о старом отце Нелли, который жил в деревне, о ссоре с братьями и о том, нет ли вестей от сестры из Канады. Они с Нелли хихикали над тем, что опять ляпнула экономка преподобного отца О’Двайера мисс Маккормак. Все называли ее Сержант Маккормак, потому что она пыталась прибрать к рукам не только отца О’Двайера с местной церковью, но и весь Каслбей.

Войдя в дом, мисс О’Хара сразу потянулась к камину. Ее руки, сжимавшие на ветру велосипедный руль, замерзли.

– Боже, Нелли, разве это не грех – разводить такой большой огонь только для нас с Дэвидом? Мы могли бы заниматься и на кухне рядом с плитой.

– О нет, так вообще не пойдет! – ужаснулась Нелли.

– Ты не против, Дэвид? – начала мисс О’Хара… и вдруг осеклась. – Нет, не обращайте на меня внимания, я всегда хочу изменить мир, в этом моя проблема. Нам повезло, что здесь такой великолепный камин, давайте же пользоваться им по максимуму. Нелли, не подскажешь, что строят рядом с отелем Диллона? Похоже на аэродром.

– Я слышала, там будет солнечная терраса, – с важным видом сообщила горничная. – Может быть, летом у них появятся стулья и карточные столы, а еще там будут подавать чай.

– Им понадобятся пледы и грелки, если летом вернется прошлогодний холод. Ну-ка, студент, доставай учебник географии, мы сделаем из тебя всемирно известного эксперта по пассатам. В твоей школе все позеленеют от зависти, когда ты вернешься в свой храм науки. Мы покажем им, что такое настоящий ученый, каких мы растим в Каслбее.


Пэдди Пауэр был высок и коренаст. Его лицо изрядно потрепала непогода, главным образом резкий ветер, который дул с моря, когда доктор навещал больных, шагая по переулкам, где не проехала бы его большая подержанная машина. Копна лохматых волос росла во все стороны, напоминая корону, – прежде каштановая, потом крапчатая, а теперь преимущественно седая. Из-за своего телосложения и прически мистер Пауэр порой казался суровым тому, кто не успел узнать его получше. У него была приятная манера вести разговор, обмениваясь с собеседником добродушными шутками, пока он не понимал, что стряслось. Он говорил, чтобы расслабить пациента, а сам тем временем без напряжения и тревоги находил песчинку в его глазу, занозу в руке, осколок стекла в подошве или болезненный участок внизу живота.

Этот дородный мужчина с трудом мог подыскать себе одежду нужного размера и никогда не заботился о ней. Жизнь слишком коротка, считал он, чтобы тратить время у портного, неся всякий вздор о линиях, крое и лацканах. Однако, несмотря на грузную комплекцию и небрежное отношение к собственной внешности, Пэдди Пауэр был полон здоровья и сил. Он легко спускался из своего сада по тропинке к морю, плавал шесть месяцев в году и раз в неделю играл в гольф. Но сегодня был долгий день, и Пэдди Пауэр устал. Он проехал семнадцать миль, чтобы навестить молодую женщину, которой предстояло умереть к Рождеству, при этом она радостно щебетала о том, как ей, несомненно, станет лучше, лишь только наступит хорошая погода. Ее пятеро детей шумно и беззаботно играли у ног доктора, а бледный молодой муж безучастно сидел, глядя пустыми глазами в камин. Потом Пэдди Пауэру пришлось провести неприятную беседу с одним из братьев Диллонов из отеля и объяснить ему, чем грозит повреждение печени. Он старался тщательно подбирать слова, но все равно столкнулся с глухой стеной непонимания и обиды. Под конец Дик Диллон посоветовал доктору не лезть не в свое чертово дело, ибо трепать языком он горазд, но полграфства знает, что три года назад на скачках доктор напился до поросячьего визга, поэтому не стоит бросать камни в чужой огород. Затем Пэдди Пауэр столкнулся с двумя тяжелыми случаями гриппа у стариков. Поразив заведомо слабые легкие, грипп предсказуемо в скором времени грозил обернуться пневмонией.

Когда люди нахваливали морской воздух и свежий, бодрящий бриз, Пэдди Пауэр мрачно думал: «Им бы зайти сюда зимой в приемную врача, болтали бы меньше».

Дома Молли сказала ему, что Дэвид легко и быстро справляется с уроками и каждое утро два часа занимается самостоятельно.

– Анджела – замечательный учитель. Жаль, что она так и не получила признания, – ответил Пэдди, устало снимая ботинки и надевая тапочки.

– Так и не получила признания? Разве она не старший школьный преподаватель с большой зарплатой и дипломом? Неплохо для дочери Динни О’Хары, – фыркнула Молли.

– Ты упускаешь главное. Это умная девочка, но она застряла здесь, в Каслбее, и обучает детей, которых ждет место официанта или продавца. А дом, где она живет? Я имею в виду, что даже Малые сестры бедняков[3] не сделали для паствы столько, сколько Анджела для своей матери.

– Да знаю я, знаю.

Молли хотелось поскорее покончить с неприятной темой.

– И все же когда-нибудь за ней может приехать принц на белом коне, – сказал доктор, улыбаясь при этой мысли.

– Не старовата ли она для принца? – возразила Молли.

– Ей всего двадцать восемь, на год больше, чем было тебе, когда мы поженились.

Молли терпеть не могла, когда муж говорил на подобные темы в присутствии Нелли. Молли росла не в Каслбее, она приехала из большого города и училась в дублинской школе. Ей не нравилось, когда кто-то ее поучал и тем более напоминал о возрасте.

Она взглянула в зеркало – немолода, но все еще хороша собой.

В Дублине Молли подружилась с закупщиком из магазина, и теперь у нее не было проблем с обновлением гардероба. Она предпочитала добротные шерстяные костюмы – достаточно свободные, чтобы под пиджак надеть теплый жилет и даже тонкий свитер. В Каслбее приходилось носить много одежды. Пэдди годами дарил жене красивые броши, чтобы она выглядела нарядно. Кто бы ни пришел к ним в дом, Молли Пауэр всегда была одета с иголочки и готова к приему гостей. Каждые три месяца она делала в городе химическую завивку. Ее волосы были аккуратно уложены, и она не пренебрегала легким макияжем.

Молли осмотрела свое лицо. Она боялась, что местный климат выдубит и иссечет морщинами ее кожу. Это случилось со многими женщинами, но они, вероятно, даже не пользовались кремом.

Она улыбнулась себе и, повернув голову, залюбовалась недавним приобретением – красивыми клипсами в тон зеленой броши на серо-зеленом шерстяном костюме-двойке.

Пэдди увидел, что жена улыбается, подошел и встал у нее за спиной, положив руки ей на плечи.

– Насчет себя ты права, ты великолепна, – признал он.

– Я об этом вовсе не думала, – возмутилась Молли.

– А следовало бы, – возразил муж. – Шикарная штучка – даже не скажешь, что жена и мать.

На мгновение Молли задумалась о своем материнстве. Она сомневалась, что у нее получится. Столько неоправдавшихся надежд. За неделями восторга следовали выкидыши на третьем месяце. Трижды. Два младенца родились мертвыми. А потом, когда она не смела поверить своему счастью, на свет появился Дэвид – идеальный ребенок, именно такой, какого она хотела. В точности.

Анджела считала Дэвида замечательным мальчиком. Он был похож на иллюстрацию из книги «Просто Уильям»[4]: волосы дыбом, шнурки на ботинках развязались, а галстук съехал набок. Когда Дэвид работал, он не следил за своим внешним видом.

Разве не чудесно учить только одаренных детей, не делая вечных пауз, чтобы отстающие могли догнать? Анджела посмотрела на Дэвида, торжествующе протянувшего ей составленную им карту ветров.

– Чему вы улыбаетесь? – подозрительно спросил он.

– Не знаю. Возможно, я схожу с ума. Я заметила, что улыбаюсь всякий раз, когда у ребенка что-то получается правильно, это так поразительно.

Дэвид рассмеялся:

– В школе все безнадежны?

– Нет, не все, некоторые очень умны. Но какой в этом смысл? Что с ними станет потом?

– Разве это не поможет им сдать экзамены?

– Да-да, так и будет.

Мисс О’Хара выпрямила спину, как делают взрослые, когда не собираются продолжать разговор. Дэвид огорчился.


Анджела возвращалась от доктора Пауэра домой на велосипеде. Встречный ветер хлестал по лицу, а морская соль щипала глаза. Любая зимняя поездка казалась путешествием на Южный полюс, и Анджела в миллионный раз задавалась вопросом, не лучше ли перевезти мать в город. Разумеется, сырой ветер, проникавший сквозь каждую щель коттеджа, матери вреден. Разумеется, от житья в месте, которое три четверти года больше подходит для тюленей и чаек, мало пользы. Однако не нужно себе лгать: она бы переехала в город ради себя самой, ради того, чтобы у нее была хоть какая-то жизнь. Не стоит притворяться, что дело в больных костях матери. Хотя какая жизнь ждала ее в городе? Она бы устроилась в школу, имея на руках немощную старуху, если бы вообще нашла работу. Учительница, не замужем, под тридцать. Восторгаться нечем. «Хватит мечтать, Анджела, смотри на дорогу и крути педали, осталось несколько минут, худшее позади, ты уже проехала мимо расщелины в скале, откуда задувает жестокий ветер».

Впереди показался свет, лившийся из окна.

Люди называли ее дом коттеджем, потому что он только выглядел маленьким, а на самом деле был двухэтажным. Стены были покрыты побелкой, к ним примыкал аккуратный маленький садик с подстриженной живой изгородью и короткой дорожкой, ведущей к двери.

Анджела задавалась вопросом, как семья помещалась внутри, покуда был жив отец, а она, сестры и брат были детьми. Наверное, они страдали от тесноты. Ее родители спали наверху в одной комнате, три девочки – в другой, а Шон, единственный мальчик, – в третьей. Комната внизу, которую она теперь превратила в спальню для матери, раньше служила чем-то вроде гостиной. Тогда в доме не было ни книг, ни сверкающих медных украшений, ни вазочек с маленькими букетами вереска или дрока, как сейчас. Правда, в те годы их коттедж был приютом для пьяницы, несчастной усталой матери и четверых детей, полных решимости убраться оттуда как можно скорее. Могло ли найтись время на такую роскошь, как книги и цветы?

Мать сидела на стуле со встроенным судном для инвалидов, куда Анджела усадила ее перед тем, как отправиться к Пауэрам. Старушка уронила трость, а другое кресло стояло слишком далеко – матери было не на что опереться, и она не могла встать. Она не жаловалась и выглядела виноватой. Анджела опорожнила судно, налила в него дезинфицирующее средство «Деттол», принесла таз с мыльной водой и полотенце, помогла матери умыться и припудриться. Затем она накинула на маленькую склоненную голову матери фланелевую ночную рубашку, согретую на каминной решетке, и помогла старушке добраться до кровати в комнате рядом с кухней. Она протянула матери четки, стакан с водой и поставила часы так, чтобы больная могла их видеть. Анджела не поцеловала мать – поцелуи в семье были не приняты, – а вместо этого похлопала ее по сложенным рукам.

Придя на кухню, мисс О’Хара достала сочинения, которые предстояло завтра вернуть. Имя победителя не вызывало сомнений и было очевидно с самого начала, но Анджела собиралась оставить небольшой отзыв о каждой работе. Дети написали эссе в свободное время, чтобы побороться за обещанный ею приз. Она хотела подбодрить учеников зримым доказательством того, что прочитала все опусы, даже безграмотные.

Анджела заварила чай в чайнике и устроилась поудобнее, слушая, как на улице завывает ветер. Очень скоро в десяти футах от нее раздался тихий храп матери.


Клэр О’Брайен пришла в школу пораньше. Ее шея была идеально вымыта, Клэр чуть не стерла с нее кожу. Пятно на школьном платье почти сошло под натиском щетки для ногтей. Сменные туфли блестели – Клэр начистила даже подошвы, а желтые банты смотрелись очень красиво. Клэр то и дело оборачивалась, любуясь их отражением в школьном окне. Она выглядела такой же нарядной, как все остальные, такой же ладной, как дочери фермеров-толстосумов. Этим девочкам покупали новую форму, когда они вырастали из старой, вместо того чтобы все время расшивать ее и надставлять подол, с чем приходилось мириться Клэр и Крисси.

Она думала, что день никогда не начнется. Ей не терпелось встать и выйти вперед на глазах у всей школы под удивленные ахи, потому что она так юна. На несколько лет младше некоторых.

Крисси, конечно, будет в ярости, но это не имело значения. Крисси приходит в ярость из-за всего, она переживет.

Клэр пошла в конец коридора, чтобы просмотреть доску объявлений. На ней не появилось ничего нового. Вероятно, информацию о награде по истории вывесят ближе к полудню. Пока здесь можно было ознакомиться с расписанием занятий, списком праздников и каникул на год, подробностями образовательного тура в Дублин, а также с его стоимостью, лишавшей Клэр шанса на участие. Еще там висело письмо от преподобного отца О’Хары, брата мисс О’Хары, который был миссионером. Он благодарил школу за фольгу и сбор марок и сообщал, что гордится девушками родного поселка, сделавшими так много, чтобы помочь великому делу распространения слова нашего Господа среди бедных людей, никогда о Нем не слышавших.

Увы, Клэр не могла вспомнить преподобного отца О’Хару, но все утверждали, что он замечательный, очень высокий, выше мисс О’Хары, и удивительно красивый. Мать Клэр говорила, что видеть отца О’Хару, когда он возвращался в Каслбей, чтобы отслужить в церкви мессу, было истинным удовольствием. По мнению Агнес О’Брайен, брат мисс О’Хары также был замечательным сыном. Он писал своей матери из миссий, и она часто показывала его письма знакомым, пока еще могла ходить и выбираться из дома.

По словам отца О’Хары, работа в миссии была на редкость интересным занятием. Клэр хотелось, чтобы он присылал по письму каждую неделю. Интересно, что сообщает брату в ответ мисс О’Хара? Расскажет ли она ему о награде по истории?

Учительница как раз сейчас въезжала в школьные ворота на велосипеде.


Лицо матушки Иммакулаты напоминало кончик острого пера.

– Можно вас на пару слов, мисс О’Хара, всего на пару слов? Конечно, если у вас найдется время.

Однажды, пообещала себе Анджела, она ответит матушке Иммакулате, что свободного времени у нее нет – она слишком занята, помогая старшеклассницам на винокурне и готовя из третьеклассниц белых рабынь на продажу. Но это произойдет не сегодня. Пока ей нужна эта работа.

Она поставила велосипед под навес и захватила стопку сочинений, завернутых в парусину для защиты от непогоды.

– Конечно, матушка, – натянуто улыбнулась мисс О’Хара.

Иммакулата не проронила ни слова, пока они не вошли в ее кабинет. Она закрыла дверь и села за свой стол. На единственном свободном стуле громоздились книги, поэтому учительнице пришлось стоять.

Мисс О’Хара решила дать отпор. Если монахиня вздумала обращаться с ней как с непослушным ребенком из-за какой-то пока неизвестной мелочи, заставляя стоять и волноваться, Анджела может выпрямиться так высоко, что у матушки Иммакулаты сведет шею при взгляде вверх. Анджела незаметно приподнялась на цыпочки и вытянула шею, как жираф. Это сработало. Монахине тоже пришлось встать.

– Мисс О’Хара, что еще за денежная награда на конкурсе сочинений? Объясните, как это пришло вам в голову и когда вы обсуждали это со мной?

– Я дала задание написать эссе и вручу приз за лучшее из них, – улыбнулась Анджела, изображая простушку.

– Когда вы обсуждали это со мной?

Худое, заостренное лицо дрогнуло от явного неуважения и тревоги, вызванной неприятным открытием.

– Матушка, но ведь необходимости обсуждать с вами все, что мы делаем на уроке, разумеется, нет? Что бы мы успели, советуясь с вами по поводу заданий на дом и по подобным вопросам?

– Я не это имела в виду. Я хочу сказать, что мне нужно объяснение. С каких пор мы платим детям за учебу?

Анджела внезапно почувствовала усталость. Это будет длиться вечно. Любой энтузиазм и вовлеченность тут же подавлялись. За все приходилось бороться – даже за привилегированное право приложить руку к собственной скудной зарплате, чтобы отдать ее часть в качестве соблазнительного приза, заставив даже тупиц полистать учебник истории.

Это было похоже на медленный, затянувшийся танец. Следовало исполнить ряд затейливых па, изобразив замешательство. Анджела посетовала, что ей ужасно жаль, она-то думала, что матушка Иммакулата будет в восторге, и это, конечно, было ложью. Анджела хорошо знала, что монахиня пресекла бы затею на корню, проведай она о конкурсе раньше. Затем последовала демонстрация притворной беспомощности: что же теперь делать, она исправила все сочинения, смотрите, вот они, а дети ждут результатов сегодня. В финале прозвучала фальшивая мольба к матушке Иммакулате проявить любезность и самой вручить награду. У Анджелы все готово, лежит в конверте. Двадцать один шиллинг – целая гинея. И дополнительный приз для другой девочки, которая тоже блестяще справилась, – книга в подарочной обертке. А под конец – нарочитая благодарность и лицемерное обещание, что подобное больше не повторится.

Любезность матушки Иммакулаты оказалась отвратительней ее враждебности.

– И кто же победил в этом опрометчиво устроенном соревновании? – осведомилась она.

– Берни Конуэй, – призналась Анджела. – Ее эссе, несомненно, самое лучшее. Но, знаете, юная Клэр О’Брайен написала потрясающую работу. Бедная девочка – она, должно быть, полностью выложилась ради сочинения. Я бы хотела вручить гинею ей, но подумала, что дети начнут к ней цепляться, она слишком мала. И поэтому я купила ей книгу. Не могли бы вы сказать ей теплые слова о том, что она…

Матушка Иммакулата не могла согласиться на такое. Клэр О’Брайен из маленькой лавки вниз по улице? Разве она не была одной из самых младших, кто поступил в школу? Ну уж нет, это никуда не годилось. Поставить ее в один ряд с Берни Конуэй из почтового отделения? Наградить младшую сестру Крисси О’Брайен? Ни за что.

– Клэр совсем не похожа на Крисси, она совершенно другая, – запричитала Анджела.

Но она проиграла.


Дети гуськом вошли в школьный зал, чтобы помолиться и спеть псалом. Матушка Иммакулата взяла с собой конверт с гинеей и открыткой, в которой говорилось, что Бернадетт Мэри Конуэй удостоена награды за лучшее сочинение по истории. Аккуратно упакованный экземпляр «Золотой сокровищницы»[5] Палгрэйва для Клэр О’Брайен за превосходное эссе остался лежать на столе. Анджела забрала его, напомнив себе, что верить, будто можешь выиграть все, не более чем ребячество.

Матушка Иммакулата зачитывала объявления после молитвы. Клэр думала, что долгожданные слова никогда не слетят с тонких губ монахини. Сначала та сообщила, что девочек будут учить отвечать на молитвы отца О’Двайера во время мессы. Не служить мессу, разумеется, это позволено только мальчикам, а отвечать на реплики священника. Этому следует уделить особое внимание, чтобы ответы звучали красиво. Затем матушка посетовала, что девочкам, в чьи обязанности входило присматривать за школьными алтарями, явно не хватало усердия, чтобы налить в вазы свежую воду. Какая судьба ждала ребенка, не способного даже приготовить чистую вазу для Пресвятой Богородицы? Это ведь так просто сделать для Матери Божией. Потом речь зашла об уличной обуви, которую носили в классе вопреки правилам. Наконец матушка Иммакулата заговорила о конкурсе сочинений, и ее голос слегка изменился. Клэр показалось, что монахиня очень не хотела вручать награду.

– Сегодня утром я узнала, что у нас, оказывается, проводился некий конкурс по истории. Я, конечно, рада любым проявлениям трудолюбия и поэтому с огромным удовольствием вручаю награду от имени школы.

Матушка Иммакулата сделала паузу и пробежала взглядом по рядам девочек, стоявших перед ней. Клэр нервно поправила на себе платье. Следует помнить, что нужно идти медленно и не бежать, иначе можно упасть на ступеньках, ведущих на сцену, где стояли монахини и учительницы-мирянки. Главное – сохранять спокойствие, поблагодарить мисс О’Хару, а также не забыть сказать спасибо матушке Иммакулате.

– Что ж, не буду больше держать вас в напряжении…

Матушке Иммакулате удалось растянуть вступление еще на несколько секунд.

– Награда присуждается Бернадетт Мэри Конуэй. Поздравляю, Бернадетт. Подойди сюда, дитя, и получи приз.


Клэр велела себе улыбаться. Нельзя позволить себе измениться в лице. Нужно думать только об этом, и ни о чем другом, и все будет в порядке. Она отчаянно сосредоточилась на улыбке, от которой приподнимались веки. Если бы в глазах заблестели слезы, никто бы не заметил.

Улыбка не сходила с лица Клэр, пока эта дурочка Берни Конуэй снова и снова подносила ладонь ко рту, а потом положила ее на грудь. Подругам пришлось подтолкнуть Берни локтем, чтобы она сдвинулась с места. Когда Берни ахнула и сказала, что это не может быть правдой, Клэр стиснула зубы и продолжала улыбаться. Она заметила, что мисс О’Хара огляделась по сторонам и теперь не сводит с нее глаз. Клэр старательно улыбнулась в ответ. Очень старательно. Мисс О’Хара не должна узнать, как сильно Клэр ее ненавидит. Это, наверное, самая подлая и отвратительная учительница в мире – хуже матушки Иммакулаты, – раз она сказала Клэр, что та выиграла конкурс, солгала, что ее сочинение – лучшее из всего, что она прочла за годы преподавания. Клэр улыбалась до тех пор, пока детям не разрешили покинуть зал и разойтись по классам. Тогда она стерла улыбку с лица – в улыбке больше не было смысла. Она почувствовала, как с головы упала одна лента, но в бантах тоже больше не было смысла.

На ланч девочки принесли в класс бутерброды. Они ели очень аккуратно, чтобы не накрошить на пол и не привлечь мышей. Клэр приготовила толстые сэндвичи для себя и Крисси, поскольку старшая сестра по-прежнему находилась в опале. Но аппетита не было. Клэр развернула бумагу, посмотрела на еду и снова завернула. Джози Диллон, сидевшая рядом с ней, с завистью уставилась на сверток.

– Ты уверена? – уточнила Джози, когда Клэр молча протянула ей сэндвичи.

– Да, – ответила Клэр.

Шел дождь, и девочки не могли выйти во двор. Во время ланча в классе было невыносимо: окна закрыты, повсюду запах еды. Монахини и учительницы переходили из кабинета в кабинет, следя за тем, чтобы девочки не шумели. Уровень шума резко падал, как только на пороге появлялась фигура, облеченная властью, а затем медленно поднимался до крещендо, когда фигура двигалась дальше.

Джози была младшей в семье Диллон. Их остальные дети учились в школе-пансионе, но Джози не потрудились отправить туда, потому что умом она не блистала. Крупная, рыхлая девочка с недовольным лицом, на котором появлялось оживление, только когда кто-то предлагал ей еду.

– Они замечательные, – сказала Джози с набитым ртом. – Ты рехнулась, если сама есть не хочешь.

Клэр слабо улыбнулась.

– Ты хорошо себя чувствуешь? – забеспокоилась Джози. – Ты как будто позеленела.

– Нет, я в порядке, в порядке, – сказала Клэр скорее себе, чем Джози Диллон, которая разворачивала второй сэндвич, с удовольствием его разглядывая.

Мисс О’Хара вошла в класс, и шум стих. Учительница отдала несколько распоряжений: «Поднимите хлебные корки, откройте окно, чтобы немного проветрить, пусть на улице холодно и сыро, откройте окно, сколько раз повторять, что книги нужно убирать на время еды». И вдруг:

– Клэр, не могла бы ты выйти со мной на минутку?

Но Клэр не собиралась ни выходить из класса, ни разговаривать с мисс О’Харой. Она ненавидела учительницу, ведь та выставила ее дурой, вселив надежду и заверив в победе.

Однако мисс О’Хара настаивала:

– Клэр. Пожалуйста.

Девочка неохотно вышла в коридор, полный детей, которые сновали туда-сюда, в уборную и обратно, готовясь к дневным занятиям. Звонок мог прозвенеть в любой момент.

Мисс О’Хара положила свои книги на подоконник, прямо на алтарь Святейшего Сердца. Почти на всех подоконниках стояли алтари, и каждый класс отвечал за один из них.

– Я приготовила для тебя еще один приз, потому что ты написала превосходное сочинение. Если бы в конкурсе участвовали только девочки твоего возраста, ты бы наверняка выиграла без особого труда. В любом случае это тебе, – сказала мисс О’Хара и протянула Клэр небольшой сверток.

Анджела улыбалась и с нетерпением ждала, когда девочка развернет бумагу. Но Клэр было не подкупить тайным призом.

– Большое спасибо, мисс О’Хара, – произнесла она, не делая попытки развязать бечевку.

– Не хочешь взглянуть?

– Я открою потом.

Для Клэр такой ответ почти граничил с грубостью, на большее она не могла отважиться.

На случай если она все же зашла слишком далеко, Клэр добавила:

– Большое вам спасибо.

– Клэр, хватит дуться. Открой подарок, – настойчиво сказала мисс О’Хара.

– Я не дуюсь.

– Разумеется, дуешься, и это ужасная привычка. Прекрати сию же минуту и разверни подарок, который я из лучших побуждений купила тебе на свои деньги, – приказала учительница.

Клэр почувствовала себя неблагодарной. Что бы там ни было, ей следовало проявить вежливость.

Внутри она обнаружила сборник стихов в мягкой кожаной обложке с позолоченным орнаментом в виде причудливых цветов. Книга называлась «Золотая сокровищница» и была просто прекрасна.

Маленькое большеглазое личико понемногу оживилось.

– Теперь открой и посмотри, что я написала, – велела Анджела, все еще исполнявшая роль строгого учителя.

Клэр прочла надпись вслух:

– «Это первая книга для твоей библиотеки. Однажды, когда у тебя будет большое собрание книг, ты вспомнишь о ней, покажешь кому-то и пояснишь, что это твоя первая книга, которую ты выиграла в десять лет».

– У меня будет библиотека? – взволнованно спросила Клэр.

– Появится, если захочешь. Ты можешь получить все, что захочешь.

– Это правда?

Клэр решила, что мисс О’Хара шутит.

– Нет, не совсем, – ответила Анджела, и в ее голосе послышались металлические нотки. – Я просила Иммакулату вручить тебе приз перед всей школой, но она отказалась. Боится, что возгордишься или начнешь задаваться. Я многого хочу, но не могу получить. Дело не в этом, а в том, что нужно добиваться своего. Если не попытаться, точно ничего не получишь.

– Она прекрасна, – сказала Клэр и погладила книгу.

– Это замечательный сборник, гораздо лучше, чем тот, который вы изучаете в классе.

Клэр почувствовала себя очень взрослой: мисс О’Хара произнесла имя Иммакулаты, не назвав ее «матушкой». Мисс О’Хара заявила, что школьная хрестоматия не очень хороша!

– Я бы все равно купила книгу, если бы выиграла гинею, – великодушно заявила Клэр.

– Не сомневаюсь. А эта ломака Берни Конуэй, наверное, купит сумочку или кучу лент для волос. Что случилось с теми милыми желтыми бантами, которые были у тебя утром?

– Я убрала их в сумку. Они оказались не к месту.

– Что ж, может быть, они окажутся к месту чуть позже.

– Конечно, мисс О’Хара. Спасибо за прекрасную книгу. Правда! Огромное спасибо.

Анджела поняла, что чувствует девочка, и внезапно сказала:

– Знаешь, Клэр, ты добьешься всего, чего захочешь, если не будешь сдаваться и говорить, что все безнадежно. Тебе необязательно становиться такой, как остальные.

– Я бы очень хотела… ну… преуспеть, – призналась девочка.

Слова, которые долго томились внутри из опасения вызвать насмешку, наконец вырвались наружу.

– …Но ведь это очень трудно?

– Конечно трудно, поэтому и стоит попытаться. Будь это легко, смог бы кто угодно. В трудности сама суть.

– Все равно что быть святой, – просияла Клэр.

– Да, но это другой путь. Сначала получи образование. Лучше быть взрослой святой, чем святым ребенком.

Прозвенел звонок, на мгновение оглушив их.

– Да уж, я бы предпочла не становиться святым ребенком. Они все пострадали за веру?

– Почти все, – ответила мисс О’Хара, едва не задев статую Святейшего Сердца Иисуса Христа, собирая книги к уроку.


Крисси и ее отчаянные подруги Пегги и Кэт решили навестить мисс О’Флаэрти, чтобы извиниться. Джерри Дойл, очевидно, объяснил Крисси накануне вечером, что это наилучший выход. В конце концов, мисс О’Флаэрти знала, что это были они, родители их поймали и наказали, так почему бы не попробовать получить прощение? Мисс О’Флаэрти придется их простить, иначе ее посчитают старой злой кошелкой, затаившей обиду. Крисси не соглашалась, но Джерри умел убеждать. Что они теряют? Никто не требовал от них искреннего раскаяния. Притворного сожаления было вполне достаточно, чтобы разрядить обстановку и готовить вечеринку в пещере, а иначе они так и будут сидеть под домашним арестом.

«Сделай это поскорее и постарайся как следует, – таков был совет Джерри. – Взрослым нравятся те, кто встал на праведный путь. Не стесняйся, наплети с три короба».

Клэр удивилась, увидев троицу на пороге лавки мисс О’Флаэрти. Она думала, что сестра с подругами тут же умчатся прочь, но те самоуверенно шагнули вперед. Клэр притворилась, что разглядывает засиженную мухами витрину, которая не менялась, сколько она себя помнила. Ей хотелось узнать, что происходит внутри магазина.

То, что она услышала, ее поразило. Крисси плакалась, что не могла уснуть прошлой ночью из-за своего проступка. Пег, понурив голову, сетовала, что выходка казалась ей шуткой, но теперь она поняла, что пугать людей совсем не смешно. Кэт предлагала мисс О’Флаэрти выполнять для нее мелкие поручения, чтобы загладить вину.

Дородная мисс О’Флаэрти, с прической, похожей на птичье гнездо, смутилась. Визит троицы ее ошеломил, и она понятия не имела, как поступить.

– Такие дела, – подытожила Крисси, пытаясь покончить с этим. – Мы все очень сожалеем.

– Дома нас, конечно, наказали по полной программе, – добавила Кэт. – Но это вам ничем не поможет, мисс О’Флаэрти.

– Может быть, если к вам заглянут наши матери, вы скажете, что мы…

Мисс О’Флаэрти достала банку с печеньем. Довольно об этом. Все, что нужно, сказано и сделано. У трех безобидных проказливых девчушек хватило приличия и такта прийти и повиниться в своем грехе. Им даровано безоговорочное прощение. Мисс О’Флаэрти сообщит об этом их матерям.

Подруги выскочили из лавки, свободные как ветер. Клэр испытала к ним отвращение. Мисс О’Флаэрти была ужасна и заслужила свою участь, испугавшись морских водорослей. Почему они извинились только сейчас? В этом крылась какая-то тайна. Крисси не пожелала ничего разъяснять сестре, чье появление ее раздосадовало.

– Простите, Пег и Кэт, но моя сестра-зануда, кажется, ходит за нами по пятам.

– Я не слежу за вами, а возвращаюсь из школы домой, – сказала Клэр. – Сегодня слишком ветрено, чтобы идти вдоль обрыва.

– Ха, – откликнулась Кэт.

– Так мы тебе и поверили, – съязвила Пег.

– Тебе повезло, что у тебя нет младшей сестры, – сказала Крисси. – Младшие похожи на нож, который вонзили в спину.

– Почему это? Бен и Джимми не похожи на ножи, – возразила Клэр.

– Они нормальные, – ответила Крисси. – Не таскаются за тобой следом, скуля и хныча.

Подруги сочувственно закивали.

Клэр замешкалась и заглянула за штору. В этом окне она тоже знала все наизусть. Зеленый кардиган вечно висел на манекене в окружении коробок с выцветшими от летнего солнца носовыми платками, выставленными напоказ. Клэр подождала, пока сестра с подругами не завернули за угол. Затем она медленно пошла по улице к большой расщелине в скалах, откуда ступеньки спускались к пляжу, обратно домой, в магазин О’Брайена. По всеобщему мнению, он должен был стать маленькой золотой жилой, поскольку находился на дороге у моря. Это был последний магазин по пути на пляж, поэтому люди покупали там апельсины и сладости. И это был первый магазин, куда по пути назад забегали, высунув язык, отдыхающие, чтобы купить мороженое или газированные напитки. Это была ближайшая лавка, куда отправляли детей с пляжа, чтобы подкрепиться в солнечный день. Том О’Брайен должен был сколотить небольшое состояние, говаривали жители Каслбея, кивая друг другу. Клэр недоумевала, почему люди так думают. Лето для семейства О’Брайен длилось столько же, как и для всех остальных. Одиннадцать недель. А зима в открытой ветрам лавке была длиннее и холоднее, чем в остальных домах по Черч-стрит, лучше защищенных от непогоды.


Молли Пауэр пожаловалась мужу, что Дэвиду одиноко, потому что у него нет приятелей, и, возможно, следует позволить ему позвать друга в гости. Доктор полагал, что в поселке полно ребят, с которыми Дэвид играл до того, как отправился в школу-пансион. Но Молли возразила, что это не то же самое. Разве нельзя позвонить Джеймсу Нолану в Дублин и пригласить его на несколько дней? Родители могли посадить мальчика на поезд, а они бы его встретили. Дэвид пришел в восторг от мысли, что Нолан останется. Нолан, судя по голосу в телефонной трубке, тоже очень обрадовался. Он признался, что мечтает уехать из дома, потому что не подозревал, насколько безумны его родственники. Должно быть, они стали еще хуже с тех пор, как он поступил в школу-пансион, а он не замечал. Дэвид предупредил Нолана, что после ярких огней Дублина в Каслбее ему покажется очень тихо. Нолан заявил, что огни Дублина не такие уж яркие, а мать не разрешает ему пойти в кино, чтобы не подцепить блох. Ему просто не терпится поскорее добраться до моря.

– А мой класс увеличится на сто процентов? – уточнила Анджела О’Хара, когда услышала, что Нолан приезжает погостить.

Дэвид об этом не подумал. Он не знал. Подобные вопросы не приходили ему на ум.

– Не важно, – отмахнулась Анджела. – Решим это с твоими родителями. Но у нас был план работы на те двадцать дней, пока твоя школа закрыта. Если приедет мистер Нолан, план сократится на шесть дней. Что ты собираешься делать? Отказаться от намеченного или попробовать выполнить работу?

Дэвид смутился, и мисс О’Хара пришла ему на помощь:

– Думаю, ты бы предпочел, чтобы Нолан не видел, как тебя учит женщина. Школьная учительница, приходящая на дом, напоминает гувернантку.

– О боже, вовсе нет, – искренне огорчился Дэвид. – Честно говоря, я даже боюсь признаться родителям, сколько всего узнал за время занятий с вами. Иначе они отправят меня не в школу, а в здешний монастырь.

Сочетание обаяния и стеснительности, свойственное Дэвиду, выглядело очень привлекательно. Черты грубоватого, доброго отца оттенял лоск, который, должно быть, достался мальчику от матери.

– Я могла бы каждый день давать вам с мистером Ноланом задания. Скажем, на полтора-два часа. Я проверю выполненную работу, не заходя сюда, и мы избежим неловкой ситуации.

На лице Дэвида отразилось облегчение.

– Мистер Нолан так же плох в латыни, как и ты? – поинтересовалась Анджела.

– Вроде в этом он посильнее меня. Латынь ему тоже понадобится, он хочет заниматься юриспруденцией.

– Его отец – барристер?[6]

– Солиситор[7], – ответил Дэвид.

– В таком случае дело обещает быть приятным и легким, – сказала Анджела с горьким смешком.

Дэвид был озадачен, но мисс О’Хара сменила тему. Юный Пауэр не был виноват в том, как устроена система. Эта система подразумевала, что Дэвид Пауэр станет врачом, как его отец, Джеймс Нолан из Дублина – солиситором, как его отец, а Клэр О’Брайен будет крайне трудно стать кем-либо вообще. Анджела расправила плечи: трудно, но все же возможно. Разве Клэр не видела перед собой в классе лучший пример подобного исключения? Анджела, младшая дочь Динни О’Хары, пьяницы и бездельника, который шлялся по Каслбею в поисках любой подачки. Она получила приглашение в колледж, и ее оценки были выше, чем у других студентов. Семье удалось выкроить деньги, чтобы отправить брата Анджелы в миссию, а ее племянницы и племянники жили в комфортабельных домах в Англии. Когда семья шла за гробом отца пять лет назад, никто в Каслбее не испытывал к ним жалости. Если Анджела добилась своего, имея отца-пьяницу и мать-калеку, то сможет и Клэр, если очень постарается, а девочка пока старалась изо всех сил.

– Что ж, студент, – обратилась Анджела к Дэвиду, – продолжим занятия в школе, пока знатный господин из Дублина не застукал нас за любимыми книгами.

– Вы великолепны, мисс О’Хара, – восхитился Дэвид. – Жаль, что вы не мужчина, а то могли бы стать священником и учить нас в школе, как полагается.


Молли Пауэр усердствовала в стремлении обеспечить юному другу Дэвида достойный прием. Она давала Нелли бесконечные указания, требуя подать завтрак в комнаты на подносах и достать лучшее столовое серебро, пока Дэвид не попросил позволения просто спуститься в гостиную и поесть как обычно. Прежде чем заняться своими делами, им предстояло выполнить домашнее задание от мисс О’Хары. Зато какой длинный день ждал их впереди! Нолан радовался близости пляжа.

«Почти как частный доступ к морю», – с завистью сказал он.

Требовалось всего-навсего перелезть через изгородь в конце сада и спуститься по тропинке на песчаный берег к пещерам. Путь пестрел надписями с предупреждением об опасности. Нолан обследовал пещеру Эха и другие, поменьше. В высоких резиновых сапогах он скользил и карабкался по прибрежным камням, обнажившимся после отлива, собирал необычные ракушки. Он дошагал до конца Клифф-роуд, чтобы проверить, дует ли ветер из Пыхающей дыры. Он прогулялся по полю для гольфа и надумал вместе с Дэвидом брать уроки игры следующим летом. Он не мог поверить, что им разрешили пойти вечером в кино. В Дублине его пускали только на утренние сеансы – до тех пор, пока мать не узнала про блох.

В Каслбее Нолан приглянулся всем. Во-первых, он был красив: невысокий, с острыми чертами лица и волосами, которые не торчали под разными углами, как у Дэвида, а волной ниспадали на лоб. Казалось, ничто не ускользало от его пронзительного взгляда. Он одевался со вкусом и расхаживал, подняв воротник и засунув руки глубоко в карманы. Нолан часто шутил насчет своего низкого роста, утверждая, что страдает комплексом маленького человека, как Наполеон и Гитлер.

Во-вторых, он был вежлив с миссис Пауэр и жадно выпытывал у мистера Пауэра медицинские сведения. Он похвалил стряпню Нелли и заявил, что, по его мнению, Каслбей – самое красивое место в Ирландии. В мгновение ока Нолан стал в доме Пауэров почетным гостем. Он понравился даже Анджеле О’Харе. Нолан добросовестно выполнил задание, испещрив листы мелкими аккуратными буквами, и Анджела немедленно прислала ему записку:

> Будьте добры, пишите не таким вычурным почерком, чтобы его можно было разобрать. Я не понимаю, правильно ли вы подставили окончания, склоняя существительные. Я не позволю, чтобы мою работу сводили на нет.

– Она, должно быть, яркая личность. Почему бы не встретиться с ней? – спросил Нолан.

Дэвид не был уверен, что это хорошая идея. Он знал, что занятия с мисс О’Харой его компрометируют.

– Она стесняется, – солгал Дэвид и почувствовал себя еще хуже.

На следующий день они увидели стремительную, как дервиш, женскую фигуру, летевшую на красном велосипеде. Велосипед совершил крутой вираж, и из корзины в Дэвида полетел конверт с бумагами.

– Вот ты где, студент! Лови! Теперь мне не придется мчать против ветра по пути к вам.

Дэвид ловко поймал конверт.

– Вот тот, кто ничего не знает о форме множественного числа для среднего рода, – весело крикнула Анджела. – Прилагательные тоже надо ставить в форму множественного числа, дружок. Нет смысла просто бросаться ими, надеясь, что они сами себя просклоняют.

– А вы не могли бы прийти и позаниматься с нами дома? – кокетливо предложил Нолан.

– Ох, у меня слишком много дел, да мы и заочно неплохо справляемся.

Ее волосы развевались на ветру, как у героини фильма, разъезжающей в кабриолете. На ней было серое пальто и серо-белый шарф.

– Роскошно выглядит, – выдохнул Нолан.

– Мисс О’Хара? – недоверчиво переспросил Дэвид. – Она же стара как мир.

Они смеялись над тем, сколько лет будет мисс О’Харе, когда Нолану исполнится двадцать пять – возраст, в котором он рассчитывал жениться, – и тут им повстречался Джерри Дойл. В резиновых сапогах и рыбацком свитере он почему-то гораздо лучше вписывался в окружающий пейзаж, чем Дэвид и Нолан. Джерри был, пожалуй, единственным, кто спрашивал у Дэвида, на что похожа школа-пансион, чем там кормят и какие машины у родителей одноклассников.

– Думаю, если в вашей школе чума, ее могут спалить дотла, – предположил Джерри.

Он подозревал, что дела обстоят гораздо серьезнее, чем им говорили. Там наверняка, кроме скарлатины, бушуют чума и моровая язва. Иначе зачем закрывать такое крупное учебное заведение? Джерри посоветовал парням после возвращения в школу остерегаться микробов, которые могли сохраниться в стоячей воде или на шторах.

Дэвид сделал мысленную заметку поговорить об этом с отцом.

– Хотите прийти на ночную вечеринку? Разве у вас их не устраивали постоянно – до чумы и всего остального?

– Я был на одной, и нас поймали, – печально признался Дэвид.

– Я был на ней и еще на одной. На второй никого не поймали, – отчитался Нолан.

– Ну, тогда приходите завтра вечером в Тюленью пещеру, начало в одиннадцать тридцать. Захватите сосисок и бутылку апельсинового сока или даже пива.

– Можно? – просиял Нолан.

– Почему нет? Это же Каслбей, а не захолустье вроде Дублина, – по-молодецки откликнулся Дэвид, а Джерри Дойл сообщил, что на вечеринке будут девушки и консервированная фасоль с сосисками…

Джерри Дойл велел Крисси не упоминать о вечеринке в пещере при Томми и Неде. Он ничего не имел против братьев Крисси, просто Томми и Нед были из тех, кто мог случайно проговориться. По словам Джерри, он не позвал на вечеринку даже собственную сестру, потому что она бы тоже проболталась. Крисси, Пегги и Кэт были рады, что Фиона не придет. На их вкус, сестра Джерри выглядела чересчур привлекательно. Конечно, ей было четырнадцать, что автоматически повышало ее статус, но они и без этого чувствовали, что отходят на задний план, когда Фиона оказывалась рядом. И разумеется, Крисси не собиралась оповещать о вечеринке Томми и Неда. Братья были слишком ненадежны – они бы несколько дней засыпали ее вопросами, и в итоге их бы разоблачили, положив конец планам на пикник. Джерри сказал, что народу наберется около дюжины или около того и нет смысла трезвонить о вечеринке на каждом углу. Участники встречались в пещере в половине двенадцатого. Каждому следовало пробираться своим путем, группами по двое-трое максимум, чтобы не привлекать внимания.


Ворочаясь в кровати, Клэр увидела, как в другом конце комнаты ноги Крисси опускаются на пол. К удивлению Клэр, старшая сестра была полностью одета. Она двигалась очень тихо, шаря по полу в поисках туфель. Лампада Святейшего Сердца высветила фигуру Крисси, которая брала из лавки большую вязанку сосисок и кусок бекона! Девчонка украдкой заворачивала их в белую бумагу, бросая нервные взгляды на постель сестры.

Клэр сразу сообразила, что Крисси замыслила побег. С одной стороны, это было здорово. У Клэр появится отдельная спальня, и никто больше не будет мучить ее сутки напролет. В доме поубавится ссор. Но с другой стороны, хорошего мало. Мама и папа расстроятся, утром в дом придут сотрудники гвардии, а с приливом отец О’Двайер и соседи отправятся вдоль обрыва на поиски тела, как это было всегда, когда кто-то пропадал в Каслбее. За Крисси вознесут молитвы, а мама будет заливаться слезами, гадая, где же дочка и как у нее дела.

«Нет, – неохотно вздохнула Клэр. – Лучше ей помешать. Этот побег принесет больше хлопот, чем пользы».

Услышав вздох, Крисси подозрительно уставилась на нее.

– Ты что, убегаешь из дома? – небрежно спросила Клэр.

– О господи боже, ну что за горе – иметь такую глупую сестру. Я иду в туалет, дура ты набитая.

Однако в голосе Крисси слышался страх.

– А почему ты одета и берешь сосиски с беконом, если просто идешь в туалет? – мирно поинтересовалась Клэр.

Крисси, признав поражение, опустилась на кровать.

– Как же мне хочется навалять тебе! Вечно ты шпионишь за мной. Ты родилась ябедой – это у тебя на лбу написано. Только и знаешь, как ходить за людьми по пятам и превращать их жизнь в кошмар. Ты ненавидишь меня и поэтому портишь все, что я делаю.

– Вообще-то, это не так, – возразила Клэр. – Если бы я ненавидела тебя по-настоящему, я бы позволила тебе сбежать.

Крисси молчала.

– Но мама сильно расстроится, и папа тоже. Начнут плакать и все такое. Я не шпионю. Просто решила спросить, куда ты собралась, на случай если они подумают, что ты мертва или типа того.

– Никуда я не сбегаю. Я иду гулять, – заявила Крисси.

Клэр села на своей маленькой железной кровати и переспросила:

– Гулять?

– Тише. Да. А на прогулке мы хотим перекусить.

Приподнявшись, Клэр выглянула в окно за статуей Святейшего Сердца и маленькой красной лампадой. Снаружи повис кромешный мрак. Каслбей замер.

– А Пегги и Кэт тоже пойдут?

– Тише. Да.

– Это что, пикник?

– Да, но ты на него не идешь. Я не дам тебе испортить все, что я делаю. Ты не загубишь мне пикник.

– Раз это всего лишь вечеринка, то нестрашно, – сказала Клэр и снова уютно устроилась под одеялом. – Я просто не хотела, чтобы все переполошились, если ты сбежишь. Вот и все.


На полке кухонного камина стояли маленькие красные дорожные часы. Дэвид взял их с собой в постель. Нолан заверил его, что он без проблем проснется сам в гостевой комнате, но Дэвид не хотел рисковать. Часы лежали у него под подушкой с выключенным будильником и все равно помогли очнуться, когда он провалился в глубокий сон. Несколько мгновений Дэвид не мог сообразить, что происходит, а потом вспомнил. Бутылка сидра и сосиски были аккуратно упакованы в его спортивную сумку. Нолан купил четыре бутылки стаута и две упаковки печенья с зефиром, сказав, что оно великолепно, если поджарить его на огне. Джерри Дойл предупредил, что в дальней части Тюленьей пещеры разведут костер, который наверняка разгорится, они уже опробовали это. Глубокая пещера идеально подходила для пикника.

Единственной загвоздкой был пес по кличке Бонс. Отец Дэвида утверждал, что Бонс с радостью оближет руки любому грабителю или убийце, но пес лаял на весь дом, когда входил или выходил кто-то свой. Бонс был скорее обузой, чем сторожевым псом. Парни решили взять его с собой. Нолан предпочел бы накачать собаку снотворным, вырубив на несколько часов. Однако Дэвид жил в доме, где даже аспирин лежал под замком, и был слишком строго воспитан, чтобы помыслить о чем-то подобном.

Дэвид пробрался в гостевую комнату, где крепко спал Нолан, который, правда, с готовностью проснулся.

– Я лежал и думал с закрытыми глазами, – заявил он.

– Конечно, а еще храпел, – усмехнулся Дэвид.

Они шикнули друг на друга и прокрались вниз по лестнице. Бонс подпрыгнул от восторга, а Дэвид обхватил рукой челюсть пса и почесал его за ухом. Обычно это приводило Бонса в состояние полного блаженства. Тем временем Нолан осторожно открыл дверь. Угроза миновала. Бонс помчался к задней стене сада впереди ребят, ничуть не удивляясь поздней прогулке. Дэвид и Нолан, спрятав фонарики в карманах, то и дело спотыкались. Они не могли зажечь свет, пока не перелезли через забор. Мать Дэвида наверняка пошла бы в уборную, выглянула в окно и перебудила бы всех соседей.

На тропинке, увешанной знаками с предупреждением об опасности, Дэвид и Нолан воспользовались фонариками. Они скорее скользили и съезжали, чем шагали. Недавно прошел дождь, и извилистую тропу покрывал толстый слой грязи.

– Просто фантастика, – заметил Нолан, и Дэвид почувствовал, как его распирает от гордости.

Когда они вернутся в школу, Нолан расскажет всем о потрясающих днях, проведенных в доме Пауэра, и остальные посмотрят на Дэвида с уважением. Сам Дэвид обычно не спешил упоминать о Каслбее, который казался захолустьем в сравнении с замечательными местами, откуда были родом его одноклассники. Но, увидев родной поселок глазами Нолана, Дэвид понял, что Каслбей обладает особым шармом, чего он прежде не замечал.

На пляже Бонс носился кругами как безумный до кромки воды и обратно, возбужденно лая. Здесь, внизу, он мог лаять сколько угодно – шум прибоя и свист ветра заглушали любые звуки. Пес никак бы не потревожил сон четы Пауэр.

Тюленья пещера выглядела темной и таинственной. Дэвид был очень рад, что пришел не один. У дальней стены горел большой костер. Джерри не ошибся – там находился сухой участок, со свода не капала слизь. Они приступили к готовке. Ломтики бекона болтались на длинных палочках и шпажках в опасной близости от огня. Вокруг костра собралось не меньше дюжины человек. Девушки хихикали, подталкивали друг друга локтями и громко смеялись. Это были Пег и Кэт – Дэвид ожидал их увидеть. И Крисси О’Брайен из лавки. Он огляделся в поисках Клэр, но, вероятно, для пикника она была слишком мала. Дэвид заметил, что Крисси разительно отличалась от младшей сестры: визгливо смеялась и сбивала еду с чужих шпажек. Клэр была спокойней и гораздо деликатней.

Дэвид никогда раньше не пробовал стаут, который пили остальные. Его чуть не стошнило. Вкус оказался совсем не таким, как он ожидал. Дэвид мужественно прикончил одну бутылку и принялся за другую. Нолану, похоже, стаут понравился, и Дэвид не хотел выглядеть неженкой. Однако Джерри Дойл его раскусил.

– Можешь выпить игристого сидра, если хочешь, он приятней на вкус, – предложил Джерри.

Дэвид отхлебнул. Приятель не обманул: сладкий шипучий сидр и правда был неплох. Маленькая фигура Джерри нетерпеливо сгорбилась возле костра. Его повадки бывалого внушали уважение.

– Хорошая штука, – одобрительно признал Дэвид, поднеся стакан к свету.

Позже, когда парни принялись лапать девиц, а Дэвид ничего не добился, Джерри снова пришел на помощь: «С этой девчонкой пробовать бесполезно, она только смеется, вон та посговорчивей». Джерри подмигнул с видом опытного искусителя, и Дэвид неуверенно ответил ему. Джерри Дойл был хорошим другом, который всегда мог подсказать нужное направление.


На следующий день Каслбей поразил таинственный недуг, но никто никого не выдал, и ночная вечеринка осталась в тайне. Крисси О’Брайен вернулась домой вся в грязи, со сбитыми в кровь ногами – она упала, поднимаясь с пляжа по лестнице. В спальне ее дважды стошнило в ночной горшок. Клэр ворчливо понадеялась, что гулянки будут не каждую ночь. Крисси больше занимала мысль, что делать завтра и как объяснить порванное, перепачканное пальто, поэтому она не ответила Клэр. В конце концов Крисси решила выйти из дома пораньше, пока никто не увидел, в каком она состоянии, снова упасть и сказаться больной, чтобы не ходить в школу. План сработал. Никто не заметил, что грязь на пальто почти высохла и ссадины на ногах затянулись. Подруге Крисси, Пегги, удалось добраться до школы и продержаться весь день, но Кэт стало плохо в классе, и ее пришлось отправить домой.

В доме Пауэра никто не мог объяснить ожог, словно по волшебству появившийся на губах Джеймса Нолана. Мальчик обжегся, когда ел сосиску прямо со шпажки, на которой ее жарили. Однако родителям Дэвида друзья сообщили, что ожог неожиданно возник ночью без видимых причин. Молли Пауэр беспокоилась, что скажут родители Нолана, когда их сын вернется, и без конца причитала по этому поводу, когда отвлекалась от тревоги за белого как мел Дэвида, который то и дело бегал в уборную. Третий сюрприз подкинул Бонс. Очевидно, он выбрался ночью из дома и спал в гараже с жареной сосиской в лапах. По мнению доктора Пауэра, время обычно показывало, что лучше не ломать понапрасну голову и не пытаться слишком усердно разгадать все загадки. Порой следует поберечь рассудок и оставить все как есть.

Отец Джерри Дойла за завтраком сообщил, что ночью слышал жуткий кошачий концерт, и спросил, не знает ли Джерри, что это было. Мистеру Дойлу показалось, что на их пороге рыдала целая толпа то ли женщин, то ли девочек. Джерри посмотрел на отца через стол и ответил, что вроде бы ночью по улицам с воем и лаем носился очумелый пес доктора Пауэра. Может быть, в этом все дело?

– Может быть, – с сомнением предположил отец и принюхался.

– Пахнет, как в пабе у Крейга, – доложил он жене и направился в комнату, которая считалась его кабинетом: в гостиную рядом с большой спальней.

Мать Джерри разозлилась и в гневе загромыхала посудой, оставшейся после завтрака.

– Ради всего святого, Джерри, почисти перед школой зубы и съешь апельсин или еще что-нибудь, – сказала Фиона.

Она была не только доброй, но и практичной.

Джерри с благодарностью посмотрел на сестру и ухмыльнулся:

– Я знал, что останется запашок.

– Запашок? – изумилась Фиона. – От тебя разит. Хорошо повеселился?

– Был кое-где.

– Можешь как-нибудь взять меня…

– Нет, – прозвучал твердый ответ.

– Но я старше тех, кто там был.

– Дело не в этом. Ты не такая. Никто никогда не посмеет сказать, что путался с тобой. Ты – все, что у меня есть, я должен заботиться о тебе.

Джерри говорил серьезно. Фиона растерялась.

– У тебя есть мы… как и у всех нас… – неуверенно возразила она.

– Что у нас есть? У нас есть папа, который живет в собственном мире. Когда папа говорил о чем-нибудь, кроме работы?

– Он только что упомянул паб Крейга, – рассмеялась Фиона.

– Точно.

Джерри рассеянно достал из кармана и развернул упаковку мятной жвачки.

– Что не так? – спросила сестра, озабоченно глядя на него большими темными глазами.

– Не знаю. Папа такой зануда, боится рисковать. Как мы сможем выбиться в люди, если будем робкими, как он? А мама? Только честно!

– Думаю, ей немного лучше, – тихо сказала Фиона.

Раньше они маму не обсуждали.

– Вовсе нет. Ты говоришь так, потому что она пошла в сад и развесила белье. По-твоему, это успех? Она не выходит из дома уже шесть месяцев. Шесть месяцев. Скажи мне, нормально это или нет?

– Но что мы можем сделать? Они не хотят звать доктора Пауэра.

– Это он виноват. Думает, что, если мы расскажем доктору Пауэру, возникнут проблемы.

В этот момент к детям снова вышел мистер Дойл, маленький и темноволосый, как Джерри, с такой же искрометной улыбкой и лицом лукавого эльфа.

– Интересно, кто-нибудь в этом доме собирается в школу или вы ее окончили, а мне не сказали?

– Я как раз ухожу. Папа, я, скорее всего, буду проходить мимо дома Дэвида Пауэра. Можно я попрошу его отца зайти и поговорить с…

– Если кому-то здесь понадобится помощь, он пойдет к доктору Пауэру, а если кто-то не сможет пойти сам, доктора Пауэра вызовут на дом, – строго отчеканил отец.

Вот и все. Джерри последовал совету сестры и пошел чистить зубы. По пути он встретил мать, которая кралась вдоль стены, встревоженная упоминанием о враче.

– Мэри, не волнуйся. Возвращайся на кухню, доктор не нужен, – успокоил жену мистер Дойл.


В тот вечер младший Дойл зашел в приемную.

– Что случилось, Джерри?

– Не знаю, доктор Пауэр.

– Вряд ли болезнь серьезная, если ты о ней забыл.

Старина-доктор был весел.

– Я не болен, – ответил Джерри.

– Ладно, ладно. Что-то стряслось с кем-то другим?

Взгляд у Пэдди Пауэра был острый.

Джерри колебался.

– Нет. Люди, наверное, должны сами заботиться о своем здоровье, так ведь?

– Зависит от обстоятельств. Если ты увидишь на дороге раненого, то вряд ли посоветуешь ему лучше заботиться о здоровье.

– Нет, речь не об этом.

– Не хочешь рассказать, о чем же?

Джерри принял решение:

– Нет-нет. Не сейчас. Я зашел узнать, не хотят ли Дэвид и Джеймс Нолан сходить куда-нибудь вечером? Немного развлечься.

Доктор Пауэр задумался:

– Полагаю, на данный момент они достаточно развлеклись. Этим двоим явно пришла пора не развлекаться, а поработать.

Джерри посмотрел доктору в глаза:

– То есть выйти они не могут? Вы это хотите сказать?

– В сообразительности ты никому не уступишь, Джерри. Ты знаешь, что я хочу сказать, даже если я этого не говорил.

– Верно. Передайте им, что я заходил и мне жаль, что их не выпустили.

– Нет, не буду, потому что это не сообщение. Скажи им это сам, если хочешь.

Величайшим талантом Джерри Дойла было умение вовремя остановиться.

– Вы суровый человек, доктор Пауэр, – ухмыльнулся он и вышел.

Пэдди Пауэр задумался, не собирался ли Джерри спросить о своем нервозном отце или о замкнутой матери, которая, предположительно, страдала фобией. Возможно, он и не заметил у них никаких отклонений. Забавный парень.


Анджеле вручили посылку – маленькую плоскую коробочку. Внутри был красивый головной платок от родителей Джеймса Нолана. «Большое вам спасибо за помощь с учебой. Школьникам в Каслбее, несомненно, очень повезло с таким одаренным учителем». Квадратный платок с красивым орнаментом оценила бы даже первоклассная модница. Анджела пришла в восторг. Она показала матери письмо и подарок, но день был неудачный, у старушки болели суставы.

– Почему бы им и не отблагодарить тебя? Лучше бы денег прислали. Разве почтальону не платят за доставку писем?

Анджела вздохнула.

Вечером она рассказала о подарке Дэвиду.

– Разве это не любезно с их стороны? – спросила она.

– У жителей Дублина вежливые манеры, – задумчиво произнес Дэвид. – Нам бы никогда не пришло в голову сделать вам подарок, а следовало бы.

– Не болтай глупостей, студент. Я рассказала тебе о подарке, чтобы ты знал, что твой друг оценил уроки.

– Он думает, вы очень красивая, – внезапно признался Дэвид.

– По мне, он тоже ничего, но немного маловат для меня. Сколько ему лет, около пятнадцати?

– Да, как раз пятнадцать.

– Ладно, это не важно. Передай другу, что я увижусь с ним, когда ему будет около двадцати пяти. Примерно тогда я войду в пору расцвета.

– Это его вполне устроит, – рассмеялся Дэвид.


Незадолго до открытия пансиона Дэвид снова встретил Джерри Дойла.

– Как ты? Участвовал в хороших попойках после вечеринки в пещере? – поинтересовался Джерри.

– Я, наверное, вступлю в пионеры[8]. Мне никогда не было так плохо. На следующий день меня стошнило одиннадцать раз, – честно признался Дэвид.

– Ну, по крайней мере, ты держался, пока не вернулся домой, – утешил Джерри. – Это не всем удалось. И все же было весело.

– В целом да. Нолан сказал, что у него никогда не было такой ночи.

– Он говорил, у тебя в спальне есть свой проигрыватель с радиоприемником. Это правда?

– Есть. Не радиола с дверцами, а проигрыватель пластинок. Работает от сети.

– Сколько такой стоит? – позавидовал Джерри.

– Если честно, не знаю. Это был подарок, но я могу спросить.

– Я бы хотел на него посмотреть.

Дэвид колебался всего секунду. Мать не запрещала ему пускать Джерри Дойла в дом, но он знал, что она не одобрит этой затеи.

– Пойдем покажу, – предложил Дэвид.


Любой другой парень в Каслбее, скорее всего, смутился бы, но только не Джерри Дойл. Он непринужденно шагал по Клифф-роуд вместе с Дэвидом, как будто всю жизнь ходил в гости к доктору.

Домики, мимо которых они проходили, казались мертвыми призраками. Трудно было представить, что летом эти дома полны семей: дети носятся туда-сюда с ведерками и совками, а родители раскладывают в палисадниках шезлонги.

– Нужно быть сумасшедшим, чтобы арендовать такое жилье на лето, – сказал Джерри, мотнув головой в сторону хаотичного ряда строений.

Дэвид был более снисходителен:

– Ну не знаю. А если живешь далеко от моря?

– Но если у тебя есть деньги, чтобы снять здесь дом на пару месяцев, почему не поехать за границу – в Испанию или еще дальше, в Грецию например?

Джерри не мог поверить, что кто-то готов заплатить хорошие деньги за дом в его родном Каслбее.

– А если у тебя семья с детьми и тебе не по карману вывезти всех за границу? – резонно возразил Дэвид.

– Так я не собираюсь заводить семью, в этом вся разница.

– Не сейчас, но позже.

– Никогда. А ты собираешься?

– Думаю, да, – ответил Дэвид.

– Ты не в своем уме, Дэвид Пауэр, – добродушно усмехнулся Джерри Дойл.


Миссис Пауэр была в холле и расставляла в вазе декоративные ветки, припорошенные искусственным снегом.

– Привет, – поздоровалась она с сыном, когда дверь открылась. – О! Привет, Джерри. Ты пришел показаться врачу?

Молли Пауэр выглядела озадаченной. Она кивнула в сторону приемной. Пациенты входили не через парадную дверь, а через боковое крыльцо.

– Нет, миссис Пауэр, я пришел посмотреть проигрыватель Дэвида, – уверенно заявил Джерри.

– Прошу прощения? – Миссис Пауэр была вежлива, но холодна как лед.

– Я хотел показать Джерри проигрыватель… Сколько, кстати, он стоил?

Дэвид вовсе не чувствовал храбрости, которая звучала в его голосе.

– Ах, Дэвид, дорогой, это был подарок, – улыбнулась мать, но смотрела она нерадостно. – Сколько стоит подарок, спрашивать не принято.

– Но, может быть, вы скажете Джерри? Он не прочь купить такой же.

– Думаю, цена слегка превышает возможности Джерри, – заявила миссис Пауэр тоном, который Дэвид ненавидел больше всего.

Джерри, казалось, ничего не заметил.

– Наверное, вы правы, – согласился он. – В любом случае я накоплю денег не раньше конца лета. Я зарабатываю себе на мелкие расходы, но, пока не приедут туристы, ничего стоящего не предвидится. И все же мне бы хотелось взглянуть на проигрыватель.

Джерри улыбнулся матери Дэвида в лицо, выражавшее крайнее неодобрение, взялся за перила и поставил ногу на первую ступеньку.

– Он наверху?

Дэвид последовал за гостем не оборачиваясь, чтобы не видеть лица матери, которое, как он знал, помрачнело.


За обедом миссис Пауэр подождала, пока Нелли выйдет из комнаты.

– Пэдди, ты бы не мог попросить Дэвида больше не приводить Джерри Дойла в наш дом?

Доктор Пауэр оторвался от газеты и кротко посмотрел на жену:

– Он рядом с тобой, Молли. Почему ты не можешь попросить его сама?

– Ты понимаешь почему.

– Вы поссорились? – Доктор перевел взгляд с жены на сына.

– Я ни с кем не ссорился, – ответил Дэвид.

– Вот видишь, – сказала Молли Пауэр.

– Что ж, похоже, ты ведешь себя с матерью слишком бесцеремонно. Не стоит, – произнес доктор Пауэр и снова уткнулся в газету.

– Пэдди. Пожалуйста. Объясни Дэвиду, что с Джерри Дойлом все в порядке, но ему не рады в нашем доме.

Мистер Пауэр устало отложил газету.

– В чем дело? – спросил он, глядя то на одного, то на другого.

Ответа не последовало.

– И что же натворил юный Дойл, чем вызвал такое недовольство?

Доктор снова перевел глаза с покрасневшей жены на мятежного сына.

– Ничего, – пожал плечами Дэвид. – Он поднялся наверх. Я показал ему проигрыватель. Джерри им восхитился и пошел домой.

– Молли?

– Дело не в этом. Ты не младенец, Дэвид, и прекрасно понимаешь, о чем я говорю.

Дэвид выглядел озадаченным.

– Твоя мама говорит, что прилагает много усилий, стараясь содержать дом в чистоте, и не хочет, чтобы по нему шастали все подряд. Это разумная просьба, не так ли?

Дэвид помолчал, размышляя над тем, принять объяснение или нет, и вскоре обнаружил в нем изъян.

– Конечно, прости, мамочка, я не понял, что дело в этом. Я решил, ты имеешь что-то против самого Джерри Дойла. Как мать Нолана, когда она думала, что у всех вокруг водятся блохи. Нет проблем, разумеется, я не буду приглашать никого в дом, не спросив твоего разрешения.

Молли смущенно улыбнулась. Она не была уверена, что выиграла схватку.

– Я сегодня попозже зайду к Джерри. Он обещал показать фотолабораторию. Помогу проявить снимки, которые его отец сделал на свадьбе.

Дэвид поочередно одарил родителей лучезарной улыбкой и налил себе стакан апельсинового сока.


Сестра Джерри Дойла была потрясающе красива. В комбинезоне, похожем на рабочий халат художника, Фиона выглядела как картинка. Она казалась застенчивой, отвечая лишь «да» и «нет», когда Дэвид о чем-то спрашивал, но вела себя вежливо и предупредительно. Предложила приготовить какао и сбегать к О’Брайену за четвертью фунта ломаного печенья.

– Почему ты не позвал ее в Тюленью пещеру? – поинтересовался Дэвид.

– В такие места нельзя брать сестру. Это нормально для Крисси, Кэт, Пегги и остальных. Они из тех девушек, кому такое подходит, но это не для Фионы.

Дэвид сообразил, что вышел за рамки, о которых не подозревал, и почувствовал себя неловко. Он видел, что с девушками на пикнике обращались не по-джентльменски. Компания веселилась и играла в бутылочку. Парни щедро угощали девчонок сидром и пивом, подбадривая что было сил. Потом девочки слегка поглупели, одна или две заплакали, Кэт стошнило, они плохо держались на ногах, падали. Но таковы правила вечеринок. Не хотелось признавать, что Фиона относится к другому сорту девушек – к тем, кого нельзя приводить на такие встречи, однако это было правдой. Когда сестра Джерри вернулась с подносом печенья и какао, Дэвид осознал, что ему бы тоже не понравилось, если бы она участвовала в чем-то подобном.

Он подумал, не попросить ли Фиону написать ему в школу письмо. У Нолана была девушка, присылавшая ему длинные письма. Но Дэвид понимал, что это сложно устроить. Если бы Фиона согласилась, ему бы пришлось объяснять нюансы системы. Письма сначала читал священник, и поэтому девочка вынужденно притворялась мальчиком. Элис, подруга Нолана, обычно подписывалась именем Энтони. Она держала в памяти, что нельзя упоминать о хоккейных матчах, и заменяла хоккей на регби. Письма были так тщательно зашифрованы и двусмысленны, что никто не мог толком понять, что они значат. И все же Нолан радовался им и гордо рассказывал одноклассникам, как хороша собой Элис. Было бы неплохо провернуть то же самое с Фионой. Но если Джерри не позволил ей участвовать в вечеринке, он почти наверняка воспротивится тому, чтобы сестра писала зашифрованные письма мальчику из школы-пансиона. Такое поведение сочли бы легкомысленным, а порочить репутацию Фионы Дойл было нельзя. Дэвид заметил, что относится к Джерри и Фионе как к сиротам, хотя они жили вместе с родителями. Это было странно.

– Предки не вмешиваются в твою жизнь? – с завистью спросил Дэвид.

– Они слишком много работают, – ответил Джерри. – Так было всегда. Это собачья жизнь, мама ненавидит эту работу. Но что еще остается?

– Чем бы она предпочла заниматься?

– Расставлять цветы на столике в прихожей в таком доме, как ваш, – рассмеялся Джерри. – Разве не это мечта каждой женщины?


Когда Дэвид вернулся тем вечером домой, крыша не рухнула, а небеса не засверкали молниями. Очевидно, родители поговорили между собой. Мать пришивала именные бирки к новым носкам и пижаме Дэвида. Казалось, миссис Пауэр позабыла о ссоре во время ланча.

– Наверное, снова погрузиться в учебу будет непросто, – предположила она.

Дэвид решил не уступать матери в любезности.

– Да, но я очень рад, что со мной занималась мисс О’Хара, очень рад. По словам Нолана, нам чертовски повезло заполучить такого учителя. Нолан рассказывал, что в Дублине учителя – те еще пройдохи. Они просят бешеные деньги и заставляют много зубрить, а еще от них несет выпивкой.

Отец Дэвида на другой стороне камина рассмеялся:

– Твой друг Джеймс несет полную чушь. Нельзя делать обобщений обо всех представителях профессии, как нельзя стричь под одну гребенку моих коллег или коллег его отца. Боже мой…

– Ты же знаешь, как ведет себя Нолан, – ответил Дэвид.

– Конечно знаю. Нолан очень смышленый молодой человек. Он нам понравился – и маме, и мне. Зови его в гости в любое время или кого угодно из твоих друзей. Дом большой, в нем достаточно места. Немного шума нам не повредит, его бывает даже приятно слышать.

«За обедом звучала другая песня, – подумал про себя Дэвид. – Тогда я нарушал в доме покой».

Он заверил родителей, что с удовольствием пригласил бы Нолана еще раз, и поблагодарил за разрешение приводить в дом гостей. Мать Нолана волновалась по любому поводу. Когда не беспокоилась о блохах, тревожилась, что обвалится потолок. Нолан сказал, что она принимала какое-то средство для укрепления нервов, но толку от этого было мало.


В последний вечер накануне возвращения в школу Дэвид сказал, что хотел бы сходить домой к мисс О’Харе, чтобы поблагодарить ее и, возможно, вручить небольшой подарок. Мать Дэвида заявила, что Анджела О’Хара сочтет это лишним, ведь ей платили достаточно. Но доктор Пауэр возразил, что Дэвид прав и почему бы не подарить мисс О’Харе какую-нибудь книгу. Учительница всегда, когда приходила, восхищалась их библиотекой.

– Тебе не обязательно идти в дом Динни О’Хары, – отрезала Молли Пауэр.

– Динни О’Хара уже пять лет лежит на церковном кладбище. Вряд ли он выйдет оттуда и испортит нам мальчика, – усмехнулся Пэдди Пауэр, и Дэвид увидел на лице матери поджатые губы и знакомое кислое выражение.

Нелли помогла Дэвиду завернуть в бумагу книгу об ирландских топонимах. Они сняли надорванную суперобложку. Твердая обложка смотрелась очень привлекательно.

Горничная с восхищением разглядывала мелкий шрифт.

– Подумать только! Неужто Анджела О’Хара может все это прочесть и понять? Вот что получается, если корпеть над книгами.

Они вместе учились в школе при монастыре, и Нелли помнила, как пришло известие о том, что Анджела получила стипендию в большом городе. Монахини так гордились тем, что одна из их девочек выиграла стипендию, что собственноручно сшили ей форму. Они снарядили юную Анджелу в среднюю школу, потому что знали: все, что попадет Динни О’Харе в руки, отправится прямиком за барную стойку, отец вряд ли поможет девочке.

# Примечания

1

Бригитта Ирландская – святая покровительница Ирландии. – Здесь и далее примеч. перев.

2

Конгрегация христианских братьев (CFC) – международное религиозное сообщество под эгидой католической церкви, основанное преподобным Эдмундом Райсом с целью создания школ для обучения детей нуждающихся слоев населения.

3

Малые сестры бедняков – конгрегация, основанная католической святой Жанной Юган (1792–1879).

4

«Просто Уильям» («Just William») – книжная серия об одиннадцатилетнем сорванце Уильяме Брауне писательницы Ричмал Кромптон, выходившая с 1922 по 1970 год.

5

«Золотая сокровищница английских песен и лирики» – антология английской поэзии, составленная в 1861 году Фрэнсисом Палгрэйвом (1824–1897).

6

Барристер – категория адвокатов высокого ранга в Великобритании и странах Содружества.

7

Солиситор – категория адвокатов, которые готовят материалы для барристеров.

8

Пионерская ассоциация полного воздержания (PTAA) – международная организация трезвенников под эгидой Римско-католической церкви, основанная в Ирландии в 1898 году. Ее члены называют себя пионерами.