# Москва. Заслоняя Правду

Яна Стивлорк

В вихре пандемии, охватившей Москву, Виктор отчаянно ищет свою пропавшую любимую. В ходе поисков, он случайно знакомится с загадочным незнакомцем, который оказывается обладателем странных знаний не только о вирусе, но и о самом герое. Путешествие героя сквозь пустые улицы и незнакомые уголки города становится не только поиском любви, но и попыткой разгадать загадку своего собственного отчаяния.

1

– Где же ты… где…– пробормотал Виктор, устремляя полупустой взор на водную гладь пруда. Он сегодня чувствовал себя особенно несчастным, а потому каждое мгновение потирал нос, стараясь эитм неловким движением словно бы смахнуть неприятное ощущение колкости и пощипывания, которые всегда появлялись при набегающих слезах. Слёзы он терпеть не мог. «Мужчине не положено,» всегда помнился ему голос покойной матери всякий раз, когда предательские слезинки катились по щекам. Вот и сейчас он хлюпал носом и всё натирал его докрасна, сам смущаясь своих ощущений.

Они всегда гуляли в этой части сада с Ларой. Он наизусть помнил их короткие разговоры, её легкие, почти невесомые движения, её смех, её томный взгляд с лёгкой укоризной. Цветы занимали особое место в её жизни. Будучи студенткой биохимического факультета, она гордилась, что однажды проходила практику в «ЗАСЛОНЕ». Он помнил, как каждый вечер Лара обрушивала на него лавину новостей о своей студенческой жизни, тактично не спрашивая о его собственной трудовой ситуации. Ей всегда было что поведать ему. Её дружелюбный характер располагал к себе, и в студенческом кругу она слыла настоящей заводилой, увлекая множество молодых людей своей красотой и ярким умом. Девушки тоже души в ней не чаяли, и у Лары завелось множество истинных подруг, с которыми она проводила большое количество времени как корпя над книгами, так и легкомысленно сплетничая.

Виктора тогда уволили из Дома Брюсова, где он отвечал за безопасность территории, – за непотребное поведение, а попросту – за пьянство. Когда болезнь пришла в город, он странно воспринял её визит. Надеясь, что горе коснётся «любого, но только не оного», он храбро ступал по московским улицам, останавливаясь разузнать новые слухи и не сильно от них отличающиеся новости. Но смерть постучала в дверь и его съёмного жилища. Сначала его оставила мать, затем отец, а затем и горячо любимые сёстры-близняшки, которые не успели даже встретить совершеннолетие. За короткое время мир вокруг Виктора изменился до неузнаваемости. Его размеренной, беспечной жизни пришёл конец. Ему хорошо помнились дни, когда его соседи и сослуживцы собирались по выходным и играли в шахматы и карты, веселились и обменивались новостями, как рукопожатия и объятия были делом обычным и непримечательным, как легко было смотреть друг другу в глаза и улыбаться. Всё это осталось теперь в прошлом, когда ворвалась эта невиданная язва.

Люди умирали. Люди пропадали. Люди менялись.

И каждое из этих знамений Виктор встречал бутылкой водки. Вот и сейчас он, пошатываясь, дышал перегаром на подплывшую к нему утку, чувствующую себя обманутой, что он подозвал её не ради лакомства, а чтобы «поговорить».

– С вами, утками, всегда так, – ухмыльнулся Виктор, рассматривая птицу, которая неохотно словно бы пошатывалась по мелким волнам, идущим непрерывными крохотными волнами по воде от порывов ветра. – Нос воротишь, а? А могла бы завести беседу, рассказать о своих утиных буднях, что ли. Вас то, птиц, зараза не берёт.

Осенний сад был, за исключением самого Виктора, абсолютно пуст. Когда-то здесь люди ютились на лавочках, уткнувшись в телефоны, или же коротали время, прогуливаясь и беседуя. Сад был полон жизни, ухожен и играл всеми красками природы, как и вся тамошняя Москва. Столица всегда была шебутной и громкой, полной энергии и народа со всего света. Её дороги всегда были закучены автомобилями, пиликающими и жужжащими. По улицам толкали друг друга спешащие люди, всем своим видом показывающие, сколько у них сегодня много дел. Но вот в садах и парках так себя вести было не положено – надо было показывать походку вольную, размеренную, без ненужной спешки, а то Небесам ох как не нравится тщетная суета. Посему в таких вот рекреациях люди вели себя милее и дружелюбнее, шли по аллеям медленнее и даже как бы смущались глядеть в свои мониторы, когда рядом кто-то увлечённо читал книгу или журнал. В парках надо всегда быть частью природы и бытия. А Виктор и Лара ели мороженое и дарили друг другу поцелуи, прогуливаясь по курчавым аллеям каждый вечер. Они вообще редко суматошились, предпочитая жизнь спокойную, пусть и не безбедную. Как говорится, лучше последним на марафоне, но дойти, чем калекой, но добежать.


2

– Ты любишь меня?– без тени смущения как-то спросила Лара.

Виктор покраснел, как рак. Такие признания мало кому даются легко. Прочистив горло, он протянул:

– К-конечно… Люблю.

Вот же ей выдумалось спросить. И не в первый же раз дело такое.

Девушка издала довольный смешок и подпрыгнула от счастья. Она всегда так делала – прерывала вдруг прогулку и задавала этот вопрос, зная, что Виктор после никогда не решится задать такой же.

Но он отвечал, и всегда искренне и запинаясь. Сам бы он ей вот так о чувствах никогда не брякнул, даже если бы очень хотелось, но вот когда спрашивалось, ответ выходил сам собою. Они оба знали ответ, но дамы всегда так. Им надо всё проговаривать.

Прекрасное, пахнущее любимыми цветами Лары воспоминание. Когда был этот разговор? Будто бы совсем недавно. Так почему же всё закончилось?…

Где Лара?…


3

Его снова пошатнуло. Прикрыв один глаз для большей зоркости и наведения внутреннего курсора на цель, Виктор определил время на телефоне. Пора было идти домой. Близилось время комендантского часа. Сейчас будто бы всегда погода была дурной – словно бы отражая общее народное настроение. Часто лил дождь и стояли холодные дни тогда, когда до того люди всегда ожидали тёплого времечка. Тучи висели постоянно, и уже практически никогда не расходились, даже в дни, когда не хотели выплёскиваться на землю очередным ливнем. Небо всегда было хмурым и неприветливым. Добавлялся ко всему этому ветер и изморось даже в самые летние дни. Уже никто не расставался с тёплой одеждой, которая закрывала все части тела так, что маска, поверх того натянутая на нос, создавала всегда полный образ какого-то нелепо передвигающегося кокона, у которого торчали лишь одни потухшие, без блеска глаза.