Марк Казарновский
Дым отечества. В поисках привычного времени

© М. Я. Казарновский, 2015

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2015

* * *

Новая, девятая по счету книга Марка Казарновского, написана для соотечественников, которые когда-то жили в привычном времени.

В книге отражены реалии советского периода. О счастливых, но и опасных годах жизни в СССР.

Читатель становится свидетелем любви, отправляется в морскую экспедицию. И плавно переезжает во Францию, где автор показывает жестокосердие и равнодушие людей к животным, за которых мы всегда в ответе. Но и обаяние этой прекрасной страны.

Часть четвертая книги посвящена горькой и суровой теме – Отечественной войне. Показаны и смешные, нелепые военные будни, и судьбы наших бедных девчонок, угнанных в неволю и «обугленных» и покалеченных той войной молодых ребят.

Венчает этот раздел краткий обзор предвоенного состояния Германии и СССР. Автор ещё раз напоминает всем нам – у нас, россиян, долг непреходящий. Перед всеми, кто неоплаканный и не отпетый лежит в могилах. А сколько ещё не найдено.

И напоминает всем нам – мы не забыли!

Благодарность

Я благодарен жене за постоянную поддержку, за энтузиазм и любовь к русской литературе. Все это заражало меня оптимизмом.

Владимиру и Ирине Алексеевым. Для меня более чем честью является прочтение ими ряда рассказов этой книги. И я с радостью принимаю их язвительные замечания.

Ирине Володиной – профессионально составляя и «монтируя» книгу, она добилась того, что читать стало легко. А автору – даже интересно.

Всех обнимаю.

Часть I
СССР

О чем бы ни писали литераторы,

проживающие вне России,

все равно все пишут о России или о тоске по ней

Для Родины – отдай все…

Февраль 2013

Антони. Франция

Все персонажи этого рассказа – вымышлены. Ситуации, случавшиеся в рейсе, равно как и программа и задачи плавания – подлинные. Совпадения с реальностью – как в жизни и за них автор не отвечает.

1.

Тем более я это отмечаю и подчеркиваю особо, ибо после рассказа «Морской рассказ», (извините за тавтологию), публикации в книге восьмой, вот что произошло.

Меня вызвали в районный суд. Басманный. Повесткой. Выяснилось, Игорь Соломонович Зарихман, с такой любовью описанный мною в предыдущем рассказе, подал на меня в суд о защите чести и достоинства, а так же возмещении морального ущерба.

Я пытался обсудить проблемные вопросы в приватном порядке, приглашал даже в столовку, что была на Верхней Красносельской, 38. Для чего были куплены бутылка портвейна «777», а так же напиток отвратительного вкуса под названием «Златый бряг». Производство Народной Республики Болгарии.

Ничего не получилось. Игорь Соломонович гордо отвечал – общение и переговоры только через адвоката.

К слову, история эта закончилась ничем. Ибо судья, расспросив меня и Зарихмана, ничего не понял в сути претензий последнего и велел нам больше в здании суда не появляться.

Выйдя в коридор, он в сердцах сказал Зарихману: «Тут дел невпроворот, воры, диссиденты, контрабанда, убийства. А вы, как последний сутяга…» и далее текст пошел непечатный. То есть, теперь бы я его, конечно, изложил без отточий, но в советское время это было невозможно.

Закончилось, как вы понимаете, все благополучно. Игорь получил от дирекции новое задание на изготовление модели трехпалубника, с пушками. Ибо у первого секретаря горкома КПСС был юбилей. И Минрыбхоз решил, естественно, достойно отметить это серьезное событие.

Как всегда, вечером мы спустились в подвал, где Зарихман как раз прилаживал среднюю палубу. При этом напевал. Мы почувствовали – уже было! В смысле, казенный спирт, выданный для протирки. Пушек, палубы и амплитуды.

И Игоряша встретил нас приветливо. Постепенно мои опасения улетучились. Особенно по мере потребления. А что любят делать россияне в тесной компании во время выпивки? Правильно. Выяснять отношения.

Вот и выяснилась обида Игоряши. Я де раскрыл секрет использования казенной жидкости «не по назначению».

Во-вторых, раскрыл его знание староголландского, что делать ни в коем случае было нельзя.

И, в-третьих, вообще описал его в смокинге с сигарой, над чем смеются в лаборатории, дома, друзья и даже соседи. И не только по подъезду. Мол, он стал героем почти половины спального квартала. «А это мне надо?» – вопрошал он с одесским акцентом, принимая очередную дозу для «протирки».

Чем же заканчиваются у россиян такие вот выяснения отношений при принятии? Правильно. Или дракой или поцелуями и объяснениями в реальной любви.

У меня с Игорем Зарихманом произошло последнее. То есть поцелуи и рассказы, как мы друг друга любим и уважаем. Если бы за нами наблюдали в эти моменты французские парламентарии, то точно пришли бы к выводу: однополым бракам в России дали зеленую улицу.

2.

Тем временем жизнь в НИИ текла своим чередом. Ссоры.

Интриги – не особенно. Романы. Ибо, на каком же производстве их, этих служебных романов не бывает. В общем, наука – работала. Зарплата – шла.

К нашему предыдущему рейсу ФАО была зависть. Ехидство. Да и как не завидовать. Все мы щеголяли в плащах под названием «болонья».

Голубоватого цвета и хорошего покроя, они обладали одним существенным недостатком – совершенно не пропускали воздуха. Что, при отсутствии шампуней, давало в атмосферу соответствующую отдушку. Которая наших научников не украшала.

А ежели к этому прибавить нейлоновые рубашки, то далее и обсуждать нечего. Просто или «выходи из метро» или «стой в этом» (Жванецкий).

На самом же деле, когда наши сотрудники шли на работу в одинаковых «болоньях» и нейлоновых, сверкающих белизной рубашках, то создавалось впечатление – идет подразделение на спецзадание. Но это – не так.

Хотя, вероятно, и у иных служб была слабость – одеть «болонью», да щегольнуть. Что говорить, все люди, все человеки.

Но однажды по институту пронесся слух. Вначале шепотом. Затем – вслух.

Предстоит ещё один рейс ФАО. ФАО ООН обратилась в Госкомитет по экономическим связям (ГКЭС) с просьбой организовать учебный рейс для работников рыбной промышленности стран Латинской Америки.

Две организации сразу же дали положительное заключение: МИД и КГБ.

Не собираюсь развивать эту тему – завязнешь в холодной войне на десятки страниц. А у нас другая задача.

Короче – выделен НПС «Академик Книпович», уже имеющий опыт подобной работы.

Начальником рейса назначен директор института, а научный состав почти остался без изменений. Правда, Арженухина, гидрохимик, почему-то отказалась. Все недоумевали. Такой рейс. Сказка. Мечта.

Не знали мы, что через некоторое количество лет будет жить мадам Арженухина на Лазурном побережье Франции в звании баронессы. Да знала ли это она сама.

Поэтому в рейс пошла одна гидрохиминя – Наташа Мордасевич. Она обладала тем же недостатком: как только ступала на палубу корабля, одевала шорты, и состав команды начинал переживать.

Но «облико морале» выдерживалось.

Был ещё один вопрос, который следовало решить. ФАО прислало программу проведения подводных экспериментов. Мы не поняли толком, в чем они, эти эксперименты, заключаются. Но уяснили, что необходим подводный пловец со знанием английского и постройка каких-то клеток, которые должны быть установлены на дне морском.

Второй вопрос разрешился быстро – была дана команда капитану изготовить. Что и было принято к исполнению.

А вот подводного пловца со знанием английского просто не было. Не было – и все. Директор вызвал меня и стал почему-то раздраженно объяснять, что от него требуют невозможного.

– Вот, видите ли, нужно в экспедицию послать специалиста, чтоб говорил по-английски, нырял, владел аквалангом и обладал навыками разговора на глубине. А так же был специалистом по орудиям лова, да и член КПСС к тому же. Ну, и где я вам, батенька, найду такого вот идеального. Да у меня или разведен, или не член партии, или член партии, но пьет. Или не пьет, член партии и даже не разведен, но связно и по-русски то не говорит. Что уж тут до английского. А уж про ныряние… – и директор презрительно махнул рукой.

Он был спортсменом в свое время, и неплохим и презирал молодых сотрудников ВНИИ за их мягкотелость, очки, толстые щечки, расплывшиеся задницы и тому подобное, что приобретали специалисты, орудием производства которых были ручка да карандаш.

Через три дня я вновь был вызван к директору.

– Ничего не остается, – опять раздраженно начал он, – как заняться этим нырянием Вам. Вы – уже плавали в предыдущем рейсе. Даже баранину ели, – и он усмехнулся. – Вот и беритесь. И без возражений. Считайте, это – поручение ЦК КПСС.

И дал мне прочитать, в знак особого доверия, Постановление Политбюро ЦК КПСС. Привожу его целиком, так как в РЦХИДНИ[1]мне любезно дали этот документ для ознакомления. А я взял, да переписал. Но уже страшно мне не было. Ибо Партия и её аппарат исчезли. Навечно ли?

«П О С Т А Н О В Л Е Н И Е

Политбюро ЦК КПСС

о рейсе НПС «Академик Книпович» по заказу ФАО ООН

Вопрос Минрыбхоза СССР (т. Ишков А. А.)

№ 67 п. 165

1. Разрешить Минрыбхозу СССР провести учебный рейс для стипендиатов ООН стран Латинской Америки на НПС «Академик Книпович».

2. МИД СССР и КГБ дать предложения о возможностях использования морского семинара для пропаганды советского образа жизни.

3. Разрешить заход на Кубу для поддержки Кубинской Народной республики (МИД СССР).

4. Использовать плаванье в водах Кубы, Венесуэлы, Мексики для решения стратегических вопросов (КГБ СССР).

5. Ответственность – Минрыбхоз СССР»

Я и не возражал. Да хоть без акваланга. И без трусов. И вообще, хоть как, все равно согласен. Ещё бы. Воды Карибского моря. Мексика. Индейцы. Но романтика – романтикой, а дело-то – не игрушка.

В институте жарко обсуждали, кто же нырять-то будет. Как всегда, из подвальчика Зарихмана новости приходили одна волнительнее другой. То, например, что ныряльщику в день ныряния – по 100 долларов и блок «Мальборо». То – ныряльщику – специальная трехдневная поездка по Амазонке за счет ФАО.

А я – затаился. И стал похож на серого зайца. Кругом охотники, лошади, собаки, рога трубят. Кажется – беги без оглядки. А серый присел под куст, да у самой дороги, уши прижал и не шевелится. Неизвестно, дышит ли. Вот вся эта свирепая орава и проносится мимо. Ну, сегодня Бог миловал, только и промолвит заяц. И ноги в руки в сторону от охоты.

Сидел я тихо-тихо, но однажды дома вечером с ужасом подумал, во что я ввязался и чем эта жуткая авантюра может кончиться.

При этом нужно серьезно налечь на английский. Но – тайно. Узнают в институте, точно пойдет слух – готовится отбыть на свою историческую родину. Только этого ещё не хватало.

Ну, английский – ладно. А что делать с аквалангом? Я видел его конечно. На фотографиях и в кино. Но не более. Но страх родил отчаянную энергию. Нашел знакомого аквалангиста. Тот привел меня в бассейн и за 5 рублей нас пустили понырять после занятий. Но только один раз. Так за 2 часа я «овладел» легководолазным делом и, не глядя в глаза директору, доложил, что готов выполнить задачу, как говорили в те времена – Партии и Правительства.

3.

У путешествующих есть поверье – как начнется, так и пойдет. В смысле – рейс, полет, экспедиция и т. п. Наш рейс в Латинскую Америку начался терпимо. Правда, помимо команды и научной группы, в связи с «особыми условиями рейса», на борту появились два новых члена экипажа. Представились они как сотрудники Внешнеэкономического ведомства. А кто, да что – «Это вам нужно?» – как говорят у нас в Одессе. Вернее, учитывая, что Одесса уже давно украинская, то уместнее сказать – у них в Одессе.

Мы полным ходом шли в Белен (Бразилия), где должны были взять на борт участников семинара ФАО и руководителя от ФАО.

А пока готовились. Заканчивали какие-то клетки для подводных экспериментов, намечали полигоны для исследований (кстати, они так и не были выполнены). Учили фразы на испанском. Основные: кванто куэсто – сколько стоит, мухерес – женщина, трабахо – работать, нон трабахо – не работать.

Белен встретил нас духотой, влажностью, жарой и полным безлюдьем в дневное время. То есть тогда, когда нас отпускали на берег. Но мы не волновались.

«Старый матрос» Зарихман авторитетно заявил, что брать все нужно только в Мексике. Дешевле нигде не получится. И уже знали, что нужно брать. Патроны! Да не пугайтесь. Так у нас на морях называют помаду. Блок – 40 «патронов» разного цвета, а стоимость смешная – 2 доллара. А в Николаеве один «патрон» уходит за 15 рублей. А доллар стоит от 2 до 4 рублей. Вот и считайте.

Да что это я – увлекся.

На борт приняли стипендиатов из 9 стран: Аргентины, Уругвая, Бразилии, Венесуэлы, Коста-Рики, Кубы, Никарагуа, Мексики, Гондураса. Ребята были все красивые, подтянутые, вежливые и веселые.

Сразу начался смех, особенно оживленный, когда в окружении стипендиатов оказались наши поварихи, официантки. Или научницы. Мордасевич, Букальцева, Любимович. Да что говорить, тропики.

Начальник рейса вызвал меня и предупредил, на борту находится один семинарист – очень важного значения персона. Поэтому попросил, чтобы все было прилично среди нашей научной публики. Это в отношении «братания», тайной, но частой выпивки по каютам и вообще. И директор – начальник рейса сделал неопределенный жест рукой. «Капитану я уже все сказал». Я согласился, но думал о важном. Как нырять!

* * *

Для эксперимента, суть которого из памяти стерлась совершенно, были изготовлены две клетки, обтянутые прочной делью. К ним прикрепили груза, чтобы ни течение, ни иная подвижка водных масс клетки сдвинуть с места не могла (см. фото 2 и фото 3). (Я эти клетки и груза помнил долгие годы – увидите, почему).

«Нужно спокойно смотреть, что делает твой напарник и небрежно повторять и все будет ОК», – думал я, раскладывая на палубе полученное от ФАО подводное снаряжение. Но голова шла кругом. Уж очень это снаряжение было классным. Часы подводные, манометры, глубиномеры, датчики воздуха, указатели содержания азота, костюм пловца, подводный нож, грузы, ремни. Акваланги, наконец. Белые, сверкающие нержавейкой баллоны – было от чего растеряться. Подошел директор и долго смотрел, как я раскладываю всю эту подводную технику.

Фото 1. Участники рейса: (слева – направо). Сидят: Пабло дон Рамирес, третий – М. Казарновский. Второй ряд: второй – Пабло де ля Фуэнте, представитель ФАО, 4-ая – судовой врач, 6-й – директор, нач. рейса А. С. Богданов, 8-я – Буркальцева, 10-я – Любимова, 11 – Акъюз (ФАО), 12 – Гершанович. Третий ряд: 4-й – Богданов (ученый секретарь), 6-й – А. Петухов (капитан), 7-я – Михлина, 8-й – В. Быков, 10-й – Б. Иванов, 11-й – Щербино, 12-й – Ю. Тимофеев.

Фото 2. Постройка клеток для подводных экспериментов ФАО.

Фото 3. Спуск и установка клеток на глубине.

Фото 4. Погружение. С аквалангом – Акъюз (ФАО ООН). Рядом – М. Казарновский.

«Вы уверены, что справитесь? – тихо спросил он. – Лучше отказаться, чем провалить дело. За вами сейчас многое стоит». – И он почему-то посмотрел в сторону «представителя ГКЭС» и вздохнул.

Я же понимал – отступать просто невозможно. Баллоны были уже заряжены и отступать некуда. Разве утонуть сразу.

Вот с такими грустными мыслями, страхом и полной растерянностью, которую как-то удалось скрывать, я пошел на первое погружение.

Площадка была выбрана в районе Мексиканского залива. Договорились, что мы погрузимся на дно – 25 метров глубина – и затем спустят клетки с грузами, которые мы должны будем отрегулировать. (Фото 2 и 3).

Все погружение проходило под дружные комментарии команды, свободной от вахты, и научной группы. Комментарии были соответствующие. Уж лучше их не вспоминать.

* * *

Эксперимент начался. Мы с Акъюзом – ФАО ООН – лихо, к моему удивлению, занырнули. (Фото 4 и 5).

Дно оказалось хорошее, песчаное. Немного поплавали. Я осваивался и вдруг увидел, что нахожусь в раю. Где изумительной расцветки рыбы, на дне ракушки с манящей раскраской, и прозрачность – мама мия! Что же меня по настоящему удивило – на дне ни консервных банок. Ни битых бутылок. Ни иных ржавых предметов человеческого присутствия. Только через минуту я осознал, насколько мои удивления глупы и беспочвенны. Ведь это Мексиканский залив, а не Пестовское или Можайское водохранилища. Где даров человека водоему – немерянно.

В общем, пока я осваивался, восторгался красотами моря, мы потерялись. Я Акъюза не видел, но зато увидел первую клетку. Она с грузами медленно и плавно (ах, команда, такелажники, молодцы) опускалась почти прямо на меня.

И тут это произошло! Да и не могло не произойти. Нелепо бы было судьбе вот так вот, без всякого «назидания» да отпустить новичка на поверхность.

Короче, клетка плавно и спокойно опускалась. А я с какого такого ума, но поднырнул, встал в этой клетке и вроде её начал кантовать поудобнее. В чем необходимости никакой не было.

И только через минуту я понял: клетка стоит прочно. Груза (см. фото) держат её плотно. А в середине клетки нахожусь я, в полном здравии. Вначале я засуетился, чтобы выбраться сразу. Не тут-то было. Дель была капроновая, прочная. Груза тяжелые. Я схватился за пояс. Все было. И часы. И манометр. Ножа – не было. Забыл. Просто, по-идиотски, забыл и все.

Вот теперь, кажется, по-настоящему – ВСЕ!

Я не видел ни соседней клетки. Ни Акъюза. Пытался подкопаться под нижние обручи. Не получается. Порвать дель. Куда там, крепкая.

Приборы показывали, что воздуха осталось на 7 минут. Интересно теперь вспоминать, «сидя в теплом сортире».

Паника сменилась апатией. Я представил, как меня достают судовые водолазы. Стало тошно. Но страх! Страх никуда не подевался. Я продолжал метаться в клетке. Трясти её. Но все было сделано на славу, дабы не посрамить умение советских моряков.

Фото 5. Погружение. М. Казарновский.

Фото 6. Окончание ныряния. Помогаем Акъюзу снять акваланг.

Оставалось 3 минуты. А воздуха я потратил чрезмерно. От волнения. От страха. От безотчетной тоски. И только через минуту я увидел Акъюза, который медленно, ох, как медленно подплывал ко мне, удивленно за мной наблюдая. Ему нужна была ещё почти минута, чтобы понять, что произошло. Дальше-то все – как во сне. Акъюз ножом влегкую порезал дель, я рванул было вверх – осталась минута воздуха – если бы меня не остановил мой спаситель. Он разъяснил мне, что после окончания «воздуха» есть ещё форс-мажорный резерв. Нужно просто потянуть вот за этот рычажок.

Через пять минут, проверив оставшуюся клетку, мы спокойно, с остановками для декомпрессии поднялись к шлюпке. (Фото 6).

Судя по высказываниям команды, никто и не заметил, что погружаюсь я в море в первый, по сути, раз.

Директор прошел мимо, пока мы развешивали костюмы и раскладывали оборудование. Так спокойно сказал: «Ну вот, а Вы боялись». Откуда ему было известно. Правда, вечером пригласил меня и Акъюза на кофе.

Кстати, аппаратура для общения под водой (новое изобретение Кусто) не сработала. Слышимости не было никакой, только какое-то урчание, шушукание, бульканье и скрипение. Поэтому мои вопли в клетке, которые доходили до Акъюза, понимались им как восторженные восклицания при обзоре подводных красот.

4.

А корабль шел полным ходом на Кубу. Шел то он шел, но и капитан, и замполит, и наш директор час от часу мрачнели все более и более.

Дело объяснялось просто. Задумка МИД СССР и ЦК КПСС заключалась в «гениальном», как им казалось, плане. Куба – в блокаде противных американцев. Так покажем народу Латинской Америки, что Остров Свободы живет и процветает даже при полной блокаде. Потому что идеи социализма преодолевают любой кризис и любую блокаду мрачного, алчного и лицемерного капитала.

А уж группа латиноамериканских представителей донесет увиденное в свои страны, что, конечно же, послужит мощным порывом к революционной борьбе угнетенных масс Латинской Америки.

Но мрачнело наше руководство на корабле не по дням, а по часам из-за информации, поступающей с Острова Свободы. Шифровки от посла СССР на Кубе и иных организаций однозначно сообщали, что ситуация на Острове очень сложная. Особенно с продовольствием. Его просто нет, а то, что доставляется танкерами братского Советского Союза, уходит молниеносно.

Поэтому прибытие на Кубу представителей ряда стран Латинской Америки представлялось в данный момент не только нецелесообразным, но и просто – вредным.

И задумали было мы ещё просто поработать в море, благо эксперимент с клетками закончился вот чем. Вернее – ничем. Ибо через три дня, когда корабль снова подошел к тому месту, где мы устанавливали клетки и я с содроганием ждал момента очередного погружения, так вот, через три дня оказалось, что буи исчезли и клетки мы найти никак не сможем.

Было решено отметить, что эксперимент проходил только начальную фазу, а основное действие было перенесено на следующий год.

Но против этого плана вдруг стали возражать все представители стран Латинской Америки и Пабло – представитель ФАО ООН.

Поэтому наши умные головы, все время получающие консультации то из посольства, то из ЦК, то из МИДа решили: на Кубу – идем. Стоим в Гаване два дня. На берег никого не пускаем. А на корабле устраиваем ряд приемов для местного руководящего состава. С лекциями. Культурной программой. Танцами – манцами. И песняком.

Так и произошло. И очень даже неплохо. После посещения корабля партийным руководством города была зачитана информация о рейсе. С графиками. Слайдами. Рассказами о подводном погружении и результатах оного (которых, результатов, и не было вовсе).

Затем на корабле же был устроен прием, после которого несколько часов все приходили в себя.

А затем неожиданно на корабль прибыл ансамбль песни и пляски и врезали такой, извините, «музон и песняк», что на причале от кубинской публики было не протолкнуться. Выступление эстрады продолжалось всю ночь и следующую половину дня. (Фото 7, 8, 9).

Затем снова скромный товарищеский ужин. Далее произошло ожидаемое. Наши участники семинара взмолились о немедленном отходе. Рассказывая, что впечатление у них неизгладимое. И они будут стремиться свои страны превратить в Остров Свободы. Но в данный момент с них довольно. Просятся немедленно в Мексику, в порт Веракруз, откуда они должны будут разъехаться по домам.

Фото 7. Кубинская эстрада на палубе корабля.

Фото 8. Кубинская эстрада «зажигает». 24

Фото 9. Звезда кубинской эстрады. Пел всю ночь.

Ура! Отход от гостеприимного Острова. Радовался и «старый больной матрос» Зарихман (пусть, пусть подает на меня снова в суд. Да хоть в Страсбургский – не боюсь).

Но просто отмечу, что Игорек подробно и со знанием дела рассказал, что, и где, и почем нужно брать в Веракрузе. И оказался, как всегда, прав.

Вся команда закупила для жен и продажи куртки кожаные, которые в те времена в СССР были просто неизвестны.

В общем, рейс, слава Богу, катился к концу.

Когда вдруг неожиданно для всех нас случился на корабле роман.

Ну и что – скажете вы. И будете правы. Море. Звезды. Борщ в кают-кампании. Гитары в каютах. Ну как же без романа. Очень даже обыкновенно.

Да нет, в том-то и дело, что все произошло совершенно необыкновенно и имело неожиданные последствия для экономики двух стран. Маленькой Венесуэлы и большого Союза ССР.

Вот ведь как. Поэтому я вынужден рассказать о романе этом и его результатах с определенными подробностями. Боюсь, что после этого и мадам Мордасевич и представитель Венесуэлы Пабло дон Рамирес подадут тоже на меня в суд. И выиграют – они богатые.

5.

Стали замечать, а на корабле, естественно, все замечают, стали замечать, что Наташа Мордасевич все время о чем-то разговаривает с участником семинара из Венесуэлы (на фото № 1 сидит первый – слева направо). Звали его Пабло дон Рамирес. При этом ни у кого не возник вопрос – на каком языке они говорят-то.

Нет, конечно, мы, интеллигенты Московского разлива, тоже знали испанский. В пределах. Так, слов пять, не более. «Сколько стоит. Дорого. Спасибо. Нет, нет, руссо матросо – импотенто. Облико морале». Вот, пожалуй, и все. Что же до дона Рамиреса и нашей Натальи – то трещали они без умолку. Хотя её коллеги по лаборатории клялись – никаких курсов по ихним языкам она сроду не заканчивала.

Дон Рамирес вдруг попросил дополнительные занятия по гидрохимии. Желательно, в университетском объёме.

В общем, развитие романа шло нормальным путем. Да и как ещё. Тропики. Звезды – вот они. Ночь черная, словно сажа. А у Мордасевич – шортики. А у дона Рамиреса – темперамент латиноамериканский.

Нет, остановить этакое цунами никому не под силу. Мы и не пытались. Правда, осторожные, а может немного завистливые девочки и шептали, мол, Наталья, не сходи с ума. Или сходи. Но не столь уж явно. На виду у всего корабля с его замполитом, на виду у научной группы, у тропиков – наконец. Тропики эти, как сатиры, выглядывали отовсюду и шептали «аморе, аморе». Почему-то по-итальянски.

Как и в предыдущем, африканском рейсе, прояснился окончательно этот роман в каюте начальника рейса. Меня вызвали по громкой связи. В каюте директора уже были капитан, замполит, дон Рамирес, почему-то Зарихман, переводчик Юра Тимофеев. Конечно, начали культурно. Стояли уже чашечки с кофе и «Куантро». Новое наше открытие западного мира.

Дон Рамирес начал без обиняков. Сказал, что рейс подходит к концу. «Все хорошее когда-то кончается», – и тяжело вздохнул.

«Так вот, – продолжал он, – расстаться просто так было бы как-то не по-русски, – рассмеялся он. – Поэтому я предлагаю Вам, господин директор и капитан, заехать на день на мою фазенду. Поедим хорошего мяса, выпьем вина и, как говорят матросы у вас на корабле, «оторвемся по-черному».

Наступила тяжелая пауза. Уверен, что в душе хотели, но, конечно, все выскажутся соответственно. Ибо мы ещё жили в государстве, где думали одно, говорили другое, делали третье, а результат, как говорил премьер Черномырдин, получался, как всегда.

Было тихо. Только звякнула рюмка у Зарихмана, который, пользуясь паузой, освежил свой сосуд ещё одной порцией ценнейшего для нас в то время «Куантро».

Тишину нарушил, по старшинству, начальник рейса.

Опытен, ох, опытен был наш Александр Сергеевич. Конечно, никакого отказа. Ни в коем случае. Все мы – морские люди и «оторваться» в конце рейса – мысль приятная и здравая. И мы, тут директор посмотрел на всех нас, конечно одобряем это приглашение и благодарны. Но…

Я видел, ка по мере излагаемого напрягались кэп, замполит и даже почему-то Зарихман.

Но. Это осуществить ну никак невозможно. Смотрите сами, дон Рамирес. У нас стоянка в Веракрузе 5 суток. Одни сутки уже прошли. Второе. Как добираться до Венесуэлы. Третье. Необходимы визы в Венесуэлу, которые не получить за сутки или двое. Поэтому, как говорят французы, «дизоле», то есть сожалеем, увы!

Да, да, дружно закивали мы все. Кэп и замполит оживились. Конечно, сказал кэп. Куда как хорошо встряхнуться. Но вы сами видите, дон Рамирес, обстоятельства против нас.

«Их, эти обстоятельства, не смогут преодолеть даже большевики», – решил внести свою лепту замполит. Мол, не даром ест хлеб и получает суточные.

Дон Рамирес, единственный из присутствующих, выслушал все это спокойно. Равнодушно даже. Чуть улыбнулся.

А затем просто поставил нас в тупик.

«Господа, все не так трагично. И даже совсем наоборот. Во-первых, визы в Венесуэлу на 5 дней уже получены. Вот список приглашенных», – и передает список начальнику рейса.

«Во-вторых, за нами прилетит завтра мой самолет «Фальконетт», заберет нас, доставит прямо к бунгало и через сутки вернет вас всех целыми и невредимыми», – и он почему-то взглянул на Зарихмана. А Игорь незаметно так мигнул ему.

Мы онемели.

«Более того, – продолжал Дон. – У вас на корабле имеются двое представителей ГКЭС, – он усмехнулся. – Так вот, с ними вопрос согласован и я полагаю, возражений не последует».

Наступило молчание. Я бы назвал его – растерянное молчание. Но директор наш был не только опытен и хитер. Он был смел. В меру обстоятельств, конечно. А здесь обстоятельства сложились так, что директор неожиданно объявил:

«Так. Принимаем следующее решение. Завтра, в 8.00 вылетаем к Вам в гости. Сколько берет человек Ваш самолет? По списку всех. Отлично.

Капитан. Дайте соответствующие указания. И вызовите такси к пирсу на 7.30. Как, успеем доехать до самолета?»

«Конечно. Только ничего вызывать не нужно. Автобус уже вторые сутки на пирсе. Ждет команды»

Тут директору выдержка изменила:

«Вы кто, дон Рамирес, волшебник?»

«Да нет, я только учусь».

Мы все облегченно засмеялись. Хлопнули ещё по рюмочке и пошли готовиться к отъезду.

Список я успел посмотреть. Вот он:

Начальник рейса;

Капитан;

Замполит;

Директор семинара (т. е. я);

Акъюз (представитель ФАО);

Зарихман;

Мордасевич Наташа – гидрохимик;

Тимофеев – переводчик.

* * *

На следующий день на самолете дона Рамиреса «Фальконетт» мы заложили вираж над тропическим морем лиан, пальм, цветов различных расцветок, обезьян и попугаев, и он побежал по дорожке частного аэродрома.

Как ни хорохорься, но все мы, даже Наташа, были в шоке. Потому что все происходящее с нами мы видели только в трофейных голливудских фильмах. А чтоб вот так, наяву! Нет и нет.

Я смотрел то на Наташу, то на Зарихмана. И успокоился. Не один я был взволнован. У моих коллег тоже легкий мандраж наблюдался.

Однако вскоре все встало на свои места.

Не буду описывать бунгало. Отмечу только, что все, и внутри, и снаружи, было сделано из красного дерева. Паркет был наборный, из бразильских сортов, как небрежно отметил Зарихман. Хотел было я вспылить. Но – промолчал.

У дома нас ждали официанты в белых куртках. Но с выправкой морских пехотинцев. (Потом Рамирес оговорился, что оно так и есть – морпехи, но работают у него по контракту).

Заметил я так же два бассейна. И массу непонятных приборов. Мы ещё не знали, что это – тренажеры.

Но осматриваться стало некогда. Сели за стол и… Такого мяса волшебного вкуса я не ел, естественно, никогда.

Да ладно.

Вино было бесподобно. Красное «Фалернское». Вчера из Рима привезли», – с какой-то мальчишеской гордостью рассказывал дон.

Конечно, мы догадывались, для чего, вернее, для кого весь этот волшебный сон производится. Вон она, сидит напротив меня, Наташка Мордасевич. И брючки легкие такие, в меру прозрачные надела. И кофточка рассказывает, что там, под ней скрывается.

В общем, дорогие мои, выпили мы и как-то стало казаться, что мол, чё такого.

Зарихман закурил традиционно сигару, уселся в плетеный шезлонг и стал мечтательно смотреть на пальмы.

Наташа сидела задумчивая. Я заметил, что в конце обеда, который плавно перетек в чай с кофеем, ей тихонько официант передал маленькую коробочку красного бархата. Наташа, как каждая нормальная девушка, тут же её открыла и – немедленно захлопнула. И даже сквозь загар можно было видеть, как полыхнули её щеки. А тело? Тело ничего. Затрепетало так немножко. Все-таки советская школа. Пионерия. Комсомол. В общем, может быстро совладать с волнением.

Тем не менее, мы все-таки оторвались от вина и волшебного мяса.

Зарихман наконец отбросил свой «отсутствующий» вид и стал интересоваться, сколько соток земли вокруг жилого помещения. Вопрос для Игоряши на тот момент животрепещущий. Ибо, наконец, он большими трудами со своей «мышкой» (так зовет свою жену) получил 5 соток земли в лесу по Белорусской дороге. И мучился, как на этих сотках разместить бунгало, огород, сад, спорт и баню. Так что для него вопрос не праздный. Но после ответа Дона Рамиреса спрашивать вообще ничего не захотелось. Ибо, что такое сотка, Рамирес не знал. А ответил Игоряше вот так: «У меня здесь 1220 гектаров. Но – чистая сельва и я её не трогаю. Вот, немного только использую», – он показал рукой на аэродромное хозяйство, бассейны, конюшни.

Виднелись ещё какие-то постройки, но мы вопросы уже не задавали. Просто пришли к бассейну и сели в шезлонги. Сил идти, купаться и даже говорить – не было.

Иногда у меня мелькала мысль, что оставили, свинство, Наташу одну. Но эта мысль быстро покрывалась вуалью выпитого красного, белого, снова красного. Я – заснул. Слава Богу, не один. На шезлонгах мирно спали кэп, начальник рейса, переводчик Юра и даже замполит.

Эх, проворонили мы Наташку. Уж яснее ясного.

Проснулись все как по команде и дон предложил искупаться. Мы радостно бросились к бассейну. Правда, Рамирес предупредил, что у бассейна обитает старый красный попугай. Плавал на сухогрузах. И нахватался разной лексики. Он, в общем, за попугая не отвечает.

На самом деле получилось смешно. Как только мы подошли к бассейну, попугай начал нас разглядывать. Так пристально и с таким пониманием нашей сущности, что даже стало как-то не по себе. Под его пристальным вниманием мы разделись и побежали к бассейну. Неожиданно услышали скрипучий голос, который несколько раз повторил: «Руссо матрозо, пидерррасо». Мы стали смеяться. «Руссо, комунисто, пидерассо»…

И это я привел только самые «печатные» выражения этого старого хулигана. Костя, наш замполит, после вина расслабился и требовал, чтобы антисоветского попугая немедленно ему передали на корабль для последующих действий. Каких, он объяснить не мог, так как бросился в бассейн и стал постепенно отмокать.

* * *

Стемнело. Везде зажглись свечи, другие светильники. Снова замелькали белые куртки. Приглашали на легкий ужин. Мы чинно сидели за столом и ели райскую пищу – плоды, которых точно на земле не бывает. Стрекотали, квакали и крякали различные обитатели леса.

«Где это мы?» – неожиданно шепотом спросил меня Юра Тимофеев, наш переводчик.

«Ой, начальничек, доктор – чайничек, отпусти до дома», – раздался из-за кустов хриплый голос антисоветского попугая.

«Вот он и ответил, Юра. А ты уж сам понимай, что эта фраза значит», – тихо прошептал я Тимофееву.

Неожиданно прожектора осветили небольшой подиум. Мы и не замечали его. На подиуме стояла женщина, описанию не поддающаяся. Вернее, Толстой, или Тургенев, или Михалков – быть может, и смогли бы рассказать нам её облик.

Но – не мы. Не я – во всяком случае. Просто вот что это было.

Стояла высокая, стройная рыжая женщина лет от 30 до 40. В веснушках. Чудесного овала лицо. Да и все остальное – на уровне мировых стандартов. Кстати, вся в белом. Какие-то воздушные кофты, юбки, шальвары. Поди, разберись да пойми, когда ты практически в невесомости.

Дон Рамирес радостно сообщил, что сейчас перед нами выступит известная немецкая оперная певица Вероника Штрум.

Я обмер. Сам-то не очень разбираюсь во всех этих музыкальных делах, но перед отъездом одна моя знакомая слезно умоляла купить пластинку звезды оперы – немки Вероники Штрум. Де, её нигде нет, на черном рынке – с руками отрывают, а все из-за голоса. Говорит, редкой он чистоты, тембра и поет очаровательно.

И вот, нате вам, она собственной персоной. Стоит, улыбается, положив руку на плечо Рамиреса.

«Ну-с, господа, я объявлять ничего не буду. Сама Вероника все сделает».

И неожиданно для нас над тропическим лесом полился глубокий контральто. Я посмотрел на моих коллег. У всех на лицах было непередаваемое изумление.

А нам неслись чудесные романсы Глинки, Пушкина, Есенина, Цветаевой, Баратынского.

Неожиданно она сняла накидку. Затем кофточку. Затем снова надела. Вдруг запела: «Мой золотой Иерусалим». А под конец – «Хава Нагила».

После окончания концерта принесли осетрину-на-пару, шампанское и черную икру в серебряных вазонах.

Дон Рамирес взял бокал и попросил слова. Видно было – он взволнован.

«Уважаемые господа. Я имел честь быть участником этого увлекательного рейса. Этот рейс обогатил меня знаниями. Но главное – я встретил чудесный народ. Добрый. Сердечный. Красивый. Было бы преступлением потерять связь с этим народом, который проживает в такой далекой от моей родины стране. Поэтому я решил оставлю себе на память о рейсе, о чудесных людях, о России Натали Мордасевич. Я прошу вас, коллеги, выпить за её здоровье, за мое и за наше счастье. Остальное мы купим».

В этот же момент, когда мы, растерянные донельзя, чокались с Рамиресом и Наташкой, к директору подошел официант и передал лист бумаги.

Директор прочел. И неожиданно, посмотрев на Рамиреса и Наталью, произнес тихо, но внятно:

«А шампанское-то горчит. Ну, просто горько да и только».

Тут пришел в себя весь наш небольшой советский коллектив.

«Горька-а-а!» – завопили мы все, почувствовав, что возвращаемся в нашу родную действительность.

Совершенно неожиданно чинный вечер стал набирать непонятные обороты лёгкого загула.

После третьего бокала бразды правления неожиданно перешли ко мне. Сказалась, может, школа частых застолий в институте. Или на даче, где у соседей распорядок выпивки был сформирован и не требовал изменений. Просто, ежели на даче в субботний день каждый из моих друзей не брал на грудь 800 граммов водки, то день субботний считался испорченным, проведенным без пользы, удовольствий и впустую.

Прежде всего я заявил, что пить без тостов – это в СССР называется пьянкой. (Замполит Костя одобрительно закивал). А ежели тосты – то это называется мероприятием.

И вечер пошел по накатанной наклонной дорожке, да такой, что соседние латифундисты ещё долго расспрашивали Рамиреса и его охрану об этом загуле.

Далее я не могу ничего рассказать. Тем более – описать в данном исследовании. Но Зарихман мне рассказал все в деталях. На самом деле, не у директора же или кэпа расспрашивать о безобразиях, которые и называются «зажигать по-черному».

Рассказ Зарихмана:

«Ну, традиционно, первый тост ты предложил за встречу. Второй – за женщин. Третий – за певицу Веронику. И полез к ней целоваться. Кэп и директор смотрели на тебя уже несколько удивленно. Затем неожиданно ты предложил всем пойти в бассейн. Рамирес чуть от хохота не захлебнулся.

Затем ты предложил идти к соседям. Рамирес ответил, что до соседей полдня езды на авто. Тогда ты просил, чтобы соседей предупредили – все их виллы и фазьенды – под детские сады и санатории для туберкулезных.

Затем ты предложил составить хоровод. Все мы, мокрые, уперев головы в спину соседа, двигались вдоль бассейна. А наверху этой кавалькады сидела совершенно обнаженная Вероника и пела песенку про два сольда.

Затем ты начал исполнять вместе с кэпом «лезгинку».

Ну, а к 4 часам ночи все уже натурально выпали в осадок. Ты же попросил кофе и сигару и тут же уснул.

Вот и все приключения».

«А где Вероника?» – спросил я.

«Да она час назад улетела в Нью-Йорк. У неё там концерт. Чё ты хочешь, график», – невозмутимо сказал Тимофеев.

Мы выпили кофе. Ели какие-то круассаны. Рамирес сказал, что из Парижа ему их привозят два раза в неделю. Эка, подумал я. Такую завернутую булочку у нас любой хлебозавод сварганит за три минуты. А тут – Париж.

Далее мы двинулись к самолету. Последнее, что осталось у меня в памяти от этого невменяемого вечера, это хриплый крик из джунглей: «Руссо, корефано, идиотто».

Под этот крик мы погрузились в самолет. Рамирес всех поцеловал. Наташа стояла чуть поодаль и, мне показалось, немного плакала.

Мы уже подходили к Севастополю, в нашу любимую Камышовую, когда директор пригласил меня на утренний кофе.

Усмехаясь чему-то, сказал: «Хотите, покажу Вам один документ». Эту бумагу передал директору официант у Рамиреса в момент его просьбы отдать Мордасевич в жены. Я его запомнил почти дословно:

«Уважаемый Александр Сергеевич. МИД СССР, по поручению Политбюро и лично Генерального Секретаря, уже несколько лет прорабатывает вопрос о возможностях организовать нефтеперерабатывающее производство в Венесуэле. Переговоры идут сложно. В основном из-за владельца 90 % скважин дона Пабло Рамиреса. В настоящее время он находится у Вас на корабле. Узнали мы и цель его пребывания. Он уже давно питает чувства к нашей соотечественнице Н. Мордасевич. Она отвечает взаимностью. Поэтому прошу рассматривать мою просьбу, уважаемый Александр Сергеевич, как личную, но и конечно, как поручение Правительства.

Правительство СССР санкционирует брак гражданки Наталии Мордасевич с доном Рамиресом (Венесуэла) и одобряет все действия, Вами предпринятые в этом направлении.

С уважением.

Подпись.

Министр иностранных дел СССР.

Дата. Год».

Мне стало все ясно. И я успокоился. Никто меня за то, что «зажигали по-черному» ругать не будет.

Никто и не ругал. Просто 5 лет не выпускали за рубеж. И выехал я уже в годы перестройки, когда спрашивать ни у кого было не надо.

Пришла свобода.

Уже давно ряд фигурантов этого сумасшедшего рейса живет в разных странах. В Испании. Франции. США. Что и кто их разбросал по свету. Пойди, догадайся.

Я тоже из Европы иногда звоню Наташе Мордасевич. Говорю коротко, все же Венесуэла. Дорого для меня, как говорит Зарихман, «бедного, больного, старого еврея».

Наташка не выезжает. Все-таки 6 детей. Но не скучает. Поменяла самолет и два раза в неделю к ней прилетают ведущие музыканты мира. «Но вот по-черному оторваться уже не получается, школа не та», – грустно говорит Наталья дон Рамирес.

А на побережье Венесуэлы уже несколько десятков лет работает совместное предприятие «ВенРуссо Петролеум К°». Говорят, весьма продуктивно. Во всяком случае, все офшоры довольны. Довольны и семьи российских акционеров. Директор совместного предприятия долгие годы – Юрий Тимофеев.

Недавно Наташа все-таки пригласила меня к себе. Я прожил неделю и все было прекрасно. А когда улетал, конечно, на Наташкином частном, вслед мне неслись из джунглей крики: «Марррко, руссо пидерассо»…

Жизнь продолжалась.

15–18 февраля 2013 г.

Памяти Петра Алексеевича Моисеева

Декабрь 2012 г

Эти заметки о Петре Алексеевиче Моисееве совершенно не претендуют на полное, тем более всестороннее изложение его пути в рыбохозяйственной науке. Я пытаюсь напомнить только часть той огромной научной и организационной работы, которую он осуществлял на протяжении всей своей жизни.

Мне посчастливилось работать с Петром Алексеевичем во ВНИРО многие годы. И повезло. Да и не только мне. Ибо в начале 1960-х годов во главе института стояли два высокопрофессиональных, интеллигентных руководителя – А. С. Богданов и П. А. Моисеев. И я, и многие и даже очень многие, сами того не замечая, перенимали вначале стиль общения. Затем, не сразу далеко, пришло понимание смысла научной деятельности – безраздельное служение науке. Которой Петр Алексеевич был предан до последних дней своих.

Петр Алексеевич коренной дальневосточник. И всегда эта неизменная любовь к родному краю, делам и людям Дальнего Востока жила в нем. И она была неистребима.

Поэтому никто другой кроме него и не мог возглавить сложнейшую комиссию по рыболовству между СССР и Японией (СЯРК).

От руководителя комиссии зависело очень многое. И ответственность была соответствующая.

Нужно было сохранить запасы дальневосточного лосося и краба у западного побережья Камчатки. В то же время, не дать Японии уйти от процедур, которые повлекли за собой официальное урегулирование отношений между странами.

Иначе говоря, главе советской делегации все время нужно было лавировать между Министерством рыбного хозяйства, Министерством иностранных дел, ЦК КПСС, Рыбной промышленностью Дальнего Востока и иными властными структурами.

Петр Алексеевич многие десятилетия возглавлял Советско-Японскую Комиссию.

Переговоры с японцами были всегда исключительно напряженными. Одним из результатов переговоров о рыболовстве лососей явилось продолжение переговоров о нормализации советско-японских отношений. В результате дипломатические отношения между странами были восстановлены.

Незаметна, но неизмеримо высока роль Петра Алексеевича в советско-японских рыболовных отношениях. Её сложность обуславливалась и полной неразберихой в кадровом подборе людей, осуществляющих переговоры.

Например, со стороны Японии состав делегации почти ежегодно менялся. Но два человека были несменяемы. Ивао Фудзита, начальник Депертамента рыболовства, (хорошо, кстати, владеющий русским языком) и Кензо Каваками, сотрудник МИД Японии. Благодаря такой несменяемости Фудзита всегда знал, когда и что говорил советский представитель в том или ином году.

Иногда ситуации при переговорах были просто курьезные.

Наш глава делегации, как правило, П. А. Моисеев, долго, горячо и аргументированно разъясняет необходимость установления квоты уловов лососей в размере, например, 50 тыс. тонн. Фудзита сидит и дремлет. Как, впрочем, и остальные члены японской делегации. Когда же Петр Алексеевич заканчивает, Фудзита вежливо отвечает: «… японская сторона не может согласиться с заявлениями советской стороны. Так как год назад, 15 марта в 15 часов 50 минут глава советской делегации предлагал совершенно иную цифру…»

Среди советской делегации начиналась легкая паника. Никто не мог уже восстановить, кто, когда, где и при каких обстоятельствах что предлагал. Ибо зачастую в Москве переговоры проводил П. А. Моисеев, а в Японии на следующий год – ответственный чиновник Минрыбхоза, которому было необходимо ещё и понять, о чем идет речь.

Курьезного, грустного и смешного в этих переговорах было предостаточно. Министр Ишков обычно заканчивал многомесячные московские переговоры подписанием Соглашения о рыболовстве на текущий год.

И вот почти торжественный момент. Соглашение готово. Завтра в 11.00 в зале Коллегии Минрыбхоза подписание. И вдруг… японцы заявляют, что квоту вылова лососей на… год нужно изменить. Конечно, в свою пользу. Петр Алексеевич кипятится, что бывает с ним не часто. А Фудзита невозмутимо советует: «Вы, Моисеев-сан, позвоните господину Александрову» (помощник Л. И. Брежнева).

Звонок происходит и Александров объясняет, что вчера поздно вечером Л. И. Брежнев принял делегацию ведущих рыбопромышленников Японии и согласился, по рекомендации МИД СССР, увеличить японцам на… год квоту вылова лососей ещё на 20 тыс. тонн.

Как говорится – пауза!

Но не все так грустно. Однажды мы с японцами и Петр Алексеевич осматривали Кремль. Осмотр закончен. Нами намечен скромный обед в гостинице «Украина». Японцы дисциплинированно идут в автобус. Вдруг Петр Алексеевич говорит мне: «Вон ещё пятеро японцев, сажайте их в автобус».

«Да это не наши. Это – туристы», – отвечаю.

«Сажайте быстрее, потом разберемся».

Я предлагаю японцам садиться в автобус. Японцы – народ организованный. Надо – значит надо. Хотя пытались объяснить мне, что ещё не осмотрели Царь-Пушку и Мавзолей Ленин-сан. Но в автобус – сели.

В «Украине» выяснилась ошибка, но Моисеев сказал: «В виде нашего извинения приглашаем вас пообедать с нами и вашими соотечественниками». Чем Бог послал. Обед был скромный. Правда, водки было много.

Да потом неделю отписывались, так как Интурист и иная организация были крайне недовольны несанкционированным похищением японских туристов.

* * *

Петр Алексеевич мыслил крупномасштабно. Во ВНИРО имелся НПС «Академик Книпович». Когда Петру Алексеевичу было предложено провести семинар ФАО ООН в Черном море, он сразу же предложил проводить семинар для стран Африки, затем Латинской Америки. Конечно, к семинарам проявили интерес и иные ведомства, не только МИД, но это «не телефонный разговор».

Петр Алексеевич являлся основателем постоянно действовавших советско-японских симпозиумов по марикультуре.

Не успели они начать работать, как превратились из двусторонних в многосторонние: делегации США, Канады, Польской Народной республики, Болгарии активно принимали участие в работе симпозиумов.

Петр Алексеевич, будучи многие годы заместителем директора ВНИРО, проявлял незаурядную волю и творческую инициативу. Он заражал коллектив своей преданностью науке и все это происходило без показухи, крика, шумихи и авралов. Он обладал, несмотря на твердость в отстаивании своей правоты, чертой настоящего русского интеллигента – деликатностью.

Петр Алексеевич был широко образованный человек. Ценитель музыки и поэзии, глубоко порядочный в науке. В личной жизни.

Сейчас другое время. Иные люди. Прогресс, достижения науки несоизмеримы даже с тем, что происходило 20–30 лет назад. Но и сейчас есть чему учиться у блестящего ученого. Прежде всего – порядочности и интеллигентности. Тому, что мы потеряли, строя коммунизм, а затем – капитализм.

В моей памяти он продолжает жить как добросердечный, красивый, веселый человек, необыкновенный труженик, добрый советчик и мудрый наставник.

М. Казарновский

6.02.2013.

Международная деятельность П. А. Моисеева

Лекция о мировом рыболовстве. Семинар ФАО ООН – 1972 год. Москва.

П. А. Моисеев среди ученых-лососевиков Японии и Дальневосточных научно-исследовательских институтов

Подписание Коммюнике о постоянном Советско-Японском Симпозиуме по марикультуре

Доклад П. А. Моисеева о развитии советско-японских рыбохозяйственных отношений. Общество Советско-Японской дружбы

Участники советско-японского симпозиума в Батуми. 1978 г.

Попытки продвижения Японской подводной техники на советский рынок. Батуми. (Время ещё не пришло). П. А.Моисеев. Цуладзе

Подписание советско-японских документов о рыболовстве в северо-западной части Тихого океана. 1970-е год

Невеселый рассказ

Март 2013

Антони. Франция

Рассказ вымышлен.

Действующие лица – нет.

Я поступил после окончания 10 классов в «непрестижный» вуз. Это значило, что в «престижные» – институт международных отношений, институт востоковедения, МГУ и некоторые другие – по различным, иногда вполне определенным причинам, я попасть не мог. Да и не только я.

А вот в разные иные институты, типа рыбного, архивного, пищевого, лесного и прочих – поступить было возможно.

Я и поступил. В рыбный. Им. А.И.Микояна. И другие мальчики тоже.

Поэтому образовалась у нас на факультете веселая, интересная компания ребят хорошего интеллекта. Все они впоследствии заняли определенные жизненные позиции. Но для этого должно было пройти много времени, да и в государстве необходимы были определенные изменения.

Они, эти изменения, тяжело, со скрипом, но проходили. И мои друзья неожиданно, а может, и закономерно, вдруг оказались в чинах и на государственных постах весьма значительных.

Компания составилась очень быстро. На первом курсе. Фамилии я указывать не буду, а просто перечислю.

Зямка оканчивал Ленинградский Госуниверситет. Философский факультет. Как вдруг неожиданно, с 4-го курса был отчислен по причинам, ему непонятным. Шел 1950 год. Поступил в рыбный, на первый курс. Окончил институт с красным дипломом. Работал где-то в Астрахани, но вдруг неожиданно оказался в Москве, в группе спичрайтеров Генерального секретаря ЦК КПСС.

Феликс не поехал по распределению, а остался в Москве и начал работать помощником Министра здравоохранения. А через много лет оказался зам. заведующего ТАСС.

Назим поражал на курсе всех тем, что знал наизусть таблицу Брадиса. Вероятно, поэтому его и не взяли на математический факультет МГУ. А через десяток лет он возглавлял расчетный центр нашей космической отрасли.

Боря плавал многие годы на рыболовных траулерах, приписанных городу Мурманску. Затем вернулся в Москву и неожиданно стал писать морские рассказы. Да так здорово, что стал членом Союза Советских Писателей и начал получать различные премии. Премии и тиражи его рассказов свое черное дело сделали. Боря стал пить. Затем – очень часто. Потом – без перерыва. Перерывы наступали после очередной больницы. Но хорошо известно – никакая больница от такой болезни никого ещё не излечивала.

Оскар всегда увлекался аквариумными рыбками. Выпустил несколько книг. И неожиданно для всех нас в годы перестройки вдруг оказался владельцем двух магазинов, где продавались изумительные рыбки, а так же иная живность в виде попугаев, лягушек, змей и других гадов.

И наконец, к нашей компании примыкал Васька. Вернее – примыкала. Ибо Васька была девочкой, ничем особенным не отличавшейся. Но вот ходила за нами. Канючила, если мы хотели побыть только в мужском коллективе. Звали её вообще-то Василиса. Но мы называли её Васькой. И всем это было удобно.

Один раз, правды ради, я забастовал, требуя Ваську, как особу женского полу, из нашей компании удалить. Все молчали хмуро, и я пришел к выводу – мои претензии по удалению Васьки беспочвенны. И вовсе даже не нужны.

Вот так мы и жили. Весело. На ул. Горького – в кафе – мороженое. В парк им. Горького – на каток. Летом – в Химки. Купаться. Потом можно залечь в тени и пива попить. Да и девчонок «закадрить».

Все было. Молодость. Озорство.

* * *

По окончании института я уехал работать на Сахалин. Ребята меня провожали тепло. Договаривались писать. Васька даже всплакнула. Что взять-то – девочка.

На Сахалине меня направили директором рыборазводного завода. От Южно-Сахалинска около 100 километров.

Дороги – никакие. Дожди. Мошка. Зимой – пурга и заносы.

Но мне нравилось. Зимой я бегал на лыжах. Летом занимался производственными вопросами. И не очень я вспоминал друзей. И маму не часто баловал письмами.

А в маленьком поселке у меня составилась компания. Как бы теперь назвали нас – местная элита.

Мы часто, особенно по субботам – воскресеньям собирались вместе. Раздобыли патефон. У нас были три пластинки – Утесов, Вертинский и Лещенко. Под них мы и пели, и танцевали. И флиртовали дамы – жены моих друзей. А как иначе – дама без флирта – что авто без бензина – трястись будет, а вот ехать – никогда.

Мы очень весело проводили время и дружили. Я чувствовал, вот они, мои милые и настоящие друзья. Мужики. Которых мне так не хватало в жизни. Мы ведь были ребята, обожженные войной. И отцов у нас не было. Поэтому мы опыт жизни приобретали сами, спотыкаясь и набивая себе шишки об острые углы судьбы.

А здесь – друзья. Настоящие. Валерка – военный врач, помогал всем и таблетками, и советами. А уж укол от гонореи делал в любое время дня и ночи.

Я снабжал друзей рыбой и икрой в неограниченных количествах.

Виктор – прокурор – всех нас оберегал в случае глупых происшествий.

А жены моих друзей были веселы, красивы и… скучали. Поэтому выдумывали мы разные забавы. Большей частью – глупые. Но и сами-то мы какие были. Да и кто вложил в нас домашний уют и образование. Но я был счастлив компанией с друзьями. И уж твердо был уверен – мои меня не подведут. Выручат в случае беды.

* * *

Но, как хорошо известно, никогда в человеческой жизни не бывает все гладко да ладно.

У меня не подошла рыба. Горбуша. Следовательно, мы не смогли взять икру. То есть, не выполнили план по закладке. И так далее.

В общем, понизили меня до инженера.

Но догнал меня ещё один удар. Жена моя ехать ко мне категорически отказалась. Мол, далеко. Опасно, если ребенок заболеет, так как врачей на 60 км. в округе нет и в помине.

Но я понимал главное. Жена меня не любила. Просто пришла необходимость ей выйти замуж. Вот и вышла.

В зимние вьюжные вечера я бродил по комнате. Где кроме матраса на ножках да ящиков из-под китайских яблок, заменяющих мне стол, ничего не было.

Я ходил по комнате. Мне было плохо. Я вспоминал Москву. Моих милых, верных друзей. Я скучал по ним. И только гораздо позднее я понял, что на самом деле я скучал по маме.

Я решил написать письмо моим друзьям. Написал каждому. Подробно описал ситуацию. Сгустил краски по поводу жизни и быта. Просил поискать место в Москве.

Прошло много месяцев, но ответа я ни от кого не получил.

А в довершение всех напастей пришло уведомление суда о расторжении брака. К нему жена приложила письмо, где писала о полном моем несоответствии её идеалам и моей патологической ревности.

Ну, идеалы – куда ни шло. Но ревность. Какая она, эта ревность может быть и из чего возникнуть. Ведь мы вместе не жили совершенно.

А в довершение случилось вот какое происшествие. Тривиальное для нашего времени и страны проживания. Но это теперь так кажется. А раньше, в молодости, все воспринималось куда как трагично.

В общем, жена потребовала брак расторгнуть. Но и освободить жилплощадь. Я проделал это быстро и четко. Не взял ничего, кроме свитера и сапог. В которых, собственно, и ушел из этой самой жилплощади.

Шел дождь. Вечер и было очень темно. В те времена города не освещались вовсе, или только улица, где жил секретарь обкома партии и иная, уже настоящая элита города.

Но я не унывал. У меня были мои друзья и я знал, что не пропаду. Вот сейчас переночую на вокзале, а утром соберу друзей и вопрос с жильем будет решен уж точно. Да и не только с ним.

Кому из мужиков не знакомо чувство тоски, грусти и потерянности в период развода. Да, правильно, всем. Поэтому я и уверен был – мои друзья для меня и женским полом озаботятся. У Валерки медсестры в избытке, у Виктора – прокурорские стажерки, да и вообще – жизнь не кончается.

Но оказалось – она «кончается».

Ребята собрались в обед в местной пивной и выслушали мой сбивчивый рассказ о «жилплощади». Затем все разом заторопились. У Виктора образовалось срочное прокурорское расследование, у Валерки – внеочередное вскрытие тела погибшего солдата. Я растерялся. Стал звонить их женам. Они были все веселые, хорошенькие и ко мне относились «неоднозначно». Но – ничего результативного не произошло.

Я же устроился приемлемо. То есть – днем работал в конторе. Вечером сдвигал столы и спал на них в видавшем виды спальнике.

Крысы были недовольны. На столы они залезть не могли. Но я с ними подружился. Чтоб они не «базарили» по ночам и не шумели, я оставлял корки хлеба и сыра. Все это крысы безо всякого чувства благодарности уносили в свою дыру и ночь проходила спокойно. Правда – спать было жестко.

А друзья мои неожиданно стали меня избегать. Я это почувствовал, конечно. Мне было горько.

Все это повергло меня окончательно в уныние. Я начал задумываться. А симптом этот очень опасен.

* * *

Вдруг неожиданно мне приходит посылка. Вернее, она пришла на почту, до которой зимой уж точно не добраться. Но я встал на лыжи и с двумя мужиками мы пошли в поселок. Благо, мужикам срочно нужно было купить тройной одеколон. Выпивка в лавочке на нашем заводе уже давно кончилась.

Я шел да гадал, от кого мне посылка. От мамы? Или от ребят, наконец? А может, от жены, которая поняла, наконец, пагубность своего поведения? Поняла, что лучше меня вообще на свете нет мужчин и без меня грозит ей остаться одной. Или может прислала мне альбом фоток моей дочери. Которую я толком и не видел.

Я шел, а тоска меня все-таки не отпускала.

Вот и поселок. Конечно, почта давно была закрыта. Мы переночевали у знакомых. Наутро я посылку получил.

Фанерный ящичек был от Васьки. От Василисы. В письме она писала о каждом из моих друзей и желала успехов и здоровья. А счастье – будет.

В посылке же было сало, лук, чеснок и краковская колбаса.

На заводе мы устроили пир.

А писем от друзей я так и не получил.

* * *

Прошло несколько лет. Я вернулся в Москву. Стал работать в одном из НИИ. Конечно, встретился с друзьями. Мы ходили в коктейль-бар. Выпивали. Веселились. Не так, как в бесшабашное студенчество, но все грело душу.

Про письма я не вспоминал. А вот Ваську благодарил и даже подарил ей какой-то узор на моржовом клыке. Их продавали на Чукотке в большом количестве.

И снова жизнь пошла своим мирным чередом.

Я стал получать письма от сахалинских друзей своих. А в свои приезды в Москву они приходили ко мне, и мы прекрасно проводили время. Включали магнитофон, слушали Окуджаву, Высоцкого. Танцевал я с их женами аргентинское танго. Вспоминали наш патефон.

Я больше ничего не вспоминал. А друзья мои просто и не понимали, что у меня на душе что-то есть. Пили вина грузинские. Пиво.

Мы старели. Меняли страны, благо это стало возможно. Болели.

Я собрался уезжать во Францию, где жили мои родные. Мало уже кого осталось в Москве.

* * *

Ребята пришли на прощальный вечер притихшие. Выпивали понемногу. Рассказывали, что знали о наших сокурсниках. Просили меня перед отъездом зайти к Ваське. Она тяжело больна и давно находится в больнице. Да и вряд ли выйдет.

Я огорчался и обещал обязательно к Ваське зайти. Да так и не зашел. Завертели сборы. То да сё.

И уже в Париже узнал, что Василиса скончалась на следующий день после моего отъезда.

* * *

В Париже я получил посылку. Первую! Из Москвы. Посылки идут и России долго – дней 40. Это была посылка от Васьки. Вернула мне моржовый клык и написала:

«Успехов и здоровья. А счастье – будет».

3.03.2013

Ламблер, Нормандия.

Шесть соток для Ивана[2]

Шесть соток садового участки близ станции Театральная (Белорусская ж/д) – хорошо и предел мечтаний для горожанина эпохи развитого социализма.

А для гражданина, у которого никакой иной недвижимости нет и уж точно не предвидится – шесть соток – это не только хорошо. Это предел счастья.

Иван Львович Кабанов этим предельным, даже запредельным счастьем обладал в полной мере. Так как у него жить было негде совершенно, то отдельная хибарка типа почти сортир на участке садового товарищества была верхом мечты Ивана.

Сотки он получил неожиданно легко. Ведь существует «по жизни» и «у судьбы» правило – ежели не хочешь, не мечтаешь и не бьешься за что либо – так оно само и свалится. А ежели мечтаешь и борешься – это ещё посмотреть.

Иван работал последние предпенсионные годы в стольном граде. Но прописку имел вовсе в Хотькове, у бабки за 10 рублей в месяц, что и платил ей исправно. Бабка была довольна. И Иван – тоже. Ивана долгие годы наши славные органы, нет, не преследовали. Но и жить не давали.

Поэтому-то обитал он, не имеющий жилья никогда никакого, в котельной на Верхней Красносельской. Ему никто не мешал и в свои «сутки через двое» он аккуратно выполнял необходимые действия в котельной, уже давно перешедшей на газ. В закутке и спал. Конечно, не раздеваясь. Уже привык за кочевую свою жизнь раздеваться на ночь считанные разы.

Вот ему неожиданно и предложил начальник ЖЭК’а, к которой котельная и была приписана, участок. Мол, ты, Иван, без жилья. Вот тебе и шанс. Бери участок, строй виллу (так и сказал – «виллу») и обитай на пенсии. И меня вспоминай.

Иван на самом деле вспоминал. Ибо обладал свойством, у племени homo sapiens редким – благодарностью. Да и сам участок стоил сущие копейки, раз, да и начальству – три бутылки белого – два. Вот и все. Стал обладателем. За что другие бедолаги – горожане годами бились. В очереди стояли. Боролись в парткомах, профкомах и ещё не пойми как, чем и каким способом – лишь бы получить эти жалкие сотки.

Иван после получения довольно быстро ушел на пенсию. И начал на своей земле жить. И удивляться. Было чему.

Ему в жизни не то, чтобы не везло. Просто всегда появлялась какая-то преграда, которая не давала ничего. Двигаться вперед. Получать то, что другие.

Теперь он бродил по своим шести соткам. Годы уже подошли такие, что тянуло на воспоминания. Хотя их, этих воспоминаний, было не густо. Да и что было-то?

Детский дом в Пензе. Вначале его мальчишки побили. Он испугался. Долго плакал. Хотя били много, но не особенно больно. Всем-то – по 6, 7–9 лет. На следующий день его опять побили. Легонько. Он снова испугался. А ночью неожиданно для себя решил – чтоб не били, нужно, во-первых, не бояться. Пусть бьют – не бояться и все. И, во-вторых, надо стать сильным. Поэтому ещё через несколько дней, когда мальчишки снова на предобеденной прогулке к нему подступились, он достал из кармана камень и стал на «врагов» своих смотреть.

Вот, оказывается, как просто. Больше к нему не приставали. А вскоре все стали взрослеть и появились иные заботы.

Правда, одна забота доставала Ивана, как и других и денно и нощно.

Голодно было. Есть хотелось. Составлялись ударные группы – воровать на рынке. Или у теток сумки рвать. Или у столовок крутиться – обычно сердобольная уборщица нет-нет, а кости с мясом да передаст. Кости тут же летели в детдомовскую столовку и для многих этот отвар мясной был сущим спасением. Ещё бы – шел голодный 1946 год. И другие за ним, не менее голодные.

Воспоминания мелькали. Да не особенно тревожили душу и сердце Ивана.

Работа всегда была тяжелая. Или трелевать. Или земляные работы. Или лес валить.

После детдома пошел Иван, вернее, послали, в профтехучилище (ПТУ). Окончил и стал хорошим мастером по наладке станков. Его хвалили. Иван же радовался. Ибо впереди высвечивался большой завод с ребятами и девчатами, теплый цех, неплохая зарплата и премиальные. А там и комнату могут дать. Дальше мечты не шли. И правильно. Потому как вызвали его неожиданно в дирекцию, куда работяг вообще не вызывали. И какой-то дядька, в глаза не глядя, сообщил, что мест наладчиков нет совершенно нигде. Поэтому вот распределение на земляные работы по укреплению железнодорожной насыпи.

Иван было хотел возмутиться, не такой уж он был и тихий, но тут на него как гаркнули несколько здоровых до крайности мужиков. Он и замолчал.

Кормил несколько лет комаров на земляных. Руки от лопаты и тачки совсем такие сделались, что он однажды даже заплакал. Потому что уж теперь наладчиком станков никак не сможет работать.

Но пришла армия. Иван в неё с радостью. Школа жизни у него уже была хорошая, поэтому медкомиссии в военкомате он понравился. Сухой, здоровый. Зубов только двух не хватает, да и то в драке ещё в детдоме.

Завел с ним разговор веселый майор. Мол, на флот тебе надо, по всем статьям подходишь. Иван соглашается. В пыльной комнате запахло морем.

Но тут неожиданно к майору подошел лейтенант, что ли. И папочку ему тоненькую, серого цвета передает.

Майор прочитал и аж крякнул. Ивану приказал ждать в коридоре. А потом и объявили, мол, Ивану, как окончившему ПТУ и имеющему опыт строительных работ – в стройбат.

Иван не знал ещё, что в армии хуже стройбата – только дисбат.

Вернулся Иван из армии, а куда. Не в детский же дом. И поехал по контракту на Дальний Восток. Где и работал и на лесе, и на золоте, и на рыбе, и на нефти. Да где и кем только не работал. Но однажды плюнул да и рванул в Пензу, в детдом. Единственное теплое место.

Встретили его как родного. Кто-то из преподавателей помнил. Кто просто знал, что ежели пришел бывший воспитанник, то значит, ничего у него в жизни уже нет. Поэтому и старались Ивана все обиходить.

Сразу же дали, вернее попросили Ивана поработать.

Истопником. Уж очень пил дядя Саша, который ещё при Иване с углем возился. Иван согласился, но просил дядю Сашу не трогать и даже готов был на полставки. Но работать, как целый день.

Там же в котельной и закуток оборудовался. И стало здорово. До того, что и какие-то женщины стали в дежурство Ивана заглядывать. Просили, чтоб зашел в барак, посмотрел, чего это батареи не теплые.

Иван заходил. Да. Разное, правда, бывало, но Ивану упреков никто не устраивал, скандалов не чинил. Иван просто просил прощения и уходил. И женщина понимала – нет, не удержать его.

В душе у Ивана была пустота. Горечь и тоска. Которую он не показывал. Не показывал, да женщины все чувствуют. На то они и женщины.

А через год окончилась лафа Ивана. Вызвала его директриса. Новая. Но, видно, неплохая баба, как Иван про себя отметил.

Неплохая, потому что была зареванная вся. Тушь давно плыла по щекам.

Сказала – держать его на работе не может. И позвала пройтись по садику, что Иван и разбивал, живя здесь мальчуганом.

«Иван, милый, мне горько и больно, но есть такие суки на свете, что не дают жить вам, таким молодым да светлым мальчишкам», – и она снова заплакала. Вернее, заревела. А между всхлипываниями и затяжкой «Примой» сказала: «Поезжай в Калязин, к Полине Ивановне Кабановой. Она уж старая, все пишет нам, чтобы мы тебя разыскали. Да нам эти твари письма не отдавали. Случайно одно из твоего «Дела» я увидела, вот и адрес запомнила.

Прости нас, Иван, какие все вокруг сволочи». И снова принялась плакать.

Но Иван уже не слушал ничего. Вернее – не слышал. Он мысленно уже мчался в Калязин.

А пока добирался поездами, да автобусами, воспоминания его душили.

Его душил один день детства. Этот день он всю жизнь загонял, выгонял, выжигал из памяти. Ему удалось. Он не помнил ничего из детства до детдома. Но оказалось, все помнил. И теперь в автобусах да на грязных вокзалах, в плацкартных вагонах с запахами пота, ног, водки и курева – теперь плотина рухнула и он уже не сдерживал себя.

Воспоминания. Только один день детства навсегда отпечатался в сознании. Будто других и не было.

«Бог мой, гусь не дожарился. А ведь сейчас гости придут. Ой, что делать, Полина», – это голос мамы. «Поля, – плачущий голос мамы, – чернослив хоть положила? А яблоки?» «Да, не волнуйтесь, все положила». Это Поля, домработница и самая любимая после мамы и папы.

Но происходило на даче волнение необыкновенное. Гости собрались, но вели себя сдержанно. Мальчик видел, чувствовал – по всей даче разлился какой-то страх. А ему и интересно – ведь придет в гости друг отца, главный нарком по шпионам, как говорил папа, товарищ его старинный, Ежов Николай Иванович.

Мама бегала, плачущим голосом упрашивала Полину поторопить гуся. Гости были тихи, непривычно молчаливы, звякали рюмками.

Отец смотрел из окна на ворота дачи и был весь напряжен. Мальчик прижался к папиной ноге, но неожиданно получил команду – иди, дорогой, к Поле на кухню.

Уже уходя, услышал, как мама говорила отцу громким шепотом: «Но ты ведь звонил Сталину. Он ведь тебя успокоил».

«Да врет он все», – как-то досадливо сказал отец. И поразил мальчика в самое сердце. Как! Сталин – и говорит неправду.

А ещё через несколько минут на кухню вошел папа и быстро сказал: «Полина, бросайте все. Берите ребёнка и прямо сейчас к себе домой. Там вас искать не станут. Вот, возьмите деньги, какие есть, да от хозяйки – кольца. И немедленно».

Так вот мальчик с няней Полиной оказался на платформе электрички, а ещё через сутки – в деревне близ Калязина. И началась совершенно иная жизнь.

Мальчик через несколько месяцев стал называть Полину – мама Поля и лихо управляться с дворовым хозяйством. В его ведении оказались куры и очень красивый петух, который мальчика к курам не подпускал.

Да нужно было наливать каждое утро болтушку в корыто к хряку Борьке. Борька съедал все, не знал своей судьбы.

Но хорошее житье кончилось неожиданно через год. Приблизительно в 1939 году (а может в 1940-м) у ворот дома появились две женщины и милиционер. Они говорили с мамой Полей. После с ней произошло неладное – она так плакала, так кричала, так убивалась, что сбежалась вся улица. Но тут тетка одна что-то сказала всем, показала какую-то книжечку и все тихо разошлись.

Оказалось, что мальчик едет в Пензу, в детский дом.

«Хоть отчество-то оставьте ему, изверги», – вопила мама Поля, когда мальчика тетки уводили.

Вот и записали его по фамилии Полины – Кабанов. И стал он Кабанов Иван Львович. Стало быть, сжалились тетки, отчество мальчику оставили.

В деревне же Иван маму Полю не застал. Она уже несколько лет, как ушла в иной мир. Но её племянница передала Ивану несколько листков. Они были записаны фельдшерицей. Их продиктовала умирающая Полина.

Таким образом, Иван узнал, что звали его в детстве вовсе не Иваном. И отец его был главным человеком в Госбанке.

И что не помог папе ни его друг Ежов, ни обещания Сталина.

А возвращаться Ивану было некуда и поехал он в Москву.

Так и оказался в котельной на Верхней Красносельской, а затем – в домике на шести сотках станции Театральная, что по Белорусской железной дороге.

Он не узнал, что в серенькой папочке, что следовала за ним всю его простую трудовую жизнь, была запись:

«Ребенка председателя Госбанка по достижении совершеннолетия по службе не продвигать.

Поскребышев, по указанию т. Сталина».

Отомстил И. Сталин Председателю Госбанка за то, что тот учился в Швейцарии. Правда, до революции.

Не узнал Иван, что сделалось с гостями после того злополучного вечера с жареным гусем.

С каждым годом воспоминания этого дня становились все ярче и насыщеннее. Он уже вспомнил запах духов мамы и цвет галстука отца.

А гости все – погибли. Был расстрелян и покоится в обшей могиле на Донском кладбище в Москве веселый друг отца – Семен Урицкий. В этой же могиле прах писателя Бабеля и многих других.

Ивана уговаривали соседи, что в летний период на свои сотки выезжали, ходатайствовать об отце, о применении закона «О реабилитации жертв политических репрессий». Но Иван ничего делать не стал. Да и не написать ему эту сложную, по его разумению, бумагу.

Ничего не поменял. Живет в домике зиму и лето. И лохматая собака Боб, что щенком прибилась к нему.

А дамский пол соседней деревни пристроить и оприходовать бобыля Ивана давно надежду бросил. «Нам ево не понять» – говорили одинокие тетки и вздыхали.

31/03—1/04 2013.

Антони

Зимняя дача

Январь 2014

Антони. Франция

Мальчик стоял у замерзшего окна и занимался важным делом. Пальчиком, а затем и двумя, он оттаивал дырочку в морозных узорах, что зима нарисовала на всех окнах.

Было это на даче в поселке Мамонтовка. По Ярославской железной дороге. Там, на даче, жил мальчик, его мама, бабушка и няня Поля. У мальчика няня считалась главной. Даже главнее мамы. И бабушки.

А оттаивал от мороза дырочку мальчик для того, чтобы не пропустить приезда папы. Папа приезжал каждую субботу, вечером. А в воскресенье вечером же уезжал в Москву. Правда, иногда не приезжал совсем. Телефона на даче не было, но прибегал шустрый сторож из близкого санатория и радостно сообщал. Мол, ваш папа просил передать, оне не приедут. Шли маневры. Или заседания. Или, сторож переходил на шепот, в Кремль вызывали.

В общем, мальчик ждал. Окошко было расположено удачно, напротив дорожки. Забор же и калитка были из штакетника. Поэтому всегда видно было, как «Эмка» останавливалась и папа ещё несколько минут говорил с шофером, дядей Сережей Медниковым. И у обоих шел пар изо рта. Зима. Мороз.

Когда мальчика отправляли гулять, он работал. Во-первых, чистил снег от калитки до крыльца. Потом чистил скамеечку и устраивал там коня. То есть, седлал скамеечку, дергал за веревочку и мчался на белых. Размахивал саблей – прутиком. Рубил их беспощадно.

Няня Поля атак мальчика на белых не одобряла:

«Мало их погубили, так и ты ещё хочешь добавить. Вон, борись, чтобы у усех еда была. А-то в деревнях да колгоспах ваших голодують. И скотина и люди».

Няня Поля была с Украины. И, оказывается, вместе с папой воевала в кавбригаде Примакова. Даже наградили её серебряным портсигаром.

Вот от этих боев и стала Поля смелая. Правда, понимала, где, что, когда и с кем. Но мальчика образовать пыталась.

Папа привез её с гражданской как вдову своего друга. Да всю больную. Вот она и стала няней. В общем, для всех, не только для мальчика. Хотя детей у Поли не было (верхом да в бой, вот все и вытрясла), но мальчик этот и был для неё самым-самым мальчиком.

Да что говорить. Любое животное своих мальчиков любит. Вот и бывает, что собака выкармливает и щенят и котят. И куры высиживают утят. Которые потом смешно за курицей семенят. Попискивают, мол, ма, не торопись, не оставляй нас. Мы – не поспеваем.

* * *

Далее я расскажу немного о дачах в Мамонтовке. К нашему рассказу это не относится, но не упомянуть о проживающих на дачах не могу. Уж очень интересные особи проживают на казенных дачах. Эти дачи называются поселком старых большевиков. Вернее, назывались они, дачи, поселком политкаторжан. Но местные молочницы, что по дачам молоко разносили, всегда по утрам кричали:

«Дуня, ты к кому?»

«Да к каторжникам я, у Фейгельсонов маленький болеет, дак ему молока поболе надоть».

Конечно, старые большевики, они же каторжники, обижались. И в один прекрасный день поселок стал называться – «старых большевиков». Что тоже было иногда смешно.

«Дуня, ты к кому?»

«Да большевики померли, вот просили на поминки им свеклы принесть».

Старые же большевики жили своей уже немолодой жизнью. В большинстве они были въедливые, всем недовольные и, можно сказать, скандальноватые.

Помимо того, что каждый норовил писать в ЦК ВКП(б) замечания по текущей внешней и внутренней политике, обращались к членам ЦК и даже Политбюро по-старинке – Гриша, Клим, Анастас, Вячеслав, Николай и т. д. Что уже многим не очень нравилось. Помимо этого они внимательно и ревниво следили за соседями – дачами Совета Народных комиссаров СССР, Минобороны РККА. А дачи НКВД были в ином месте.

Да и не уверен, что старые, тертые каторжане додумались бы за этими дачами следить.

После обеда, который большевикам доставляли в судках из санатория, они выходили на прогулки. Гуляли по двое, говорили тихо (привычка). Но разговоры были до того смешные и такой неожиданной тематики и странных выводов, что, уверен, соответствующие службы дорого бы дали, чтобы подслушать.

(Впрочем, обошлось и так. Скоро все каторжане будут прибраны к «ручкам» и уйдут в небытие с признаниями в шпионаже в пользу Японии, Англии, Германии и иных государств).

А пока – гуляли, говорили.

Вот двое большевиков, конечно с дореволюционным стажем, обсуждают итоги 20-летия Советского Союза.

«Знаешь, Матвей, мне кажется, что мы не туда идем. Вот смотри. Уже 20 лет, как мы начали строить светлое, равное для всех, честное общество. И что мы имеем?»

«Как что. Ты раньше, когда твой папа, царство ему небесное, держал сапожную мастерскую в подвале, ты кем был? Вот, вот, набойки ему подавал, да чайник разогревал. А теперь? Где тот подвал твой в Бердичеве и где ты, Зелик? У Мамонтовке. Еду приносят аж 4 раза в день. С уважением. Вот то-то».

«Нет, Матвей, не согласен. Там я был в своей мастерской, учился делу. А здесь я чувствую, не сегодня – завтра меня отсюда вытурят. Да ещё хорошо. А ежели пришьют, что начинал все с Бунда, то и загремлю под фанфары. Не пойму, кому это было нужно, нашу мастерскую закрыть.

Ты же, Мотя, и закрывал её, не помнишь? А как папа мой тебя ругал. И что? Прошло уже двадцать лет. В Бердичеве с ревизией был, когда ещё в Наркомате финансов работал. Ну, прошел по нашей Жохлинерской. Подвал остался. Окна досками заколочены. Репей, бурьян. У окон – помойка. И кому это нужно? Ты закрывал, Мотя, ты и ответь, каторжанин херов».

«Да если бы её не закрыли, не быть бы тебе замнаркома финансов, дурья твоя голова».

«Ну и ладно. Наследовал бы подвал от папы. А то сидишь теперь и не знаешь, когда и куда тебя вышибут».

Старый большевик Зелик как в воду глядел. Поселок большевиков неожиданно в одночасье обезлюдел. В живых осталось очень мало. Да и они, живые, были так перепуганы, что молчали до своей естественной, к их счастью, кончины.

* * *

Все это отвлечение я написал, чтобы вы видели – разный контингент проживал в дачном поселке Мамонтовка.

А мальчик оттаивал окошко и смотрел на калитку. Он уже знал, сегодня суббота. Скоро будет ужин. Но он не начнется, пока не приедет папа.

Ну, наконец-то. Мелькнули за штакетником фары «Эмки». Вышел папа. О чем-то они говорили с дядей Сережей. Затем закурили. Мороз был. Снег хрустел под сапогами. Птицы и собаки – все попрятались, кто куда. Снегири с красными грудками, как у конногвардейцев когда-то, полностью распушили на брюшках перья и прикрыли ими лапки. Так – теплее.

А вот и папа! Ритуал был разработан давно и не нарушался. Отец подхватывал мальчика, подбрасывал его, ловил и затем щекотал усами.

Пахло от папы упоительно. Табаком, кожей от ремней, немного – сапогами и шинелью. Запах требовал от мальчика – расти быстрей и становиться таким же, как папа. Большим, в шинели и весь в ремнях.

Затем начиналась суета. Поля, мама, бабушка все ходили взад-вперед, что-то носили, подавали, уносили. Наступал ужин.

Мальчику, впрочем, ужин был не очень важен. Он знал – после ужина – сон. И не волновался. Вечер принадлежит папе и маме. Недаром мама с субботнего утра всегда делала на голове какие-то закрутки и поливалась «Красной Москвой». На даче в это время пахло волнующе.

А вот утро и день воскресный были мальчика. Как только разносился по даче дымок «Беломора», мальчик безбоязненно бежал в папин кабинет.

Папа сидел уже за столом и разбирал какие-то бумаги. Это называлось – папа работает и в это время мальчик сидел, не мешал. Правда, садился так, чтобы можно было дотронуться до кобуры. В которой находился такой заветный. Такой тяжелый. С потертой рукояткой. Под названием – «наган».

Далее папа начинал работать с мальчиком. Показывал карту – нужно было пройти из деревеньки Мокшино в деревню Синие Бугры. Это было не так легко, так как то мальчик терял тропку, то попадал в болото, то не находил брод у ручья. Папа выговаривал:

«Пойми, сын, за тобой люди. Ты же командир. Ведешь секретно полк. Приказ тебе какой? Правильно, незаметно выдвинуться в деревню Синие Бугры и ходом, утром, в 4 часа, захватить её.»

При этом папа загорался, входил в роль и громко кричал:

«А ты технику, пушки, машины и главное (он усмехался), полевую кухню утопил в болотах. Или они завязли при форсировании речушки. Как её название? Так, Светлая Грязь. Вот полк и не выполнил задание. А кто виноват? Правильно, ты, командир полка».

Затем, после перерыва, наступала игра легкая. Заводной танк должен преодолеть массу препятствий и войти в тыл врагу.

Мальчик иногда спрашивал, а кто враг-то? Белые опять? Нет, отвечал папа, уже не белые. А похуже. Скажу, но это военная тайна. Ни-ко-му.

Мальчик клялся серьезно. И знал, что не скажет. И так уже слишком много тайн он знал. И чувствовал, хоть и годов-то шесть – седьмой, что никому ничего рассказывать про папу, маму, Полю и бабушку – нельзя. Особенно, когда на улице соседи или знакомые паточными (в смысле сладкими) голосами интересовались. На машине ли папа приехал. И много ли продуктов привез. И так далее.

Иногда любопытные тетя сердились на него и ворчали: «Ишь, молчит, ну чистый энкавэдэ, да и только».

На самом деле мальчик носил в себе много секретов.

Например, нельзя говорить, что папа привез «кремлевский паек». И что именно. Нельзя говорить, как няня Поля ругает колхозы и что очень голодно. Нельзя говорить, что друзья папы вдруг оказались врагами, а папа (это мальчик подслушал) маме сказал – «чудом, сам не пойму. Я ведь с Михаилом всю гражданскую, от и до».

Нельзя говорить, что у бабушки до революции была «мануфактура». Что это такое, мальчик не понимал, но знал – раз говорят, молчи, значит нужно молчать.

Вот такая школа у мальчика началась.

Однажды день воскресный, зимний прошел особенно хорошо. Мальчик и карту прочел без ошибок. И полк вывел так, что побеждай, не хочу. И стихи прочел про Ворошилова, что наш красный маршал.

Тут папа вздохнул, посидел, покачался и неожиданно сказал:

– Ладно, сын, доставай.

Вот это и было высшее наслаждение. Даже лучше, чем Герой Советского Союза. Мальчику позволили взять тяжеленную кобуру, отстегнуть и вытащить черный «наган». С серебряной табличкой на рукоятке: «За разгром врага…»

Они садились за стол и папа начинал наган разбирать, а мальчик готовил масленку, отверточки, щеточки для чистки оружия.

Ах, ребята, вот оно – счастье. А не мандарины или шоколадка. Да ну их, у нас дела мужские, военные.

* * *

Вот так прошел воскресный день. А ведь ещё и вечер. Значит – ужин. С папой. Проводить – папу. И потом ждать – папу. Иногда выполняя домашние задания. Например, за дачей сделать из снега штабную землянку. Ох, как это не просто. А надо – вот всю неделю и строишь.

Вот сидят за столом. Как хорошо. Потрескивает «голландка».

Но няня Поля выходит из кухни. Быстро подходит к папе и шепотом ему что-то говорит.

Папа бледнеет и быстро идет на кухню. Мальчик, было, устремился за ним. Но мама и бабушка в один голос крикнули – сиди. Ослушаться, мальчик это понял, нельзя.

А через некоторое время няня Поля мальчика позвала.

На кухне он ничего особенного и не увидел. Просто сидел какой-то дед, пил чай. Папа сидел рядом, курил и все старался подложить этому деду то колбасу, то сыр. Колбасу дед не брал. Улыбался, поглядывая на папу. А сыр ел. И ещё очень натекло на пол от валенок деда. За такие нарушения мальчика няня Поля «пилила» беспощадно. А тут даже бровью не повела. Обидно.

– Ну, малыш, – неожиданно дед обратился к мальчику, – кем ты думаешь быть?

– Да тут и думать нечего, военным, конечно, как папа.

– Да, – протянул дед, – а вот доктором не хочешь ли, а?

– Нет, нет, я уколы не умею делать.

Дед допил чай и сказал папе – позови жену, попрощаюсь.

Мама пришла тут же, поцеловала деда в плечо и руку, удивив мальчика. Потом заплакала. Они говорили на совершенно незнакомом языке. Иногда какие-то слова вставлял и папа.

Неожиданно дед встал. Он оказался большого роста.

– Поеду, уже стемнело. А на станции не узнают, кто и к кому приходит. Ну, прощайте.

И ещё произнес фразу, которую потом мальчик слышал часто:

– Зайн гезунд[3].

И ушел.

Папа пошел его проводить до калитки. И долго стоял один. Мальчику даже казалось, что папа плачет, чего быть не могло. Но было уже темно, можно и ошибиться. Легко.

Ужин уже не продолжался. Почему-то плакали и Полина, и мама, и бабушка. Папа позвал мальчика в кабинет.

– Ты уже большой мальчик, все поймешь. И ты знаешь, как нужно хранить тайну. Поэтому слушай: дедушка, что приходил, это мой папа, а твой дед. И он сказал, что ты на него похож. Такое же ухо большое, как у него, у меня и у тебя.

А дедушка с нами жить не может. Он – священник. Но это я тебе объясню позже, когда подрастешь. Все ясно?

– Да, все, – ответил мальчик, – я понял, никому про дедушку не расскажу. А мы его ещё увидим?

– Как Бог даст, – задумчиво ответил папа и начал складывать бумаги. Через штакетник виднелся силуэт эмки.

* * *

Мальчику не удалось увидеть деда. Никогда.

А папа в 1941 году уехал на фронт и пропал. Навсегда.

Мальчик взрослел, но все тайны, которые знал в детстве, хранил и берег, как память о светлых и теплых безмятежных днях.

11–12 января 2014 г.

Часть II
Про любовь и другие рассказы

Пятая парковая

Хорватия

Брела. Отель «Марина»

11–14 сентября 2013 г

Все – вымышлено.

Никаких претензий.

(автор).

Все коммуналки счастливы одинаково.

Но каждая – несчастлива по своему.

(перифраз Л. Н. Толстого)

Пятая Парковая бывшего сельца Измайлово, где царь Петр во вьюношестве гонял верхами с Александром Меньшиковым, была в конце сороковых годов ХХ века застроена хорошими пятиэтажными домами. Кирпичными, об 3-х подъездах.

А кругом сохранили строители рябину, черемуху, да сирень разного цвета и немыслимого по весне запаха. От которого парни сходили с ума поголовно, а девы млели и просто-таки не знали, что же им делать. Так как время было послевоенное, суровое и «этого самого дела» в нашем, сталинском обществе не было. А может и было, но на таком заоблачном верху, что обыкновенный народ просто этого не знал. Недаром в те суровые, голодные и безденежные трудовые годы мамаши на вопросы детишек, мол, откуда они взялись, смеясь, отвечали – да дедушка Ленин принес. И все тут. Ни аист. Ни в капусте. Ни Бог послал. А просто – дедушка Ленин.

Дом № 7, квартира 35 по Парковой 5-й была заселена разным людом. Но заселением все были довольны. Потому что строили дома немцы. Пленные. Расплачивались, видно, и за «внезапное и вероломное» на нас нападение, и за уничтожение городов наших, и за гибель сотен тысяч, вернее, миллионов наших пленных.

Строили, что там ни говори, немцы хорошо. Дома по Парковой стояли аккуратные, даже с эркерами, что в нашем государстве уж точно являлось излишеством и выговорить это мудреное слово не каждый коммунальный жилец мог.

* * *

Утро в квартире № 5 начиналось рано. С осторожного стука в дверь девушки Гали Приклонской (по мужу). Стучала Дора Семеновна, которая, конечно, имела папу Соломона. Но для простоты и иных соображений звалась она Дорой Семеновной. Мало ли что там в паспорте! Как говорят в Одессе, кто вам туда заглядывает.

Вообще, немного отвлекаясь, хочется отметить – что это наше государство советское так пеклось об лицах еврейской национальности? Мол, ассимилируйтесь, мать – перемать, и все тут. Вот и стали появляться: Петр вместо Пинхуса, Семен вместо Соломона, Марк вместо Меера, Александр вместо Шлемы и так далее. Но! Во-первых, все-таки, да, правильно, таки бьют по физиономии, а не по паспорту. А во-вторых, остается это гонимое племя. Остается и от всех горестей только крепнет.

И ещё вопросик к государству. Почему не требуется ассимиляции татарам, узбекам, чукчам. Даже айсорам. А вот только им, этим, которые в общем.

Вот так Дора Соломоновна стала Семеновной. Ей это было нужно и по производственным соображениям. Ибо Дора Соломоновна была, нет, не поверите, мастером штукатурки и маляром высшего класса. Была бессменным бригадиром. А как рабочий уважаемого мастера называет. Да, правильно, по отчеству. И, конечно, удобнее звать её Семеновна, а не Соломоновна, разумеется.

Тетя Дора, как звали её в квартире жильцы молодые, была, конечно, белой вороной. Вот найдите мне женщину, крепкую, активную, подвижную, во все дела лезущую, да к тому же еврейской национальности и вот нате вам – маляр-штукатур высшего разряда.

Только один пример. Ещё в 1943 году в одном из залов Кремля возьми да какой-то пилястр с ангелами да грифонами и обвались. А как нарочно, должен был кто-то приехать. Не то Черчилль, не то Гарриман, не то король Ирана. В общем, скандал. Да в момент обрыва этого самого грифона в зале находился сам Верховный Вооруженных Сил СССР.

Команда последовала спокойная – за два дня все сделать. К чему я все это. Да к тому, что привезли обмершую Дору – мастера штукатура, маляра и вообще. Дали ей два дня. Трех помощников. Один, правда, в чине майора. И результат!

Через два дня вроде бы невзначай прошел Верховный через зал и только к вечеру сказал своему секретарю: «Вы там найдите эту маляршу и узнайте, что ей надо. Сделайте все».

Таким вот образом наша Дора стояла в списке Моссовета номером первым и получила на 5-й Парковой комнату и медаль за оборону Москвы. А затем и за победу над Германией.

Дора Семеновна имела вот какую особенность. О которой распространяться не любила. Но и не скрывала. И даже иногда, попивая чаек на общественной кухне, двум девчонкам-соседкам рассказывала то, что вызывало у девиц восторг и острое желание – пройти через вот все это. В общем, рассказывала про свое замужество.

Дора, когда рассказывала, ощущала себя не маляром-штукатуром, а лектором ну, например, в Первом Меде на Пироговской. С лекцией – секс и его последствия. Девчонки-соседки слушали её, открыв свои ещё вполне девственные рты.

– Первый муж, девочки, – пела Дора, – это все рано как первый «шлеп» мастерком, когда стенку начинаешь выравнивать. У нас ведь как строят, – отвлекается Дора, – абы да кабы, да чтоб премия – сюды.

В общем, в замужестве так бывает – как начнешь, так оно и пойдет. Положишь гипсу, например, много. Ну и что? Да то, что переделывать придется, да не один раз.

Вот я, видно с моим первым Ароном шпателем чего-то и переложила. Или не доложила. В общем, он у меня через год сбежал. И сразу – на финскую. Но мы развод оформили. Я все его пытала – в чем же дело. Он мялся, мялся, да и говорит: Дора, ты хорошая мейдл и мичпуха у тебя уважаемая, но со своим малярством ты все время усталая. А на усталых кого только не возют. Мне надо, чтобы было это самое и сию минуту. А у тебя то рано, то поздно, то белье замочила, то чего я кричу. Услышать же могут.

Я это все на заметку взяла. А уже бригаду получила. У нас всегда – переходящий вымпел. И знак ударника соцсоревнования – отдай, не греши.

В общем, стал у меня муж Зямка Кугель. Низенький, как и я. В очках. Из института марксизма-ленинизма. Расстались быстро. Я, помятуя моего Арона и его упреки, «употребляла» Зямку до полного его изнеможения. И думала, дура, что все идет правильно, по законам брачных, семейных, то есть, отношений.

Но и опять не тот мазок положила. Зямка, философ х…, только записку и оставил. Мол, у тебя, малярщицы, на уме только это. А о Фейхтвангере, Гегеле, Дидро и советской школе философии – у тебя в голове и трава не расти. Прощай.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

РЦХИДНИ – Российский центр хранения и изучения документов новейшей истории.

Вернуться

2

Автор выражает благодарность В. Амурскому за заголовок рассказа.

Вернуться

3

Зайн гезунд – будьте здоровы (идиш).

Вернуться