# Сила ненависти

Тери Нова

«Сила ненависти» – заключительная часть авторской трилогии Тери Нова. Эта история про персонажей, в первый раз появившихся в бестселлере «Глубина резкости». Любовь, одержимость, преодоление – все это можно найти в потрясающей истории «Сила ненависти».

ИллюстрацииЯны Мельниковой (YANIF)

В книге использованы элементы оформления:

© Avector / Shutterstock.com

Используется по лицензии от Shutterstock.com

© Нова Т., текст, 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет за собой уголовную, административную и гражданскую ответственность.

* * *

> Соблазны, травмы, ошибки, призраки прошлого и бесконечная светлая любовь – этот мощный роман подобен урагану, который уничтожает все на своем пути, помогая сбросить оковы и найти путь к свету и прощению.

> Вы влюбитесь окончательно и бесповоротно.

> Приготовьтесь, будет больно!

> Полина@polinaplutakhina

Плей-лист

Marilyn Manson – Half-Way & One Step Forward

Marilyn Manson – Broken Needle

SMNM – Everything

Halsey – Control

Joywave – It’s A Trip!

Placebo – A Million Little Pieces (Radio Edit)

Aviators – Our Little Horror Story

Ocean Jet – Vengeance

Lana Del Rey – Gods & Monsters

Lana Del Rey – Cherry

Katatonia – Unfurl

Spiritual Front – Jesus Died In Las Vegas

Oomph! – Rette Mich

Beseech – Atmosphere

Unaverage Gang – No Turning Back

No Kind Of Rider – Autumn

Essenger – Half-Life

Hypnogaja – Here Comes The Rain Again

Above The Stars – In The Field of Blood

Sleeping Wolf – Only For Us

Lacrimas Profundere – You, My North

Lacrimas Profundere – A Sigh

* * *

> – А что происходит с камнем, когда он достигает дна?

> – Не знаю. Наверно, ждет, что кто-нибудь выловит его, а может, сильные волны вышвырнут обратно на берег. Или, что печально, так и пролежит на дне один в своей безмятежности.


## Пролог

Хаос. Он всегда был там, куда бы я ни шел. С какой бы скоростью я ни двигался, скрывая лицо под футбольным шлемом, он все равно догонял. И все начиналось заново. Вот и сейчас сердце неистово колотилось о ребра от предчувствия, что он снова приближается.


Я провел мокрой ладонью по лицу, сталкиваясь с отражением в зеркале. Пронзительные серые с синей дымкой глаза уставились на меня так, будто требовали ответов, которых не было. С отвращением я изучил расширенные омуты черных зрачков. Слюна во рту превратилась в вязкий комок, и я сплюнул ее в раковину, наполняя рот холодной водой из-под крана.

– Ты – жалкий кусок дерьма, – бросил я отражению, но парень напротив лишь молча ухмыльнулся, проверяя мои нервы на прочность. – Ненавижу тебя!

Молчание. Всегда тишина; сколько бы яда ни извергал мой рот, в ответ он только молчал и улыбался, сверкая идеально ровными зубами.

Я оскалился и плеснул водой в зеркало в надежде смыть ненавистное лицо, но оно все еще маячило там. Взъерошивая непослушные темные волосы, парень из зеркала наблюдал, как я погружаюсь на дно глубокой ямы бесконечной вины.

– Доми, ты будто ангел, созданный на небесах, – с упоением шептала мама, баюкая у себя на груди мою голову и целуя в закрытые веки. Ее теплые руки и запах жасмина навсегда запечатлелись в памяти. – Мой ангел, – повторяла она.

Только спустя годы я осознал, что исчадия ада не порождают ангелов, как бы они ни старались.

## Глава 1. Ник

Наши дни

> Погибели предшествует гордость, и падению – надменность.

> (Притч. 16:18)

Арена «Солджер Филд» вмещала более шестидесяти тысяч зрителей; каждый из этих людей пришел посмотреть на то, как мы разгромим балтиморских «Воронов» в щепки. Целый сезон мы были лучшими в своем дивизионе, и сегодняшняя игра должна стать окном в плей-офф, но моя настоящая цель – это Суперкубок. Что может быть лучше, чем в свои двадцать семь стать обладателем вожделенного семифунтового приза, отлитого из стерлингового серебра? Это была сегодняшняя вершина моей футбольной карьеры, и я не собирался останавливаться на достигнутом, намереваясь выжать максимум из возможного.

Чикаго стал моим новым домом чуть больше года назад, и первый сезон в составе футбольного клуба «Файр» буквально возвел меня на пьедестал лучших квотербеков, чья нога когда-либо ступала на эту землю. Я был ослепительной сверхновой звездой, взорвавшейся в бескрайней галактике, и не собирался тускнеть в ближайшие несколько лет.

Войдя в раздевалку, я обшарил помещение глазами, почти не обращая внимания на то, как мои товарищи по команде с упоением слушали наставления тренера, параллельно с тем проделывая свои предыгровые ритуалы. Вы бы удивились, увидев, насколько фанатично суеверны игроки в американский футбол, но с годами это помешательство лишь усиливалось. Я занимался этим видом спорта, сколько себя помнил, так что у меня было предостаточно времени, чтобы проследить взаимосвязь – чертовщина с суевериями в самом деле работала.

Кто-то из ребят носил с собой талисманы, начиная отполированным временем четвертаком и заканчивая полноразмерным фикусом по имени «Барри», поставленным прямо посреди раздевалки в день игры; другие предпочитали не бриться или носить счастливые трусы. Моим гарантом победы служили две вещи: полная изоляция в вечер перед игрой, в которую входило также отключение любых средств связи, и предмет, с которым не расставался уже много лет.

Я провел рукой по грудной клетке, в том месте, где под одеждой прощупывались очертания тонкого золотого обруча, уже нагретого моей разгоряченной кожей. На короткое мгновение внутри родилась досада от того, что помимо сотен болельщиков на трибунах не будет ни единой души, которой не наплевать на то, какое значение имеет для меня сегодняшний матч. И я ненавидел это опустошающее чувство лютой ненавистью, которую собирался направить на то, чтобы вырвать у противника победу зубами.

– Ник, на два слова, – наш ресивер[1] Уоррен похлопал меня по плечу и, не дожидаясь ответа и не оглядываясь, вышел в коридор. Отложив раунд самомотивации на потом, я проследовал за ним.

Беспокойные глаза Уоррена метались от одного конца коридора к другому, когда он подзывал меня подойти ближе.

– В чем дело? – спросил я, видя, как пальцы его рук сжимаются в кулаки.

– Слушай, мужик, я знаю, мы это уже обсуждали, но давай признаем, что ты немного не в форме последние несколько игр, – тот сделал паузу, давая мне осмыслить сказанное и подготовиться к следующим словам. – Просто отпусти чертов мяч хотя бы на время, ты же знаешь, я всегда наготове.

Другого я и не ожидал. Будучи вторым по результативности в команде, Уоррен стремился стать еще лучше. Ну, ему хотя бы хватило порядочности, чтобы попросить об одолжении. Проблема была в том, что я не собирался уступать. Больше нет.

Я все еще не переоделся, поэтому выудил из кармана джинсов золотую игральную фишку и подбросил вверх, наблюдая не за полетом, а за тем, как жадный взгляд Уоррена проследил ее траекторию. Когда та приземлилась обратно на мою ладонь, я засиял, подмигивая ему. Сверкающая улыбка, расплывшаяся на моих губах, вызвала у товарища по команде ложное чувство спокойствия, поскольку он моментально улыбнулся в ответ. Бедняга подумал, что я внял его многочисленным просьбам, но хрен там. Нарочно похлопал его по плечу приятельским жестом, еще больше сбивая с толку, а затем, не говоря ни слова, развернулся и пошел обратно в раздевалку.

Жизнь состояла из постоянной борьбы за первенство – это началось еще до моего рождения и продолжалось по сей день. Чаще всего я проигрывал, уступал, мирился с обстоятельствами, позволял другим отбирать слишком много. Мне понадобилось около сотни хлестких пощечин, чтобы наконец прийти в себя и усвоить урок: не поимеешь ты – поимеют тебя.

* * *

К началу третьей четверти мы вели в счете, поэтому никто не удивился, когда наша команда вновь завладела мячом. Первая половина игры прошла на чистом адреналине, но это не мешало мне с точностью просчитывать действия команды противника.

Тренер настаивал на том, чтобы я передал пас бегущему в следующей выносной комбинации, потому что ребята из Балтимора явно привязались к моей заднице, как группа только что вылупившихся неуклюжих утят к своей матери. Они таскались за мной по всему полю, из-за чего возможность добраться до зачетной зоны стала казаться несбыточной мечтой. Несмотря на это, я не внял тренерскому приказу, поразительно похожему на мямлянье Уоррена.

Устремил взгляд вперед, сквозь прутья шлема и линию нападения, оценивая шестерку игроков противника, они не вселяли ни унции тревоги, к тому же наш левый тэкл[2] Банч весил по меньшей мере триста фунтов и мог в одиночку снести половину защитной линии соперника. Но вот лайнбекеры[3] позади основных защитников не были болванами, я понял это, когда меня оттеснили во второй четверти, практически вырвав из окружения наших гардов[4], толкая плечами с такой силой, что моя ведущая правая рука, скорее всего, была в секунде от вывиха.

Человек, не привыкший к контактным видам спорта и впервые пришедший на матч по футболу, наверняка покрылся бы испариной и побледнел как полотно, наблюдая, как два с лишним десятка взрослых парней толкают друг друга с мощностью товарняков, отшвыривают в сторону и как ни в чем не бывало несутся по полю, пока снова не наткнутся на прочную стену из мышц и костей.

Никакие синяки, ушибы и вывернутые из сустава конечности не пугали меня сильней, чем перспектива торчать в душном офисе пять дней в неделю. Я полюбил этот вид спорта, как только впервые оказался на футбольном поле. Где еще подросток, напичканный гормонами и желанием крушить все вокруг, мог выплеснуть свой заряд ненависти к этому миру? Разве что в унылой темной подворотне, где воняло травкой, кровью и мочой. Но эта часть моей жизни осталась далеко за пределами орбиты, к счастью для моей, покрытой пеплом, карьеры бывшего золотого мальчика бостонских «Патриотов», теперь переродившегося в огне[5].

Это никогда не надоедало – крики толпы, что смешались со звуками тяжелых ударов, когда массивные игроки столкнулись в жестокой схватке за кожаный мяч, который центральный игрок сунул мне в руки. Я обогнул месиво из тел и бросился вперед, уворачиваясь от ударов. Один из раннинбеков[6] нашей команды мелькнул на периферии, подавая сигнал, что он готов принять пас, и его позиция действительно была просто идеальна для того, чтобы пасовать, учитывая, что два балтиморских здоровяка уже остановили и зажали меня между собой с таким напором, будто хотели устроить тройничок, а не отобрать чертов мяч. Мое телосложение позволяло принять крепкую стойку, но не давало возможности вырваться до тех пор, пока мои ребята не отпрессуют этих пиявок подальше.

Я выплюнул капу и прорычал в сторону того, что был покрупней.

– Сдвинься на хер! – может быть, не лучшее начало нашего довольно тесного знакомства, согласен, но это все, на что он мог рассчитывать.

Его кривые зубы блеснули, когда резкий удар шлема пришелся точно в мой, а давление тела усилилось.

– Попроси вежливо, – прошипел он.

– Пожалуйста… Сдвинься на хер! – повторил я, устав от тупого переминания на одном месте.

– Ты труп! – Он оскалился сильней и на секунду встретился взглядом с товарищем, чтобы подать ему какой-то сигнал. Уж не знаю, в чем там состоял их план, только другой парень ослабил хватку, и этой заминки мне вполне хватило для того, чтобы переместить мяч в одну руку, а второй изо всех сил оттолкнуть придурка с дороги. Возможно, я со своими шестью футами и тремя дюймами был ниже его, но крепче и быстрей, поэтому к моменту, когда он осознал, что произошло, я уже сломя голову бежал в сторону зачетной линии противника, недалеко от которой маячил Уоррен, подняв руки и сверкая глазами в ожидании паса. Я знал, что любой неприличный публичный жест не добавит мне очков, поэтому убедился, что Уоррен достаточно близко, чтобы прочитать по моим губам отчетливое «пошел ты», прежде чем продвинуться вперед еще на пол-ярда.

Человеческие жизни ломаются ежедневно, при этом порой требуются годы саморазрушения, чтобы опуститься на дно и окончательно потерять себя. Но иногда простая нелепая случайность или одно спонтанное неверное решение запускают целую цепочку событий, способных обернуться крахом. Лично мне понадобилась секунда времени и полная телега гордыни и тщеславия, чтобы попасть в ад, в существование которого я даже не верил.

Я замедлился, чтобы показать товарищу по команде свой метафорический средний палец, но как раз в этот момент игрок соперника на полном ходу сбил меня с ног, уронив на землю и придавив своим огромным, по человеческим меркам, телом. Его веса было достаточно, чтобы выбить из моих легких кислород, не дав возможности вздохнуть или откашляться, но это было не все. Прямо перед тем, как мы рухнули вниз, я услышал хлопок и ощутил острую боль, распространяющуюся из центра левой коленной чашечки сперва по всей ноге, а затем и в каждое нервное окончание в теле.

Время будто замедлилось. Все еще лежа на футбольном поле, я смотрел в безоблачное небо сквозь отсутствующую крышу стадиона, пока колесики в моем мозгу вращались, донося до затуманенного сознания свежую новость, закрепить которую в голове я пока отказывался, не то что произнести ее вслух.

– Черт… парень… – Вес чужого тела ослаб, а затем и вовсе исчез; вокруг нас столпились игроки двух команд, судьи и медики, началась такая суматоха, что зарябило в глазах.

Кто-то приподнял меня, стаскивая шлем и помогая сесть, новая боль взорвалась в ноге, и я застонал, стискивая зубы. Рот наполнился привкусом крови, который, как я знал, появился еще в момент столкновения, наверно, я прикусил язык.

– Не двигайся. – Трой, наш врач, пригвоздил меня взглядом и принялся ощупывать ногу, аккуратно стягивая гетры. – Вот дерьмо, – прошептал он, глядя то на меня, то на мое колено. Он едва надавил на сустав, и я взвыл от боли, проклиная Троя и его отсутствующие навыки медпомощи. – Носилки! – скомандовал он ассистенту, распыляя на кожу охлаждающий спрей.

Все то время, что меня вертели и крутили, затаскивая на носилки и подсовывая пакеты со льдом под ногу, я выискивал глазами отморозка, что проделал со мной этот трюк. Он околачивался неподалеку, злорадно скалясь, и я сразу же узнал его по кривым зубам и ненависти во взгляде – это был тот тип, что встал у меня на пути в паре со своим приятелем. Если бы не боль, я бы вскочил на ноги и вышиб из него все дерьмо прямо здесь, на глазах у тысяч зрителей, устроив шоу масштаба гладиаторских боев, но прямо сейчас не мог даже сесть ровно, все еще заботливо осматриваемый бесполезным Троем.

Наши с ублюдком глаза встретились, и я вложил во взгляд все, что ему нужно было знать – мы еще не закончили. Сигнал был принят, потому что его улыбка стала шире, а в глазах сверкнуло что-то очень знакомое – та же ненависть, что кипела под моей кожей.

Уоррен стоял рядом и бормотал, как ему жаль, но я-то знал, что это вранье: теперь я проведу остаток игры в ванне со льдом, а он сможет обжиматься с мячом, как будто у них медовый месяц. Тренер нападения – Далтон – смерил меня взглядом, полным разочарования, и покачал головой, ничего не сказав. Игра должна продолжаться, поэтому мы оба знали, что он предпочтет отчитать меня за мою глупость и жажду идти по головам позже, когда придет время. И я бы солгал, если бы сказал, что не боялся этой конфронтации, поскольку это был единственный человек в этой команде, на чье мнение мне было не плевать.

«Так почему же ты ослушался его прямого приказа, придурок?» – уточнил мой внутренний голос.

У меня был ответ на это. Потому что я покончил с тем, чтобы жрать чужие объедки, и собирался взять все то, от чего раньше отказывался. Да, получить травму, чтобы выиграть матч, – неубедительная попытка заявить о себе, но это всего лишь погрешность на пути к моей цели. Теперь просто нужно встать на ноги.

## Глава 2. Ник

> …разве, упав, не встают и, совратившись с дороги, не возвращаются?

> (Иер. 8:4)

К моменту, когда группа медиков притащила мою задницу в больницу, игнорируя любые возражения, игра уже закончилась. Чикаго уступил Балтимору со счетом шестнадцать – тридцать три, но боль поражения не шла ни в какое сравнение с болью в колене. Худшим из всего было осознание, что я мог довести дело до конца и привести команду к победе, если бы ублюдок Хадсон Коэн – так его звали – не был обидчивой маленькой сучкой.

Спустя пятнадцать минут, проведенных в приемном отделении Медицинского центра Университета Раша, я понял, что так просто не отделаюсь.

– Пожалуйста, заполните документы, доктор сейчас подойдет, – миловидная медсестра сунула мне в руки планшет с бумагами и ручкой, после чего удалилась, задернув шторы. Не успел прочесть первую строчку, как она вернулась с подносом, на котором стоял пластиковый стаканчик с водой и таблетками в открытом контейнере без маркировки. – Это снимет боль, – сказала она, погладив меня по руке так нежно, что я чуть было не спутал простое сочувствие с чем-то большим.

Я молча уставился на поднос, но не поторопился принять подношение.

– Это правда необходимо? – спросил, не поднимая глаз.

Медсестра тихо вздохнула, окинув взглядом мое колено, которое теперь выглядело так, будто огромный удав заглотил целую тушу слона.

– Вас ждет тяжелая ночка, мистер Каллахан. – Она снова вышла, оставив меня наедине с болью и кипой все еще не заполненных бумажек.

Темнокожая женщина средних лет в бордовой униформе и белом халате, вошедшая после, представилась доктором Бреннан, ее карие глаза сузились при виде меня, сидящего на кушетке в окружении мониторов и стерильных предметов первой помощи.

– Мой букмекер только что стал богаче на три штуки баксов, – едко заметила она, забирая у меня планшет. Не очень-то профессиональное начало осмотра, как по мне. – Точно так же, как в день твоего вылета из Бостона.

Теперь уже пришла моя очередь возмущаться.

– Я не вылетел, а ушел по своей воле, – какой-то беспардонной блюстительнице капельниц не нужно было знать всю правду.

Прошло достаточно времени, чтобы не вспоминать мой уход из команды «Патриоты» и причину, которая побудила меня оставить один из самых престижных и высокооплачиваемых футбольных клубов во всем мире. Я поклялся никогда не возвращаться в Бостон и придерживался этой клятвы, за исключением некоторых праздников, которые проводил в компании Брайана Донована – отца моего некогда лучшего друга Ди.

Теперь и целый Чикаго поворачивался спиной, о чем помимо всего дерьма, обрушившегося на мою голову за последние месяцы, свидетельствовала также явная враждебность этой женщины, которую я видел впервые. Доктор пробежала глазами по моему согласию на осмотр и медицинское вмешательство.

– Что ж, мистер Доминик Эдриан Каллахан. – Она произнесла фамилию нарочито небрежно, но меня больше взбесило само упоминание полного имени. Я ненавидел, когда меня так называли. – Сделаем снимки и посмотрим, насколько огромное чувство юмора у Господа.

Доктор окликнула медсестру, которая, в свою очередь, помогла мне пересесть с кушетки на каталку, чтобы отвезти на обследование. Через час, в течение которого мой менеджер Тони позвонил четырнадцать раз и оставил с десяток встревоженных сообщений, ни одно из которых не включало беспокойство о здоровье его подопечного, меня переместили в одноместную палату, что окончательно разрушило какую-либо уверенность в том, что вечер проведу дома, в компании видеообзора провального матча и разбора ошибок.

Сидя на одноместной кровати в ожидании врача, я задавался вопросом, в какой момент сегодняшнего дня моя жизнь стала лишь слабой тенью, едва заметной для окружающих. Ну, для всех, кроме журналистов. Никто из команды до сих пор не поинтересовался моим самочувствием, хоть мы и были единым целым на протяжении всего сезона. Единственный близкий человек презирал меня за ситуацию, в которой я оказался частью извращенного любовного треугольника – той его стороной, которая вопреки законам математики никогда и не была нужна. Не было ни единой души, которой было бы не плевать на то, сколько самоконтроля мне потребовалось, чтобы не умолять принести те долбаные обезболивающие.

Доктор Бреннан вернулась не раньше, чем я успел посмотреть две серии нудного «Аббатства Даунтон» на телевизоре, висящем в углу комфортабельной палаты, которая больше походила на роскошную однокомнатную квартиру, если не брать во внимание ее суточную стоимость в четыре с половиной тысячи долларов и дрянной клейкий пудинг, принесенный персоналом вместо ужина.

– Ну так что? – спросил я, как только она вошла в палату. – Есть у этого парня совесть? – ткнул пальцем в потолок, туда, где, по ее мнению, должно быть, восседал невидимый мужик, именуемый Богом.

Бреннан проследила взглядом в направлении люминесцентных ламп, пожала плечами и издала нечто сродни лошадиному фырканью.

– О да, и похоже ты чертовски его разозлил, потому что он выложился на полную.

Она подняла пульт с прикроватной тумбы и бесцеремонно переключила телевизор на белый пустой экран. Затем взяла снимки, по-видимому, служившие наглядной демонстрацией моей травмы, и поднесла их к свету монитора так, чтобы я мог видеть.

– Мило, но ни хрена не понятно, док, – усмехнулся, подавшись вперед, от чего острая боль снова обожгла ногу.

– Я выписала обезболивающие и советую впредь не отказываться от них, ибо это только начало. У тебя разрыв передней крестообразной связки; отек скоро усилится, и тогда нынешняя боль покажется поцелуем любовницы.

Я проигнорировал ее резкий переход на «ты» и посмотрел вниз, на свое колено, ставшее размером с Гренландию. Моя нога, зафиксированная бандажом, покоилась на возвышении из трех подушек, обложенная компрессами и пакетами со льдом.

– Когда я смогу поехать домой? – Гостеприимством тут не пахло, так что мне не терпелось убраться подальше, заказать нормальную еду и наконец предаться чувству жалости к себе.

– Ты ведь ни слова не услышал, верно? – спросила доктор, развернувшись ко мне всем корпусом и уперев руки в бока.

– Не то чтобы вы пытались объяснять, – парировал я.

– Такая травма носит характер посерьезней некоторых переломов. Связка не подлежит сшиванию, колено будет нестабильно, потребуется операция. Мы возьмем часть материала с твоей голени и сформируем новую связку.

– Когда? – Вязкая слюна собралась в горле, и я провел рукой по основанию шеи вниз, к груди, растирая то место, где под моей грязной формой покоился талисман. Точнее, должен был покоиться, ведь я не обнаружил ни цепочки, ни самого кольца. Резко дернув за ворот, заглянул под одежду, но встретил лишь пустоту. Должно быть, потерял его во время игры – вот почему вся эта чертовщина теперь преследовала меня. Внезапная тошнота подкатила к горлу.

– Трудно сказать. – Доктор надавила на колено, и боль вернула меня в реальность. – Для начала нужно, чтобы отек спал, а для этого придется принимать обезболивающие и противовоспалительные препараты; медсестра будет менять компрессы каждые два часа, и через пару дней мы проведем дополнительные тесты, чтобы убедиться в отсутствии жидкости в месте повреждения и назначить план дальнейшего лечения.

Это звучало не круто, но среди всех ее слов я отчетливо расслышал фразу, которая в действительности не прозвучала.

– Я не смогу играть…

Доктор Бреннан поморщилась, будто ей было действительно жаль.

– Теоретически сможешь, но потребуется гораздо больше, чем приклеить пластырь. Если речь о Суперкубке, то мой ответ – нет, ты не доведешь этот сезон до конца. Да и стоит ли, учитывая результат сегодняшнего матча.

Она была фанаткой, очевидно же, вот откуда эта жестокость в суждениях и колкие реплики. Бреннан поставила на меня, а я проиграл. Как дурацкая хромая скаковая лошадь, что была освистана за то, что так и не добежала до финиша.

– Мне не нужны таблетки, – сухо сказал, отвергая мысль о том, чтобы запихнуть себе в глотку что-либо из предложенного ранее, включая дерьмовый пудинг.

– Я могу попросить, чтобы тебе сделали укол. В любом случае это необходимо, Доминик.

Чувствуя, как нарастает злость, я вскинул голову.

– Ник. Меня зовут Ник, – прорычал сквозь зубы, борясь с новым приступом боли и желанием вскочить и вытолкнуть эту надоедливую женщину из своей палаты. – И мне не нужны лекарства.

– Тебе нужна хорошая встряска, – пробурчала она себе под нос, ожидая, что я не услышу. – Как пожелаете, мистер Каллахан, – уже громче добавила доктор, после чего покинула палату, не прощаясь.

* * *

Одна ночь в отделении Медицинского центра Университета Раша оказалась длинней, чем вся моя жизнь. Я наконец отвязался от Тони, поручив ему разборки с прессой, и попытался отдохнуть, вполуха слушая бормотание телевизора и возню в коридоре. Перспектива даже быстрого и беспокойного сна казалась чем-то нереальным, поскольку боль теперь была нечеловеческой, а каждая попытка принять удобное положение оборачивалась адскими муками.

Пожилая медсестра заглядывала каждые два часа, поражая меня своей педантичной точностью и мерзкой назойливостью. Все ее движения по смене компрессов только усугубляли мое состояние, но чертова ведьма повторяла одни и те же действия, громко цокая языком при каждом визите и неизменно глядя на мое колено со смесью ужаса и жалости.

– Зачем вы это делаете? – спросила она, не удержавшись после примерно четвертого раза.

– Делаю что? – спросил, ощущая, как жар постепенно обволакивает тело, от чего весь больничный халат медленно, но верно промокает насквозь. Вообще-то я не собирался отвечать на ее вопросы, но одиночество и боль были слабыми союзниками на пути к выздоровлению, а ночь по-прежнему тянулась бесконечно.

– Изводите себя напрасно. – Она в последний раз поправила подушки, удерживающие ногу в приподнятом положении. – Я знаю, вы, спортсмены, очень выносливы, но неужели мучения стоят того? Вы ведь теперь не на поле – примите таблетки и сможете спокойно поспать.

Честно признаться, я уже забыл, когда в последний раз высыпался. Моя голова ежедневно переполнялась мыслями, которые был не в состоянии заглушить, и это съедало изнутри до такой степени, что даже полностью вымотанный после изнурительного дня, полного тренировок и физических нагрузок, я не мог заснуть. Наступало утро, а я, едва сомкнувший глаза, плелся за очередной порцией стремления к совершенству, превращался в машину на поле и с трудом контролировал все новые и новые вспышки гнева и раздражительности, вызванные тотальным недосыпом и усталостью.

Слишком много всего случилось за последние два года, начиная с Бостона, моего переезда и заканчивая неразберихой с Ди, его девушкой Элли и ее бывшей чокнутой подругой Кристен, которую мне хотелось придушить голыми руками, если бы она только еще хоть раз показалась в поле зрения. И черт бы все побрал; я хотел забыться каждый гребаный день, чтобы хоть на минуту унять этот гул в голове и тяжелое чувство отчаяния, сдавливающее грудь.

Я не обратил внимания, как сестра покинула палату, поэтому сузил глаза, когда та снова появилась в дверях, неся в руках пузырек с таблетками и бутылку воды.

– Доктор Бреннан назначила это. – Она неуверенно протянула мне лекарство. – Одна таблетка на двенадцать часов, – чуть более убедительно добавила женщина.

Не знаю, заметила ли она мое смятение, но в момент, когда потянулся за препаратом, ее рука вдруг дернулась назад, не сильно, но достаточно, чтобы я не смог выхватить пузырек из ее руки.

– Пожалуйста, не превышайте дозировку, – ее покровительственный тон мог бы напугать разве что семилетнюю версию меня, и то при условии, что она приставила бы к моему горлу острие деревянной указки.

– Как скажете, док. – Она не была доктором, поэтому такое обращение вызвало у нее легкую тщеславную улыбку.

Женщина удалилась, прикрыв за собой дверь палаты и забрав остатки моего самоконтроля. Как только ее шаги в коридоре стихли, я повернул пузырек рецептурной стороной к себе, читая уже знакомое название. Там же доктор Бреннан оставила подсказку с частотой приема и всей необходимой информацией. Открутив крышку, я высыпал горсть круглых белых таблеток в ладонь, подавляя в себе желание запустить их через всю комнату.

Колено беспокоило не переставая, из-за чего голова уже тоже начинала раскалываться; мне нужны были покой и сон, без изматывающей чудовищной боли, без чувства одиночества и вины.

Всего одна ночь.

Взяв свою фишку с прикроватной тумбы, я подкинул ее вверх, ловя в ладони, – она приземлилась той стороной, на которую я втайне от самого себя рассчитывал. Закинув таблетку в рот, проглотил ее, запивая большим количеством воды, а остальные вернул обратно в пузырек, который поставил на тумбочку у кровати.

Завтра я верну его медсестре.

Сон пришел не сразу, поэтому, откинувшись на подушки в полусидячем положении, я мог почувствовать, как пульсация в ноге постепенно ослабевала, а напряжение покидало тело, сменяясь волной облегчения. Если бы у меня остались силы – вскинул бы вверх кулак, празднуя победу. Но все, что смог сделать перед тем, как темнота завладела сознанием, – это повернуть голову в сторону окна, за которым неторопливо кружили крупные хлопья снега. Такие легкие и сверкающие, что я позавидовал их чистоте и беспечности; они словно сотни маленьких ангелов, которые слетелись сюда, чтобы напомнить мне о чем-то давно забытом. Жаль, что я не верил в их существование.

## Глава 3. Оливия

> Испытай меня, Боже, и узнай сердце мое; испытай меня и узнай помышления мои; и зри, не на опасном ли я пути, и направь меня на путь вечный.

> (Пс. 138:23–24)

Шершавый горячий язык пробежал по пальцам, оставив мокрый след; я хихикнула от щекочущего чувства, всколыхнувшего нервные окончания, и потрепала негодника за ухом. Рыжий пес радостно завилял хвостом, отзываясь на ласки, и прыгнул вперед, из-за чего я плюхнулась с корточек на пятую точку прямо посреди оживленной бостонской улицы.

– Полегче, малыш! – рассмеялась, не успев подняться, чем заработала новый прилив собачьей нежности в виде обслюнявленных лица и шеи. – Ну хватит, хватит! – скомандовала, отодвигая дворнягу подальше, чтобы наконец встать, пока кто-нибудь из прохожих не заглянул под мое задравшееся пальто.

Я уже без того была в полушаге от эпицентра нервной бури, чтобы привлекать к себе дополнительное нежелательное внимание, которое в конечном итоге могло положить начало еще более крупным неприятностям. Поэтому, положив остатки своего ланча на край тротуара, прямо перед пронырливым носом уличного пса, я поправила длинные светлые волосы и отряхнула подол, глядя в отражение витрины местной пекарни и возвращая своему внешнему виду хоть какое-то подобие приличия.

– Пока, дружок! – В последний раз погладив золотистую шерсть, я выпрямилась и направилась вверх по улице в сторону дома. Мне совсем не хотелось возвращаться, но время близилось к ужину, и все семейство вот-вот должно было собраться за столом.

Роскошный район Бэк-Бэй казался сверкающим и богатым, так что я бы могла назвать его сердцем Бостона, если бы он не оставался при всем своем великолепии таким равнодушным к чужим судьбам. По воскресеньям жители прикидывались праведными прихожанами, посещая местную церковь Троицы, а в остальное время наверняка купались в слезах врагов и отвоеванных не всегда честным путем деньгах. Я любила свой дом, но отчаянно не желала быть частью того мира, в котором выросла.

Этим утром, как только автомобиль отца скрылся за воротами особняка, я улизнула. Не то чтобы вообще была заперта в четырех стенах, просто практически с рождения за мной по пятам следовали няньки, охранники и другие служащие семейства Аттвуд. А к своим двадцати годам я успела накопить немало секретов, так что сегодня дополнительные глаза и уши были ни к чему. Поэтому пришлось прибегнуть к уловкам, которым позавидовал бы сам Итан Хант[7], и все ради того, чтобы впустить хотя бы немного красок в свою серую жизнь наследницы богатой династии и студентки Бостонского университета, специализирующейся на экономике.

Я почти добралась до автобусной остановки на Дартмут-стрит, как прямо передо мной с визгом затормозил «Эскалейд» цвета гнилой вишни.

– Вот блин! – выругалась, когда со стороны водителя выпрыгнула крепкая мужская фигура. Кай обошел машину и в три шага подлетел ко мне, сверкая разгоревшимися докрасна глазами.

– Понравилась прогулка? Если твой отец узнает, то спустит с меня шкуру и при этом вряд ли использует обычный нож, – закипал Кай. Его мощная шея больше походила на огромную колонну, подпирающую старую водонапорную башню в пригороде, а толстые вены вздувались под кожей, порозовевшей от напряжения. Опасения Кая были не беспочвенны, поскольку Гордон Аттвуд, являясь владельцем нескольких мясоперерабатывающих предприятий, мог бы с точностью медика разделать тушу, будучи пьяным, с закрытыми глазами, и по памяти читая при этом стихотворения известных поэтов. – Ты хоть представляешь, что я потратил пять часов на твои поиски? Пять часов, Лив! Еще и телефон вырублен, так что мне пришлось лгать мистеру Аттвуду, будто у тебя несварение, когда он не смог до тебя дозвониться.

– Неловко, должно быть, притворяться, что ждешь перед туалетом, – всерьез задумалась я.

Он стиснул челюсти, дыша через нос, как будто боялся открыть рот, чтобы брошенные слова не укололи своей остротой. Я неторопливо вытащила мобильник из сумочки и демонстративно включила его в знак примирения.

– Повзрослей уже! – выдавив это, мой водитель бросил на меня последний, полный разочарования взгляд и вернулся обратно в машину, громко захлопнув за собой дверь, даже не проверяя, иду ли я следом. Он знал, что пойду.

– Мне очень жаль, – сказала я, как только машина тронулась с места.

Кай неотрывно смотрел на дорогу впереди, пока я изучала его суровое, покрытое щетиной лицо и серые глаза. Ему было тридцать два, отец приставил его ко мне после окончания старшей школы два года назад. Он был атлетичен и красив, со светлыми короткими волосами и такой костной структурой, которой позавидовали бы модели Sports Illustrated. Но также он был моим другом, поэтому я никогда не смотрела на него иначе, чем на старшего брата.

Ты не смотрела на него, потому что всегда смотрела в другом направлении.

– Нет, тебе не жаль, – возразил Кай, перебив мои мысли, хотя знал, что до дома осталось менее пяти минут и этот разговор еще не закончен. Он был прав, я не испытывала мук совести, проведя день по своему разумению в южной части города, которую мой отец презирал настолько, что каждый раз чесался, просто проезжая мимо. – Я думал, мы друзья.

После этих слов запоздалое чувство вины все-таки пробудилось. Этот человек не раз прикрывал мою спину, но я не могла вечно пользоваться добротой Кая, при этом рискуя его благополучием.

– Я не могу втягивать тебя в это. Ты прав, мы друзья, и я дорожу нашей дружбой настолько сильно, что предпочитаю не навлекать на тебя неприятности.

Он поймал мой взгляд в зеркале заднего вида, уголки серых глаз сморщились от легкой улыбки.

– Твои неприятности – моя работа, Лив. И как ты собираешься окончить учебу, если пропустила половину занятий в этом семестре?

На это у меня не было ответа. Решение поступить на чуждую мне специальность было не более чем прихотью отца. Стоило с большим рвением отстаивать свое желание заниматься чем-нибудь, что действительно нравилось мне, а не только сулило родителям достойного преемника и новую прибыль. Я была единственным ребенком в семье, а это означало, что скоро унаследую все, над чем род Аттвудов трудился десятилетиями.

Городской пейзаж с видом на реку Чарльз быстро сменился знакомыми окрестностями и дорогой недвижимостью, еще одним напоминанием, что моя свобода – пустая иллюзия в череде обязательств и ожиданий семьи. Ворота открылись, впуская «Эскалейд» на обширную территорию, окруженную зелеными насаждениями и высоким забором, больше походившим на каменное ограждение старинной крепости, чем на декоративный элемент вычурного богатства.

Особняк Аттвудов когда-то принадлежал деду, затем перешел к отцу, став моей золотой клеткой. Дом, в котором прошло все мое детство, – слишком большой для этой семьи, но чертовски крохотный, чтобы навсегда похоронить в своих коридорах память обо всем, что когда-либо в нем случилось.

Машина отца уже стояла на подъездной дорожке, когда наша припарковалась рядом, но ни я, ни Кай не торопились покидать свое убежище. Он заглушил мотор спустя время и снова встретился со мной взглядом через зеркало, поигрывая пальцами по рулю, как делал всегда, когда нервничал.

– Все будет в порядке, – заверила я.

Вопреки напускной безжалостности, к которой отец прибегал всякий раз для устрашения врагов и подчиненных, у него было доброе сердце. Ну, где-то там, под всеми этими бесчисленными слоями пафоса и дорогими костюмами. И я знала, что в безопасности, даже когда он кричал на окружающих, угрожая пустить их на фарш на одном из своих предприятий. К тому же я была не чем иным, как выгодной инвестицией, и это тоже нельзя было сбрасывать со счетов.

Схватила с сиденья рюкзак, полный учебников, и, выбираясь из машины, натянула самое ангельское лицо из тех, что могла позволить себе отъявленная лгунья в обличье примерной дочери. Кай последовал за мной тенью, хоть личная безопасность и не входила в его обязанности.

Ужин подавали в семь, и я надеялась проскочить в свою комнату, чтобы принять душ и смыть с себя следы этого дня до того, как горничная пригласит всех к столу. Но было еще одно небольшое дельце, которое стало ежедневной рутиной и приятным отвлечением.

Кай бесшумно поднялся со мной по центральной лестнице и остановился, заметив, что я поворачиваю направо, в то время как моя комната находится в левом крыле. Он ни слова не сказал, когда я в одиночку направилась к последней двери на втором этаже, туда, где располагалась просторная спальня с окном величиной почти во всю стену и французскими дверями, ведущими на балкон, огибающий почти целое крыло. Коротко постучав, я приложила ухо к двери, из-за которой послышались шорох одеял и неспешная возня.

– Это я, – произнесла сквозь дверь.

– Входи, дитя, – ответил скрипучий голос по ту сторону.

Улыбка расплылась на моем лице, когда я распахнула дверь, входя в комнату, пахнущую свежим постельным бельем, книгами и увядающей эпохой.

– Привет, дедушка, – ласково поприветствовала, проходя и присаживаясь на край его кровати. Здесь было так много одеял, что вокруг тощего старческого тела будто парило настоящее облако, обволакивая его своей хлопковой дымкой. – Как ты себя чувствуешь?

Он радушно улыбнулся и протянул сухую ладонь, дотрагиваясь ею до моей щеки.

– Теперь гораздо лучше, дорогая, – силы в слабых мышцах, видимо, закончились, и рука снова опустилась, накрывая мою. – Повеселилась сегодня? – Дедушка мотнул наполовину облысевшей седой головой в сторону окна, за которым медленно умирал закат. Ветер колыхал шторы его спальни, посылая с улицы порывы пронизывающего февральского ветра, и я поежилась, все еще закутанная в пальто, удивляясь, как дедушка не продрог в тонкой пижаме.

– Еще как, – гордо проговорила, зная, что он не осудит, даже если скажу, что участвовала в пивном родео в одном бикини, что, конечно же, было неправдой.

Думаю, дед догадывался о моей склонности увиливать от своих обязанностей, но великодушно не подавал виду. Мы с ним были близки с самого моего детства, поскольку бабушка ушла из жизни еще до моего рождения, а родители были слишком заняты построением своей империи. Наши будни были наполнены смехом, играми и приключениями, но годы брали свое, дедушка заболел, и с каждым днем болезнь отнимала его силы по капле, пока не осталось ничего, кроме бледного истощенного тела, заточенного в этой спальне и изредка выезжающего на террасу в инвалидном кресле.

Однажды я взяла на себя роль проводника во внешний мир, снимая для деда смешные видео и рассказывая ему обо всех нелепых или интересных случаях, которые происходили с людьми за пределами этих стен. Сегодняшний улов был по-настоящему стоящим, ведь по пути я наткнулась на уличного скрипача, игравшего национальный гимн без помощи рук. Не спрашивайте, как он это делал, просто скажу, что фантазия у парня была безграничной, в то время как чувство стыда напрочь отсутствовало. Мы смеялись, просматривая видео на телефоне, пока мой взгляд не зацепился за время на экране – было без четверти семь.

– Прости, дедушка, нужно идти, – быстро вырубила устройство и, чмокнув деда в щеку, соскочила с кровати. – Увидимся завтра!

– Постой, дитя, – позвал он, когда я уже достигла двери.

– Да?

– Пообещай мне кое-что. – Задумчивый взгляд ненадолго остановился на портрете бабушки, висящем над незажженным камином, а затем обратился ко мне, своей интенсивностью заставив замереть и убрать руку с дверной ручки. На самом деле я оцепенела, потому что выражение его лица мне совсем не понравилось. Оно все еще было полно теплоты и нежности, но теперь покрылось коркой из глубокой печали.

– Не позволяй им указывать, кем тебе быть, – внезапно начал дед, сжимая костлявые руки на одеяле. – Они и понятия не имеют, насколько ты драгоценна, Оливия, – наверно, под «ними» он имел в виду моих родителей. – Мир слишком мал для возможностей, которыми ты обладаешь, но не закрывайся от них, моя девочка. Не бойся сделать шаг вперед, даже если не уверена, куда именно он приведет. Сперва ты можешь ошибиться, но это не беда – обычно по ту сторону страхов и ошибок ждут великие свершения.

Я стояла как вкопанная, не зная, что ответить. Звучало немного чересчур, поэтому склонила голову набок, изучая лицо деда. Он все еще пристально смотрел мне в глаза и теперь улыбался.

– Лааадненько, я все поняла, – сказала, хотя на самом деле ничегошеньки не поняла. – Спокойной ночи!

– Спокойной ночи, Оливия! Я люблю тебя, – тихо прошептал он, откидываясь на подушки.

– Я тоже тебя люблю. – Выйдя и захлопнув дверь, я бросилась в свое крыло, по пути чуть не сбив Кая, который все еще слонялся в коридоре. – Десять минут, – выкрикнула на ходу, расслышав лишь тихое бормотание.

Молниеносно стянув с себя пальто и наряд, который под ним скрывался, заскочила в душ и принялась смывать с тела блестки и чужеродный запах. Затем насухо вытерлась, проверяя перед зеркалом состояние кожи и волос, и только убедившись, что все в порядке, подошла к шкафу, выудив оттуда черную водолазку и плотный серый сарафан. Не потрудившись высушить волосы, заплела их в тугую косу и покинула комнату как раз в момент, когда внизу прозвенел колокольчик, означающий, что ужин подан.

Кай присоединился, когда я остановилась перед лестницей, глядя вниз так, словно прямо там разверзлась адская пучина, которая поглотит меня, стоит лишь сделать шаг.

– Кажется, мистер Аттвуд чем-то обеспокоен, – шепнул он задумчиво.

– Он всегда чем-то обеспокоен, – фыркнула я. – Давай просто сделаем вид, что не играли в прятки сегодня днем.

– Когда-нибудь твои побеги выйдут боком нам обоим.

* * *

Отец сидел во главе стола, а мама по правую руку, они о чем-то взволнованно перешептывались, но, стоя в дверях, я не могла расслышать ни слова. Свечи отбрасывали резкие тени на их лица, когда две пары глаз – папины голубые, как у меня, и мамины карие с зелеными вкраплениями – переместились в мою сторону, мамины губы тронул призрак улыбки.

– Ты задержалась, – все, что она сказала. Я вымученно улыбнулась в ответ и подошла ближе, чтобы поцеловать ее в щеку. Светлая прядь выбилась из ее идеальной прически, щекотнув мой нос. От мамы пахло смесью дорогих духов и растворителем – удивительное сочетание. Мы были похожи в том, как блестяще сумели отточить мастерство притворства. Всю первую половину дня она проводила в мастерской в заляпанной старой одежде, рисуя абстрактные картины, а к вечеру, прямо перед приходом отца, перевоплощалась в напомаженную светскую львицу, так подходящую по статусу своему мужу.

Кстати, о нем.

Отец одарил меня приветственным жестом всех отцов, не слишком поворотливых в воспитании дочерей, неловко потрепав по волосам. Натянуто улыбнулся, но вышло то еще зрелище, учитывая, что улыбаться он попросту не умел. Гордон Аттвуд был пятидесятилетним седеющим щеголем, подтянутым и острым на язык, но практически не способным поддержать разговор за пределами пузыря под названием «бизнес». А мне, как правило, не хотелось слушать часовые лекции о фондовом рынке и только что закупленном оборудовании для бесчеловечного истязания бедных животных.

Когда я была маленькой наивной девочкой, а мир не казался мне таким картонным, я восхищалась папой до колик в животе. Теперь наши встречи в лучшем случае ограничивались скупыми диалогами о погоде, моей ненавистной учебе и россказнях о вещах, которые могли заинтересовать кого угодно, кто не был мной. Казалось, он совершенно меня не знал, а я отказывалась мириться с его деятельностью, но пока не нашла в себе ни крупицы отваги, чтобы высказать свой протест достойным образом.

– Как дела в университете? – с ходу спросил отец, делая щедрый глоток вина и перекатывая напиток во рту. В это время персонал стал расставлять блюда перед нами, изредка заслоняя меня от пытливого взгляда голубых глаз. – Ты ведь была на учебе, верно?

Я испустила тяжелый вздох и скрестила пальцы рук на коленях, собираясь сказать очередную ложь, как с легким движением руки горничной серебряная крышка, накрывающая мою еду, исчезла, и желудок скрутило тугим узлом.

Кровавый стейк истекал соком на фарфоровую тарелку, он был размером с мое отвращение к мясу, и пара жалких картофелин не могла спасти ситуацию, как бы я ни старалась сосредоточить взгляд на них. Тошнота не заставила себя долго ждать, я взглянула на маму, но она с сожалением покачала головой и потянулась за миской с салатом, больше не глядя на меня. Тогда я перевела взгляд на отца, который с невозмутимым видом расправил салфетку на коленях. Оба родителя прекрасно знали о моих предпочтениях в еде, и как бы я ни старалась понять, что происходит, подавляя подступающую к горлу желчь, ничего не получалось. Могла только предположить, что это было нелепым по своим размерам наказанием за мою провинность.

– Это… – начала было в тот момент, когда вилка отца вонзилась в кусок мяса, а нож одним точным движением разделил стейк надвое.

Я выскочила из-за стола со скоростью, превышающей любой из возможных видов перемещения в пространстве, наверно, даже использовала телепорт, потому что в следующий момент уже стояла, согнувшись над унитазом в гостевой уборной первого этажа, опорожняя наполовину пустой желудок. По щекам текли слезы, точно не знаю, от обиды или напряжения, но знаю, что ощущала себя не лучше, чем в тот день, когда впервые увидела человеческую жестокость. Только теперьего не было рядом, чтобы забрать мой страх.

## Глава 4. Оливия

Десять лет назад…

(Оливии 10, Нику 17)

> Нередко Сатана принимает облик небесных Ангелов.

> (2 Кор. 11:14)

Родители повезли меня на самый настоящий бал, поэтому я нарядилась в пышное платье, такое же голубое, как мои глаза; при этом крупные банты на коротких рукавах покрыты звездной пыльцой, переливающейся в свете салона лимузина, на котором мы едем, и я чувствую себя такой же красивой, как старшая сестра моей подружки Кары. Няня завила мои белые волосы в кудри и подарила диадему, чтобы все на балу сразу же поняли, что я принцесса.

– Держи спину ровно, – шепчет мама, пока я ерзаю, пытаясь разглядеть замок короля за пеленой дождя, льющего с самого утра.

Получив замечание, делаю безуспешную попытку выпрямиться, прижимая лицо к стеклу, которое сразу же запотевает от моего неровного дыхания. На улице уже темно, и в обычный день меня давным-давно отправили бы в кровать, но не сегодня, когда разрешено веселиться с другими гостями, танцевать и есть сладости. Все потому, что папу пригласил его друг король, чтобы поговорить про работу, и теперь мы все празднуем день, после которого станем еще богаче.

В действительности быть богатой вовсе не так уж и плохо, ведь я могу каждый день надевать новые платья, летать в разные страны и посещать школу, в которой не учатся «отбросы общества». Понятия не имею, кто это, но, если папа так говорит, полагаю, это не очень хорошие люди. Однажды на день рождения друзья родителей подарили мне настоящий кусок золота. Я пока не знаю, что буду с ним делать, ведь он такой тяжелый, что сдвинуть его с полки на столе – та еще задача, но когда вырасту, то смогу продать его и купить что угодно, может быть, даже хватит на то, чтобы сходить и посмотреть на настоящих танцоров. Я никогда не была на таких представлениях, а папа говорит, что это для плебеев, понаехавших в Бостон из Ирландии. Я также не знаю, кто такие плебеи и где находится Ирландия, но спорить с папой запрещено.

Машина замедляет ход, а мое сердце ускоряется, чуть не выпрыгивая из груди. Мама выбирается из машины, помогая мне спуститься на землю и заодно осматривая с ног до головы. Она выглядит довольной, беря меня за руку и подводя к папе. Моя няня Дана подходит следом, ее платье простое и неприметное на фоне наших роскошных нарядов, а черные волосы собраны в низкий пучок. Она что-то показывает, но мой взгляд уже прикован к огромному дому, подсвеченному снизу прожекторами так ярко, что свет от них издалека, должно быть, выглядит, как будто солнце зажгли посреди темного неба. Он трехэтажный и намного больше нашего особняка. Это настоящий замок с колоннами, башнями и такими огромными окнами, что видно, как внутри слоняются люди и переливаются хрустальные люстры. Интересно, в этом замке живет принц?

– Не упускай ее из виду, – командует отец, обращаясь к Дане. – Оливия, ради всего святого, не натвори глупостей в такой важный вечер, – это скорее укор, чем просьба.

– Дорогой, ей всего десять, пусть веселится, – мягко говорит мама.

Отец поочередно смеряет нас взглядом, не терпящим возражений, и я покорно киваю, мне не терпится уже попасть внутрь, поэтому я согласилась бы на любое условие, даже если оно включает хвост в виде Даны или отказ от шалостей.

От предвкушения начинаю подпрыгивать на месте, пока мои кудряшки пружинят вокруг лица, и вот наконец родители начинают двигаться, вливаясь в поток других гостей. Мою руку ловит маленькая ладонь Даны, и я кривлюсь, представляя на ее месте поводок. Моя няня не умеет веселиться и танцевать, зато знает пять языков, учит меня играть на рояле и заставляет читать стихи вместо того, чтобы смотреть мультики. Она скучная и старая, но я этого не говорю, крепче сжимая ее руку на пути к сказочному замку.

* * *

Дана просит перерыв, устав от танцев, ее сбитое дыхание слышно даже через музыку. Моя счастливая улыбка спадает с лица. Взрослые вообще почти не танцуют, предпочитая разговоры и шипучие напитки в красивых бокалах, что разносят официанты. Они опрокидывают их один за другим, после чего ведут себя нелепо и порой вызывающе. Здесь почти нет детей, а те, кто есть, сторонятся танцпола, играя с нянями, когда мне так хочется веселиться, что даже огромный торт, величиной в три яруса и украшенный фигурками животных, не вызывает интереса.

– Десять минут, Оливия, – пыхтит Дана, ковыляя к ряду плюшевых кресел. – Пойди пока попей лимонада и заодно принеси мне стаканчик, пожалуйста.

Ее лицо такое красное, что я удивляюсь, как голова не лопнула от напряжения, именно поэтому даю ей желанную свободу, покорно топая к столу с напитками, который стоит у противоположной стены.

Мама болтает с подругами где-то в стороне, давно позабыв о моем существовании, а след отца и вовсе простыл с тех пор, как он приветственно пожал руку королю. На самом деле папин друг никакой не король, но это его дом и его бал, и он ведет себя статусно и важно, слегка кивая гостям, но практически не улыбаясь. Наверно, грустит, что его королева умерла, – так мне сказала мама.

Подхожу к столу, который сплошь заставлен разноцветными кувшинами, официант улыбается и кивает в сторону тех, что предназначены для детей, спрашивая, чего я хочу. Коротко отвечаю, озираясь, и тут мой взгляд цепляется за человека, стоящего прислонившись к лестнице. На вид он взрослее меня, скорее всего, учится в старшей школе или даже колледже, его руки спрятаны в карманах черных брюк, а взгляд лениво прогуливается по просторному залу, изредка замирая на посетителях. Когда всего на мгновение дымчатые серо-голубые глаза останавливаются на мне, желудок сжимается до размеров горошины и пить больше не хочется. Человек морщится, будто увидел кучку собачьих какашек, а потом так же быстро отводит взгляд.

Он принц этого замка, я знаю, даже несмотря на то, что впервые его вижу. Что-то есть в его твердой позе и нарочитой небрежности, с которой он изучает гостей, будто они вторглись на его территорию, не будучи приглашенными, и теперь их присутствие его раздражает. Официант снова привлекает мое внимание, протягивая два лимонада, но я беру только один, делая жадный глоток и оглядываясь на Дану. Та смотрит в свой телефон, улыбаясь экрану так нежно, что у меня не остается сомнений – она переписывается со своим кавалером, в такие моменты Дана обычно выпадает из реальности. Взрослые такие глупые, когда влюблены. Но я отпускаю эту мысль, ведь отвлечение Даны – как раз то, что нужно, чтобы незаметно улизнуть.

Поворачиваю голову в сторону лестницы, но принца там уже нет. Я не даю себе время для размышлений, оставляя стакан и бросаясь из зала, прыгая по ступенькам через одну. К моменту, когда добираюсь до последней, меня встречает пустой полутемный коридор, ведущий сразу в трех направлениях. Этот дом такой необъятный, что начинаю жалеть, что не прихватила с собой миску с хлебом, чтобы раскидывать из нее маленькие крошки, по которым вернусь назад. В сказке это сработало, но сама я никогда не проверяла.

Решаю идти направо, двигая правой рукой по шершавой стене. Дана говорит, что это отличный способ выхода из любого лабиринта, я не уточняла, откуда она знает, но, кажется, сейчас самое время выяснить, верна ли ее теория. Тени вокруг становятся гуще, а коридор передо мной обволакивает темнотой, поглощая мое светлое платье, как огромная черная дыра поглощает космический мусор и, может быть, даже целые межгалактические корабли.

Точно не знаю, сколько раз поворачиваю, когда натыкаюсь на открытую дверь, за которой лишь зловещий непроглядный омут. Я не трусишка, но мурашки пробегают от основания шеи по всему телу, а сердце готовится выскочить через горло и сбежать обратно туда, где еле слышны звуки вечеринки. Сделав глубокий вдох, шагаю в темноту и, ощупывая пространство, понимаю, что оказалась на лестнице. Но она не такая роскошная, как та, по которой я поднималась, а железная, обшарпанная и ведет вниз. Осторожно спускаюсь, держась обеими руками за перила, всего один пролет, и тьма сменяется тусклым светом, обрамляющим еще одну дверь, ведущую на крыльцо.

Воздух снаружи прохладный, от чего приходится съежиться, но какая-то неведомая сила толкает меня вперед, заставляя идти в направлении постройки, находящейся прямо за домом. У меня точно будут неприятности, когда Дана и родители обнаружат, что я убежала, но прямо сейчас все, что могу сделать, – это несмело шагать навстречу неизвестности.

Здание из белого камня величиной с двухэтажный коттедж, которые строят вокруг Бэк Бэй, не освещено и вообще как будто не предназначено для посторонних глаз, у него нет окон, а черная деревянная дверь заперта, но из-под нее виднеется тонкая полоска света, так что я точно знаю, что внутри кто-то есть. Может быть, это гости забрели туда по неосторожности, точно так же, как я, или этот домик принадлежит прислуге. В любом случае, раз уж я здесь и скорое наказание неизбежно…

Не успеваю додумать эту мысль, как дверь со скрипом открывается, выпуская свет наружу, я бросаюсь за угол здания, наблюдая, как на улицу выходят два охранника, один из которых закуривает сигарету, бормоча что-то, над чем второй потешается. Закрываю рот ладонями, чтобы не выдать себя, и жду, когда охранники отправятся дальше. Работают они так себе, потому что ни один даже не оборачивается, чтобы проверить периметр, как сделали бы телохранители в кино. Но так даже лучше, потому что вскоре они оба уходят, оставив дверь слегка приоткрытой, а я подхожу ближе, чтобы сквозь узкую щель разглядеть то, что находится внутри. Ладони липкие и мокрые от пота, а кудряшки цепляются за неровное дерево двери, поэтому отдергиваю пряди назад, стараясь не издавать ни звука, и устремляю взгляд вперед, натыкаясь на самое ужасное зрелище за всю свою короткую жизнь.

Папа стоит перед королем на коленях, в то время как тот приставляет блестящее дуло пистолета к его лбу. Все мое тело леденеет от вида этой сцены. Двое мужчин неотрывно смотрят друг другу в глаза, а я не могу пошевелить ни единой мышцей, чтобы прервать происходящее. В момент, когда король взводит курок, я зажмуриваюсь. Раздается выстрел.

# Примечания

1

Игрок, специализирующийся на приеме пасов.

2

Игрок линии нападения.

3

Многозадачные игроки, стоящие на позиции позади линии защиты.

4

Главные защитники, во время игры находятся справа и слева от квотербека.

5

Отсылка к названию футбольного клуба «Файр», в котором играет Ник, и аналогия с птицей феникс.

6

Игроки нападения; их основная задача – это набор ярдов в выносном нападении после получения вкладки от квотербека.

7

Вымышленный персонаж и главный герой серии фильмов «Миссия невыполнима».