# Девочка и тюрьма. Как я нарисовала себе свободу…

Людмила Вебер

«Девочка и тюрьма» – это реальная история, написанная от первого лица Людмилой Вебер, потомственной художницей и выпускницей ВГИКа… В 2016 году ее арестовали по ложному обвинению за организацию убийства. В этом деле смешалось все: многомиллионные бюджеты, голливудские звезды, верность и предательство шекспировских масштабов… Людмила оказалась в московском СИЗО № 6 и провела там 2 года 7 месяцев. В конечном итоге, суд присяжных признал ее невиновной и вынес оправдательный вердикт. Она вышла на свободу прямо из зала знаменитого Басманного суда.

© Людмила Вебер, текст, иллюстрации, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

## Предисловие

Для чего я пишу эту книгу? Не знаю… Спустя годы после освобождения мне все еще снятся кошмары о том, что я в тюрьме… И наверное, мне необходимо выговориться, чтобы «отпустить» произошедшее и больше об этом не думать. И еще – для того, чтобы при непрекращающихся вопросах: «А как это было? А что там было?» – я могла бы спокойно отослать к этому тексту, не пересказывая все это снова и снова…

С самого начала хочу предупредить, что в этой книге не особо много будет о моем уголовном деле. Я хочу сконцентрироваться именно на изображении российской женской тюрьмы. Именно это будет главным!

О написании книги я задумалась, еще находясь в самой тюрьме, то есть в следственном изоляторе – СИЗО. Там я прочитала бестселлер «Оранжевый – хит сезона» об американской женской тюрьме. Я подумала – а почему бы и мне тоже не описать всю эту изнанку странного тайного места, о котором не принято распространяться в обществе? Говорят, по статистике треть нашего населения или сама сидела, или имеет родных-заключенных. И часть этих «сидельцев» – женщины. Чьи-то мамы, сестры, дочери… И то, что с ними происходит, когда они попадают в систему, не знает никто! Так что, возможно, найдутся желающие почитать об этой «дивной» стороне российской жизни.

Поэтому кому интересно послушать про «девочку и тюрьму», «девушку в автозаке» – погнали!

## Арест

Меня арестовали 28 февраля 2016 года. Это был обычный день, обычное февральское воскресенье. Тихо падающий снег, малолюдный транспорт, сонные прохожие… И выходя в то утро из своей квартиры, я даже не представляла, что вернусь обратно лишь спустя два года и семь месяцев…

Ничего не предвещало такого внезапного поворота в моей жизни. Раз! В один щелчок! Это было ошеломляющее квантовое перемещение из моего привычного уютного мирка в совершенно другую вселенную… Именно так! Поэтому самой близкой аналогией того, что произошло со мной в тот день, является космический трип «прораба Владимира Николаевича», который буднично пошел купить макароны, а оказался на планете Плюк[1].

Так и я – буднично и привычно пошла в торговый центр «Атриум», в центре Москвы, а перенеслась на «планету Сизо». Меня резко выдернуло из моего мира, и я оказалась лишена привычных вещей – от зубной щетки до подушки – и оторвана от родных, друзей, просто знакомых… Попала во вселенную с потусторонними законами, правилами, понятиями, с особой парадигмой и языком, населенную чуждыми мне обитателями… Я попала в мир, с которым ранее сталкивалась только в фильмах и книгах, но не в реальной жизни…


Каждый, кто слышал мою историю и с кем я говорила в процессе происходящего или уже потом, произносил одно слово: «Бред!» И это правда было для меня невероятным бредом, нелепой фантасмагорией! Совершенно неожиданной и внезапной чушью! Поэтому и сам арест в «Атриуме» я помню обрывками, рваными, неумелыми монтажными склейками…

…На каком-то из этажей торгового центра ко мне со спины подходят три или четыре крупных молодых человека, берут под руки, быстро куда-то ведут… Спуск по лестнице… Вот мы уже в легковой машине: я на заднем сиденье, крепко зажата между этими парнями, даже рукой не двинуть… Они что-то говорят про то, что я задержана. Они улыбаются. Они выглядят симпатично: крепкие, хорошо одетые, даже харизматичные. И самая яркая моя мысль на тот момент: «Это, наверное, кино… Это нереально!»

Да! С того момента и началось ощущение нереальности происходящего, которое так и не покинуло меня до конца ареста. Впоследствии, находясь уже или в СИЗО, или в автозаке, или в «клетке» на судебном заседании, я смотрела вокруг и говорила: «Это нереально! Это происходит не со мной!» Настолько все было диким, чуждым, инородным…

Поэтому сейчас, когда я думаю о том, через что мне довелось пройти, я воспринимаю все это как некий фильм, который я долго-долго смотрела, но у моего персонажа была даже не главная роль… А скорее роль статиста, просто человека из массовки…

### Допрос

Совсем не помню, как очутилась в одном из кабинетов на Петровке 38, в том знаменитом по романам Юлиана Семенова п-образном здании. Мы должны были пройти через КПП, но мое сознание, все еще нокаутированное, ничего не зафиксировало.

Но кабинет уже помню. Да и как его не помнить, если я провела в нем часов девять! У меня забрали сумку, порылись в ней, вынули мои документы. Забрали пуховик, длинный шарф и bluetooth-гарнитуру.

Посадили на стул, который стоял посередине небольшой комнаты, очень скудно и совково обставленной. Напротив – письменный стол, на стенах – развешаны портреты каких-то прославленных сотрудников этих самых органов. «Внутренних органов»… Парни, которые меня привезли, и еще подошедшие молодые люди (вряд ли кто-то из них был старше сорока) окружили меня. И все – кто сидя, кто стоя, и даже нависая надо мной – стали слаженно и в унисон меня допрашивать.

Это были те, кого называют «оперативниками». Проникновенными голосами они говорили о том, что произошло страшное преступление – двойное убийство! Они описывали его кровавые подробности, они требовали, чтобы я подтвердила свое участие в этой бойне. О-о-о! Для меня все эти слова звучали как абсолютные нонсенс и нелепость, и я, разумеется, ничего не могла подтвердить. Ни слова! Да я даже и поверить не могла в их слова – ну никак!.. Потому что известие об убийстве моих друзей было для меня совершеннейшим шоком. Я не могла просто напросто «въехать» в эту информацию – не то что бы как-то это даже прокомментировать…


По фильмам я смутно помнила, что в данной ситуации я вроде бы имею право на звонок. Правда, смотрела я, в основном, американские детективы. «Звонок адвокату», «правило Миранды», «вам ясны ваши права?» – все эти фразы записались на подкорку… И я многократно прошу дать мне позвонить. А в ответ звучит «нет!» и «нет!»… И все эти голливудские картинки разбиваются вдребезги о нашу реальность…

Оперативники продолжают по очереди, хором, вразнобой кидать в меня фразы. Продолжают наседать и кружить вокруг меня. Кто-то подходит ближе, кто-то сходит с этой «карусели», потом снова на нее садится… И это кружение не прекращается до глубокого вечера. На просьбу выйти в туалет, попить воды или хотя бы взять салфетку из своей сумки я снова слышу «нет!» и «нет!»… И неумолкаемый ни на минуту словесный прессинг. А я зависла в ожидании, что все это вот-вот прекратится, что передо мной извинятся за «недоразумение», и я, наконец, пойду домой…

Они говорят много и говорят разное. С увещевательными интонациями. И мое сознание даже не фиксирует, что именно… Но одну фразу, глубоко меня пронзившую, помню отчетливо: «Сколько лет твоей маме?.. Скоро семьдесят? Что ж, увидишь ее лет через семь в лучшем случае, а может и вообще не увидишь!» О-о-о!..

### Тверской СО

Из здания на Петровке оперативники выводят меня уже под ночь. И снова, зажав меж собой, придерживая за предплечья, пешком ведут через несколько улиц, куда-то ближе к Тверской. Потом я уже хорошо изучила этот Тверской СО – следственный отдел, находящийся где-то на задворках моей любимой улицы. Но тогда я была совсем дезориентирована. И на тот момент я, конечно же, не подозревала, что дальше меня будут водить по улицам моего города уже только в наручниках и только люди в форме… А пока со стороны мы выглядим как обычная дружеская компашка, куда-то очень спешащая…


Входим в неприметный подъезд бежевого сталинского особнячка, поднимаемся по крутым лестницам. На четвертом, верхнем этаже меня заводят в кабинет. К следователю. Таким образом одна структура, оперативная, передает меня «с рук на руки» другой структуре – следствию. Следователь – человек совсем другого типа. Тоже молодой парень, но сутулый и худой. Белобрысый, какого-то болезненного вида, с красноватым лицом. Нервный и суетливый. Хотя в неплохом костюме и с дорогими часами. Он представляется: «Ливанов Владимир Владимирович, следователь Тверского СО», с явным удовольствием произнося свои имя-отчество. И утыкается в бумаги, которыми завален его письменный стол. Да и вся эта крохотная комнатка выглядит крайне захламленной, загроможденной офисной техникой и разными предметами. Все поверхности: стол, тумбы, подоконник, даже стулья – утопают под бумагами и папками.

Я задаю вопрос: «Можно ли мне позвонить?» Ливанов отвечает, что нельзя. Тогда спрашиваю: «Можно ли мне сходить в туалет?» Он, пожевав губу, разрешает. Я прошу взять с собой свою сумку, которую Ливанову передали оперативники, и теперь она валяется среди бумаг. Он пожимает плечами, передает мне сумку, но велит вынуть телефон. Я заглядываю в сумку. Телефон – «самсунговский» смартфон – на месте, и я передаю его следователю. Мы выходим из кабинета. Идем в самый конец узкого коридора. Ливанов пристраивается с сигаретой у подоконника и кивает на дверь в туалет – мол, заходи! Я захожу, прикрываю за собой дверь. Он не протестует.

Наконец, впервые за весь день я одна! Оглядываюсь. Это достаточно большое помещение. Видимо, туалет для сотрудников следственного отдела. Высокий шкаф с бытовой химией, зеркало, блестящая раковина, жидкое мыло, бумажные полотенца… Я включаю воду и лихорадочно роюсь в сумке. И – ура! Есть! В одном из многочисленных карманов сумки нахожу свой второй телефон. В целости и сохранности! Эта крошечная кнопочная Nokia была куплена мною в первую очередь из-за невероятного цвета. Я просто не могла устоять перед таким насыщенным ядреным оттенком фуксии! И второй аргумент для покупки – «про запас, на тот случай, если смартфон разрядится». Но я так толком и не пользовалась этой запасной трубкой. Разве что как вторым будильником. И теперь даже не знала, есть ли на этом телефоне еще деньги, можно ли по нему звонить.

Я ни секунды не раздумываю, кому позвонить. Потому что единственный номер, который помню наизусть – Андрея Мигачева, своего собрата по сценарному клубу «Диктатура», и этот номер не менялся у него со времен ВГИКа…

Набираю номер. Ура! Идут гудки! Ура! Андрей снимает трубку! Я полушепотом рассказываю о своей безумной ситуации. Стараюсь максимально точно описать, где именно сейчас нахожусь. И несмотря на внезапность и абсурдность услышанного, Андрей с полуслова включается в разговор. Спокойным уверенным голосом говорит, чтобы я не волновалась. Что мы еще над всем этим посмеемся – сегодня же, после того как меня отпустят. А сейчас он пришлет ко мне друга, адвоката, который во всем разберется…

– И без адвоката ничего не говори. Ни слова! Слышишь – ни слова! – это финальная инструкция Андрея.


Я отключаюсь, засовываю телефон в карман леггинсов TopShop. И под длинным объемным свитером даже не видно, что у меня вообще есть карманы. Споласкиваю лицо и смотрюсь в зеркало. И не узнаю себя – какое-то чужое осунувшееся лицо! Глаза провалились, болезненно блестят… Я вспоминаю, что уже почти 12 часов подряд я ничего не ела и не пила. Вдруг соображаю, что еще немного и в организме что-то надорвется! От обезвоживания как минимум. Ведь до этого момента я никогда в жизни не жила без какого-либо питья так долго. Просто не доводилось! В этом смысле я, как и все современные городские жители, была очень избалована. Ведь здесь, в мегаполисе, всегда имеется под рукой еда и вода. Утолить голод или жажду можно где угодно: в кафешке, в магазине, хоть у входа в метро… А тут 12 часов «всухую», на одном адреналине. Невероятно! И я заставляю себя сделать несколько глотков воды прямо из-под крана…

А в дверь уже стучат… Я выхожу – приободренная, с уверенностью, что скоро все закончится. Осталось только дождаться адвоката…

И вот я снова перед Ливановым и в его кабинете. Он сообщает, что подошел адвокат и «сейчас начнется мой допрос». Начнется допрос? А все эти 12 часов – что это тогда было? И еще думаю – как же здорово, что мой адвокат пришел так быстро: ведь с момента разговора с Андреем прошло минут пятнадцать, не больше! В кабинет входит высокий импозантный мужчина лет сорока, в дорогом костюме. Ливанов говорит, что это адвокат Верховцев и он будет представлять мои интересы.

Адвокат предлагает переговорить пару минут со мной наедине. Ливанов выходит. Я уверена, что это и есть мой «дружеский» адвокат, но на всякий случай спрашиваю: «Вы же от Андрея?» И к моему изумлению он отвечает: «Нет… Какого Андрея?»

Что? Кто этот тип? Откуда он взялся? Верховцев объясняет, что его попросил приехать следователь, и что он как раз был свободен, и поэтому он тут, чтобы мне помочь.


Потом я уже не раз слышала описание аналогичных ситуаций, как после ареста человеку предлагается адвокат. Предлагается следствием. И потому что он положен по закону, иначе ни одно следственное действие не будет считаться допустимым. Но еще и потому, что такой «дежурный» адвокат, подскакивающий по звонку следователя, как правило, «подсадной». То есть под личиной защитника он, по сути, выступает в роли того же следователя. Вытягивая под маской участия ту информацию, которую следствие будет использовать при обвинении. Прося и вразумляя сделать так, как нужно следствию: «…Вариант один – признай, подпиши, получишь по минимуму…» И очень многие свежеарестованные – напуганные, измотанные – поддаются на такие уговоры и подписывают все, что просит следователь. В этом, по сути, и состоит работа по сбору доказательств со стороны обвинения. Любым способом получить признание вины человека. И происходит это при участии такого «прикормленного» адвоката…

Я вижу, что Верховцев очень старается выглядеть дружелюбно и участливо, но в моем случае это не помогает. Он не от Андрея. Он чужой! Как же мне объяснить, что я не согласна с тем, что мне предлагают?..

– …Понимаете, я жду другого адвоката. Сейчас должен приехать адвокат, которого нашел мой друг, и вы мне совсем не нужны…

– Ничего страшного, э-э-э… Людмила Владимировна, давайте я побуду с вами до прибытия вашего адвоката. Ведь вы же не можете участвовать в допросе без защитника!

– Но почему нельзя дождаться моего адвоката? И провести допрос с ним? Он появится с минуты на минуту!

– А с чего вы вообще взяли, что он появится? Вы что, разговаривали с ним? Когда? Как?

– Я поговорила с другом по телефону. У меня есть второй телефон – вот он, и его у меня никто не забирал…

Верховцев удивленно смотрит на мою ярко-розовую «нокию» и выходит в коридор. И тут же в кабинет залетает Ливанов, со свирепым видом выхватывает телефон из моих рук.

– Так, начинаем допрос! В «качестве свидетеля», – Ливанов садится за стол, и заполняет первую бумагу, первый протокол…

И начинается тягомотная процедура «допроса». А по сути просто заполнение протоколов, где сначала я значусь как «свидетель», потом – как «подозреваемая», потом – как «обвиняемая»… Фиксируется время: начало и окончание первого допроса, второго допроса… Записываются слова «в присутствии защитника Верховцева…» Но на тот момент все это звучит для меня чуть более понятно, чем китайский язык. И только потом, когда все эти документы оказались у меня на руках, и я уже научилась разбираться в юридических терминах, они как-то идентифицировались в моей голове…

### Марк

Ливанов стремительно что-то пишет, делает ошибки, чертыхаясь, хватает новые бланки, пишет заново… Но как бы он ни спешил, в самый разгар писанины открывается дверь и на пороге появляется человек: «Здравствуйте, меня зовут Марк Каверзин, я представляю интересы Людмилы Вебер». Ура! Наконец-то!

Марк просит минуту наедине, и Ливанов с Верховцевым с кислыми лицами выходят в коридор.

У Марка потрясающая внешность. Мощная, сильная фигура, спокойнейшее восточное лицо буддийского божества. Я вижу его в первый раз в жизни, но первое, что он делает – обнимает меня. И мне не надо даже спрашивать, от Андрея ли он. Это понятно и без слов. От него пахнет каким-то родным мужским парфюмом, и я дрожу от распирающих меня эмоций. Делаю сверхусилия, чтобы не разрыдаться. Марк это чувствует, гладит меня по голове и шепчет: «Ш-ш-ш… Все будет хорошо, не волнуйся!» От него исходят уверенность и надежность, и мне становится легче…

– Ты говорила что-нибудь?

– Нет… Но я ничего не знаю, мне и нечего говорить! Я вообще не понимаю, что происходит!

– Подписывала что-нибудь?

– Нет. Мне пока не давали ничего подписывать.

– Очень хорошо. Значит, я вовремя.

– Меня ведь сейчас отпустят?

– Я сделаю все, что смогу, положись во всем на меня…

Марк вышел в коридор и вскоре вернулся в кабинет вместе с Ливановым и Верховцевым. Те выглядели не очень радостно, но держались учтиво. Марк сосредоточенно изучил кипу документов, которые уже были собраны в картонной папке с надписью «Дело». Затем допрос возобновился, и Ливанов был вынужден вписать в протокол то, что с такого-то времени «допрос продолжен в присутствии защитника Каверзина». А дальше Марк вписал в эту бумагу уже свои замечания: было видно, что он прекрасно владеет ситуацией и знает, что делать, что писать…

Вот так, с места в карьер, он стал моим защитником… А мне нужно было только смотреть на Марка и делать то, что он говорит. Потому что он знал этот «китайский язык», а я – нет. И потому что он был единственным человеком в этом помещении, которому я доверяла абсолютно. Ведь его прислал мой друг, которому я так же безоговорочно верила. Марк сказал: «Доверься мне и делай, как я скажу!» Я и доверилась…


И только теперь, спустя 15 часов после задержания, я услышала, что никакого убийства не было. Все те кровавые ужасные подробности, которыми оперативники давили на меня все это время, чем «прессовали», пытаясь «взять на испуг», – все это было выдумкой, бредом, как я с самого начала и подозревала…

Помню, был задан вопрос: «Признаете ли вы свою вину?» Признаю вину? В этом невероятном преступлении? Нет! Категорически нет!..


Ливанов дает нам бумаги на подпись, потом набирает номер на стационарном телефонном аппарате: «Веди Коробченко».

В кабинет заходит незнакомый молодой человек, улыбается, здоровается со всеми, а вслед за ним появляется… Виталик. Вернее, я не сразу узнаю Виталика в этом осунувшемся, смотрящем куда-то в пол хмуром мужчине. Хотя видела его лишь сколько-то часов назад, и он вроде бы был в этой же одежде. Именно после встречи с ним в «Атриуме» я и была арестована. И у меня вспыхивает какой-то проблеск понимания того, что сейчас происходит.

Улыбчивый парень представляется: «Защитник Лукашин, в пользу обвиняемого Коробченко». Он садится на единственный оставшийся свободным стул. Виталик остается стоять у двери.

Ливанов начинает заполнять протокол и спрашивает Виталика, «подтверждает ли он свои ранее данные показания о том, что Вебер является заказчиком убийства Фетюхова?»

Виталик не отрывает взгляда от пола:

– Да, подтверждаю…


У меня внутри все падает. Я ошеломленно смотрю на Виталика. Как он может такое говорить?! Виталик! Ну ладно, он не близкий друг, но очень хороший знакомый, с которым мы достаточно долго работали вместе. Потом частенько встречались, обсуждали совместные проекты, строили планы… И Виталик неизменно демонстрировал, как тепло и по-дружески ко мне относится… Я не могла поверить своим ушам. Этого просто не могло быть! Это нереально!

Но это происходило. И это было реально. Ливанов с удовлетворением записал сказанное Виталиком.

– Вебер, что вы можете сказать по поводу показаний Коробченко? Подтверждаете?

– Что? Конечно, нет! Это совершенная глупость!

В дело вступает Марк:

– Нет, не подтверждает.

Ливанов хмыкает, записывает слова Марка, затем дает всем участникам «очной ставки» расписаться, и Виталик с адвокатом уходят.

Ливанов, пряча зевок, объявляет об «окончании следственных действий». На часах – три утра. Получается, меня допрашивали примерно 18 часов подряд. Потом из рассказов заключенных я узнала, что это далеко не рекорд. А скорее «лайтовая версия». Я услышала о допросах, длящихся дня по три. Кого-то в течение этих суточных допросов ненадолго выводили в коридор, и им удавалось подремать на стуле. Кого-то держали «в актовом зале»… Но в среднем, по услышанным мною историям, допрос длиною в сутки – это совершенно нормально. Сотрудники допрашивают, сменяют друг друга, едят, спят, когда им надо, а допрос идет своим чередом. Все в старых добрых традициях, описанных Солженицыным или Гинзбург. Почти ничего не поменялось…

Пожалуй, поменялось только то, что арестованных в общем и целом уже не били. Во всяком случае лично меня и пальцем даже не тронули! По рассказам других, их в основном тоже не трогали. Но я говорю только про женщин. С мужчинами, возможно, все по-другому. А с женщинами бывали лишь единичные случаи, когда их при допросах били, пинали ногами и так далее. Именно при допросах. А вот о том, как избивали при задержании, я слышала чаще. Но, как правило, это происходило при сопротивлении аресту. И скорее уже с бывалыми преступницами, причем с девиантными замашками. Я видела своими глазами справки о побоях, выданные таким женщинам при поступлении в СИЗО. Так что да, это факт – побои после ареста в том или ином виде бывали. Но, повторяю, скорее как исключение, чем правило. А главнейшим «насилием», пусть и опосредованным, оставалось лишение человека на многие-многие часы сна, еды, воды!..


Верховцев бурчит: «До свидания…», и спешно покидает кабинет. Я спрашиваю Ливанова: «Теперь вы меня отпустите?» Он молчит пару секунд и бросает, глядя куда-то в сторону: «Нет!» И тут меня охватывает леденящий ужас…

И тогда Марк снова попросил пару минут наедине со мной. Когда мы остались в кабинете вдвоем, он сказал, что следствие имеет право держать меня первые 48 часов, но заключать меня под стражу или нет – это будет решать суд, который состоится или завтра, или послезавтра. И что мне необходимо потерпеть до этого суда. А пока мне «нужно держаться» и «не падать духом»…

Ох… Не падать духом… Есть ли у меня выбор? Нет!.. Момент возвращения домой передвинулся в моем сознании «с прямо сейчас» на «через два дня», и меня накрыла волна апатии и огромной усталости.

Когда мы с Марком прощались, я попросила его позвонить моему сыну, предупредить, что я не приду ночевать, ну и как-то его успокоить. И еще Марк предложил отдать ему мою сумку – с ключами, телефонами и прочими мелочами:

– Тебе в любом случае не разрешат все это взять с собой…

Ливанов, соглашаясь, устало кивает: «Да, мы изымаем только ее документы – российский и заграничный паспорта…», – я по давней привычке носила все свои паспорта с собой.

Ливанов открывает папку «Дело», вынимает оттуда «красную книжицу», показывает Марку и мне – это мой загранпаспорт. Копается в папке дальше. Вдруг хмурится, и начинает быстро перебирать ворох бумаг на столе. Затем по очереди выдвигает ящики своего стола, и роется в них. Его лицо багровеет с каждой секундой поиска. Он вскакивает, начинает беспорядочно метаться по комнате и шарить во всех остальных бумажных кучах. Наконец, заглянув повсюду, куда только можно, Ливанов вдруг вопросительно смотрит на Марка: «Где ее российский паспорт?»

У Марка на лице еще бо́льший вопрос:

– В смысле?

– Где российский паспорт Вебер?

– Почему вы меня об этом спрашиваете? Я понятия не имею, где ее паспорт.

– Вы! Это вы забрали ее паспорт! Тайком! Пока я не видел!

– Что? Когда? Да вы представляете, в чем вы меня обвиняете?!

– Давайте сюда ее сумку!

Марк с негодованием сует Ливанову мою сумку. Тот начинает в ней рыться, тщательно проверяет все кармашки – и ничего не находит. Зло смотрит на Марка. Я тоже смотрю на Марка и не понимаю, что происходит.

– Паспорт Вебер у вас, лучше отдайте! – Ливанова аж трясет от бешенства.

– Послушайте, это абсолютное безумие! Я не понимаю, что за игру вы затеяли! Я никогда, слышите, никогда не нарушал и не собираюсь нарушать закон! Мне дорога моя лицензия адвоката, но больше всего я дорожу своей репутацией! Так что это совершенно нелепое обвинение! Да и зачем – мне – этот паспорт? Сами подумайте!.. Поищите лучше у себя. Где вы его видели в последний раз?


Ливанов стоит перед Марком, сжав кулаки. Марк на удивление спокоен, словно каменная глыба, словно он готов читать бесконечно этот внезапно затянувшийся постскриптум. А ведь за окном уже занимается рассвет…

Вдруг Ливанов выскакивает из кабинета. И тут же возвращается. С паспортом!

Марк смотрит на него с иронической улыбкой.

Ливанов, пунцовый как роза, глядя куда-то мимо, в пол, бормочет, что паспорт «лежал в ксероксе»… Мы с Марком переглядываемся. Что это вообще было?


– И?.. Может, вы изви…

– Вот! – Ливанов не дает Марку договорить слово «извинитесь», сует ему в руки мою сумку. – Все, до свидания!

Марк только разводит руками и качает головой. Что тут скажешь? Немая сцена…

Но вот Марку неизбежно нужно уходить. Нужно покинуть меня, дрожащую от напряжения и усталости. На прощанье он мне подмигнул и тепло улыбнулся – мол, не переживай, все будет хорошо…

И я осталась совсем одна. Сердце мое сжалось. Мне стало очень тоскливо и страшно, словно меня в полнейшем одиночестве вытолкнули в открытый космос: «Выживай!..»

### «Обезьянник»

…Я сижу на все том же стуле, в том же кабинете, в полузабытьи, пока Ливанов вызванивает конвоиров, ругается с ними, требует немедленно «забрать задержанную», но, видимо, на рассвете это не так уж и просто…

Потом мы сидим не менее полутора часов в ожидании, и Ливанов старается изо всех сил не клевать носом, пока, наконец, не входят конвоиры. Двое мужчин средних лет, с красными глазами, заспанные и недовольные. Эти люди в форме из Тверского СО будут неизменно сопровождать меня повсюду в течение следующих двух лет…

На меня впервые в жизни надевают наручники. И с этого момента начинается настоящая «кин-дза-дза». Потому что, пока ты еще находишься в нормальной человеческой обстановке: без наручников, среди мягких относительно стульев, больших зеркал и прочего – пока перед тобой окна без решеток, люди в гражданской одежде – это все-таки еще похоже на твой привычный мир. Пусть ты даже в статусе задержанного или арестованного.

Но с появлением конвоя и наручников картина полностью меняется! И мир вокруг наполняют совсем другие люди. И другие составляющие. Грязные ободранные стены и лавки, зарешеченные окна, голые лампочки без абажуров или плафонов, металлические двери без ручек, с замками только снаружи… Резко пахнущая осыпающаяся краска на всех поверхностях – самых тусклых безжизненных оттенков… Повсюду запах застоявшегося сигаретного дыма и старого железа, намертво въедающийся в кожу и в одежду… И постоянный жуткий лязг – от дверей, наручников, ключей, замков…

Но тогда, в том оглушенном состоянии, я все эти нюансы не особо заметила. Я просто старалась не свалиться – в буквальном смысле – от голода и усталости.


…Мы спускаемся на первый этаж, проходим через турникет и оказываемся в так называемом «обезьяннике». Это место, куда привозят всякого рода правонарушителей – начиная от бомжей и нелегалов без регистрации и заканчивая кем угодно…

Идет крайне медленная, даже заторможенная процедура моего «оформления». Заполняют формуляр – что-то вроде мини-анкеты: ФИО, место жительства, предыдущие правонарушения, особые приметы и так далее.

Потом меня фотографируют на небольшую пластмассовую «мыльницу» на фоне обычной коридорной стены. Дальше снимают наручники и дактилоскопируют – фиксируют отпечатки пальцев на специальной бумажной таблице. Это мерзковато в том плане, что сначала твои пальцы, а потом все ладони целиком – обмазывают черной жирной краской, которая моментально въедается в кожу, а потом попробуй это отмой! Особенно тем немылящимся мылом, что дают после процедуры.

Затем меня заводят в маленькую камеру без окон размером два на три метра. Где большую часть пола образует «двуспальная» лежанка-подиум с двумя синими поролоновыми матрацами. И, наконец, предлагают кипяток. Я обрадованно соглашаюсь.


Мне приносят кипяток в пластиковом стаканчике, и я пью его медленными глотками, испытывая настоящее блаженство. Я даже не представляла, насколько мне хотелось пить, насколько я замерзла! И вот теперь немного согреваюсь… Меня сразу охватывает сонливость, ноги подкашиваются, я почти падаю на матрац прямо в обуви и пуховике и «проваливаюсь» в какое-то мутное забытье.

Так заканчивается этот судьбоносный день, длившийся для меня почти 24 часа, этот первый день моего ада…

### ИВС – Изолятор временного содержания

Просыпаюсь я от громкого скрежета открывающейся двери. Меня снова сковывают наручниками, выводят на улицу и сажают в мини-автозак – сине-белый микроавтобус, по форме похожий на маршрутку. Но это только по форме – изнутри это просто жуткая конструкция! Две крошечные камеры – в виде вертикально стоящих железных гробов. Это так называемые «стаканы», как я узнала впоследствии… В такой «стакан» с трудом втискивается один человек нормальной комплекции. И есть еще один отсек побольше – на нескольких человек – куда меня и запирают. Там мало места, всего сантиметров тридцать между коротенькими лавками, но самое главное – там дико холодно. Полное ощущение, что тебя засунули в морозилку! Поэтому едва присев на железную лавку, я тут же вскакиваю, только бы не соприкасаться с этой ледяной поверхностью.

На дворе стоит февраль, и пусть я и в зимнем пуховике, но одета достаточно легко. Ведь в обычной городской жизни не возникает ситуаций, где ты мерзнешь. В общественном транспорте – обогреватели, во всех магазинах и торговых центрах, офисных зданиях – тоже тепло. По улице ты перемещаешься быстро – от тепла к теплу – и не успеваешь даже прочувствовать зимнюю стужу по-настоящему…


Конвоиры садятся в два синих «маршруточных» кресла, установленных лицом к «стаканам». И видно, что этим достаточно крупным мужикам в объемном зимнем обмундировании – тоже невероятно тесно в этих креслах. Им даже ноги вытянуть некуда: пол завален запчастями, колесами, инструментами, бронежилетами, рюкзаками, какими-то пакетами…

Автозак трогается. Я стою, ухватившись за прутья решетки, мои руки в наручниках, а за окном мелькают улицы. И перед моими глазами всплывает сцена из фильма «Однажды в Америке». Та, в которой главного героя Лапшу под пронзительную музыку Морриконе везут в автозаке к огромным тюремным воротам. И он так же, как и я, держится за решетку окна руками, скованными в наручники. С болью и печалью глядя на зрителя…

Мое сердце скукоживается. Нет! Я не хочу быть в этом кино! Это вовсе не мое кино!

Меня привозят в изолятор временного содержания – ИВС, это где-то совсем недалеко, в центре Москвы. Конвоиры сдают меня с сопроводительными бумагами «с рук на руки» и уезжают.

А меня начинают снова «оформлять». Нет, отпечатки пальцев уже не берут. Но зато одна из сотрудниц, тетка с размытой внешностью, ведет в комнатенку с малюсенькой клеткой у стены. Заставляет войти в эту клетку, запирает и велит раздеться. Полностью! После секундного ступора я начинаю снимать вещь за вещью и передаю их этой тетке: сапоги, широкий свитер, леггинсы, гольфы, нижнее белье… Она все тщательно осматривает, прощупывает швы, карманы и так далее. Потом приказывает поднять волосы на голове, показать уши, открыть рот и высунуть язык, потом – нагнуться, раздвинуть ягодицы…


Увидев пирсинг на моем пупке, маленький золотой «банан», приказывает снять: «Не положено! Я передам конвою, они передадут следователю, потом там получишь…» Надо сказать, что я ничего не получила «ни потом», ни «там». И вообще никто так и не смог мне раскрыть судьбу моего единственного украшения, ведь при изъятии не была оформлена специальная бумага. Я тогда понятия не имела, что любое изъятие должно было как-то бумажно оформляться. Я вообще не знала, что мне нужно было требовать и какие у меня есть права… Да разве до соблюдения каких-либо прав мне было?! Я стояла в клетке, совершенно голая и дрожащая, перед рявкающей на меня теткой! Я не помню, когда вообще в последний раз стояла полностью обнаженная перед посторонним человеком! Возможно, в глубочайшем детстве, когда мама брала меня в общественные бани? Но в сознательном возрасте никаких «бань» уже не было. Потому что это совершенно не мое! Я в этом смысле очень закрытый человек. Категорически никаких раздеваний на публике!..

А тут абсолютно посторонняя персона без тени застенчивости рассматривает мою кожу на предмет татуировок, родинок, шрамов и прочих «примет». Чуть ли не под лупой! Заглядывает во все имеющиеся отверстия в теле на предмет контрабанды… Это вообще нормально?! И, возможно, гамма эмоций от негодования до жгучего стыда и накрыла бы меня… Но тетка эта просто не давала опомниться – подгоняла и кричала: «Пошевеливайся!..» Так прошел мой первый личный досмотр с полным раздеванием…

Потом мне вручили покоцанную алюминиевую кружку, такую же ложку, пакет с одноразовым постельным бельем и пакет поменьше с «гигиеническим набором». Провели по паре коридоров и завели в камеру. Мою первую тюремную камеру…


…Представьте комнатку примерно в шесть квадратных метров в форме пенала. Вдоль каждой стены – по койке, небольшое окошко под потолком, а у двери – стол. Над столом – полки, под ним – скамья. Все сделано из железа и плотно привинчено к стенам и к полу.

Напротив стола – туалет, он частично отгорожен от всего остального пластиковой полупрозрачной перегородкой до пояса. Сам туалет – это отверстие в полу, напомнившее туалеты на советских железнодорожных вокзалах. Так называемая «чаша Генуя». Между одной из коек и туалетом привинчена небольшая раковина.

Над дверью – сквозное отверстие за маленькой решеткой, в нем вмонтировано радио, которое звучит довольно-таки громко. Через пару джинглов я понимаю, что оно настроено на волну «Радио Маяк».

На одной из коек лежит ватный скомкавшийся матрасец неопределенной расцветки. Почти плоская подушка и тонюсенькое одеяльце. Распечатав пакет с бельем, я нахожу там наволочку и две простыни из какой-то полубумажной ткани тускло-синего цвета. Заправляю постель, нахожу в гигиеническом наборе зубную щетку, зубную пасту неопознаваемых марок, пачку прокладок «Ромашка» и рулон серой туалетной бумаги. Умываюсь, чищу зубы, после чего чувствую себя немного получше.

Время от времени я замечаю, как кто-то заглядывает в большой круглый глазок на двери. За мной наблюдают…


В какой-то момент дверь открывается, и охранник велит мне выйти и следовать за ним. Поднимаемся на несколько этажей выше, заходим в небольшой кабинет. В кабинете стоят простой стол и два стула. А за столом сидит… адвокат Верховцев! Я смотрю на него, опешив. Что он тут делает? А Верховцев приветливо улыбается, приглашает присесть. Охранник выходит.

– Людмила, здравствуйте!

– Э-э-э… Здравствуйте.

– Ну как ваши дела?

– Да вроде нормально…

– У вас в камере много народу?

– Нет, я там одна… Но почему вы тут?

– Людмила, меня весьма заинтересовало ваше дело. Оно непростое и очень необычное. Я бы хотел представлять ваши интересы в качестве защитника.

– Защитника? Но это невозможно! У меня же уже есть защитник – Марк Каверзин, вы же его видели!

– Да, я знаю… Мы с ним поговорили после допроса. Он мне обрисовал свое видение вашей защиты. Но я бы предложил другую, более выигрышную для вас стратегию. Если вы частично признаете вину, к примеру… И тогда завтра на суде я смогу добиться для вас домашнего ареста. И если у вас есть какие-то хронические заболевания, диагнозы, выписки из медицинской карты, то все это поможет… Вас отпустят домой, понимаете?

– Да, понимаю… Конечно, спасибо вам большое за участие, но мой адвокат – Марк Каверзин. И он сам со всем разберется…

– Хорошо, хорошо… Вы все же подумайте над моими словами. А завтра я все равно должен быть на суде, так как во всех документах заявлен как ваш защитник…


«Все это очень странно», – размышляю я, когда меня заводят обратно в камеру.

А спустя время вдруг открывается квадратное окошко в двери – так называемая корма – и оттуда выглядывает охранник. Велит мне подойти.

– Принимай передачку, – он начинает совать через окошко продукты: гранулированный кофе в прозрачном целлофановом кульке, а в другом – пакетики чая Lipton, буханку черного хлеба, шоколадки, сгущенное молоко в тюбике, арахис, сухари, сушки. Под конец вручает черный пустой пакет с надписью «Davidoff» и бланк со списком переданного: «Распишись!» В одной из граф я читаю, что кофе – это «Nescafe», а в другой нахожу фамилию-имя сына – значит, все это принес он!

Еда! Можно поесть! Но в первую очередь – кофе! Я стучу в дверь. Охранник смотрит в глазок.

– А можно кипятку?

– Сейчас принесут ужин, тогда и попроси.


И действительно – почти сразу же приносят ужин. Через корму в алюминиевой тарелке дают что-то вроде перловой каши, а в кружку наливают чай: «Посуду помоешь сама…» Также дают несколько кусков серого хлеба и горку сахарного песка на небольшой белой бумажке.

Я пытаюсь съесть несколько ложек этой безвкусной остывшей крупы. Мою посуду в раковине. Пью чай с орехами и сухарями… Потом прошу кипятка, делаю себе кофе со сгущенным молоком и, поглотив эти драгоценные «питательные вещества», начинаю чувствовать сильную сонливость…

Решаю лечь поспать. Матрац лежит на очень редких металлических полосках, поэтому, когда ложишься на него, то телу не просто неудобно, а крайне больно из-за этих прутьев. Я пытаюсь как-то смягчить это дивное ложе пуховиком, что лишь слегка улучшает положение. При этом – с потолка прямо в глаза бьет яркий свет, а еще оглушительно орет радио. Но я, несмотря на все эти неудобства, почти сразу засыпаю. Ведь я не железная, я «только учусь»…

### Няня-убийца

Я просыпаюсь от того, что открывается дверь камеры. Заходит одна из теток в форме, кидает на вторую койку матрац с подушкой и одеялом. Вслед за ней входит женщина – с такими же пакетами белья и гигиены, что были у меня. Радио молчит. Лампа под потолком уже не горит, но свет идет из другого источника – «ночника» над дверью.

Тетка в форме грозно рявкает:

– Вот твое место! Застилайся, ложись и веди себя смирно, поняла? Поняла, спрашиваю?

Другая женщина бормочет что-то невнятное, видимо: «Да». Тетка в форме уходит, дверь закрывается.


«Надо же, – думаю, – а с этой совсем по-жесткому…» Разглядываю новую соседку.

Ей лет сорок на вид. Явно откуда-то со Средней Азии – смуглая, низенькая, немного пухловатая. С мокрыми всклокоченными волосами. Одета очень нелепо – в огромной черной олимпийке, сверху что-то типа небольшого фартука из синего нейлона, на ногах черные капроновые колготки. Сквозь колготки видно, что на ней нет… трусов. В качестве обуви резиновые «ашановские» шлепанцы.

Только потом, узнав историю этой женщины, я поняла, что с нее сняли все вещи, вплоть до белья, так как они были пропитаны кровью. Сняли и направили на экспертизу. Ее саму отправили в душ, а после вырядили в то, что нашлось под рукой.


Но на тот момент я ничего этого не знала. Я не знала, кто эта женщина и что она сделала, хотя в тот день ее кровавое преступление обсуждала вся страна…

Она застелила свою постель. Потом спросила про ужин. Я сказала, что ужин уже был, причем давно. Но если она хочет поесть, то пусть угощается тем, что есть у меня. Она сказала, что ее можно звать Гулей, поблагодарила, налила в кружку воды из-под крана и принялась грызть сухари и шоколад.

По-русски она говорила неплохо, хотя с акцентом и ошибками, и постепенно завязалась беседа. Она, видимо, хотела выговориться, а для меня это был первый собеседник, оказавшийся в таком же положении, как и я. Первый «сокамерник»… К тому же я хотела хоть ненадолго выпасть из круговорота своих мыслей, как-то отвлечься. Поэтому стала ее слушать очень внимательно…


Со слов Гули она работала няней у одной супружеской пары в Москве, смотрела за их девочкой-инвалидом. Девочку она очень полюбила, привязалась к ней, так как малышка совсем не могла сама двигаться, и Гуле приходилось все время носить ее на руках.

Я точно уже не помню всех подробностей рассказа Гули, но вроде бы она попросила у своих хозяев то ли небольшую прибавку к жалованию, то ли денег съездить на родину… Речь шла примерно о десяти тысячах рублей. Но хозяева отказали. И вот с того момента Гуля стала «слышать голос Аллаха», который повелел ей сделать то, что она сделала. Гуля с месяц или больше всячески сопротивлялась голосу, «спорила» с ним, но потом все же… обезглавила девочку.

Услышав это и поняв, что сидящая передо мной женщина не шутит, я припомнила, как резко с ней говорила сотрудница ИВС, приказав «вести себя смирно». И я вдруг осознала, что напротив меня – человек, который несколько часов назад убил другого человека. Своими руками! По-настоящему! Отрезав голову ножом!

Гуля детально описывала свои действия, тараща при этом свои черные выпуклые глаза, размахивая руками. Видимо, все подробности произошедшего все еще стояли перед ней, и она никак не могла их «развидеть». И то, как трудно поддавались ножу кости и сухожилия, и то, как пахла плоть, когда она ее подожгла… И то, как каждое ее действие инструктировал Аллах – «отрежь», «подожги», «пойди на станцию метро»…


Как можно такое безумие приписать голосу свыше? Боже мой, да она совершенно и безоговорочно невменяема! И мне стало страшно до невозможности! До жути! Пусть в глазок каждые десять минут заглядывает охранник, но что он сможет сделать, случись чего? О-о-о… Сон слетел с меня как по мановению руки.

Я заперта наедине с безумной маньячкой! В голове моей крутятся строчки из песни «Insane» от «The Bug». Но я стараюсь держаться спокойно. Хотя бы внешне. А Гуля продолжает рассказывать. Про свою жизнь на малой родине где-то в Узбекистане. Про то, как муж положил ее в психбольницу, так как она «слышала голос Аллаха». А потом, после больницы, муж не пустил ее домой и забрал себе трех их сыновей. И Гуля была вынуждена уехать сначала в Питер, потом в Москву. В Москве торговала зеленью у метро, а затем устроилась няней. К этой самой девочке-инвалиду… Голос велел ей подойти с рюкзаком к полицейскому, который должен был пристрелить ее «как шахидку». После чего она должна была встретиться с Аллахом на небесах… Вот такой финал для себя и ожидала Гуля. Но оказывается, ей уготованы еще страдания – и суд, и заключение. И она с радостью примет все это… «Иншаалла!» – с этими словами она подняла указательный палец к потолку…

Затем Гуля замотала себе голову своей одноразовой простыней – получилось что-то наподобие хиджаба. А другую простыню – расстелила на полу. Опустилась на этот импровизированный коврик и начала молиться… Но едва она приступила к ритуалу, как в камеру влетела все та же тетка в форме, схватила Гулю за локоть, подняла ее с пола, содрала с головы простыню:

– Я тебе что сказала – веди себя смирно! А ты хулиганишь! А ну ложись давай! Или тебя наручниками приковать?


И тычками, почти пинками Гуля была уложена на койку.

Мне оставалось лишь наблюдать эту сцену в немом изумлении и лежать, не шелохнувшись… После такой встряски всякое желание говорить у Гули отпало, она молча уткнулась лицом в стену, повозилась немного и затихла.

А меня такое бдение со стороны охраны слегка успокоило, и я снова стала погружаться в собственные тревоги: «…Почему это со мной происходит? А завтрашний суд – что там будет?.. Хорошо, что мама не узнает об этом, ведь она в другом городе… И какой Арчи молодец, что принес продукты, не растерялся… Но что он сейчас чувствует? Ведь он совсем один – наедине с этим кошмаром! О-о-о…» При этой мысли ком подкатил к моему горлу, и я с трудом сдержалась, чтоб не разрыдаться… Но нет! Нет! Нельзя! Нельзя вообще об этом думать! Я стала медленно-медленно дышать, считая вдохи и выдохи. И как-то незаметно уснула…

### Суд по мере пресечения

Я резко просыпаюсь от громкого звука включившегося радио. В голове вспыхивает: «Сегодня я буду дома!» Из динамика раздаются звуковые сигналы – и объявляют, что «…московское время шесть часов ноль-ноль минут». Корма распахивается, и охранник кричит: «Подъем!» Гуля резко садится на своей постели и сонно на него таращится…

Я чувствую себя донельзя разбитой. Все тело болит – и от двухдневного непрерывного напряжения, и от этого железного ложа. Делаю несколько упражнений на спину – становится полегче. Спала я не раздеваясь, и получается, что ношу эту одежду уже третьи сутки подряд. И хотя вся одежда серого цвета, и грязи на ней не видно, от нее здорово начинает попахивать… Как и от моего тела. А я такое ненавижу! Но что же делать? Я вижу, как Гуля раздевается до пояса у раковины – и начинает мыть плечи, локти, уши… Но я так не могу. Просто не могу раздеться здесь и мыться над этой раковиной! Лучше дотерплю до дома!

Примерно в семь часов приносят завтрак – рисовую кашу и чай. Сахарный песок на бумажке. Я сразу прошу кипяток, делаю себе кофе со сгущенкой. И хотя каша совсем несъедобна, пытаюсь поесть. За столом может разместиться только один человек, поэтому я ем, сидя на постели.

А после одиннадцати мне кричат: «Вебер, на выход, с вещами!» Эта кодовая тюремная фраза означает, что ты выходишь из данной камеры навсегда. Другой вопрос – на свободу или мыкаться дальше?.. Вещей у меня нет, только продукты. И я говорю Гуле, показывая на пакет с продуктами: «Вот, возьми это себе…» Я совершенно уверена, что мне этот пакет больше не понадобится…


Автозак подъезжает к Тверскому районному суду и застревает часа на полтора перед шлагбаумом. Потом подъезжает к самому зданию суда – малоэтажной старой постройке. Встает недалеко от входа. И мы… стоим тут еще часа два или три. Все это время конвоиры по очереди бегают в здание суда и обратно, выходят покурить, зависают в телефонах, жуют какую-то еду – в общем, всячески пытаются скоротать время. Потом я увидела, что «скоротать время» – это и есть основная работа конвоиров, и каждый справляется с ней в меру своей фантазии.

Начинает темнеть, когда поступает сигнал идти в здание. Девушка-конвоир пристегивает меня наручниками к своей руке – ведет, как водит мама за ручку годовалого ребенка. Второй конвоир шагает впереди нас, третий – сзади. Перед выходом все они облачились в бронежилеты, нацепили портупеи с огнестрельным оружием и дубинками. А мне проговорили предупреждение о «стрельбе при побеге». Потом я уже привыкла к этим мерам предосторожности при передвижении по «открытой земле» и вообще не обращала на это внимания. Еще одна из множества граней несвободы – не более того. Но та инициация произвела на меня крайне гнетущее впечатление.

…Конвоирша шепчет мне, что «там куча репортеров» и что, если я не хочу, чтобы меня снимали, я могу чем-нибудь закрыть лицо. Конечно же, я не хочу, чтобы меня снимали! Мне становится не по себе, сердце начинает колотиться. Не успеваю опомниться, как наша грозная процессия уже в коридоре, заполненном людьми с камерами. Они что-то кричат, сверкают вспышки фотоаппаратов. Я стараюсь максимально зарыться лицом в воротник куртки. От этого, а еще от волнения мне становится трудно дышать.

Конвоиры заводят меня в зал суда, там пока никого нет. Запирают в коричневую железную клетку, снимают наручники. Выстраиваются вокруг клетки по периметру.

Вдруг двери открываются, и в зал жужжащим роем влетают репортеры. Они подскакивают к клетке и снова начинают меня снимать. Меня накрывает облако жгучего стыда. Я вздрагиваю от вспышек и щелчков затворов фотоаппаратов, как от осиных укусов. Я не знаю, были ли в моей жизни – до и после – более жуткие и стыдные мгновения. Наверное, нет…

Я ведь была той, кто публикует свои селфи только с самым «выгодным ракурсом», кто просит друзей «удалить фотку со мной», потому что я там моргнула или просто «плохо получилась»… Той, кто дико расстраивается от любого дизлайка под фотографией или постом. От любого негативного коммента… От неодобрения в любой форме… Да, я всегда старалась быть хорошей и очень страдала от мысли, что кто-то – хотя бы один человек – вдруг подумает обо мне иначе…

И поэтому происходящее в тот момент было равно сдиранию с меня кожи прямо по живому. Самой жесточайшей пыткой: люди фотографируют меня в таком кошмарном виде! Да еще в таком позорном статусе! И все это появится во всех СМИ!

Данная публичная голгофа занимает первое место в моем рейтинге персональных кошмаров наяву! Наверное, это как первый абьюз, первое избиение, первое изнасилование. В первый раз – жутко больно. А дальше на том месте, которое испытывает боль, появляется рубец, но ты все же не перестаешь чувствовать это насилие…

# Сноски

1

Речь о фильме Г. Данелии «Кин-Дза-Дза».