RedDetonator
Чингисхан. Сотрясая вселенную

© RedDetonator, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

Глава первая. Юный криминал

18 августа 1227 года нашей эры, Тангутское царство, осадный лагерь под городом Чжунсин

– Кто-о-о?.. – без особого интереса спросил Темучжин.

Каган Монгольской империи лежал на соболиных шкурах и флегматично жевал основательно разваренное мясо куропатки. Зубы у него были уже не те, поэтому китайский лекарь рекомендовал не напрягать челюсти понапрасну. Еще у него сильно болела спина, поврежденная при падении с лошади.

«Как же плохо быть старым… – подумал Темучжин, более известный как Чингисхан. – Ох, как хорошо было быть молодым…»

– Великий хан, гонец от Боорчу-багатура[1], – заполз в ханский шатер рядовой кешиктен[2] Хортау.

Он велел ему лично передавать любые вести без риска лишиться головы за их содержание, но только потому, что Хортау чем-то напоминал ему Тогрула[3], побратима его отца.

«Старая история…»

– Заводи… – вяло махнул рукой Темучжин.

– Боорчу-багатур докладывает, что сжег все усадьбы вокруг города Гуюаня и перехватил два крупных отряда из земель Цинь, – сообщил Хортау. – Он со своим туменом[4], как вы мудрейше велели, движется на соединение с туменом Борохула.

– Правильно… – тихо произнес Темучжин, отбросив ножку куропатки. – Еще?.. Что?..

Желудок его слабо проурчал что-то благодарственное. Пища в последнее время проходит плохо, так и норовя застрять в его старых кишках, вызывая стойкие запоры. Есть большую часть дня не хотелось, поэтому приходилось заставлять себя.

Он почти прикончил тангутов, нанесших ему смертельное оскорбление шесть лет назад. Кто-то бы забыл, но не он.

«Проклятые рисоеды… – раздулся в нем застарелый уголек ненависти. – Недостаточно сил у меня? А что вы теперь скажете?»

– Великий хан… – вновь упал на колени Хортау. – Прибыл император тангутов Мочжу. Он сдается со всем своим двором и просит пощады для себя и своей страны…

– Запускай… – разрешил Темучжин, после чего с натугой отрыгнул.

Ждать пришлось недолго. Зная, что после трапезы у Чингисхана редко бывает хорошее настроение, императора затолкали в шатер и поставили на колени.

– Говори… – произнес Темучжин.

Император Мочжу открыл рот, чтобы начать что-то говорить.

– А хотя знаешь… – поморщился великий хан. – Бадай, задуши его…

Император тангутов, обряженный в роскошные шелка, в многосоставную черную шляпу, типично тангутскую, был схвачен ближайшими кешиктенами, после чего на его шею была накинута удавка. Он не успел ничего сказать, не успел сделать лишнего вдоха, как настала его смерть. Зачем говорить, если и так все понятно?

– Хортау, – позвал Темучжин, потеряв интерес к удавлению тангутского наглеца, – шли гонца к Боорчу… Пусть… хрф… уф… Пусть… ххрф…

Темучжин внезапно завалился набок и выпучил глаза.

– Великий хан!!! – подлетел к нему обеспокоенный Хортау. – Господин! Повелитель!

– Хрф… – выдохнул Темучжин, лицо которого покраснело, а левый глаз наполнился кровью. – Хрф… Ыф… Убить… всех… Хрыф… Города… Ыф… Сжечь… Сжечь… А-а-а…

18 августа 396 года нашей эры, Западная Римская империя, провинция Паннония

– Кхы… А-а-а… – издал ребенок первый в жизни звук. – А-а-а… А-а-а-а!!!

– Abraba hropjan![5] – радостно провозгласила некая старуха неприятного вида, но Темучжин видел лишь мутные тени и блики света.

Он ничего не понимал, голову будто сжало, глаза ослепли, не видно ничего, тело ощущается будто чужое, страшно до одури, непонятно, что происходит и что его ждет.

В голове была пустота, мысли не могли выстроиться в связную конструкцию, а еще эта пустота болела, но как-то отстраненно, будто не с ним, а с кем-то еще. Пытаясь сохранить ускользающую, будто вода между пальцами, целостность разума, Темучжин заставил себя успокоиться, начав считать до десяти, как когда-то учила мать, Оэлун. Жизнь показала, что это не помогает, поэтому Темучжин совершил много необдуманных дел, за которые приходилось расплачиваться, но возраст и опыт со временем взяли свое…

Счет помог выиграть немного времени – истекание разума замедлилось. Но вечно это продолжаться не могло, потому что Темучжин чувствовал, как начинает терять сознание и часть себя. Все мутнело, меркло, терялось и таяло…

19 августа 401 года нашей эры, Западная Римская империя, провинция Паннония

– Эйрих, иди домой! – позвала его Тиудигото.

Тиудигото – это мать. Но есть еще отец, Зевта. А еще есть два старших брата, Валамир и Видимир. Первый родился за два года до Эйриха, а второй – за год. Также есть Эрлиева, она родилась через год после Эйриха. Но ходят слухи, что была еще некая Эвохильда. Эти же слухи утверждают, будто она умерла за год до рождения Эйриха. Родители ничего не говорят об этом, за неурочные расспросы Эйрих был бит отцом, а затем ему дополнительно прилетело от матери. Злые люди…

Воспоминания начали возвращаться к нему только примерно год назад. Тогда-то он понял, что Эйрих – это не его имя. Настоящее его имя – Темучжин, великий хан монголов. В какой-то момент все начали звать его Чингисханом, а ему так понравилось, что впредь его звали только так.

Язык учился очень легко, потому что он себя не помнил и постигал язык готов будто первый. Это простой язык, в нем нет многих понятий, к которым он привык, поэтому учиться ему было легко.

– Иду, – ответил Темучжин и бросил недоделанные силки, которые мастерил за домом.

Здесь все совершенно иначе. Он до сих пор не понял, где находится. Возможно, Тенгри послал его на небеса, так он считал последние полгода, но однажды он порезался кремневым ножом и понял, что этот мир настоящий. Ведь все же знают, что на небесах нельзя порезаться или пораниться, там нет боли и страданий.

Это стало решающим фактором и подтвердило то, что предполагал Темучжин: нет никаких небес Тенгри для праведных и подземного мира Эрлика, где неправедно прожившие жизнь подвергаются вечным мучениям. Все это ложь шаманов и жрецов, потому что Темучжин прожил достойную жизнь, обратил в прах всех своих врагов, отправил могучие тумены для покорения народов на Западе и на Юге. Он жил полноценной жизнью и брал у нее все, сокрушая любого, кто смел бросить ему вызов. Это ли не гарантированный путь в благословенные небеса? Но вместо вечного благоденствия средь небес он получил проклятую лачугу, сквозь которую свободно проходит ветер, а также светловолосых и голубоглазых родителей, едва способных прокормить своих детей.

И по этой причине Темучжин, пока что более известный как Эйрих, старательно вспоминал полузабытые навыки по самостоятельной добыче пропитания. В детстве он жил очень плохо, смерть отца, подло отравленного проклятыми татарами, разрушила его беззаботную жизнь, превратив ее в кошмар. Две жены Есугея-багатура, отца Темучжина, Оэлун и Сочихэл, не смогли удержать под рукой сторонников отца, а племя тайчиутов угнало их скот. Это была тотальная нищета, они пытались ловить рыбу, охотились на дичь, ставили силки и выкапывали коренья.

Добравшись до дырявой лачуги, которую пока что приходилось называть своим домом, Темучжин, следуя заведенному родичами ритуалу, коснулся оберега защитника дома, после чего вошел внутрь.

Вокруг глухой лес, поэтому неудивительно, что лачугу сделали из древесины. Только древесина была старой, сухой, попахивающей стариной. Видно, что строили в спешке, а потом так и оставили.

– Надо перемолоть зерно, отец принес сегодня с утра, – произнесла Тиудигото.

Это была высокая женщина, худая от постоянного недоедания, светловолосая и голубоглазая, таких людей Темучжин видел среди тысяч рабов, поставляемых с Запада. На вид ей лет двадцать, но Темучжин мог ошибаться с оценкой. Зубы у нее в полном порядке, а значит, она может рассчитывать на долгую жизнь. Взгляд у нее умный, она не глупа, но одного ума мало, чтобы прокормить своих детей.

– Найди этих троих, пусть помогут тебе, – продолжила Тиудигото. – Надо успеть до вечера, иначе Зевта будет недоволен.

«Эти трое» – это Валамир, Видимир и Эрлиева.

– Сделаю, – коротко ответил Темучжин.

С братьями и сестрой у него отношения не задались прямо сразу: он отличался от них, а уже только этого было достаточно, чтобы нашлись причины для неприязни. Если эти трое тратили все светлое время на бессмысленные игры, то Темучжин работал. Работал для того, чтобы было чем набить желудок.

Вчера ему удалось поймать в силки достаточно глупого кролика. Его чуть поела лиса, нашедшая зверька раньше, чем Темучжин, но он отбил добычу и сумел вырезать неплохие куски мяса, а также спасти несколько кусков шкуры. Кроличья шкура, особенно если речь идет о паре поврежденных кусков, мало на что пригодна, но бросать ее просто так было бы глупостью.

Тот день омрачило лишь то, что на запах жарящегося мяса примчались братья с сестрой. Пришло время драться за еду, но эти трое были заведомо сильнее. К счастью, вовремя сориентировавшийся Темучжин успел затолкать себе в рот большую часть недожаренного мяса и съесть его. Было очень горячо, но еще более вкусно. А потом из него выбили всю пыль. Пинками.

«Плохо быть слабым», – подумал он.

В тот день ему вспомнились события из прошлого детства. Он очень сильно хотел есть, желудок уже давно перестал урчать. Они с Хасаром, родным младшим братом, поймали рыбу в реке Онон, уже собирались ее зажарить и съесть, но тут появились единокровные братья, Бехтер и Бельтугей. Бехтер решил, что достойно забрать их добычу себе. Он был сильнее, поэтому в драке его одолеть не удалось. Бельтугей был менее уверен в правильности действий Бехтера, но все же помог ему. Не стерпев обиду, Темучжин взял с собой Хасара, выбрал момент и напал на Бехтера. Он перерезал ему глотку, потому что никто не смеет отнимать у него еду без последствий для себя. И эти маленькие…

Темучжин волевым усилием взял себя в руки. Он слишком зрел, чтобы опускаться до этих зверенышей. Убивать их он не будет, хотя это было бы выгодно, но в будущем, когда он вновь возвысится, он не дарует им и дырявой кошмы… Так он решил. А Эрлиеву отдаст в жены какому-нибудь рядовому воину. Если будет хорошо вести себя, то может рассчитывать на гвардейца из кешиктенов.

Выследить этих троих было нетрудно. Он знал, где они обычно обретаются: на берегу небольшой безымянной речушки, сильно мелеющей к концу лета. Нет, кто-то раньше как-то называл эту речушку, но местные жители, испокон веку обитавшие на этих землях, не перенесли встречи с их племенем, бежавшим от неких «бесчисленных орд конников». Расспросы родителей не принесли никакой пользы, потому что Эйриха никто не воспринимал всерьез и не считал нужным вести с ним просветительские беседы.

«Губительный подход, – подумал Темучжин, огибая скопление подсохшего кустарника. – Даже я откладывал некоторые государственные дела, чтобы учить уму-разуму своих детей, а у меня их было немало…»

Поселение, в котором они сейчас обитают, называется просто деревней, то есть племя даже не посчитало нужным как-то называть это место. Это было связано с тем, что племя уже неоднократно переезжало все дальше и дальше на юг. Сейчас, судя по всему, затишье, но вождь может принять решение идти в более плодородные земли, памятуя об угрозе от орды конников.

Темучжину даже на миг показалось, что Тенгри поставил его на пути монгольских туменов, следующих на запад, но родители никогда не слышали о монголах и Чингисхане, а Темучжин снова получил взбучку, чтобы не рассказывал больше всякие небылицы…

С этими людьми надо вести себя осторожно, потому что он сейчас наименее ценный член семьи, и отказаться от него гораздо легче, чем от старших братьев или сестрицы, которая, если переживет детство, может стать выгодным товаром (не у одного Темучжина есть план отдать ее замуж за сдельную сумму, калым). И если он вызовет гнев родителей или покажет, что вреда от него больше, чем пользы… Выжить будет гораздо тяжелее. При родителях, которые хоть как-то, но заботятся о нем, он постоянно хочет есть. Его буквально истомляло осознание того, что если он не будет хорошо есть, то не вырастет настоящим воином. Если он уродился в Зевту, своего нынешнего отца, то, при достаточно интенсивных тренировках и хорошей еде, сможет вымахать даже выше, чем отец.

Зевта – дюжий малый, светловолосый, как все в их семье, сероглазый, с волевым лицом, на котором есть несколько явно боевых шрамов, с сильными руками, а также характерной осанкой человека, знающего себе цену. Темучжин, встреть он такого среди монголов, подумал бы, что видит перед собой опытного воина. И это была истина: Зевта служил в дружине вождя Бреты.

Вроде бы дружинник – это готовый к бою по первому зову воин, поэтому большую часть дня Зевта проводил в бражном зале вождя, где, как говорили старшие братья, сильно выпивал за счет вождя. Есть здесь такой обычай, когда вождь платит за бесплатные мед и брагу для своей дружины. Поэтому дружинников у него немного, всего двенадцать человек, зато каждый из них являлся отличным воином, если верить старшим братьям, опять же.

– Трое! – крикнул Темучжин. – Вы где?

Вероятно, играют в прятки или залегли в кустарнике и спят. Темучжин начал злиться. Во-первых, от того, что слишком мал сейчас и его ни во что не ставят. Во-вторых, от того, что должен работать как какой-то простолюдин.

Каков его нынешний быт? До рассвета его будят, он одевается в свое грубое рубище, после чего выходит вместе с братьями и сестрой собирать валежник в лесу. Пока идет сбор валежника, Тиудигото готовит нехитрый завтрак, на котором надо как-то продержаться до вечера: лепешка грубого хлеба, может, иногда немного мяса, если Зевта соизволит принести что-то из бражного дома.

После завтрака Эйрих и братья ищут в лесу упавшие деревья, которые можно отломать от корней и приволочь домой. Предполагается, что Зевта займет у соседей топор и нарубит дров, эти дрова будут складированы в ветхом сарае, где пролежат до зимы, чтобы было чем топить очаг.

С металлом здесь все очень плохо, впрочем, как было и в степи во времена юности Темучжина. Вся сталь, которую только удавалось получить, уходила на топоры и наконечники копий для воинов. Лишнего металла нет, поэтому плотницкие топоры и даже хозяйственные ножи – это дорогое удовольствие. Поэтому освободить даже небольшое деревце от корней – это большой труд для маленьких ручонок Эйриха.

Чтобы хоть как-то облегчить работу, он вновь взялся за старое. Под старым понимается работа с камнем. В пору страшной нищеты, когда не хватало металла даже на наконечники для стрел, Темучжин колол кремень и делал острые наконечники для охоты на дичь. Следует сказать, что он стал неплохим мастером, способным выбивать из камня даже примитивные ножи, а однажды у него получился неплохой топор, которым он некоторое время рубил маленькие деревья, чтобы компенсировать недостаток запасов кизяка. Кизяк – это овечье дерьмо, смешанное с соломой и высушенное в специальной форме. Здесь в подобном нет необходимости, так как в лесах полно валежника и палых деревьев.

Железо получить удастся нескоро, потому что оно здесь лишь чуть дешевле золота. В связи с этим Темучжин в ближайшие дни найдет подходящий камень и выбьет из него нечто, похожее на топор. И пока остальные будут колотить корни подручными камнями или бессмысленно гнуть их из стороны в сторону, он, если все получится как надо, будет срубать малые деревья, чтобы быстрее всех выполнять дневную задачу.

Кремневый нож он уже нашел у речки. Там валялось много камней, поэтому он потратил часа четыре, чтобы найти себе инструмент для повседневно-бытовых задач.

– Вы где?! – вновь крикнул он, идя вдоль берега.

И снова тишина. Если они замыслили засаду, чтобы вновь выбить из него пыль… За что? Эрклиг их знает! Это же дети! Разве им нужен повод, чтобы избить кого-то, кто слабее, чем они?

Тут он услышал шум и копошение где-то за очередным скоплением суховатых кустов. Значит, точно хотят его избить… Но теперь, когда он распознал засаду, эта затея им дорого обойдется. Сегодня кто-то из них точно умрет… Или будет жалеть, что выжил…

Рука сама сняла с пояса кремневый нож. Мальчик Эйрих пригнулся и начал внимательно следить за тем, куда ступает. Он сфокусировался на мысли, что на охоте, и от ее результатов зависит то, как он будет жить дальше.

Обогнув источник шума по большой дуге, Темучжин, максимально скрываясь, чему хорошо помогало то, что он босоног, начал заходить к непрерывному шуму с тыла. Были места, где пришлось нашуметь – сосновые колючки захрустели слишком громко, но если не учитывать это, он подкрался образцово незаметно.

И на небольшой полянке, которую окружали эти суховатые кусты, он увидел сцену, которая заставила его крепко задуматься. Точнее, взвесить все «за» и «против». Валамир и Эрелиева лежали на траве, избитые и связанные конопляной веревкой, а Видимира активно щупал, как девку, некий крепкий мужчина, лица которого Темучжин не видел. Слышал он, что есть такие люди, охочие до мальчишечьего тела. Сам он их не уважал, а в своем воинстве не терпел, подвергая казни. Мужчина должен быть с женщиной, не с другим мужчиной. И тем более не с мальчиком. Это против природы и против воли Тенгри. Если бы Тенгри хотел такого, может, в этом появился бы какой-то практический смысл?

А «за» и «против» он начал взвешивать потому, что если оставить события идти своим ходом, то это решает ряд проблем: больше никаких конкурентов на родительскую еду, никаких рисков быть битым этими погаными недоносками, но… Есть риск, что этот неизвестный не убьет его братьев с сестрой, они вернутся домой, расскажут о произошедшем отцу, тот затеет свару и может погибнуть на судебном поединке. Эту вероятность исключать не следует. А еще это урон чести их семьи, то, что средний сын Зевты был с мужчиной. Сам же Темучжин будет насмехаться на этим сопляком, он себя знает…

Еще эти трое будут обязаны ему за свои жизни. Уж он-то воспользуется этим до последней монеты… И монеты! У неизвестного могут быть деньги, у него может быть нож! Такая штука Темучжину очень нужна. Еще веревка, которой связаны его брат с сестрой, она тоже ценная в его убогой нищете вещь.

Решение склонилось в пользу того, чтобы стать благородным спасителем беззащитных недоносков…

Темучжин начал движение, перекатив в ладони кремневый нож. Неизвестный привстал на колени, задрал на Видимире робу, затем начал развязывать перевязь своих штанов. Лучше момента судьба не предоставит.

Стиснув зубы от напряжения, вызванного тем, что он сомневался в силе своих рук, Темучжин рванул к неизвестному мужчине, взял его за волосы, ощутил недоуменное движение головой, после чего приставил к глотке своей жертвы кремневый нож и с силой дернул его в сторону.

Зубчатая режущая кромка распорола ткани и повредила правую сонную артерию. Видимира, заоравшего от ужаса, щедро обрызгало кровью.

– Заткнись! – приказал ему Темучжин. – Закрой свою поганую пасть!!!

Видимир выпучил глаза в удивлении и замер. Уронив на землю кремень, Темучжин опустил голову неизвестного, чтобы кровь перестала заливать до полусмерти напуганного Видимира.

На поясе неизвестного висел кошель. Сдвинув его из-под пуза покойника, Темучжин невольно улыбнулся, когда заглянул внутрь: бронзовые монеты, римские. Он не знал, сколько они стоят, но это его первые деньги. На них точно можно что-то купить, поэтому взгляд в будущее становится чуточку светлее…

Нож обнаружился за сапогом. Это был острый кусок железа длиной в полторы ладони Эйриха. Рукоять деревянная, крепящаяся бронзовыми заклепками. Дальнейший сбор трофеев обогатил Темучжина на серебряную монету, спрятанную в секретном кармашке штанов, а также на десяток бронзовых монет, спрятанных в сапогах. Сапоги тоже немалая ценность, поэтому их он с покойника снял.

– Ты, – указал Темучжин на Видимира, – иди к реке, только скрытно, смой с себя кровь. Рубище свое принесешь сюда.

Видимир продолжал лежать, глядя на него пораженным взглядом.

– Я. Сказал. Иди. К. Реке! – отчеканил Темучжин. – Живо!!!

Мальчик не выдержал давления и вскочил, умчавшись к водоему.

– Эйрих, что ты наделал? – изумленно спросил Валамир. – Это ведь…

– Никто не узнает, если вы не будете никому говорить, – произнес Темучжин. – Если вы скажете кому-нибудь, станете такими же, как он.

Дальнейший обыск ничего не дал. Ни топора, ни тем более уж меча не было.

– Какими? – спросила не очень умная Эрелиева.

– Мертвыми, – снизошел до пояснения Темучжин. – У него было оружие?

– Не было ничего, – ответил Валамир. – Он попросил нас помочь ему…

– Кто это такой? – поинтересовался Темучжин.

Спросил он это, продолжая ощупывать одежду жертвы на предмет дополнительных ценностей. Всегда есть шанс, что человек спрятал на теле больше ценностей, чем может показаться после первого обыска. Уж Темучжин-то в этом хорошо разбирался…

– Что с нами теперь будет? – спросил Валамир.

– Ты напрасно гневишь меня, Валамир, – предупредил его Темучжин. – Отвечай на вопрос.

– Это дядя Дикиней… был… – ответил Валамир.

– Если не хотите присоединиться к дяде Дикинею, – произнес Темучжин, – никому не говорите о том, что произошло. А теперь я вас развяжу, и мы пойдем закапывать дядю Дикинея в овраге. Знаю я тут один…

Родителям о произошедшем знать необязательно, потому что в таком случае придется платить вергельд, то есть денежную компенсацию от рода убийцы роду убитого. У них весь род состоит из одной семьи, поэтому вергельд не по их мошне, у них ничего нет. А Темучжин знает одну работающую везде истину: нет покойника и доказательств – нет преступления.

– Где этот маленький паскудник? – Темучжин посмотрел в сторону реки. – Эй, Видимир, поторопись! Валамир, бери его за плечи, не бойся, он теперь ничего не сможет, он ведь мертвый.

– Но… – Валамира сложило пополам в приступе рвоты.

– Лучше бы тебе не бояться мертвых, – недовольно покачал головой Темучжин. – Лучше бы тебе бояться меня.

Глава вторая. Время голодных хищников

19 августа 401 года нашей эры, Западная Римская империя, провинция Паннония

– Почему так долго? – недовольно спросила Тиудигото. – Я уже собиралась идти искать вас.

– Я нашел их не сразу, – ответил Темучжин. – Они игрались рядом с пещерой.

На самом деле они закопали Дикинея в овраге. Вырезав дерн, дети выкопали яму, поместили туда тело, после чего зарыли обратно и выложили дерном так, будто нет никакой ямы. Подобная практика распространена в степи, когда надо надежно избавиться от трупов, но так делают только душегубы и разбойники.

В глазах местного вождя Эйрих с братьями и сестрой, если все вскроется, будет самым настоящим душегубом, тяжесть вины которого усугубляется еще и попыткой сокрытия преступления, поэтому нет ничего удивительного в том, что Темучжин был вынужден применить душегубский метод. Единственное, о чем он жалел, что у Дикинея не было с собой оружия.

С другой стороны, оружие легко опознать. Может, это даже к лучшему.

– У какой именно пещеры? – насторожилась Тиудигото.

– Где раньше жил медведь, – ответила Эрелиева. – Мы собрали ягоды и сидели у пещеры.

– А что с одеждой Видимира? – спросила Тиудигото, посмотрев на среднего сына.

– Я упал в реку… – озвучил тот заранее заготовленный ответ.

– Бездельники… – процедила мать. – Берите зернотерку и курант[6], мелите зерно по очереди.

Темучжин начал работать первым. Он приволок зернотерку к очагу, расположенному в центре этого убогого жилища, после чего начал толочь зерно, используя курант как палку-каталку. Если заниматься этим больше половины жизни, а он занимался этим уже почти два с половиной года[7], невольно выработаешь навык. Особенно когда за неповиновение или недостаточно старательное исполнение тебя бьют оплеухами. Пришлось привыкнуть и терпеть.

Если сравнивать с тем временем, когда он был в плену у Таргутай-Кирилтуха, вождя рода тайчиутов, здесь все не так плохо. Жадный толстяк использовал убийство Бектера как предлог для захвата Темучжина и превращения его в раба. Темучжин пытался сбежать, даже скрылся в лесу, но из-за голода и холода, наплевав на гордыню, через несколько дней вышел из леса, после чего был сразу же схвачен. Толстяк приказал надеть Темучжину на шею колодку, сделав факт порабощения публичным. Позор, но иначе было не выжить.

Из рабства Темучжин сбежал довольно быстро, воспользовавшись беспечностью тайчиутов. Ему хотелось отомстить, но жизнь была дороже, поэтому он спрятался в юрте батрака Сорган-Ширы, где тот обитал с сыновьями Чилауном и Чимбаем, а также с дочерью Хадаан. Пришлось париться под ворохом овечьих шкур, потеть как проклятый, но зато все закончилось хорошо и его не нашли.

Темучжина можно назвать каким угодно человеком, но никто не мог назвать его неблагодарным: Сорган-Шира и его сыновья заняли достойные места в великом воинстве, а Чилаун и Чимбай вообще стали одними из первых его нукеров[8], впоследствии заняли должности командиров гвардии кешиктенов. Сорган-Шира потом, когда Темучжин стал великим ханом, получил титул нойона-тысячника[9], а также за былые заслуги вместе с сыновьями получил право брать все, что нашел в боях и на охоте.

«Старая история…» – подумал Темучжин.

Пусть было тяжело и унизительно являться рабом, но он многое извлек из этого состояния. Впредь он никогда просто так не плевал на тех, кто находится ниже него. Ненавидеть и презирать тех, кто бросал ему вызов, – сколько угодно, но ненавидеть и презирать тех, кто просто достиг меньшего, чем ты или был менее удачлив, это пятнает честь воина и великого хана.

«Только побывав на самом дне и вырвавшись на самую вершину, понимаешь, что такое жизнь», – философски подумал Темучжин, катая курант взад-вперед.

Перемолов три глиняных чашки зерна, он уступил место Эрелиеве, которая явно была до полусмерти напугана необходимостью находиться с ним в одном месте.

– Мы семья, ведь так? – с усмешкой спросил у девочки Темучжин.

– Д-д-да… – пугливо дернулась Эрелиева.

– Работай усердно, – сказал ей Темучжин. – Позовете меня, когда придет мой черед.

Раз есть время до его очереди, то нужно потратить его со всей пользой. Силки все еще лежат за домом.

Конский волос тут не достать пока что, поэтому он взял волосы у Тиудигото, которая удивилась просьбе, но отрезала небольшой пучок. Тратить его пришлось экономно. Особенная морока в этом свете была с ограничением на толщину петли ввиду дефицита материала. Из-за этого добыча часто срывалась, безнаказанно сжирая наживку в виде хлебного мякиша. Иногда попадалась слишком крупная лесная тварь, поэтому тоже происходил обрыв петли. Но теперь, когда вокруг тела Темучжина намотана длинная кожаная бечевка, выдранная из одежды Дикинея, прочность удавки больше не являлась проблемой. Теперь силковая охота пойдет куда живее…

Прикопав ненужный теперь волос матери под домом, Темучжин сноровисто переделал силок. Ножом пришлось пользоваться аккуратно, чтобы не заметила Тиудигото, иногда выходящая из дома по различным хозяйственным надобностям.

Что есть силок? Это деревянный колышек из двух составных частей, на одной из которых, напряженной изгибом и придерживаемой второй частью, висит петля, а на второй части – кусок наживки. Когда лесная тварь касается второй части силка, она освобождает первую часть, после чего петля натягивается. Но это еще не все. Животное, испугавшись резкого движения, начинает дергаться, еще сильнее затягивая петлю на своей глотке. Но это в идеале. Обычно петля затягивается на туловище или лапе лесного гостя.

Когда новый силок был завершен, Темучжин посидел на лавке перед домом и подумал о том, как можно будет использовать монеты, добытые с дяди Дикинея. Показывать родителям их нельзя, потому что это подозрительно, когда у ребенка в руках появляются шальные деньги, будет много вопросов, на которые у Темучжина нет вразумительных ответов.

– Твой черед, Эйрих, – очень неуверенно подошел Валамир.

«Почему этих двоих назвали похоже, а меня Эйрихом?» – подумал Темучжин.

Он решил взять привычку называть себя Эйрихом и только Эйрихом. С Темучжином покончено, он в прошлом, как и Чингисхан. Старые достижения больше не имеют никакого значения, потому что тут о них никто ничего не знает.

Тенгри, или Христос, или Будда, или Аллах, неважно, кто, даровал ему шанс. Из ничего снова стать всем. Снискать величайшую славу, сокрушить или покорить своих врагов, получить власть, которая и не снилась его предкам. Его отец, Есугей-багатур, даже не мечтал о том, что имел Темучжин в прошлой жизни, а здесь…

Пока что он слишком мало знает об этом мире. Ему известно лишь о существовании некоего императора на юго-востоке, еще об одном императоре, живущем на северо-западе, а также о коневодах, сокрушающих все встреченные на своем долгом пути народы.

Сам он, выходит, из племени готов. Есть еще род, но с этим до сих пор непонятно. Зевта говорил, что их предком был некий «сам Острогота». Кто это такой, Острогота? На этот вопрос в прошлый раз Эйрих получил смачный подзатыльник. Видимо, он должен сам знать. Но откуда?

Об этих вопросах он и размышлял, меля зерно для ужина и завтрашнего завтрака. Лепешки из грубой муки могут доконать кого угодно. Ему хотелось мяса, много мяса. Пусть телом он маленький гот, но в душе его живет кочевник. Кочевники не едят траву и печеную муку, они едят мясо.

«Маленький кусочек хотя бы вяленого мяса…» – с тоской подумал Эйрих, размалывая новую порцию зерна.

Сегодня уже поздно ставить силок, но старые силки проверить надо обязательно…

Два часа спустя они заготовили нужное количество муки, после чего Тиудигото начала печь лепешки на ужин. Дело небыстрое, поэтому Эйрих решил, что есть время для проверки и снятия силков. Нож был спрятан под рубищем, недостойным свободного мужа. Мальчик привязал его через плечо на бечевку, чтобы можно было быстро извлечь из прорези на подмышке.

Первый силок находился в лесном кустарнике, примерно в пяти сотнях его детских шагов, в месте, где он несколько раз слышал куропаток. Силок оказался пустым, но сорванным – значит, дичь сумела освободиться и сбежать с добычей. Необходимо забрать черенок и смотать остатки волоса, чтобы не наводить злых лесных духов на пока еще очень нужную мать.

Второй силок Тему… Эйрих установил близ оврага, поросшего лещиной, то есть в двух с половиной тысячах шагах от дома. И тут явно что-то было, но недавно сбежало. Досадно, но ожидаемо. Черенок забрать, а волос смотать.

Третий силок был расположен рядом с водопоем, то есть близ очень удобного спуска к реке, при всем желании мимо не пройдешь. И вот здесь была настоящая удача! Эйрих подлетел к силку, где дрыгал лапками полузадушенный заяц, на ходу извлек нож и сразу же перерезал лесной твари глотку.

Разделывать прямо тут его нельзя, но и домой нести… А почему бы и нет? Если доказать родителям свою полезность, можно заработать их благосклонность, и тогда они могут начать охотнее говорить с ним. На Тиудигото нет большой надежды, она ведь женщина и совсем не видела мир, а вот Зевта может знать очень много, особенно если знать, что он почти постоянно сидит в бражном доме рядом с вождем. Эйрих принял решение.

Домой он возвращался быстро, потому что не очень любил лес, особенно когда речь идет о лесе после заката. Будь у него лук… Вот с луком надо срочно что-то решать. Если он не сумеет развить нужные навыки в детстве, потом будет поздно заниматься… Во всяком случае, он не сможет стать лучшим. Пока золотое время, надо тренироваться, а для этого нужен детский лук. Детский лук может достать только Зевта, значит, нужно заработать его расположение.

Монеты? Это самый дешевый способ, но и самый опасный. Зевта обладает плохим нравом и за человека Эйриха еще не считает, может разозлиться и зашибить его. Да и неожиданное появление у Зевты лишних денег вызовет вопросы у соседей и соратников. Нет, не подходит.

Тогда единственный способ заработать расположение Зевты – это мясо. Придется делиться, но и себя внакладе не оставлять.

Прибежав домой, Тем… Эйрих привычно коснулся оберега и переступил через порог.

– Это откуда? – с ходу спросила Тиудигото, увидевшая зайца в его руках.

– Поймал в силки, – тряхнул Эйрих колышками на плече. – Два оказались пусты, а в третьем придушился заяц.

– М-м-м, – произнесла мать, стараясь скрыть удовольствие от вида трофея.

Видимир и Валамир смотрели с нескрываемой завистью, а Эрелиева глядела на тушку зайца, как на дар Тенгри. У всех троих ребятишек в унисон заурчали животы.

– Когда придет отец? – поинтересовался Эйрих, бросая тушку к очагу.

– Как придет, тогда и будет ужин, – ответила Тиудигото. – И часто ты ловишь зайцев?

– Вот первый по-настоящему удачный раз, – с сожалением вздохнул Эйрих.

Он с неприязнью посмотрел на братьев с сестрой.

– На это ты израсходовал мой волос? – поинтересовалась мать.

– Да, – кивнул Эйрих. – Но я нашел бечевку, поэтому больше волос не нужен. Вот остаток…

Мальчик передал матери скомканные в клочок волосы. Тиудигото бросила свои волосы в очаг, это тоже защита от злых духов. Но Темучжин, то есть Эйрих, считал, что закопать под юртой было бы надежнее…

«Никак не привыкну… – с раздражением подумал он. – Эйрих, Эйрих, Эйрих, Эйрих…»

– Ты хорошо поработал сегодня, Эйрих, – похвалила его мать. – Молодец.

Мальчик с благодарностью поклонился в пояс, как учили. Тиудигото весело улыбнулась.

– Как королевне римской поклонился, – произнесла она.

– Я сделаю тебя матерью короля, – заявил Эйрих.

– Ох, Эйрих, Эйрих… – Улыбка Тиудигото погрустнела.

Она подняла тушку лесного зайца и оглядела ее со всех сторон.

– Ножом резал? – удивленно спросила она.

– Вот этим кремнем, – показал Эйрих обагренный кровью кусочек камня.

Он не стал бы великим ханом, позволяй себе засыпаться на мелочах…

– Хваткий ты мальчонка! – рассмеялась мать. – Отец будет тобой доволен!

Эйрих дежурно улыбнулся.

Пока мать разделывала зайца и допекала хлеб, Темучжин… Эйрих занимался модернизацией силков.

– Можно, помогу? – раздался неуверенный вопрос от Эрелиевы.

– Если умеешь, – пожал плечами Эйрих.

– Научи меня, – попросила сестра.

С нее нечего взять взамен за науку, хотя…

– Дашь мне половину своей лепешки, – сказал Эйрих.

Расставаться с едой, которая была уже очень близко, Эрелиева не хотела, это видно было по глазам, но, с другой стороны, выгода от силков была продемонстрирована практически только что: похвалу от матери заработать непросто, а Эйрих получил ее как нечто само собой разумеющееся.

– Но ты покажешь, как их правильно ставить, – сделала контрпредложение Эрелиева.

– Тогда ты будешь давать мне по пол-лепешки каждый день следующие десять дней, – покачал головой Эйрих.

– А это сколько? – не поняла девочка.

Эйрих показал все пальцы рук.

– Или можешь дать пять лепешек, но раз в два дня, – предложил он ей.

Эрелиева изобразила напряженное вычисление, но Эйрих точно знал, что она не умеет считать.

– Хорошо, – согласилась сестра, а затем подозрительно прищурилась: – Но только без обмана.

– Договорились, – ободряюще улыбнулся Эйрих. – Это выгодно тебе и мне. А вы чего стоите?

Братья выглядывали из-за стены дома и грели уши.

– Если хотите научиться делать и ставить силки, вы уже знаете цену, – сказал им Эйрих.

– Это не по-родственному – брать плату за науку, – неуверенно произнес Валамир.

– Если не нравится, проваливай, – заявил Эйрих. – Не для того я учился этому, чтобы потом просто так отдавать. Или вы забыли, как пытались отнять у меня еду? Вы должны ценить мою доброту: я мог обидеться и не дать вам сейчас ничего.

– Я ценю твою доброту, Эйрих! – сразу же заявила Эрелиева. – Они заставили меня в тот раз!

– Ах ты… – начал злиться Валамир.

– А ну заткнулись все! – приказал Эйрих. – Мои условия те же, что и раньше. Десять дней по пол-лепешки. Или пять дней по лепешке.

– Но как ты это считаешь? – спросил Видимир.

Недавние события сказались на нем, его слегка потряхивало, но сейчас речь шла о еде, а он голоден, поэтому активно участвовал в полемике.

– У вас столько нет, чтобы вам хватило на учебу счету, – усмехнулся Эйрих.

Сам он не владел грамотой, потому что сначала не имел к тому средств с возможностями, а затем посчитал, что уже слишком поздно учиться, но устным счетом владел отлично. Мать учила его на черточках, сам он учил своих сыновей точно так же. Сейчас он имел преимущество перед этими детьми, потому что они вообще не умели считать дальше десяти.

Теперь же, в свете того, что он маленький сопляк, у которого вся жизнь впереди, учеба будет очень мудрым шагом. Только где найти учителя?

– Я согласен отдавать тебе по половине лепешки десять дней за науку, – сказал Валамир.

– А ты? – посмотрел Эйрих на Видимира.

– Я тоже, – вздохнул тот.

Эйрих прошел к поленнице и выбрал там несколько пригодных веток.

– Теперь смотрите внимательно, повторять не буду, – произнес он, доставая нож.

Силки – это нехитрое дело, но надо знать некоторые важные вещи, чтобы все работало так, как задумано. В лесу он видел некоторое количество силков, оставленных конкурентами, но ставили их не так умело, как это делал он. Чужое он трогать не любил, потому что не считал себя вором, хотя соблазн присвоить чужую бечевку возник…

«Надо лучше прятать силки или заходить дальше в лес, – подумал он, наглядно демонстрируя родичам удавочный узел. – Но без оружия уходить слишком далеко – это риск бесславно умереть, как последний меркит[10]».

Нужно легитимно раздобыть копье и лук. Но это потом, а пока надо показать результаты…

21 августа 401 года нашей эры, Западная Римская империя, провинция Паннония

Эйрих осторожно двигался по лесу, внимательно прислушиваясь к окружению. Причиной для осторожности было то, что он обнаружил у водопоя следы волчьих лап. Даже будь у него копье, он бы не рискнул лезть в схватку с волком, потому что волки не ходят поодиночке, а ему за глаза хватит даже одного. Но кушать хочется всегда, это чувство не покидает его уже который день, поэтому он наплевал на риски и пошел проверять свои силки.

Сегодня утром Эрелиева похвасталась целыми двумя жирными куропатками, попавшими в силки ночью. Рискованная затея оправдала себя, поэтому сестра была героиней дня. А вот Валамир и Видимир остались ни с чем, хоть и последовали ее примеру. Удача охотника – неверная вещь.

Эйрих же следовал проверенной методике и ставил силки с утра, ведь ночью дичь предпочитает спать и едва ли рискнет искать себе пропитание. Эрелиеве просто повезло, что она поставила силки близко друг к другу, причем в том месте, где решили заночевать куропатки. Чистая удача, сопутствующая тем, кто только начинает.

Первый силок вообще никто не трогал, кусок хлеба высох и напоминал сейчас камешек. Нужно будет переставить на более перспективное место…

По соседству обнаружились следы чужого силка, а также признаки того, что кто-то в него попал, и причина неудачи стала предельно ясна.

Второй силок был забрызган кровью и перьями: мелкий хищник нашел добычу Эйриха раньше. Бечевка была перегрызена зубами, что сильно расстраивало. А вот третий силок порадовал толстеньким зайцем, удушившим себя насмерть.

Эйрих перерезал лесной твари глотку, снял силок и поспешил домой.

Остальные охотники до дикого мяса – это затруднение. Срочно нужен лук, чтобы старательно тренироваться, иначе он так и продолжит жить впроголодь…

– В лесу волки, – коснувшись оберега и войдя в дом, заявил Эйрих. – Видел следы на речном водопое.

– Ты не ошибся? – обеспокоенно спросила Тиудигото. – О, ты принес зайца!

– Я не ошибся, – уверенно ответил Эйрих, бросая тушку перед очагом. – Если возле поселения волки…

– Надо сказать Зевте, – вздохнула мать. – Он опять будет недоволен…

– Я пойду к площади, послушаю, что люди говорят, – произнес Эйрих. – Может, я не единственный, кто видел следы.

Можно было сходить к охотнику, но это неприятный человек, с которым ему не хотелось иметь никаких дел.

– Сходи к Хумулу, – приказала ему Тиудигото. – Скажи, что видел, и приведи его к водопою.

Вообще-то ему хотелось разузнать побольше об окружающем мире, но последнее время он был сильно занят добычей пропитания, поэтому не мог отлучиться. Но придется слушаться Тиудигото, потому что она имеет над ним власть.

Хумул – это охотник, занимающийся отстрелом крупной дичи. У него можно выменять свежее мясо, но он дорого берет, поэтому основными заказчиками выступают вождь Брета, старейшина Торисмуд и священник Григорий.

«Вообще-то Хумул может мне пригодиться, – подумал Эйрих. – Если удастся уговорить его дать мне детский лук, это будет большим успехом и решением моих проблем».

Деревня их была на сорок с лишним домов, то есть довольно большая, но жили здесь все плохо, ведь постоянно не хватало еды. Земля давала скудный урожай, сеяли тут хуже, чем китайцы, хотя те больше предпочитали рис… Эйрих вообще ничего не смыслил в земледелии, но даже ему видно, что готы не слишком-то надеются на посевы, предпочитая ходить на охоту. Но со зверьем тут все очень плохо, поэтому готское земледелие вынужденное и необходимое.

Причиной плохой жизни было то, что римляне не исполняли своих обязательств. Именно такую версию он услышал вчера, когда пьяный отец разговаривал с матерью. Когда они бежали сюда через Дунай, было обещано снабжение провиантом, но некий «губернатор Фракии, песий сын» шлет гонцов с отговорками и жалуется на недород. Терпение вождей на исходе, поэтому высока вероятность начала набега на южные земли, где, как известно, всегда много еды и ценностей.

– Здравы будьте, почтенный Хумул, – церемониально поклонился Эйрих, подойдя к дому охотника.

– Да какой я почтенный? Что ты мелешь, сопляк? – выглянул из-за дверной занавески охотник.

Хумул был пожилым человеком, прожил где-то около сорока теплых лет. Волосы у него черные, глаза карего цвета, но черты лица готские. Лицо у него такое, будто он вечно чем-то недоволен, это проявлялось не только в лице, но и в его обычных словах. Ростом он на пять голов выше Эйриха, сила в руках еще есть, а еще у него богатый опыт охоты на различное зверье, поэтому за ним ходит слава самого удачливого охотника. Так-то здесь все так или иначе занимаются охотой, но Хумул достиг в этом особых успехов и внутриплеменного признания.

– Прошу прощения, – вновь поклонился Эйрих.

– Чего забыл тут? – спросил охотник.

– Я видел следы волков на водопое… – начал Эйрих.

– Ты? – скептически усмехнулся охотник. – Видел? Да ты из материнской дырки вчера вылез! Что ты несешь, сопляк?

– Я могу нарисовать, – нашелся Эйрих, вынужденный стоически терпеть оскорбления.

Потом, когда настанет время, он затолкает эти слова Хумулу в поганую глотку, а сверху зальет свинец…

– Ну так нарисуй, – разрешил ему охотник.

Взяв ветку, Эйрих старательно нарисовал на утоптанной земле виденный след.

– Ты действительно что-то видел, – хмыкнул Хумул. – Но я думаю, это была собака. Все же пойдем к водопою. Если окажется, что это ерунда, то я выбью из тебя душу древком вот этого копья.

Охотник взял копье, прислоненное к стене его хибары, после чего направился в сторону леса. Последовав за охотником, Эйрих раздумывал о том, как можно попросить у него детский лук и не быть посланным на срамный уд.

Дойдя до безопасного спуска к реке, они остановились, потому что Хумул напрягся. Причиной напряжения его было то, что волчьих следов на песке было много. Гораздо больше, чем видел Эйрих.

Осень – это время, когда животным нужно набирать побольше жира на зиму. Эйрих не был глупцом, поэтому умел интуитивно устанавливать причинно-следственные связи. Готы появились здесь недавно. И сразу, как появились, они начали выбивать окрестную живность, от малой до великой. Охотиться стало тяжело, это да, но не только людям. Возможной причиной появления здесь волков может служить бескормица, созданная самим существованием готов, и если эти волки голодны, то скоро начнут пропадать люди…

– Ох, сучье семя… – процедил Хумул, глядящий куда-то в лес.

Эйрих посмотрел в том же направлении и увидел группу волков.

– Надо уходить в деревню и собирать мужей, чтобы перебить тварей, пока они нам людей резать не начали, – произнес охотник. – Сопляк, беги за мной!

Глава третья. Волки!

21 августа 401 года нашей эры, Западная Римская империя, провинция Паннония

– Сопляк, не отставай! – крикнул через плечо Хумул. – Если хочешь жить, беги быстрее!

Эйрих же не тратил дыхание на ответ. Сейчас он по-настоящему понял, насколько слаб, поэтому фокусировался исключительно на беге. До деревни путь неблизкий, а волки, вероятно, кинулись в погоню. Еще он понял, что нужно срочно раздобыть обувь или сделать себе какие-нибудь обмотки. Сучья и колючки царапали и кололи его пятки, но сейчас не до этого.

В деревню они влетели на последнем издыхании. Точнее, это Эйрих чуть не сдох, а Хумул сделал несколько вдохов-выдохов, перехватил копье и развернулся, чтобы встретить волков. Но волки не рискнули лезть в поселение, ведь они понимали, что тут полно взрослых и вооруженных мужчин.

Уперев руки в колени, Эйрих часто задышал. Желудок просился вывернуться наизнанку, горло горело огнем, а маленькие ножки тряслись. Пусть он держал себя в руках, но организм не обманешь: он чудом избежал смерти от клыков голодных хищников. В степи волки тоже были большой бедой. В особо лютые зимы они проникали в стойбища или нападали на отары. Иной раз в метель эти хитрые твари похищали овец, а иногда даже коней. Если в стойбище были достаточно глупые дети, то похищали и их – тела потом можно было и не найти. Решением проблемы являлись волкодавы, свирепые зверюги, коим по силам загрызть даже взрослого мужчину. Но здесь Эйрих так и не увидел ни одной псины высотой человеку хотя бы по колено. Такие шавки волку не помеха. О наличии поблизости волков, к слову, следовало судить по поведению дворовых собак. Они первыми чувствуют прибытие своей дальней родни…

– Уф… Что делать будем?.. – спросил Эйрих, немного отдышавшись.

– Беги в бражный дом, кричи, что пожаловали волки, – ответил Хумул, не сводя глаз с хищников.

– Налетят на тебя, – произнес Эйрих с неодобрением.

– А ты – божий хранитель для меня? Иисус Христос? – процедил охотник. – Беги давай, а то двоих сожрут!

Хумул был прав: едва ли волки воспринимают Эйриха как серьезную угрозу и угрозу вообще, поэтому единственное, что их останавливает, близость селения и копье в руках охотника.

Не став строить из себя непонятно что, Эйрих развернулся и побежал в сторону центра поселения.

– Волки! Волки! – кричал он. – К оружию!

Не успел он добежать до бражного дома, как оттуда посыпали вооруженные воины, бородатые и свирепые. Указав пальцем в сторону северо-западного входа в поселение, Эйрих закричал:

– Дядя Хумул там один остался против волков!

Тут на крыльце появился наиболее богато одетый воин, это был вождь Брета. Черноволосый мужчина, предположительно, переживший тридцать зим, физически крепкий и грузный, усатый, но без бороды, с лицом человека, не способного отказаться от алкоголя. Мешки под серыми глазами свидетельствовали, что от своей дружины он как минимум не отставал.

Отец Эйриха почти никогда не приходил домой в трезвости, поэтому всем прекрасно понятно, чем они занимались днями напролет. С другой стороны, воинству больше нечем заняться. Тренироваться? Пф-ф-ф, зачем? Работать в поле, чтобы прокормить семью? Да кому это вообще надо?

В прошлой жизни Эйрих, тогда грохочущий на всю вселенную Чингисхан, имел однозначное отношение к пьянству. В его войске во время похода пьяницы карались по всей строгости его закона. Кешиктены имели еще больше ограничений с алкоголем, потому что большую часть времени находились на службе. Простые кочевники, конечно, имели право на возлияния, но возле себя Чингисхан пьянствующих не терпел.

«Во хмелю люди совершают дурные дела, убивают и ссорятся, – подумал Эйрих. – Вино удерживает человека от того, что он знает, и от искусств, которыми он обладает, оно становится занавесом или преградой на его пути и для его дела».

Но сейчас было не время для размышлений о вреде пьянства. Если Хумула загрызут волки…

Охотник отбивался от обнаглевших волков с помощью копья, уже обагренного кровью. Его несколько раз укусили, но эти раны он разменял на двоих мертвых волков. Хумул – храбрый человек.

Дружинники во главе с Бретой накинулись на волков, которые в азарте схватки не сразу оценили масштаб трагедии. Стая была крупной, около десяти хвостов, не считая убитых Хумулом. Несколько дружинников кинули сулицы, что повлекло потерю еще одного волка, а затем стая решила, что в этой битве им не победить. Поджав хвосты, волки спешно покинули деревню, скрывшись в кустарнике, опоясывающем поселение кольцом.

Хумула взял под руку отец Эйриха, после чего повел в его дом.

– Ты! – указал на Эйриха вождь. – Ты же сын Зевты?

– Да, господин, – церемониально поклонился тот.

– Хах, кто тебя учил так кланяться? – усмехнулся вождь. – Как цезарю римскому!

– Если на то воля бога, то ты станешь цезарем, – ответил Эйрих.

Слова ничего не стоят, а человеку приятны.

– Ха-ха-ха! – довольно рассмеялся хмельной вождь. – Зевта хорошо тебя воспитывает, малец! Как тебя звать?

– Эйрих, господин, – ответил тот.

– Что случилось, Эйрих? Почему я вижу, что в поселение зашли волки? – начал опрос Брета.

– Господин, сегодня я проверял свои силки, – начал рассказ Эйрих. – Один я поставил у реки, поэтому проверил водопой на всякий случай, где увидел волчьи следы. Я пришел домой, мать сказала, чтобы я сходил к охотнику Хумулу и рассказал ему об увиденном.

– Так, – кивнул вождь, опершись на рукоять боевого топора.

– Охотник Хумул велел, чтобы я показал ему эти следы, – продолжил Эйрих. – Я показал, но там уже было больше следов, а потом мы увидели волков. И побежали.

– Ты сразу помчался звать нас, а Хумул остался, чтобы тебя не загрызли, – восстановил последовательность вождь Брета. – Подойди ко мне.

Эйрих приблизился к вождю, не ожидая ничего хорошего. Сам бы он, будь такое в прошлой жизни, наказал бы мальца за то, что тот был недостаточно убедительным и не позвал с собой больше вооруженных мужчин, а тут…

– С моей руки тебе перстень, – снял вождь серебряную печать с безымянного пальца. – Передашь отцу, как придет домой. Как вырастешь и станешь воином, будешь носить с честью. Заслужил.

– Премного благодарен, господин, – вновь церемониально поклонился Эйрих, а затем будто бы что-то невзначай вспомнил. – Просьба есть у меня к тебе, господин.

– Хм, просьба? – нахмурился вождь. – Ну, проси.

– Я хотел бы научиться владеть луком, но у меня нет… – заговорил Эйрих.

– Детский лук со стрелами нужен? – сразу понял его вождь. – Лучники нам нужны, да, нужны… Давно бы попросил отца, я бы выдал ему! Эх ты, столько времени напрасно…

На самом деле Эйрих точно знал, что даже полгода назад было бы слишком рано начинать, а через полтора года уже будет слишком поздно. Настоящий кочевник начинает учиться стрелять из лука лишь немногим позже, чем садится в седло, в пять лет от роду.

– Витигес, Клеф, соберите туши волков и тащите к дому Хумула, это его добыча, – приказал Брета. – А ты, малец, иди за мной.

Два упомянутых дружинника пошли за волокушей, а Эйрих последовал за вождем и остальными дружинниками.

Селяне выглядывали из своих лачуг, глядя на необычную процессию. Расправа над волками произошла так быстро, что никто не успел ничего понять. Мужчины и женщины, старики и дети перешептывались, строя догадки о том, почему это Эйриха, странного мальчика, сына Зевты, ведут куда-то дружинники, руководимые самим Бретой.

То, что его считают странным, это общеизвестный факт. Все дети как дети, а он всегда хмурый ходит, с вопросами странными иногда пристает, про римлян спрашивает много, про кочевников, что пришли с востока и не дают покоя честному народу… Одно слово, странный.

В бражном доме Эйрих был впервые. Как-то так сложилось, что детям в бражный дом нельзя. Озвученного запрета вроде как нет, но негласно сюда можно только воинам. И сегодня Эйрих был здесь впервые. Не то чтобы это какая-то большая радость или особо знаменательный день, у Темучжина походный шатер был более впечатляющим, чем это здание, но ему всегда хотелось посмотреть, что тут находится внутри. А внутри воняло алкоголем, потом и продуктами рвоты. Место беспробудной и длящейся годами пьянки просто должно было пропахнуть всем этим.

– Хильто! – громко позвал Брета. – Найди мой детский лук! И стрелы короткие! А ты, малец, садись за стол!

Эйрих не стал скромно отнекиваться, сев за стол в той части, где было ближе всего до запеченного кабанчика, уже начатого и сильно поеденного.

– Ты молодец, что увидел следы волков, – похвалил его Брета. – И похвально, что хочешь овладеть луком. А, смотри, что есть у меня! Ты ешь пока, нечего сидеть без дела!

Неожиданно ловко для достаточно грузного человека вождь сбегал в другой конец бражного дома и примчался обратно, но уже с неким свертком в руках.

Эйрих к моменту возвращения вождя уже успел впихнуть в себя, почти не жуя, большой кусок кабанятины. Второй пришлось рвать пальцами, так как у мальчика уже выпало несколько передних молочных зубов, и грызть было неудобно. За считаные минуты он съел не менее десяти процентов от остатков кабанчика, что вызвало легкое удивление вождя.

– Гуннский лук! – Брета бережно сдвинул ткань свертка. – Забрал его с тела могучего воина, до этого убившего пятерых славных воителей…

Эйрих трофей оценил. Даже беглого взгляда хватило, чтобы понять: это работа мастера. Нет, пока не попробуешь в деле, не узнаешь истинные свойства этого лука, но что попало так достойно украшать не будут, потому что у кочевников так не принято. Это всякие китайцы способны часами украшать любую, даже самую бесполезную поделку орнаментом и рисунками, а у кочевников слишком мало времени на подобную ерунду. Если что-то и украшать, так только по-настоящему стоящую вещь…

– Ты вроде бы смышленый малец, – заговорил вождь, пристально посмотрев Эйриху в глаза. – Если через пять лет сможешь пять раз подряд попасть в ростовую мишень с пятидесяти шагов, станешь младшим в моей дружине. Будем учить тебя воинскому ремеслу, но только если не будешь тратить мое время зря. Согласен на такие условия?

– Да, согласен, – без раздумий ответил Эйрих.

Дружина, если не пьянствовать как свинья, это отличное место, где будет доступ к богатству и воинской славе. Успешных воинов уважают. За успешными воинами идут люди.

– Ты целеустремлен, – похвалил его вождь. – Но одного этого мало, чтобы стать великим воином. Покажешь себя – будут тебе честь и слава. Но если зря потратишь мое время…

– Я не подведу тебя, господин, – заверил его Эйрих.

– Хильто, где ты там? – громко окликнул свою служанку вождь.

Женщина пришла спустя минуту. В руках ее был маленький лук, такой же миниатюрный колчан с десятком стрел, а также круглая мишень.

– Вот это теперь твое, – произнес вождь. – Упражняйся, Эйрих, покажи мне, что я действительно разглядел в тебе будущего мастера-лучника.

– Благодарю тебя, господин, – снова поклонился Эйрих, после чего принял из рук вождя свой первый в своей новой жизни лук.

Домой он вернулся в приподнятом настроении. Все складывалось хорошо, а значит, его амбициозные планы обретали все более явственные очертания…

– Это откуда? – с беспокойством спросила Тиудигото.

– Это подарил мне вождь, – ответил Эйрих. – За то, что я вовремя увидел волков.

– Значит, ты не ошибся? – спросила мать.

– Я знаю, что я видел, – твердо произнес Эйрих. – Ошибки быть не могло.

– Где твой отец? – спросила мать.

– Помогает Хумулу оклематься, так как охотника погрызли волки, – ответил Эйрих. – Надо было взять больше вооруженных мужчин, но мне бы никто не поверил.

– Я и сама не слишком-то поверила, – вздохнула Тиудигото.

– Вождь также даровал мне перстень, – показал Эйрих серебряную печатку. – Сказал, что я должен передать его отцу, а тот, когда я стану воином, передаст мне его обратно.

– Жди отца, – кивнула мать. – Дети, сегодня никуда не выходим, волки рядом. Эйрих, ты не голоден?

– Я успел перехватить там пару кусков кабанятины, – ответил Эйрих, – но не откажусь от хлеба.

29 августа 401 года нашей эры, Западная Римская империя, провинция Паннония

Эйрих стоял на утоптанной площадке и держал тяжелый камень, весящий, как взрослый лук, на вытянутой руке. Тяжело, больно, но без этого не обойтись. Он сам заставлял своих сыновей, каждого, держать вот так камень долгими часами. Нужно, чтобы левая рука привыкла к тяжести, стремясь к тому, чтобы она обрела неподвижность камня. Это один из компонентов меткой стрельбы.

До этого он с самого утра занимался натяжением лука. Детский лук для этого не годился, поэтому он попросил отца сделать ему макет взрослого лука с толстыми жилами в качестве тетивы. Натягивать такую тетиву было тяжело, но Эйрих понимал, что если будет тренироваться без всецелой самоотдачи, его планам будет не суждено реализоваться.

– А зачем ты держишь камень? – спросила у него из-за спины Эрелиева.

– Чтобы рука стала тверже, – ответил ей Эйрих, покрасневший от натуги.

Лицо его напоминало выражением лицо Сизифа, который наткнулся валуном на глубокую кочку. Эйрих не знал, кто такой Сизиф и почему он тащил камень в гору, но если бы узнал, то по достоинству оценил бы усилия собрата.

Перед этим были упражнения по выработке привычки правильно вскидывать лук, чтобы рука сама правильно помещала стрелу в нужное место. Даже если знаешь это все лучше, чем все селение вместе взятое, это не сильно помогает. Руки-то не помнят, поэтому все нужно осваивать заново. Но зато Эйрих знал, как. И детских ошибок не повторял, за счет чего очень быстро осваивал лук.

Еще, зная о том, что у него не скоро появится достаточное количество лошадей, Эйрих занимался бегом на своих двоих. Пока что он бегал просто так, чтобы развить выносливость, а в будущем нужно будет достать тяжелую броню, чтобы в бою было легко бегать хоть часами. Но это в будущем, а сейчас утяжеление будет, скорее, вредно, чем полезно.

– А зачем тебе твердая рука? – продолжила допрос любопытная Эрелиева.

– Чтобы лук не дрожал, – ответил Эйрих, нашедший возможность хоть немного отвлечься от тяжелой нагрузки.

Когда говоришь и думаешь о чем-то еще, ломящая боль в руке немного отступает.

– А-а-а, понятно, – протянула Эрелиева. – Можешь научить меня стрелять из лука?

– Ох… Зачем тебе? – с натугой в голосе спросил Эйрих.

– Хочу стрелять из лука, – просто ответила сестра. – Ты ведь хочешь убивать зайцев из лука? Зайцы вку-у-усные…

– Что я… получу взамен? – спросил Эйрих, выпучив глаза.

– У меня ничего нет… – развела руками Эрелиева. – А! Придумала! Я буду давать тебе каждого третьего зайца, которого поймаю!

Куропаток она отдавать ни за что не захочет, потому что очень любит бульон, приготавливаемый Тиудигото. Хотелось бы выставить условием каждую третью куропатку, но уже давно ясно, что Эрелиева на такое никогда не пойдет. Иногда казалось, что она без раздумий обменяет самого Эйриха на годовой запас дичи…

– Это хорошо, – кивнул Эйрих. – Завтра, как принесешь мне зайца, приступим к упражнениям.

Практически бесплатный заяц – это всегда хорошо. Нужно больше мяса.

Валамир и Видимир полностью сфокусировались на силках, с каждым днем уходя все дальше от дома, а вот Эрелиева благодаря своей внимательности ставит свои силки ближе к дому, но получает добычи больше, чем два брата вместе взятых. Эйрих подозревал, что она поняла что-то важное об охоте с силками, но делиться открытием не спешит, используя знание для своей личной пользы.

Зевта, их отец, был очень доволен тем, что дети увлеклись охотой и дома теперь чаще появляется мясо. Сам он как-то говорил, что вождь собирается учинить большую охоту, обещая щедрую добычу дружине, только вот о точных сроках никто не знает, и ждать китайского Цагаан Сара[11] не стоит, потому что желудок хочет еды каждый день, а не только в канун большой охоты…

Вопросов, какой ерундой мается Эйрих, никто из домашних не задавал. Его уже и так считали странным, поэтому нынешние действия укладывались в его общую странность. Надо ему играться с камнями? Пусть играется. Благо с едой острой проблемы нет и свободного времени стало больше.

Иногда опуская обессиленную руку, Эйрих продержался в противостоянии с камнем целых десять минут. Рука будет болеть следующие несколько дней, но в этом ребенке упорства на десяток взрослых, поэтому тренировки будут продолжаться.

Рано еще отрабатывать стрельбу по мишеням, он дал себе три месяца на то, чтобы поставить руку и отточить навык постановки стрелы. Эйрих чувствовал, что знания помогут быстро повысить свою меткость и выполнить указ вождя гораздо раньше, чем тот мог рассчитывать. Придется тратить время на сестру, в успех которой Эйрих не особо верил, но…

«Дополнительный заяц стоит усилий», – подумал он.

3 сентября 401 года нашей эры, Западная Римская империя, провинция Паннония

Эйрих, как всегда с утра пораньше, упражнялся. Сейчас он тягал камни, следуя примеру опытных борцов, коих всегда держал в своем стойбище на случай, если было надо кому-то сломать хребет или развлечь себя ожесточенным борцовским поединком. Это ведь был один из его самых любимых способов казни неугодных. Когда кто-то зарывался, вел себя недостойно, но в нем текла благородная кровь, которую, как известно, нельзя проливать, идеальным решением были борцы. Просто приказываешь своей ханской волей устроить поединок, а опытный борец все сделает сам. Удобно, развлекательно, а еще и в каком-то смысле честно. Кто виноват в том, что приговоренный наглец оказался слишком слаб? Чингисхан?

В борьбе он разбирался, так как был большим любителем посмотреть на особо знаковые поединки настоящих легенд борьбы…

И было бы грешно пренебрегать такими знаниями в личном развитии. Поэтому сейчас он держал спину прямо и поднимал самый легкий камень, чтобы разогнать кровь.

– Не видели Дикинея? – подошла к дому некая женщина, бедно одетая. – Ты… Эйрих, да? Ты не видел моего мужа?

– Не видел, – ответил Эйрих. – А что, он пропал?

Сидевшие у ограды Видимир и Валамир напряглись и сбледнули с лица.

– Уже который день не видел никто… – обеспокоенно пожаловалась женщина. – Где твои родители?

– Отец в бражном доме, мать внутри, – ответил Эйрих.

Женщина вошла в дом, а Эйрих продолжил тягать камень как ни в чем не бывало.

– Это кто такая? – спросил Валамир.

– Видимо, жена дяди Дикинея, – вздохнул Эйрих.

– Это тетя Ильда, – сообщил Видимир. – Я бывал у них пару раз… Гизел, сын дяди Дикинея, мой друг.

– Да-да, – хмыкнул Эйрих. – Теперь, думаю, дружба не заладится. Если растреплешь, что видел, тебе конец. Понял меня?

– Понял, – ответил Видимир, опустив голову.

– Это и тебя касается, Валамир, – посмотрел на другого брата Эйрих.

Старательно потягав камни, Эйрих дал себе час отдыха, после чего вновь приступил к изнурительному натяжению тренировочного лука. Нужной силы еще нет, но она обязательно со временем придет.

В полдень вернулась Эрелиева, довольно улыбающаяся и держащая за плечом тушку жирной куропатки. Сейчас самый сезон: опадают плоды с кустов, и у дичи полно пищи, что способствует накоплению жира. Осень – это самый благодарный сезон для лесных жителей. А зима – это самый суровый сезон, склонный отнимать жизни. И Эйриху до сих пор было непонятно, как они будут жить зимой. Запасов нет (а он знал, что оседлые народы делают запасы), скота нет, ничего нет. Они будто живут одним днем…

Раньше все как-то разрешалось само собой: охота не прекращалась ни на день, но теперь, когда стало ясно, что добычи перестало хватать даже волкам, уверенности в успешном преодолении зимнего периода не было даже у Эйриха, который имел хоть какой-то план.

– Удачная охота, – похвалил сестру Валамир.

– Да, удач… – заговорил Видимир.

Видимо, эти двое рассчитывают на свою долю в счет доброго отношения.

– Не спугните удачу, бестолочи, – пресек происходящее Эйрих. – Чем клянчить еду у сестры, лучше бы сами тщательнее ставили силки.

Эрелиева с видом римского триумфатора вошла в дом. Минут десять ее не было, Эйрих продолжал заниматься с камнем, а братья занимались ерундой. Но вот когда сестра вышла из дому, на нее было невозможно смотреть без сочувствия: слезы текли двумя ручьями, глаза покраснели, потекли сопли и вообще чувствовалось, что за этим всем стоит вселенская обида.

– Что случилось? – без особого интереса спросил Эйрих.

– Ы-ы-ы… Мама… Ы-ы-ы… – зарыдала Эрелиева. – Забрала… Ы-ы-ы… Курочку забрала и отдала… А-а-а-а!!!

Не справившись с чувствами, девочка убежала в расположенные у дома кусты.

Эйрих бросил камень на землю и решительно вошел в дом. Он увидел, как Тиудигото приобняла Ильду, утирающую слезы и тихо скулящую в горе.

– Как это понимать? – спросил Эйрих. – Зачем ты отняла добычу у Эрелиевы?

– Страх потерял, Эйрих? – вместо ответа спросила Тиудигото.

«Действительно, что это я? – задумался он. – Ох, назад дороги уже нет».

Он прошел к очагу и взял лежащую там куропатку. Незамедлительно последовала реакция: Тиудигото подлетела к нему и дала смачную оплеуху, отправившую его в непродолжительный полет.

– Не смей ничего трогать в этом доме без моего разрешения, – процедила мать. – Я вас родила – и я решаю, как у вас все будет! Запомнил?

– Да, запомнил, – ответил Эйрих.

– Вечером готовь задницу к розгам, – недобро усмехнулась Тиудигото. – У Ильды трагедия, а ты думаешь только о своих кишках!

Эйриху было абсолютно плевать на Ильду и ее детей, потому что Дикиней умер совершенно не просто так. Будь этот любитель мальчиков чуточку осмотрительнее, может, сейчас был бы живым. Кивнув своим мыслям, Эйрих вышел из дома, почесал лоб, получивший только что за необдуманные и импульсивные действия знатную оплеуху.

Отработав весь день, парнишка дождался прибытия отца, после чего получил законных смоченных розг. Зевта разбираться не стал: сказано, что есть проступок – Эйрих готовит задницу.

Спать мальчик ложился на живот, потому что сидеть в ближайшие дня три-четыре не сможет. Охая и ахая, он разместился у очага наиболее удобно, после чего почувствовал прикосновение к своему правому плечу.

– Спасибо, Эйрих… – шепнула ему лежащая рядом Эрелиева.

Вроде бы ерунда, он просто хотел восстановить справедливость, но слова благодарности от сестры были приятны. В последние дни он пересмотрел ценность девочки. Возможно, не обязательно продавать ее подороже, когда она созреет.

Глава четвертая. Зимняя жестокость

30 декабря 401 года нашей эры, Западная Римская империя, провинция Паннония

– Слетай за стрелами, – велел Эйрих Эрелиеве.

Сестра быстро сбегала к щиту и повыдергивала оттуда стрелы.

Как и ожидал Эйрих, те знания, что имелись у него в голове, помогли существенно ускорить освоение навыка меткой стрельбы. Если еще два месяца назад он едва мог попасть в саму мишень, то сейчас, после интенсивных упражнений, он попадал в очерченный углем круг с дистанции в двадцать шагов, с пятидесяти шагов результаты были хуже, но дело в луке и стрелах, ведь детские лук и стрелы (чего еще ожидать от землепашцев) были скверного качества, сделанные неумело, без должного прилежания. Но даже такого инструмента достаточно, чтобы приучить руки к судьбе рук мастера-лучника.

У Эрелиевы дела обстояли куда хуже. Пусть она занимается не меньше, чем Эйрих, наука дается ей тяжелее. И в этом видится разительное отличие между ними. Эйрих в голове знает, как надо метко стрелять, знает, как правильно брать упреждение и как нужно обращаться с луком. Эрелиева всего этого не знает, ей просто неоткуда все это знать, но она всерьез намерена в совершенстве освоить лук. Зачем ей это? Может, она и маленькая, но уже достаточно умная, чтобы понимать, откуда взрослые берут сочное мясо. А главное, она прекрасно понимает, как именно получают оленину. И ей хотелось не просто есть оленину, а добывать ее самой.

В отличие от Валамира и Видимира, не рискнувших браться за заведомо сложное дело, Эрелиева имела амбиции и верила в свои силы. Эйрих не мог ее за это не уважать.

Сестренка вернулась с пучком стрел в руках.

– Как у тебя все это получается? – спросила она. – Ты попал в сердце тремя стрелами из пяти!

Тут больше повлияла удача, нежели мастерство, но Эйрих должен был держать марку.

– Усердно тренироваться надо, – произнес он гордо.

– Хотела бы я так же метко стрелять… – мечтательно произнесла Эрелиева.

Эйрих не сомневался, что у нее перед глазами сейчас была картина, в которой она тащит из леса рогатого оленя, подстреленного и добитого лично ею.

– Не время предаваться бессмысленным мечтаниям! – пресек он игру ее воображения, передав самодельный колчан. – Берись за лук и стреляй! А потом мы пойдем в лес, попробуем прикончить хотя бы одного кролика.

Сестренка с грустью вздохнула, видимо, греза была особенно сладкой, после чего взяла лук и начала прицельную стрельбу.

Эйрих внимательно следил за тем, как она держит лук, как целится и как берется за следующую стрелу в колчане. Колчан, к слову, он сделал сам. Сам вырезал деревянный каркас, сам обшил его кроличьей кожей и сам соорудил удобные ремни, правда, без возможности регулирования, так как нет металлических застежек, а из кости получается всякая ненадежная ерунда. Возможно, он просто не умеет делать, а возможно, что из кости просто не выйдет ничего толкового. Скорее первое, чем второе. Эйрих умел признавать, что есть области ремесла, которые ему недоступны…

Эрелиева отстрелялась. Эйрих сбегал к щиту и понял, что сестренка дважды попала в сердце (так они называли центр мишени). Тоже в большей степени удача.

– Хороший результат, но я бы, окажись на твоем месте, не расслаблялся, – вернулся он к Эрелиеве. – Моя очередь стрелять.

Результаты тренировок видны даже родителям, которые, судя по всему, втайне гордились Эйрихом и Эрелиевой. Тиудигото стала более благосклонна к ним двоим, иногда выделяя особо жирные куски мяса в похлебку, а Зевта довольно кивал и хмыкал, когда проходил мимо их самодельного стрельбища. В остальном разницы никакой, но все изменится, когда они завалят оленя или, чем Эрлик не шутит, кабана или лося…

«Надеяться на хорошую добычу не стоит, – подумал Эйрих. – Тут на десятки кочевок[12] вокруг все повыбито…»

Вероятно, везде, где живут готы, с добычей очень плохо. Все надеются на что-то… И тут Эйрих вспомнил о Хумуле, погрызенном волками. На прошлой неделе он выходил на охоту, что косвенно свидетельствовало о восстановлении его здоровья. Раньше он лежал дома, его посещали знахарка Эмилона и священник Григорий. Первая делала ему припарки, а второй регулярно отпускал грехи, на случай, если Хумул внезапно преставится, и Эйриха несколько настораживало такое отношение. А как же вера в лучший исход?

«Все-таки люди Христа у нас были несколько другими…» – подумал Эйрих, припоминая поведение представителей племен кереитов и найманов, прослывших христианами.

Они называли себя несторианами, тоже поклонялись Христу, но Чингисхан воевал против них отнюдь не из-за несоответствия верований. На кону была власть в степи, остальное – это бессмысленная пыль.

Тут в дом забежали Валамир и Видимир.

– Пойдем, узнаем, – позвал Эйрих сестру. – Судя по их возбужденным лицам, что-то случилось.

Когда они вошли в дом, братья уже наперебой что-то рассказывали Тиудигото, сидящей перед очагом и зашивающей прореху на своем платье. Она была не удивлена новостями, так возбудившими братьев, а Эйрих наконец-то получил подтверждение тому, о чем уже много месяцев догадывался. Вождь Брета принял посланников от верховного вождя Хисарны. Хисарна сообщил, что совет племени принял решение: зимнему набегу на южные земли быть.

Валамир вдохновенно вещал, цитируя послание верховного вождя:

– …Римляне достаточно испытывали наше терпение! Пришло время взять свое и прокормить наши семьи в эту зиму! Каждый муж, способный держать оружие, получит это оружие на время набега!..

Эйрих не слушал дальше, потеряв интерес к происходящему в доме. Он улыбался своим мыслям. Ему никто не говорил, но он был практически уверен, что еду на зиму будут брать у римлян. Они ведь очень удачно и своевременно запаслись зерном на зиму. И так совпало, что готам тоже нужно зерно. Смогут ли римляне отстоять свое право на выживание этой зимой?

Вообще, к римлянам у Эйриха сложилось очень неоднозначное отношение. С одной стороны, поговаривали, будто их держава простирается на тысячи уртонов[13] на юг и восток, есть некие «легионы», многочисленные и сильные войска. С другой стороны, их держава близка к закату, потому что они предпочитают нанимать племена вроде готского, чтобы защищать северные границы от других варваров.

Нечто подобное Эйрих видел в Хорезме[14], где часть войска состояла из кипчаков, это было связано с тем, что предпоследний в истории хорезмшах по матери был кипчаком и уступал их влиянию. Такое заигрывание с посторонней и чуждой силой – Эйрих отчетливо понимал коренное различие между кочевниками и землепашцами – это путь к верной гибели.

«Либо ты защищаешь свою землю сам, – подумал он, – либо уже не твою землю защищает кто-то другой».

А есть еще вторая римская держава, расположенная на западе. Там свой император, но проблемы те же. Ослабшие от ветхости империи – это то, что Темучжин любил больше всего. Они, как правило, были богаты, но уже не так сильны, как в былые времена. Можно снискать вечную славу и обрести невиданные богатства, если сокрушить таких исполинов. Собственно, верховный вождь Хисарна и хочет начать.

Ситуация во взаимоотношениях готов с римлянами тоже неоднозначная. Вроде как им дали землю в Паннонии, где они сейчас и находятся, обещав снабжение из плодородных земель юга, но пищу никто не привозит, а если привозит, то задирает цену до неподъемной. И этот зимний набег подается сейчас как возвращение своего, то есть оплата защиты северных земель от гуннов. Только вот гунны сидят за Дунаем и пока что напоминают о себе лишь незначительными набегами, никогда не переходящими в крупные вторжения.

Эйрих понимал, что совет старейшин не решился бы на большой набег в любое другое время, кроме зимы. Зимой гунны ведут себя пассивно, потому что предпочитают воевать с большими запасами корма для лошадей, чтобы был прямо под ногами. Зимой корма мало, поэтому кочевники воюют в эту пору только в случае крайней необходимости.

Собственно, когда опасность от гуннов снизилась до минимума, было решено идти в набег на юг, чтобы набрать провизии на эту зиму. А в следующую… А в следующую зиму они снова пойдут на юг.

«План надежен, как китайский луобань[15], – подумал Эйрих. – И тоже непременно указывает на юг».

И всерьез задумался об этом неожиданном воспоминании. Когда-то давно, когда он был достаточно юн, но уже уверенно покорял племена татар, встретился ему китайский чэнсян, путешествовавший в повозке, напоминающей дворец. Монголы боялись его трогать, опасаясь гнева тогда еще могущественного императора. И была у чэнсяна диковинная повозка с деревянным человечком: как бы ты ни поворачивал повозку, человечек всегда будет указывать пальцем на юг. Темучжин тогда крутил повозку во всех направлениях, но палец деревянного истукана упорно поворачивал на юг…

Потом, когда Темучжин стал сильно взрослее и покорил северные земли Китая, китайцы сами принесли ему разгадку. Все дело было в напоминающем железо камне, который шлифовался до нужной формы и тщательно полировался. Свободно скользя по деревянной основе, этот камень перемещался только в одном направлении, острым концом на юг. Почему? Китайские ученые и сами не знали. Просто надо принять это как данность и жить дальше. Забавная игрушка, не более.

Валамир продолжал рассказывать обо всем услышанном на деревенской площади, а Видимир поддакивал ему. Эрелиева слушала их, приоткрыв рот в изумлении, а Тиудигото флегматично продолжала шить, будто бы для нее содержимое рассказа не является секретом. Вероятнее всего, Зевта держал жену в курсе, поэтому набег был ею ожидаем.

Эйрих сперва загорелся желанием отправиться в поход, но с горечью был вынужден признать, что еще слишком мал для такого. Вот лет через десять…

Выйдя из дома, парнишка вновь прошел к заднему двору и продолжил тренировку с луком. Когда в руках будет больше силы, следует начинать занятия с топором, который предстоит сделать из дерева и камня, а также с копьем. Привычный меч в обозримом будущем достать не удастся, потому что тут даже железный топор – это, в первую очередь, предмет роскоши и зримое доказательство успеха. Эйрих даже не знал, за сколько можно купить меч, ведь мечи есть только у вождя и троих дружинников, причем получены они были в бою. Даже без расспросов понятно, что мечи у готов не продаются.

С броней все обстоит еще хуже. Из двенадцати дружинников Бреты кольчуга есть только у десяти. Сам вождь носит чешуйчатую броню, отдаленно напоминающую хорезмийскую. Кольчуги тут тонкие, но даже их достаточно, чтобы удержать меч. Правда, против копья и топора они почти не защищают, поэтому целевым объектом для мальчика стала чешуйчатая броня. Эйрих планировал в будущем найти хороших кузнецов и сделать нормальный доспех с крупными стальными пластинами, с привычным шлемом и полной защитой конечностей. Это будет стоить баснословных денег, но деньги – это наживное дело.

«Надо вырасти и начинать участвовать в набегах, – решил Эйрих. – Там можно получить не только меч и доспехи, но и славу. А за славой идут люди».

Вдохновленный своими мыслями, он вскинул лук и сделал выстрел по щиту. Снова в сердце.

8 января 402 года нашей эры, Западная Римская империя, провинция Паннония

Снег накрыл их земли толстым слоем. Обильный снегопад пошел ночью, поэтому участники большого набега возвращались с трудом. Эйрих и Эрелиева были на улице и стреляли по щиту с тридцати шагов, поэтому увидели возвращающегося Зевту первыми.

– Отец! – помчалась к нему Эрелиева.

Зевта с улыбкой подхватил дочь и крепко обнял ее.

– Все спокойно? – спросил он.

– Да, отец! – часто закивала Эрелиева. – Но холодно.

– Идите в дом, – сказал Зевта, а затем широко заулыбался. – Набег был очень удачным, поэтому зима у нас будет хорошей.

Одет он был в новую медвежью шкуру, скрывающую кольчугу. Шубы раньше не было, а значит, отец взял ее в бою. Также руки его украшали многочисленные кольца и перстни, которые он либо снял трофеем, либо они достались отцу при разделе общей добычи. Несколько колец были из золота, поэтому можно сказать, что набег окупился только кольцами, но Эйрих не сомневался, что в обозе, заходящем в поселение, есть еще больше личной добычи Зевты: зерно, вяленое и копченое мясо, ткани и все остальное, чем обычно богаты земледельцы…

Зевта подошел к оберегу у входа и поклонился ему, после чего дождался, пока Эйрих и Эрелиева сделают так же. Эйрих считал, что домашний оберег следует уважать. Он ведь ничего не знает о местных духах и насколько они могут быть опасны. Поэтому мало ли… С него не убудет.

Вместе с отцом дети вошли в дом, где Тиудигото готовила ужин. Зима усложнила жизнь диким животным, поэтому в силки попадало гораздо больше жертв, чем летом и особенно осенью.

Зевта крепко обнял жену. Тиудигото выдохнула с облегчением, и настроение ее резко улучшилось. Набег длился долго, поэтому последние несколько дней она грустила, беспокоясь за мужа.

– Мы взяли девять поселений, – похвастался отец. – Римляне оказались слабыми и неспособными сопротивляться. Мы даже почти никого не убили. Зато добыча очень богатая! Эйрих, иди сюда!

– Да, отец? – подошел тот.

– Запах вареной зайчатины в доме – это твоя работа? – спросил Зевта.

– Да, отец, – ответил Эйрих. – Поймал в силки сегодня утром.

– Значит, не зря я нес это всю обратную дорогу… – произнес отец. – Держи, это теперь принадлежит тебе. Заслужил.

Он вытащил из-под шубы десяток стальных наконечников для стрел, а также камень для заточки. Щедрый дар, как ни посмотри, Эйрих оценил.

– Благодарю тебя, отец, – поклонился он.

Зевта потрепал его по голове.

– Но есть кое-что еще из новостей, – сообщил он. – В набеге погиб славный воин Мурул, ты знаешь его. У него есть сын и дочь, а также жена Фульгинс. Родни у них больше нет, поэтому жена Мурула с детьми переходит в наш род. Так решил Брета.

Новость не порадовала, потому что это целых три дополнительных рта…

– И даже это еще не все, – усмехнулся Зевта. – Мы взяли много рабов, которых пригонят в поселение завтра или послезавтра. На площади будет торг, но дружина выбирает первой. Думаю, возьму одного-двух крепких рабов, чтобы помогали вам по хозяйству. Летом надо вспахать поле и засеять его, потому что полагаться на удачу – грех в глазах Господа.

Он сообщил все это не для обсуждения и не в качестве предложения, от которого можно отказаться. Это факты, уже принятые решения, о которых Зевта посчитал нужным уведомить близких.

– Отец, – заговорил Эйрих.

Зевта посмотрел на него с неодобрением, будто ждал, что малец начнет отговаривать его или еще как-то перечить.

– Что? – спросил отец.

– Могу попросить взять раба, владеющего римской грамотой? – попросил Эйрих.

– Зачем? – не понял его Зевта. – Нам нужны крепкие рабы, чтобы могли пахать землю.

– Одно другому не мешает, отец, – резонно отметил Эйрих. – Было бы полезно знать римскую грамоту, чтобы понимать, как они думают.

Отец Григорий, деревенский священник, владел только готским, а также, очень слабо, языком греков. О греках Эйрих слышал, хотел выучить их язык, но Григорий владел этим языком настолько плохо, что не являлся подходящим учителем. Еще он знал пару слов на римском, но Эйрих тоже уже знал пару слов…

– Как тебе поможет это понимание? – скептически усмехнулся Зевта, вновь потрепав его по голове.

– В следующий раз будет легче узнать, где они прячут припасы и ценности, – выдал сногсшибательный аргумент Эйрих. – А если мы сможем читать их записи…

С логической точки зрения, его аргумент был неоспоримым. Но Эйрих не знал, что такое логика. Впрочем, это нисколько не мешало ему ею пользоваться.

Зевте не хотелось признавать правоту сына, тем более что ему показалось, будто бы сопляк ему перечит, но, с другой стороны, сын-то прав, и если в будущем, когда они пойдут в набеги на римлян уже с сыновьями… Пока остальные будут искать добычу самостоятельно, Валамир, Видимир и Эйрих просто поговорят с пленными у костра, с раскаленными углями в медных щипцах… Все-таки рациональное зерно пересилило, и Зевта улыбнулся сыну.

– Всегда знал, что ты странный, но умный, сынок! – произнес он. – Если там есть такие, то я возьму одного. Но чтобы науку учили хорошо, со всем прилежанием!

Эйрих с благодарностью поклонился. Пока он слабый и маленький, он будет часто бить поклоны разным людям, начиная от соплеменников и заканчивая вождями. Но так будет не всегда.

Ужинали они в торжественной обстановке, приправленной чуть более крепкой верой в благополучное будущее. Грубый ржаной хлеб сегодня был по-особенному вкусным, а заяц необычайно сочен.

9 января 402 года нашей эры, Западная Римская империя, провинция Паннония

Эйрих пришел на деревенскую площадь вместе со всей семьей. Детям хотелось посмотреть на невиданных доселе людей, а Зевта с Тиудигото должны были тщательно отобрать положенных себе рабов.

Народу на площади было полно: несмотря на утренний мороз, селяне вышли посмотреть на порабощенных чужестранцев. За женщин уже активно торговались молодые воины, участвовавшие в набеге, там даже началась драка между четырьмя претендентами за особо хорошенькую римлянку. Зевта же привел семью к скоплению охраняемых мужчин, одетых кто во что горазд. Столь длительный зимний переход может перенести не каждый, ведь даже дня на морозе без теплой одежды достаточно, чтобы насмерть околеть. Кому-то повезло не лишиться теплой одежды, поэтому такие чувствовали себя более или менее сносно, а некоторые были на грани смерти.

– Ниман Наус… – приветствовал Зевта тощего усатого мужчину зим тридцати.

Наус – это прозвище, означающее «мертвец». Эйрих слышал, что Ниман однажды в самом деле умер, но затем восстал из мертвых. Раньше ни о чем подобном он не слышал, за исключением слухов об Иисусе Христе, но молва ходит, будто с Ниманом все это было на самом деле. Сам Наус яростно отрицает, что в самом деле умирал, потому что это у людей Христа восстание из мертвых является чем-то хорошим, а исконные верования готов утверждают, что от мертвецов не следует ждать ничего доброго…

– Зевта, – кивнул отцу Ниман, – пришел за своей долей? Выбирай любых двоих, Брета запретил остальным выбирать, пока все дружинники не определяться, кого хотят взять в хозяйство.

Отец кивнул ему, после чего перевел взгляд на скопление рабов, глядящих на свою судьбу потерянными и потухшими от безнадежности глазами.

– Знаешь кого-нибудь из них, кто владеет римской грамотой? – спросил Зевта.

Эйрих же приблизился к рабам, после чего взял ветку с земли и начал рисовать там символы уйгурского письма, виденные им наиболее часто. Знать уйгурское письмо никто из них не мог, поэтому Эйрих надеялся лишь на то, что кто-то из рабов осмелится написать на снегу что-то свое.

– Я вообще не понимаю, на каком языке они говорят, – признался Ниман. – Возьми самых крепких, и дело с концом. Понимать они могут только тумаки и оплеухи, как собаки.

Проблема казалась неразрешимой… И тут к Эйриху подошел один из рабов. Он был худым, слабым, но глаза у него были умными. Черноволосый, кареглазый, на вид примерно зим восемнадцати-двадцати. Одет он был в обмотки из частей чужой одежды – вероятно, снимал вещи с трупов, чтобы хоть как-то согреться в дороге. Раб присел на корточки, взял короткую ветку и начал что-то писать. Эйрих сразу понял, что он не рисует, а именно пишет, уж больно складно и непринужденно появлялись символы.

– Вот этот, отец, – разогнулся Эйрих.

– Хилый он… – неодобрительно покачал головой Зевта. – Думаешь, он сможет пахать землю?

– Если надо будет, я буду помогать, – сказал Эйрих. – Он точно владеет грамотой, а значит, может научить нас говорить, как римляне.

– Ох, странный у тебя сын… – произнес Ниман.

– Странный, но зато умный, – усмехнулся Зевта. – Мы берем этого. А вторым мне нужен кто-то покрепче…

Глава пятая. Стрела

10 января 402 года нашей эры, Западная Римская империя, провинция Паннония

– Лук, – указал Эйрих на свой детский лук.

– Arcus, – без запинки произнес Виссарион.

Эйриху удалось установить, что новоиспеченного раба зовут Виссарионом, он грек по происхождению. О месте рождения и причинах появления в Паннонии говорить рано, потому что он совершенно не владеет готским языком и не понимает ничего даже в бытовых вещах. Виссариону, вероятно, не привыкать к рабству, потому что он быстро принял правила и делал все, что ему скажут. В отличие от второго раба.

Татий был римлянином, высокий и крепкий, видно, что всю жизнь хорошо питался. Он явно не ожидал, что попадет в рабство, поэтому уже пытался сбежать несколько раз. Это проблема, но не Эйриха, а родителей. Проще продать такого или прирезать, чем рисковать потерей лица или жизни.

– Стрела, – поднял Эйрих очередной предмет.

– Sagitta, – ответил Виссарион без раздумий.

Вот так, потихоньку Эйрих выучит хотя бы самые важные римские слова, а затем перейдет к освоению письменности. А письменность обещала быть сложной для освоения…

– Перо, – указал Эйрих на предмет.

– Pluma, – ответил Виссарион.

По плану занятий Эйрих еще пару часов будет запоминать новые слова, а также спрашивать усвоение готских слов с Виссариона, затем будут занятия с Эрелиевой, Видимиром и Валамиром, а потом – упражнения с луком и деревянным шестом, играющим роль копья.

Вопреки своим ранним опасениям, Эйрих не нашел времени скучать без государственных дел, здесь было чем заняться…

1 июля 402 года нашей эры, Западная Римская империя, провинция Паннония

Фульгинс, новая жена Зевты, а также Афанарик, сын Мурула, и Мунто, дочь Мурула, первоначально жили в собственном доме. Затем Зевта нанял пару простых воинов и разобрал дом Мурула, после чего был разбит шатер и разобран дом Зевты.

Началось это весной, как только сошли снега и потеплело. Их свистящая халупа, конечно, заслужила свою участь, как считал Эйрих, но ему не нравилось участвовать в строительстве нового дома из составных частей дома Мурула. Гораздо проще было бы построить новый дом с нуля, но это был не выход, и Эйрих это понимал. Не выход это потому, что все чувствовали, что в этих землях они не навсегда. Зачем строить основательный дом, если потом придется его бросить? А бросить придется, потому что гунны, может, и затихли, но это точно не конец их походов… И настанет день, когда придется бросать свои дома и уходить дальше на юг в поисках большей безопасности и нового счастья.

Поэтому они почти месяц страдали на изнуряющей стройке, прерываемой попытками Татия сбежать. Римлянина обычно выслеживал Эйрих, что было несложно, так как раб был прирожденным горожанином и не умел прятать следы. Что-то нужно было делать с этой его волей к свободе, но Эйриху было не до того.

Месяц мучений, и у них появился новый дом, вдвое превосходящий прежний полезной площадью. Места вокруг очага стало больше, но и людей было слишком много, чтобы все уместились в теплом пространстве.

– Господин, – обратился к Эйриху греческий раб на готском, – просить хочу.

Раб молол зерно на зернотерке, а Эйрих лежал на старой шкуре и бездельничал.

– Спрашивай, – разрешил ему Эйрих на римском языке.

– Могу я сделать очаг? – спросил Виссарион.

Бедняга Виссарион, видимо, сильно прогневил Тенгри, раз тот обрушил на него столько испытаний с раннего детства. Во-первых, Виссарион родился рабом. Это случилось где-то далеко на юге, за большим морем. Мать его была рабыней, отец был рабом, но потом его у них забрали, отправив за море, то есть сюда. Во-вторых, из-за довольно смазливой внешности Виссарион стал мальчиком для утех у своего господина. Устав Темучжина однозначно приговорил бы такого прелюбодея к смертной казни, но здесь другие нравы, поэтому никого не волновало, что там делает знатный господин у себя на усадьбе. В-третьих, Виссарион, со временем ставший покупщиком припасов, завел некие отношения со свободной женщиной, после чего женщину обратили в рабство, а Виссариона продали в Паннонию, в общественные рабы[16]. Ну и в-четвертых, он оказался в том самом первом поселении, на которое напали готы во время своего первого и пока что самого успешного набега.

Для Виссариона почти ничего не изменилось, разве что кормить стали чуть хуже, но зато ему теперь не нужно работать с бесконечными документами и считать доходы казны местного магистрата. Выяснение всех подробностей отняло у Эйриха почти час, несмотря на то что они сумели наладить между собой некоторое понимание. Сейчас их беседы представляют собой смесь готско-латинского, но чувствовалось, что скоро они освоят языки и начнут разговаривать нормально.

– Вот такой очаг? – указал Эйрих на кострище посреди дома.

Остальные домашние занимаются заготовкой дров, а Эйрих, подстреливший вчера целых трех куропаток, получил отдых от хозяйственных работ, дарованный лично отцом, который очень любил лесных куропаток. Видимо, эта любовь передалась Эрелиеве, потому что сестренка являлась знатной любительницей бульона из куропаток.

– Нет, – произнес Виссарион. – Caminus. Каменный очаг.

Эйрих не понял, что имеет в виду этот грек.

– Каминус? Зачем? – спросил он.

– Зима будет холод, – сообщил Виссарион. – Камень держать тепло. Я знать, как строить каминус.

– Что нужно для каминус? – спросил Эйрих.

– Камень, песок, глина, – перечислил Виссарион. – Тепло будет.

– Тогда делай каминус, – решил Эйрих.

8 июля 407 года нашей эры, Западная Римская империя, провинция Паннония

Шли годы.

Эйрих, занимавшийся с луком с пяти лет, к своему одиннадцатилетию, получил настоящий боевой лук, выменянный отцом на пару рабов, захваченных в очередном набеге.

В набеги готы ходили каждый год, обычно зимой. Римляне ничего не могли им противопоставить, хоть и пытались. Они ежегодно собирали ополчение, потому что их губернатор предпочитал игнорировать жалобы на бесчинствующих готов.

«Этой стране точно конец», – подумал Эйрих.

От феноменального успеха набегов больше всех благ получали вождь и его дружина, расширившаяся до двадцати человек. Эйрих, если не провалит грядущее испытание, станет двадцать первым. Правда, не полноправным дружинником, а молодым, то есть ему пока что не будет положена доля с трофеев.

Эйриху не нравился такой несправедливый подход, но влияния, чтобы хоть как-то изменить его, он не имел. Единственный шанс стать кем-то значимым – воинская слава. И в этом году, если все будет идти так, как идет, он поучаствует в набеге.

В прошлой жизни набеги были для него неотъемлемой частью жизни, потому что в степи есть лишь одно правило: если ты не нападаешь на соседей – значит, жди, что соседи нападут на тебя. Потребовались десятилетия, чтобы принести в степи мир. Умерли десятки тысяч людей, сотни тысяч лишились шансов на благополучное будущее, но зато монголы больше не нападали на монголов. Потому что был единственный и безраздельный владыка степей – Чингисхан. И его Яса – лучшее, что он когда-либо придумывал. Единый закон для всех, позволяющий править его гигантской державой.

В нынешних реалиях, естественно, придется пересмотреть кое-что, но только не ключевые элементы, а что-то придется добавить. Ему всей душой хотелось плюнуть на все и направиться в степи, чтобы жить единственно верным образом жизни, но он смотрел на мир глазами реалиста и понимал, что сейчас это будет большой глупостью. Мир всегда был опасен, но втройне опаснее он для юнца, решившего, что ему по силам добраться до родных земель, не зная, где они и кто там живет. И есть ли они вообще…

А так жить тут, если терпеть массу недостатков, можно. Главный недостаток – это нехватка мяса. Он сейчас живет так, словно Есугей, его почтенный отец, умер совсем недавно, и у семьи начались большие проблемы. Даже несмотря на то, что они регулярно ходят в набеги, мяса все равно слишком мало, нет привычных любому кочевнику напитков и закусок, приходится постоянно ходить на своих двоих, потому что нет вообще никакой лошади. Окажись взрослый Темучжин в такой ситуации, наверное, он сошел бы с ума. Сейчас же юноша почти привык. Но это не значит, что ему все тут нравится.

Настал вечер, до которого Эйрих, чтобы сэкономить силы, намеренно ничего не делал. И это было легко, потому что зерно мелют Виссарион и Татий, а мелкую дичь добывают братья с сестрой. Виссарион, к слову, уже очень хорошо изъяснялся на готском языке, а Эйрих освоил латынь, которую раньше называл римским языком, а также чуть-чуть продвинулся в письме.

Эйрих быстро смекнул, что Виссарион будет очень полезным, поэтому относился к нему достаточно хорошо, никогда не забывая и не жалея выделить ему дополнительной порции сочной зайчатины. Раб чувствовал хорошее к себе отношение и обучал Эйриха со всем усердием.

Но беда была в том, что Виссарион не был учителем. На многие вопросы, которые ему задавал Эйрих, у раба не было ответов. Зато Эйрих быстро сумел представить себе картину того, как работают римские магистраты. На первый его взгляд, они делают уйму ненужной работы. Но Виссарион знает не все, поэтому нужно будет, если планы продолжат воплощаться, найти новых людей, более сведущих в работе магистратов. Общая картина того, как римляне поддерживают порядок и единство в своей державе, сильно интересовала Эйриха. С профессиональной точки зрения.

– Татий, вынеси мой лук, – приказал Эйрих.

С Татием история вышла особая. Этот римлянин был родом из Италии, расположенной на западе, и он был слишком горд и свободолюбив, чтобы быть рабом, поэтому пришлось долго его воспитывать. А когда воспитание не возымело эффекта, Эйрих был вынужден прибегнуть к жестокому, но эффективному методу. Эйрих вскрыл пятки Татия и зашил в них конский волос. Бедняга чуть не лишился ног, но пережил горячку и теперь больше не может даже думать о побеге. Ему просто ходить больно, не то что бегать.

Метод был подсмотрен у китайцев, которые так экономили на охране для рабов. В степи необходимости так изгаляться над рабами нет и не было, поэтому метод практически не применялся, ведь рабам некуда бежать, но Эйрих вовремя вспомнил о подобной практике и применил ее на Татии. Еще пара лет примерного поведения, и Эйрих выдернет из его пяток стриженный конский волос, а пока пусть мучается. Нечего было так часто пытаться сбежать…

Домашние восприняли действия Эйриха не очень положительно, ведь все это походило на бессмысленное зверство, а Эрелиева еще неделю зеленела при виде ног раба, но затем Эйрих объяснил все Зевте и доказал, что так можно сэкономить время на поиске и отлове этого непокорного римлянина. Отец объяснение принял, но все равно, чисто для проформы, побил Эйриха розгами. За то, что действовал без его ведома.

Татий покорно склонил голову и поплелся в дом.

С утра Эйриху сказали, что сегодня день испытаний юных кандидатов в дружину. Традиционный обряд становления взрослым уже давно запрещен верховным вождем, потому что Христос против подобного, как говорит отец Григорий, но люди бы не поняли, не будь предложено им что-то взамен. И заменой стало испытание кандидатов в дружину.

Для Эйриха уже было заранее заготовлено место, так как для Бреты не секрет, что мальчик может попасть в мишень пять раз подряд не с пятидесяти шагов, а с сотни или даже со ста пятидесяти шагов, но остальные будут проходить испытание всерьез. Впрочем, Эйрих не собирался как-то филонить или увиливать от состязаний, поэтому проходить он все это будет честно. Благо тренировался он так, как остальные даже не пытались.

– Лук, господин, – с поклоном передал оружие Татий.

Римлянин исхудал на скромной пище, выглядел уже не таким сильным, как раньше, но такова цена непокорности. На больных ногах он выполнял хозяйственные работы, ходил много и испытывал боль при каждом шаге. Особенно тяжело ему было во время посевной, а также при сборе урожая.

Земледелие Эйрих не уважал, но его отношение к делу имело мало значения, потому что именно от зерна зависит их выживание. Можешь быть хоть тысячу раз кочевником, но то, как ты будешь жить, тебе продиктует твой желудок, а не разум.

В этих краях много мест, которые можно было бы использовать как пастбища, но Эйрих не сумел уговорить отца купить овец. Зевта не любил гуннов и считал, что уподобление гуннам – это урон чести. Слов, чтобы переубедить его, у Эйриха не нашлось. А ведь овцы – это не только вкусное и полезное мясо, но еще и шерсть, которую можно пустить на изготовление одежды.

Решение отца расстраивало, но поделать с этим пока что ничего нельзя. Единственная надежда – достичь четырнадцати, завести жену, построить отдельный дом и жить самостоятельно, своим умом. И в этом сильно поможет участие в набегах на римлян.

Повечерело. На площади разожгли костры. Селяне начали собираться. Эйрих закрепил на себе колчан, но не за спиной, как это делают готы, а на поясе, по-гуннски. Это вызывало неодобрение отца, но он, как опытный воин, прекрасно понимал, что каждый использует оружие так, как ему удобнее.

– Славный люд готский!!! – заорал отец Григорий.

Священник уже накидался в бражном доме, что было видно по красному лицу и нетвердой стойке.

– В сей славный день святого Феврония мы чествуем юношей, претендующих на места подле нашего вождя, могучего Бреты! – продолжил священник.

В отличие от остальных жителей безымянной деревни, отец Григорий тщательно брился, не позволяя себе отпускать бороду. Пусть он был готом, проповедовал арианскую веру, но от паствы своей умышленно дистанцировался. Эйрих давно следил за жизнью этого человека, потому что ему очень хотелось узнать подробности о вере во Христа и о том, соответствует ли она его представлениям о религии. Оказалось, что соответствует. Эйрих не нашел в этой религии отрицания единого Бога, поэтому мог спать спокойно. Ариане могут называть Тенгри как хотят, это ведь просто люди, а вот другие христиане…

У других христиан, по словам отца Григория, есть непонятный концепт с триединством единого бога, который Эйрих, честно говоря, не понял.

«Как может бог состоять из трех? – в очередной раз задал он себе вопрос. – Только нечестивые колдуны могут такое придумать, ведь бог может быть только один, Тенгри, остальное – колдовство и волхование».

Во время формирования своей державы Темучжин старался не трогать людей из-за их религиозных взглядов. В степи верили в разных богов, верующих было много, поэтому, если навязать всем своего бога и свое видение, то это станет неискоренимой причиной для раздора. Внутренний религиозный раздор, когда ты ведешь войну со всем миром, это губительно. Поэтому Темучжин действовал, как лис: верховный бог может быть только один, но называть его могут по-разному. Многобожцев в степи было мало, их мнения можно было не спрашивать, а остальные с охотой приняли новое установление. И несторианцы, и буддисты, и тенгрианцы… Это работало там, должно работать и здесь.

А христиане юга (не все, конечно, но многие) придумали какую-то Троицу, резко конфликтующую с тем, к чему привык Эйрих. Когда он обретет силу и власть, надо будет разобраться со всем этим. Арианство его полностью устраивает, поэтому оно станет доминирующим, когда Эйрих захватит и покорит тут все…

Это были весьма смелые заявления, даже несмотря на то, что юноша ими ни с кем не делился, но Темучжин уже захватывал почти всю вселенную один раз. Поэтому у него были основания полагать, что и здесь он сможет повторить прежний успех.

Отец Григорий говорил что-то еще, но его не слушал не только Эйрих, но и примерно половина собравшихся. Люди перешептывались, тихо спорили о вероятном победителе, а также рассуждали о возможности осеннего набега. Мальчик слушал доносящиеся до него беседы внимательно, так как в такой вот молве могут скрываться интересные сведения.

Но долго священнику говорить не дал вождь, вручив тому рог с медом. Священник быстро заткнулся, заглушив свою речь жадными глотками.

– Сначала воины докажут свое мастерство в танце, затем – в схватке на копьях, потом – в метании топоров, а затем и в искусстве стрельбы из лука или метания дротиков, – заговорил, тоже изрядно хмельной, вождь Брета. – Мансра, музыку!

К этому этапу Эйрих был готов. Темучжин танцевать не любил и считал, что танец – недостойный воина вид развлечения. Некоторые монголы были с этим не согласны, но где они теперь? Готы же танцевать любили, особенно после хмельных возлияний…

Претендентов было тридцать семь человек: ради испытания приехали юноши из всех соседних деревень, также участвующих в набегах. Эйрих был самым юным из них, поэтому остальные на него смотрели снисходительно.

Под ритмичную струнную музыку начался коллективный танец, где надо было показать свою удаль и подвижность. Это на самом деле не учитывалось в испытании, но танцевать было нужно, потому что, по представлению готов, воин должен быть хорош и в битве, и в празднестве.

После танца их разбили на пары и устроили бой на копьях с набитыми конским волосом мешочками вместо наконечников. Тут Эйрих наглядно продемонстрировал, почему он заслуживает существенно большего, чем снисходительное отношение.

Рослые юноши, более крепкие физически, выглядели на его фоне как мешки с соломой. Нанося меткие и болезненные удары, активно маневрируя и не позволяя даже коснуться себя, Эйрих одолел семерых претендентов подряд, после чего Брета засчитал ему успешное завершение этапа состязаний. Он понял, что Эйрих может проиграть тут только случайно.

Метание топоров – это очень ситуативный боевой навык. Бросив топор во врага и промахнувшись, ты остаешься без оружия и рискуешь умереть бесславно. Поэтому Эйрих метание топоров не уважал, но все же занимался им, пусть и эпизодически. Тут его навыки явно были недостаточно выдающимися, потому что из пяти бросков он попал только двумя, но этого хватило, чтобы перейти в следующий этап.

К стрельбе из лука или метанию дротиков добралось лишь шесть претендентов.

Вдоль стрельбища разместили восемь больших костров, поэтому светло было как днем.

– Пятьдесят шагов? – спросил Ниман Наус, дружинник Бреты.

– Сто, – уверенно заявил Эйрих.

Ниман Мертвец не удивился, лишь почесал подбородок и поднял щит с мишенью, чтобы отнести его на сто шагов. А вот многие селяне повздыхали под впечатлением, потому что все знали, что даже Хумул, знатный охотник, редко позволяет себе стрелять дальше семидесяти шагов. Но Эйрих был уверен в себе, потому что даже Хумул не имеет такого опыта стрельбы, как Эйрих. И речь не о прошлой жизни.

Остальные претенденты луком не владели, поэтому метали дротики с двадцати шагов – это много для дротиков, но и в дружину кого попало не берут. Впрочем, даже если Эйрих сейчас попадет всего пару раз, можно сказать, что он прошел испытание.

Вскинув лук, Эйрих оценил направление ветра, прикинул расстояние, которое явно было чуть меньше, чем сто шагов, а затем начал стрелять. Стрелял он быстро и демонстративно, чтобы ни у кого не осталось сомнений в том, что он лучший лучник в этом поселении.

Пять стрел попали не просто в мишень, а в очерченный красной краской круг, причем одна из них благодаря удачному стечению обстоятельств, вонзилась рядом с центром.

Лук, добытый Зевтой в набеге, был далеко не самым качественным, но когда речь идет о стрельбе из лука, решающее значение имеет не лук, а лучник, и Эйрих только что доказал всем, что это утверждение истинно.

Простой люд был восхищен результатами стрельбы, Эйриха громко хвалили, кто-то даже подошел поближе и похлопал его по плечу. Но Эйрих не особо радовался, лишь сдержанно улыбнувшись, потому что по монгольским меркам он показал посредственный результат. Монгольский воин с подобной дистанции должен попадать в настолько огромную мишень на скаку.

– Я горжусь тобой, сын, – подошел к Эйриху Зевта.

– Спасибо, отец, – поклонился ему тот.

Остальные претенденты большей частью провалили испытание, но один сумел поразить мишень всеми дротиками. Вероятно, сегодня дружина Бреты пополнится двумя молодыми дружинниками.

Эйрих собирался идти домой, так как считал, что сделал все от него зависящее, но его остановил отец.

– Ты куда? – спросил Зевта.

– Домой, – ответил Эйрих.

– Не торопись, ведь мы скоро пойдем в бражный дом, впереди празднование, – сказал ему отец. – Надо выпить минимум по два рога медовухи, ведь ты с сего дня взрослый муж.

2 августа 407 года нашей эры, Западная Римская империя, провинция Паннония, г. Скупы

На крупный римский город нападать было слишком рискованно, к тому же готы опасались уходить от своих земель слишком большими отрядами. Однако богатства и славы хотелось здесь и сейчас, поэтому Брета решил, что набегу быть, но лишь половиной воинов.

Это был первый в новой жизни набег Эйриха, но он за прошедшие годы достаточно много узнал о том, что именно готы понимают под набегом. Оказалось, что это очень простая вещь, исполняемая тоже очень просто. Надо лишь найти подходящее римское поселение, где было слишком мало вооруженной охраны, а лучше найти виллу какого-нибудь богатенького патриция, где есть запасы на зиму, много скота, золота, серебра и ценностей. Но главное – рабы. Римские женщины особо ценятся в среде готов, потому что их можно выгодно продать гуннам, кочующим сейчас за Дунаем.

Эйрих же хотел найти умных римлян. Кого-то, кто будет умнее Виссариона. Философы, богословы – они очень много знают о Риме и его устройстве, а Эйрих чувствовал нутром, что скоро эти сведения будут очень важны, потому что все эти систематические набеги не могут продолжаться вечно. Да, Рим сейчас слаб, но в то же время Рим сейчас сильнее всех. И готов ждет жесточайшее горе, если они будут надеяться только на удачу. Причем, возможно, гораздо раньше, чем можно полагать… Эйрих пошел в набег не только ради денег и славы, но и за информацией.

Местность по мере продвижения дальше на юг особо не менялась, но стало меньше лесов, больше пеньков, оставшихся после римских лесозаготовителей.

«Зачем-то ведь им нужно очень много леса… – озаботился вопросом Эйрих. – Китайцы тоже нуждались в больших количествах древесины, но они строили из нее дома, корабли и тратили дерево на обогрев своих домов…»

– Схватить их! – приказал Брета, когда они вышли из леса и увидели пару римлян, ведущих телегу с ослом.

Рядовые воины догнали бросивших телегу римлян и пинками с зуботычинами привели пленных к вождю.

– Эйрих, говори с ними, – приказал Брета. – Узнай, где самая богатая вилла.

Эйрих подошел к стоящим на коленях римлянам. Один был совсем молодым, а второй прожил около тридцати зим, не меньше. Судя по металлическому ошейнику, старый был рабом, а молодой из свободных.

– Кто вы такие и откуда держите путь? – спросил Эйрих на латыни.

– Меня зовут Прокулом, а этот раб – Бардилис, – ответил молодой. – Мы работаем на господина Кастора, эдила Скуп.

– Скупы – это город, стоящий в десятке миль на юг? – уточнил Эйрих.

– Да, – ответил Прокул.

– Где вилла Кастора? – спросил Эйрих. – Сам Кастор там?

– Вы прошли мимо нее пару миль, – ответил Прокул. – А сам господин Кастор уже давно здесь не появлялся. Он живет в Константинополе, а делами тут заправляет его приказчик Сергиус.

– Мы прошли мимо виллы большого человека из ближайшего города, – сообщил Эйрих Брете на готском языке. – Самого большого человека там давно не было, но зато есть приказчик, который может много знать о делах и расположении других вилл.

Из-за готов окрестности Скуп стали слишком опасными, чтобы римские патриции могли жить тут, как в старые добрые времена, поэтому грабить сейчас удавалось лишь различных слуг и простолюдинов. Впрочем, зерно – оно везде зерно…

– Пусть расскажет, какие еще есть виллы вокруг, – потребовал Брета.

Вождь был доволен тем, что обзавелся надежным переводчиком. Были и другие переводчики, воины намеренно учили латынь, чтобы была возможность понимать своих жертв, но Эйрих, в отличие от остальных, еще и владел грамотой. Плохо владел, на самом деле, но Брете об этом знать необязательно. Вождь считает Эйриха самым умным в своей дружине, поэтому постепенно начинает все больше доверять ему. Ведь если человек полезен, значит, ему можно доверять…

«Страшная ошибка», – подумал Эйрих, после чего вернулся к опросу.

– А этот на каком языке говорит? – спросил он, указав на раба.

– Он из иллирийцев, говорит на своем, – пожал плечами Прокул. – Господин, я сделаю все что угодно, но не убивайте, пожалуйста…

– Ты понимаешь меня? – спросил Эйрих у Бардилиса на латыни.

– Да, понимать, – кивнул раб.

– Этот человек не лжет нам? – спросил Эйрих, указав на Прокула.

– Он правда сказал, – ответил Бардилис. – Если дадите свобода, я скажу, где Кастор жить в других местах.

– Что он говорит? – заинтересовался ничего не понимающий Брета.

– Он говорит, что если мы дадим ему свободу, то он расскажет о других местах, где живет большой римский начальник, – перевел Эйрих.

– Этот такое говорил? – указал Брета на Прокула.

– Нет, – ответил Эйрих.

– Тогда он нам не нужен, – решил вождь.

Эйрих вытащил из петли топорик и нанес резкий удар по голове Прокула. Римлянин не успел даже испугаться, потому что умер еще до того, как упал на пыльную дорогу с расколотым черепом.

– Веди нас к вилле Кастора, – приказал Эйрих Бардилису.

Набег начался и обещал быть очень окупаемым…

Глава шестая. Под абрикосами

2 августа 407 года нашей эры, Западная Римская империя, провинция Паннония, вилла эдила Кастора

– А-а-а-а!!! Тревога!!! – заорал римлянин на бревенчатой вышке. – Трев…

Эйрих вышел из-за кустарника, вскинул лук и произвел выстрел. Стрела, нацеленная в грудь, попала в глотку римского стража, утопив его крик в хрипе. Результат вышел даже лучше, чем ожидалось, но однозначно хромает точность. Мастерство – это когда в деле минимум удачи и максимум навыка.

Дружина вождя шла второй линией, перед ней наступали обычные воины, единственной задачей которых было смять возможных защитников едва укрепленной виллы. Если обычные воины обламывают зубы, то в дело вступает дружина, которая выступит против уже ослабленного противника. Если обычные воины сметают защитников, то первыми грабить идут дружинники и вождь.

Несправедливо, да, но дружина стала дружиной не просто так, а за былые заслуги, поэтому всегда получает лучшее. Обычные воины, если не согласны с таким положением вещей, могут не участвовать в набеге.

Когда у Эйриха будет своя армия, он внедрит в нее свои старые порядки: три пятых добычи достается обычным воинам, участвовавшим в битве, одна пятая – командиру, организовавшему победу, а одна пятая – великому хану, который организовал войну. Это более справедливо и не вызывает даже безмолвного недовольства.

Сейчас же Эйрих и Вульфа, два молодых дружинника, участвуют в битве на правах дружинников, но в грабеже участвуют на правах обычных воинов. Вульфа неплохо метает дротики, но у него нет брони и хорошего оружия, поэтому он не лезет на передовую, в отличие от Эйриха. А последний понимает, что если будет чесать нос во время набега, упустит добычу. Поэтому Эйрих сейчас поддерживал воинов своим луком, стреляя в раскрывшиеся цели. К сожалению, таких целей было мало. Охрана виллы представляла собой сорок человек с мечами и овальными щитами, выкрашенными в синий цвет.

Лавина готских воинов врезалась в тонкий строй охранников, пробила его, а затем началась рубка, где потерявшие волю к сопротивлению римляне умирали под ударами топоров.

Эйриху было жаль кольчуги, которые потом придется чинить.

«А чего их жалеть? Все равно мне ничего не достанется…» – мысленно посетовал он.

На добивание охраны ушло чуть меньше десяти минут, а затем к вилле направилась дружина. Рядовые готские воины, пока еще действовал их звездный час, врывались в помещения и вытаскивали оттуда живых людей, преимущественно мужчин, но не обошлось и без женщин.

Эйрих поместил лук в самодельный саадак, вынул топор из петли на ремне и решительно направился к вилле. Когда он вошел в декоративные решетчатые ворота, встроенные в белую кирпичную стену, рядовые воины уже добили охранников и начали стаскивать тела к колодцу из белого камня.

Кровавые полосы «украсили» брусчатку, ведущую к П-образному зданию виллы. Особо наглые активно шарили по карманам покойников, видимо, сугубо из спортивного интереса: добычу все равно придется сложить в общий котел, из которого потом все «честно» распределят вождь и его дружинники.

Пропустив мимо себя двух воинов, с похотливым смехом вытаскивающих из дома женщину, с груди которой они уже успели содрать столу, Эйрих прошел вглубь здания, чтобы найти кабинет хозяина. Документы, вот что его интересовало.

С неким затаенным предвкушением он обыскивал это помещение, чтобы наконец-то использовать обретенные навыки на практике.

Несмотря на то, что Эйрих из прошлой и этой жизни знал истинную силу письменности, она все равно воспринималась им как нечто магическое. Возможно, это ощущение было родом из прошлой жизни, где он так и не удосужился коснуться таинства грамоты.

В одном из помещений парень обнаружил готского воина, затаскивающего сопротивляющуюся девицу, явно из простолюдинок, в угол.

– Чего забыл здесь? – развернулся воин к Эйриху.

– Ты бы не портил товар зазря, – посоветовал ему юноша.

– Учить меня вздумал? – окрысился воин. – Один набег не успел завершить, а уже других поучаешь?

– Я не буду скрывать, что девку попортил именно ты, – пожал плечами Эйрих. – Нужны проблемы – делай, что делаешь. И будь готов к последствиям.

Гот, имени которого Эйрих не знал, обернулся на вжавшуюся в угол девицу. Отчаянно прорычав серию неразборчивых ругательств, он сплюнул на пол и решительно зашагал на выход.

– Если не хочешь, чтобы тебя изнасиловали раньше времени, иди за мной, – решил поработать на общее благо Эйрих.

Говорил он на латыни, поэтому девица его поняла. Он увидел это в ее серых глазах, в которых блеснуло понимание.

– Или оставайся тут, но тогда я не ручаюсь за твою честь, если таковая еще есть, – улыбнулся Эйрих. – У меня мало времени, поэтому решай быстрее. А лучше… Лучше скажи, где кабинет хозяина виллы. Еще лучше – проведи меня к нему.

Девица была парализована страхом, поэтому не смела даже двинуться, словно Эйрих был ядовитой змеей, которая укусит сразу же, стоит ей шелохнуться.

– Живее! – прикрикнул на нее Эйрих.

Бодрящий окрик подействовал благотворно, поэтому девица отлипла от стены и встала перед ним, покорно склонив голову.

– Веди меня, – приказал Эйрих.

Девица поплелась по коридорам, он пошел вслед за ней. Она пугалась проходящих мимо готов, вытаскивающих ценное имущество во двор, но Эйрих сказал, что она с ним, поэтому все вопросы и нездоровые интересы разрешались походя.

Войдя в указанное девицей помещение, Эйрих сразу же подбежал к шкафу, буквально набитому пергаментами. От Виссариона он знал, что всякую повседневную ерунду пишут на восковых табличках – церах[17], а по-настоящему важные вещи доверяют только пергаментам, ибо церу легко можно испортить, а пергамент при бережном отношении может храниться десятилетиями.

Первый выхваченный из шкафа пергамент содержал в себе долговую расписку на пятьсот семьдесят девять золотых аурелиев. Сумма, как понял Эйрих, баснословная. Концепт долговых расписок он знал еще из прошлой жизни. Китайцы грешили тем же самым, но Темучжин решил, что это губительно для рода людского и запретил ростовщичество в своей Ясе[18]. Карался как тот, кто дал деньги в рост, так и тот, кто взял их на таких условиях. Пятьсот плетей первому, семьсот – второму, потому что взявший деньги на невыгодных условиях однозначно дурнее того, кто их дал. Первый хотел нажиться, а второй просто умственно отсталый. Было жаль, что нельзя спросить у должника этой долговой распиской. Сумма ведь большая и на нее можно много что купить…

Целая полка в шкафу была выделена исключительно долговым распискам разных людей с указанием их полных имен, что, безусловно, являлось ценной информацией, но в перспективе.

Вторая полка являла собой документооборот, прибыль, убыль – это все, что смог понять Эйрих. Его компетенции явно не хватало, чтобы легко разбираться в подобных бумажных хитросплетениях, но этого и не надо пока что.

Зато следующие три полки, ради которых пришлось приволочь к шкафу табуретку, содержали чьи-то труды. Возможно, это греческая или римская философия, которой Эйрих страстно хотел обладать, возможно, исторические труды, что тоже было бы попаданием в сердце, а может, любовные романы, со слов Виссариона, вечно популярные у патрициев. Так или иначе, это текст, который поможет лучше понимать римлян.

– Счетоводы присутствуют на вилле? – осведомился Эйрих, отвлекшись от беглого чтения очередного пергамента. – Кто отвечал за ведение документации?

Девица промолчала.

– Если будешь молчать, я отдам тебя воинам, – предупредил ее Эйрих.

Она уже фактически трофей, и участь ее незавидна, но ей это еще неизвестно, поэтому пусть считает, что это в его власти.

– Счетоводством занимался Филарет, – ответила девица, – но приказчиком был Хрисанф.

– Идем на улицу, – направился к выходу Эйрих.

Будущих рабов уже поставили на колени вдоль длинной стены дома. Группа воинов нарезала веревки и вязала их, чтобы обозначить новый статус. Среди них сидел и Бардилис, для которого фактически ничего не изменилось, кроме хозяев.

Женщин собрали на противоположной стороне дворика, где сейчас наблюдалась наибольшая концентрация готских воинов, в том числе и дружинников.

– О, Эйрих нашел еще одну! – радостно воскликнул Вульфа.

Будь Эйрих его возраста, может быть, тоже не мог бы ни о чем думать, кроме как о женщинах, но за плечами у него целая жизнь, и парень отчетливо понимал, что сейчас золотое время, которое надо посвятить не женщинам, а делу. Женщинам можно уделить хоть остаток жизни, когда под властью Эйриха вновь будет огромное государство…

– Уведи ее к остальным, – сказал Эйрих.

– Ты мне не указ, – с вызовом произнес Вульфа.

– Тогда не уводи, – пожал плечами Эйрих и направился к рабам мужского пола.

– Мы не закончили говорить, – придержал его за плечо Вульфа. – Ты нарываешься, Эйрих.

– Лучше бы тебе убрать руку с моего плеча, – порекомендовал ему Эйрих, безразличным взглядом уставившись в стену виллы. – Тогда не случится ничего, о чем ты будешь горько жалеть.

– А если не уберу? – решил усугубить ситуацию Вульфа.

Эйрих опустил руку к ножу на поясе, резко развернулся и выхватил нож, после чего приставил его к глотке Вульфы, успевшего только вздрогнуть.

– Мы не ровня, запомни это, – процедил Эйрих зло. – Отнять твою жизнь – плюнуть да растереть. Ты не стоишь вообще ничего и навсегда останешься жалким забойным скотом. Еще раз поднимешь на меня руку – я убью тебя. Больше предупреждений не будет. Ты отчетливо понял меня?

Вульфа молчал, с покрасневшим лицом, с яростью в глазах, было видно, как он жаждет высказать все, что думает об Эйрихе, но этот его порыв сдерживал холодящий кожу острый металл, упертый ему в глотку.

– Не слышу тебя, – произнес Эйрих безэмоциональным тоном.

– Я понял тебя отчетливо… – тихо произнес Вульфа.

– Не стой у меня на пути, – предостерег его Эйрих.

Поместив нож в поясные ножны, он продолжил движение к рабам.

– Я вызываю тебя на поединок! – набрался смелости Вульфа.

Сначала Эйрих хотел рассмеяться, но затем вспомнил, что они с недавних пор официально взрослые мужи, поэтому слова этого неразумного сопляка нужно воспринимать всерьез.

– Я принимаю твой вызов, – хмыкнул он. – Готовься, поединок состоится после набега.

Потеряв всякий интерес к Вульфе, Эйрих дошел-таки до уже почти состоявшихся готских рабов и начал внимательно их рассматривать.

– Кто из вас Филарет, а кто Хрисанф? – поинтересовался он.

– Я Хрисанф, – мотнул головой парень зим двадцати пяти.

– А Филарет где? – оглядел остальных Эйрих.

– Нету его больше, – ответил Хрисанф.

– Филарет был счетоводом, так? – уточнил Эйрих. – Наиболее ценный из вас. И где же он?

– Ваши… м-хм… его, ну, это самое, того… – не совсем понятно выразился Хрисанф.

– Говори предельно понятно, – приказал ему Эйрих.

– Завели за дом и… это… – Хрисанф замялся. – Зарезали.

Эйрих прервал эту необычную беседу и пробежался за здание виллы. А там среди небольшого садика плодовых деревьев лежали трупы с перерезанными глотками. Видимо, этих людей посчитали слишком старыми, чтобы они могли стать хорошими рабами. Филарет, гипотетическая кладезь знаний о финансовых делах патриция Кастора и римском делопроизводстве, уже начал остывать в таком живописном месте. Под абрикосами.

В этот раз Эйрих почувствовал настоящий гнев. И именно сейчас он решил, что в его армии, в его племени все будет совершенно иначе.

– Вождь, – подошел Эйрих к Брете.

Этот сидел под навесом возле комнатушек для рабов, считая барыши. Сундучок с серебром был открыт, а на столе постепенно росли горки из монет разного номинала. Пусть с латынью у Бреты дела обстоят очень плохо, но деньги он считать умел и любил.

– Я сильно занят, Эйрих, – недовольно посмотрел вождь на неурочного посетителя.

– Мне нужны люди и телега, чтобы безопасно перевезти римские пергаменты в деревню, – сказал Эйрих.

– Зачем тебе это? – отвлекся от подсчета денег вождь.

– Хочу больше знать о римлянах, – честно ответил Эйрих.

– Зачем о них знать что-то еще? – удивленно спросил Брета, уронив пару монет со стола. – Они слабы, не могут защищать себя! Я боялся их раньше, но теперь понимаю, что Аларих был прав.

Аларих – это верховный вождь другого племени готов, которых изредка называют западными готами.

«Визиготы – это более успешные родственники, купающиеся в золоте, – подумал Эйрих. – А мы кочуем с мелким стадом и довольствуемся крохами…»

– Рим не так слаб, каким может показаться на окраинах, – вздохнул мальчик, – поэтому нужно узнать о нем больше, чтобы узнать по-настоящему слабые места. Через эти пергаменты можно узнать, где самые богатые города римлян, каких людей можно взять в полон и потом обменять на телеги с золотом…

Брета любит деньги. Причем этот человек любит не то, что за них можно получить, а сами деньги. Ну, нравится ему серебро и золото, такой уж он человек… И Эйрих заговорил на его языке, чтобы пробиться через толщу нежелания тащить домой непонятные куски кожи.

– Тогда я жду, что ты покажешь мне новые места для набегов, – произнес вождь. – С остальными вождями договоримся как-нибудь, но места должны быть поистине богатыми и беззащитными.

– Тогда мне нужен один из рабов, Хрисанф, – выдвинул встречное требование Эйрих.

– Можешь забрать его в счет своей доли, – махнул рукой Брета.

Неприятно лишаться даже скромной воинской доли, но…

– Я согласен, – сказал Эйрих.

– Добыча с того римлянина на башне исключительно твоя, – довольно усмехнулся Брета. – Никто не имеет права претендовать на того мертвеца, ведь его точно убил ты мастерским выстрелом. Я сразу почувствовал, что в тебе есть толк, Эйрих. Держись меня, и вместе мы пойдем очень далеко…

– Да, вождь, – поклонился Эйрих.

– Ступай, – отпустил его довольный разговором Брета. – И езжай в деревню вместе с обозом, изучай римские записи, ищи мне подходящие цели…

4 августа 407 года нашей эры, Восточная Римская империя, г. Константинополь, Большой дворец

Флавий Аркадий, император Римской империи, усталым взглядом смотрел на представление лучших актеров. «Троянцы» Еврипида – трагедия древняя и нетребовательная к декорациям. Нет, декорации здесь были, причем богатые и сравнительно масштабные, но они не идут ни в какое сравнение с настоящим театром.

А император устал. Ему было лень идти в театр, поэтому актеры-трагики сами пришли в его дворец и дали образцовое представление. Но… Это все равно не то.

Император не знал, чего хотел. И если раньше он бы потратил много сил на удовлетворение этого зудящего на краю сознания желания, то сейчас ему было банально лень что-то предпринимать. Потому он терпел скуку, перебарывал лень и смотрел на представление.

Этот тощий и внешне слабосильный человек пребывал в меланхолии. От императорских дел он фактически самоустранился, неофициально передав реальную власть Флавию Антемию, консулу Западной и Восточной Римской империи[19] и префекту претории… На самом деле император просто позволил ему утянуть всю исполнительную власть из собственных рук.

– Еще раз, – потребовала малышка Пульхерия, когда актеры поклонились.

Толстенькая девочка в украшенном жемчугом платье аж подпрыгивала на своем маленьком троне в особо эмоциональные моменты. Купольный зал, играющий роль зала тронного начиная с правления Аркадия, отзывался многочисленным эхо, повторяющим смех Пульхерии. Девочка смеялась там, где актеры старались вызвать слезы, а там, где надо было смеяться или радоваться, она не реагировала вообще никак. Еще пару лет назад Аркадий обеспокоился бы, но не сейчас. Возможно, меланхолия окончательно взяла верх над Аркадием после смерти любимой жены. Элия Евдоксия, единственная его жена, любимая, мать пятерых его детей, ушла три года назад…

Аркадий не видел смысла существовать дальше, но прервать это бессмысленное существование не позволяла религия. Империя его уже не волновала, не волновали доносящиеся слухи, порочащие его благоверную жену и твердящие, что Феодосий – не его сын… Это неважно, даже если бы было правдой.

«Там, на небесах… – подумал Аркадий. – Ничего не важно».

Самоустранившийся от власти император – это лучшее, что может сидеть на троне. Так считал Флавий Антемий.

Пока император смотрел представление, Антемий сидел в соседнем зале и разбирался с последствиями чужих и своих решений. Чужие решения – пускать варваров в пределы империи. Свои решения – упустить эту беду из виду, полностью посвятив себя придворным интригам. А беда грозила стать огромной, с перспективой перетечь в трагедию, а из нее – в катастрофу.

– Насколько велик ущерб? – спросил Флавий Антемий у комита священных щедрот[20] Флавия Валерия.

– В крупные города вторгались лишь дважды, были атакованы Сирмий и Диррахий, – сообщил комит. – Но это малые отряды, их набег успешно отразили…

– Я не спрашиваю о военных делах, – раздраженно произнес Антемий, а затем начал заводиться. – Я спрашиваю тебя: каковы наши материальные потери?

– Крупные города не страдают, у готов недостаточно сил и духа на их осаду, – зачастил комит. – Но они грабят поселки и виллы знатных людей. Латифундии Паннонии в этом году едва ли передадут зерно в казну…

Да, проблему надо как-то решать. Срочно.

– Акакий! – крикнул имперский консул. – Пригласи на вечер комита Иоанна.

– Того самого, господин? – заглянул в кабинет верный слуга.

– Того самого, Акакий, – кивнул консул.

Слуга вновь скрылся, а Флавий Антемий тяжелым взглядом уставился на комита священных щедрот.

– Думаешь, наверное, что я злой человек? – спросил консул.

– Нет, – ответил Флавий Валерий.

– Он достаточно долго забавлялся с императрицей. Пора отрабатывать съеденный хлеб и оправдывать гордое звание комита священных конюшен, – с серьезным лицом произнес консул.

А затем они оба рассмеялись.

6 августа 407 года нашей эры, Западная Римская империя, провинция Паннония, безымянная деревня в лесу

– Я могу решить дело миром, – произнес отец, почему-то чувствующий себя виноватым. – Моего влияния на вождя…

– Нет, – впервые в жизни перебил его Эйрих. – Я принял вызов. Я убью его.

Они сидели перед каминусом, который на поверку оказался римской печью, коих Эйрих на вилле Кастора увидел целых восемь штук.

Виссарион работал не на страх, а на совесть, потому что сам спал возле этой печи длинными ночами. Печь, как давным-давно объяснил раб, долго держала тепло в своих камнях, поэтому дров нужно не так много, а дома всегда тепло, даже осенью. Зимой, конечно, прохладно, но на то есть теплая одежда…

– Он выше и старше тебя, – напомнила Тиудигото.

– Я убью его, – повторил Эйрих.

Вокруг печи собралась вся семья, даже Фульгинс с Афанариком и Мунто. Вторая жена отца, к слову, была на сносях, поэтому скоро ожидается еще один претендент на отцовское наследство. Или претендентка.

– Какое оружие ты выбрал? – спросил Валамир.

– Топор и щит, – ответил Эйрих. – Как предками заповедано.

Его настоящие предки разбирались между собой несколько иначе, но предки в его новой жизни жить не могли без судебных поединков и убивали друг дружку регулярно.

– Уважаю твой выбор, сын, – произнес Зевта. – И Брета отнесется к нему с уважением. Родился как гот, и поступаешь как гот.

– Благодарю, отец, – изобразил поклон Эйрих. – Мне надо подготовить топор и снаряжение…

Снаряжением ему служили кольчуга и шлем римского охранника. Кольчуга была тонкой, с рукавами по локоть, а еще нуждалась в подгонке, ее требовалось укоротить и заузить. Шлем тоже крупноват, но это компенсируется подтулейными ремешками, надежно закрепляющими железный котелок с нащечниками на голове.

Мало надежды на кольчугу и шлем, когда речь идет о топоре, но схватку на мечах Эйрих запросить не мог, потому что тогда бы Вульфа сказал, что у него нет меча и нужно выбирать что-то еще. А топоры есть у всех, и отказаться невозможно.

Завтрашний день будет серьезной заявкой. Вульфа заплатит за дерзость, а Эйрих покажет, что лучше бы с ним начать считаться, потому что он мастер не только лука. Но все это завтра, а сегодня нужно как-то укоротить кольчугу и заточить топор.

Глава седьмая. Род господ

6 августа 407 года нашей эры, Западная Римская империя, провинция Паннония, на площади безымянной деревни

– Есть ли желающие вступить в этот спор между двумя мужами? – спросил старейшина Дропаней.

Бородатый старик, зим сорока, обвел тяжелым взглядом всех собравшихся. Ему, судя по настроению, не нравилась идея, когда двое молодых воинов, едва успев стать взрослыми, тут же решают убить друг друга в поединке под глазами бога. Идея не нравилась еще и отцу Григорию, который считал любые судебные поединки делом богопротивным.

– Христос против, – произнес священник.

Но его слова проигнорировали все. Когда дело доходит до традиций, готы становятся очень принципиальными.

Эйрих вышел в круг. На голове его был римский шлем, дешевый, из тонкого металла, но зато с широкими нащечниками, защищающими уши и часть лица. От прямого удара топором не защитит, но зато не позволит содрать часть скальпа ударами по касательной.

На теле его была римская кольчуга, тонкая, со сведенными кольцами[21]. Плохая работа, тоже дешевая. Зато Эйриху было легче укорачивать и суживать ее. В будущем нужно будет раздобыть что-то получше.

Из оружия – топор, пару лет назад подаренный отцом, а также овальный щит, доставшийся от убитого римлянина. Топор представлял собой боевое оружие: миниатюрная головка с узким лезвием, а также топорище в полтора взрослых локтя. Эйрих тщательно заточил лезвие непосредственно перед поединком, поэтому этим топором можно побрить кого-нибудь, так ответственно подошел он к делу. Можно было не заморачиваться и не портить оружие, но новые топоры у него будут, только если он переживет поединок…

Щит, к слову, был сделан из тонких дощечек, имел овальную форму, обладал железным умбоном и обитой железом кромкой. Было жаль портить такую хорошую вещь, но других щитов у Эйриха не было, тогда как Вульфа притащил с собой целых два запасных. Его ждет разочарование, потому что о смене щитов уговора не было.

Вульфа пришел в кольчуге побогаче, клепаной, с римскими кольчужными наплечниками (видимо, выпросил у кого-то из дружины или выменял на свою долю из трофеев). На голове его яйцевидный готский шлем (этот точно одолжен кем-то на поединок).

– Готовы к поединку? – спросил вождь с улыбкой. – Разойдитесь, начнете по сигналу.

Брета присутствовал в качестве наблюдателя, а распоряжался всем, как положено, старейшина. Вождь зашел обратно в толпу, на лучшее место в переднем ряду. По возбужденному перешептыванию чувствовалось, что люди ждут начала с возрастающим нетерпением.

Эйрих отошел на свою часть площадки, где начал глубоко вдыхать и выдыхать. Это помогает собраться и дольше оставаться бодрым. Он не знал, почему это работает, но применял методику еще в прошлой жизни. Работает – используй.

– Да начнется поединок! – провозгласил дед в украшенной золотой нитью шерстяной тунике серого цвета.

Традиционно первый этап любой схватки – понять, кто перед тобой. Только вот Эйрих уже знал уровень Вульфы, имел представление о его боевом опыте, который отсутствовал, а также доподлинно знал, что Вульфа еще никого не убивал.

Эйриху убивать привычно, поэтому у него есть существенное преимущество. И он убьет, даже если будет возможность не убивать. Потому что нельзя оставлять врагов за спиной. Враги должны быть либо мертвы, либо в кандалах.

Вульфа хотел покружить вокруг Эйриха, чтобы найти слабые места или что-то вроде того, но Эйрих не захотел разводить тут хороводы и сразу же атаковал. Противник едва успел поднять щит, чтобы отразить удар. Но успел, поэтому Эйрих отвел топор и отступил на шаг назад. Вульфа кинулся вперед, не очень умело замахнулся топором, после чего получил пинок по щиту, сбивший атаку.

Все же, они кружили по утоптанной площадке, но Эйрих был более активен и постоянно предпринимал ложные атаки, выискивая момент для смертельного удара. Нехарактерный рисунок боя заинтересовал даже дружинников, стоящих за вождем. Толпа восторженно голосила, видя, что заведомый фаворит поединка явно уступает и, судя по всему, готовился не к такому…

Вульфа понял, что симпатии толпы на стороне сосредоточенного и спокойного Эйриха, поэтому очень необдуманно начал действовать более агрессивно. Он отразил очередной удар щитом, после чего начал сокращать дистанцию, стремясь попасть топором хоть куда-то.

На очередном бездумном ударе Вульфы Эйрих подставил щит под лезвие топора почти под прямой угол, поэтому топор противника зашел в древесину очень глубоко, вследствие чего надежно там застрял. Вульфа выпучил глаза от ужаса, когда понял, что натворил, но, к его чести, не стал пытаться вырвать топор, а отпустил рукоять. Правда, Эйрих всецело воспользовался заминкой, произошедшей до этого, и вертикальный удар поразил левое плечо Вульфы, нанеся страшную рану.

Отступив на пару шагов, Эйрих перехватил свой топор левой рукой, держащей щит, а затем вытащил топор Вульфы. Улыбнувшись впервые за весь бой, он размахнулся и бросил топор в противника. Попал удачно, прямо куда целился, в правую ногу противника. Вульфа закричал от боли, ведь лезвие его топора пробило сапог и разделило ступню на две части. Эйрих не дал ему насладиться всей палитрой ощущений, он подлетел одним рывком, врезал щитом по щиту, повалил неспособную сопротивляться жертву и прервал ее мучения ударом топора в лицо.

Поставив ногу на грудь уже мертвого противника, Эйрих выдернул топор из головы Вульфы и стряхнул кровь. После этого он ожидающим взглядом уставился на старейшину Дропанея. Висела оглушительная тишина.

– Эйрих, сын Зевты, победил! – спохватился старейшина. – Спор разрешен!

Скоротечность расправы, решительность действий Эйриха, разница уровней бойцов – вот комплекс причин, вызвавший ошеломление у зрителей. Протяжно завопила некая женщина в толпе. Возможно, мать покойного Вульфы. Эйриха это не волновало. Он поместил топор в поясную петлю и пошел домой. Толпа почтительно расступилась перед ним. К телу Вульфы подошел отец Григорий, начавший что-то заунывно шептать и креститься.

Для юнца такой поединок был бы грандиозным событием, но для Эйриха в этом не виделось ничего экстраординарного, потому что Вульфа изначально был ему не ровня, это понимали дружинники и даже обычные воины: многие знали, насколько серьезно Эйрих подходил к тренировкам.

Придя домой и сняв с себя пояс, шлем и кольчугу, Эйрих передал их Виссариону, после чего поместил отложенные на пол щит с топором на стойку и пошел на задний двор: необходимо было готовиться к охоте на дичь. Кушать хочется всегда, поэтому охота еще долго будет иметь первостепенную важность.

– Ты куда, Эйрих? – спросила забежавшая домой Эрелиева.

– Нужно добыть дичи, – ответил Эйрих.

– Тебе требуется отдохнуть после поединка, – произнесла сестра. – Давай лучше сходим мы с Валамиром.

Смерть Вульфы ее не расстроила, потому что он ей никогда не нравился. Парень был заносчивым, как сказала Эрелиева вчера вечером. Собственно, он поплатился именно за это. Надо было его убивать? Может, не надо было, но он сам так захотел. Касательно же бесплатных услуг со стороны родичей…

– Не хочу чувствовать себя обязанным, – покачал головой Эйрих. – И я не устал.

Нужно было походить по лесу, выследить зайца или куропатку, параллельно подумать о том, что делать с Хрисанфом.

Пользы от этого римлянина будет много, если применять его с умом, но многого о делах патриция Кастора он не знает. Приказчик – это, как выяснил Эйрих, обычный наемный работник, исполняющий административные функции в имении патриция от лица самого патриция в случае его отсутствия. Он просто не должен был знать много о делах Луция Кастора-старшего, потому что за финансовыми делами следил Филарет, но даже этот раб не был основным счетоводом, поэтому Эйрих слегка переоценил полезность этого мертвого грека.

Хрисанф, кстати, прояснил вопрос с долговыми расписками. Их нельзя просто так прийти и стребовать, потому что они были лишь документальным подтверждением факта займа у патриция Кастора, а возвращение денег происходило на основе более актуальных долговых книг, которые находятся в Константинополе, на руках у самого патриция. И было бы глупо надеяться, что Кастор оставил бы что-то по-настоящему ценное на вилле, которую могут захватить готы.

«Но тут надо понимать, что есть истинная ценность», – подумал Эйрих, идя по лесу.

«О своей жизни»[22] принцепса Октавиана Августа – это та книга, которую Эйрих собирался прочитать первой. Виссарион очень хвалил Августа, называя его величайшим правителем Рима. Эйрих заинтересовался и пообещал себе внимательно изучить все тринадцать свитков, чтобы получше понять этого древнего.

«Деяния»[23] Аммиана Марцеллина – это второй труд, который внимательно проштудирует Эйрих. У него есть всего три книги: первая, вторая и двенадцатая. Это значит, что есть еще минимум девять книг, которые следовало бы найти, если содержание предыдущих книг покажется ему достойным.

Остальные произведения были малозначительными. Была какая-то ерунда – «Начала» некоего Евклида. Если будет нечем заняться, Эйрих возьмется за чтение этого труда, который слишком непонятен и муторен.

«Точка есть то, часть чего ничто, – припомнил он первую же фразу из «Начал» Евклида. – Кто так говорит вообще? Что это значит? Странный грек и писал странно… Еще цифры их…»

Считать Эйрих умел еще в прошлой жизни, причем письменно, чтобы государственные сановники не могли его обмануть. Он даже устраивал своеобразную проверку новых сановников, которым сообщалось, что великий хан не умеет считать и его нужно научить. Поначалу он действительно учился, а затем сам мог проверить кого хочешь…

Естественно, цифры были другими.

«Цифры римлян – это какое-то безумие, – подумал Эйрих, вспоминая уроки Виссариона. – Если единицы и десятки считать легко, то что с сотнями, тысячами? Плохо все. Мусульманские лучше».

Но наконец-то он увидел признаки зайцев. Подняв темно-зеленые шарики помета, Эйрих рассмотрел их внимательно: заяц-русак, причем сделал он это дело совсем недавно, возможно, он рядом, смотрит на то, как Эйрих трогает его дерьмо.

Двигаясь тихо, охотник внимательно смотрел на траву, выискивая свежеощипанную, а также формируя общую картину движения зайца.

Шли минуты, картина никак не складывалась, Эйрих держал стрелу на луке и был готов начать движение к цели, но тут сама цель, не подозревая об опасном интересе к себе, неспешно вылезла из-под куста, жуя какую-то траву. Выстрел.

Эйрих был удивлен, конечно, но в то же время очень рад, что не пришлось долго искать себе ужин. Подняв предсмертно дрыгающего лапками зайца с травы у куста облепихи, он сломал тонкую заячью шею и извлек из тушки стрелу с кремневым наконечником. Металлические наконечники он берег для людей.

С философским видом ходить по лесу и размышлять о высоких науках и мысленно хулить римские цифры, увы, ему не удалось. Заяц слишком рано позволил найти себя, поэтому придется Эйриху возвращаться домой.

А дома ему предстоит тренироваться с луком, потом читать, пока солнце не зайдет, а затем спать, чтобы утром снова идти на охоту. Зерна у них на год вперед хранится, а вот мяса не хватает.

«Скот бы завести, а еще лошадей…» – мечтательно подумал Эйрих, двигаясь в сторону деревни.

19 августа 407 года нашей эры, Восточная Римская империя, г. Константинополь, Большой дворец

– …тебя есть другие люди, Антемий! – твердил комит священных конюшен Иоанн. – Почему я?

Он так привык к жизни во дворце, что перспектива отправиться в Паннонию, пусть и во главе крупного отряда, его пугала. До икоты и нервного поноса. И последнее не было шуткой, потому что Иоанн перед приемом у консула три раза ходил в отхожее место, а за ночь до этого икал. Все потому, что Антемий сформулировал тему приглашения на аудиенцию как «Обсуждение отправки патриция Иоанна Феомаха, комита священных конюшен, в Паннонию».

– Такова воля императора, – развел руками довольно улыбающийся консул.

– Но почему? – вопросил Иоанн. – Почему не кто-то еще? У нас больше нет никого, кто может договориться с готами?

– Так там не договариваться надо, – ответил консул. – Надо сделать так, чтобы количество набегов сократилось.

– Тогда мне нужна армия, – уверенно заявил Иоанн.

– Думаю, ты понимаешь, что армию тебе никто не даст? – грустно усмехнулся Антемий.

Иоанн и не надеялся на армию, потому что времена неспокойные, и Антемий не доверяет шахиншаху Йезигерду I, ставшему настолько миролюбивым и терпеливым к христианам, что невольно ожидаешь подвоха… А готская проблема требует отвлечения значительных сил, ведь их войско, по разным данным, насчитывает от десяти до пятнадцати тысяч воинов. Это потребует отправки трех-четырех легионов. Откуда и за чей счет?

Ситуация безвыходная, это понимал даже Иоанн, хоть отношение к военному делу имел весьма отдаленное, с головой уйдя в дворцовые интриги еще в юности. А ведь есть еще готы в Малой Азии, в Константинополе…

Несколько тысяч готов истребили в резне, учиненной простолюдинами семь лет назад. Это было во времена, когда Гайна, известный военачальник, родом из готов, поднял мятеж и пытался захватить власть в империи. Но жители Константинополя не позволили попрать честь империи и вырезали всех мятежников, а Гайна был вынужден бежать за Дунай. С ним были остатки его армии, которые были разбиты гуннами. Засоленную голову мятежника доставили в Константинополь. Иоанн лично видел ее.

Сейчас все несколько иначе. Готы окончательно потеряли страх и ни во что не ставят империю, императора и вообще римлян. Их давно следовало поставить на место, да… Но почему именно он?

– Выезжаешь на следующей неделе, – произнес консул Антемий. – Любыми доступными способами замедли или останови набеги. Если вернешься несолоно хлебавши, сразу готовься к почетному посту где-нибудь в Египте…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

Багатур – то же самое, что и богатырь, почетный титул, присуждаемый за особо выдающиеся воинские заслуги. У монголов обычно употреблялось как присоединяемое к имени, как показано в примере. Боорчу – это особо близкий Чингисхану друг, которого он знал практически с самого детства. В Сокровенных сказаниях монголов есть информация, что Боорчу познакомился с Темучжином, когда тот был рядовым степным ноунеймом, помог будущему Сотрясателю вселенной вернуть угнанный ворами скот и стал его другом. Темучжин не забыл и всегда держался своего товарища, что определенным образом характеризует его как человека.

Вернуться

2

Кешиктены (от тюрк. кэзик – «очередь», «смена») – это личная гвардия великих ханов монголов, которую учредил именно Чингисхан. Это было элитное подразделение, опора власти великого хана, после смерти Чингисхана несколько раз реформированная. Дореформировались до того, что начали формировать подразделения кешиктенов по национальному признаку: из китайцев, тангутов, русских, карлуков и даже кипчаков. Первыми гвардейцами стали Боорчу, Мухали, Борохул и Чилаун, ребята, с которыми Темучжин постепенно пришел к успеху.

Вернуться

3

Тогрул a.k.a Ван-хан – хан племени кереитов, христианин несторианского толка, побратим отца Темучжина, Есугей-багатура. Тогрул, когда Темучжин был ноунеймом, сильно помог, но когда вчерашний степной ноунейм стремительно пошел к успеху, отношения резко испортились, началась резня, и Тогрул был вынужден бежать, он оказался трудноузнаваемым в сумерках, за что был застрелен патрулем соседнего племени. Соседнему племени, кстати, тоже пришел ожидаемый конец, потому что Темучжин очень быстро разучился терпеть ситуации, когда кто-то кочует по степи без его особой на то санкции. К слову, Тогрул и Темучжин когда-то сильно помогли китайскому полководцу против татар, за что Тогрул получил титул вана (читай, что-то офицерское) и был прозван Ван-ханом, а Темучжин – титул чаутхури, типа ефрейтора или вроде того. В общем-то, любви между ними это не прибавило.

Вернуться

4

Тумен – многозначный термин, используемый для обозначения числа «десять тысяч», употребляется применительно к войску, древний аналог словосочетания «очень много», то есть «тьма» (тоже обычно применительно к войску), а также для обозначения административной единицы, с которой предполагается собрать под штык десять тысяч конного войска азиатов с раскосыми и жадными очами. Город Тюмень имеет название не исконно-посконное, а самое настоящее тюрко-монгольское, то есть в монгольском языке это слово тоже не самопроизвольно зародилось, а было заимствовано от тюрков, которые в свое время доминировали-доминировали да не выдоминировали в Азии.

Вернуться

5

«Очень громко!» (пер. с готского языка).

Вернуться

6

Зернотерка и курант – самые древние приспособления для перемола зерна. Известны с неолитических времен, то есть практически со старта производящего хозяйства. Представляют собой нижнюю каменную плиту, то есть непосредственно зернотерку, а также верхний камень – курант. Зернотерка обычно ровная и плоская, но бывали изогнутые версии, а курант выглядел как камень вытянутой или цилиндрической формы. Фактически эти предметы напоминают работу жерновов, только менее автоматизированную и еще менее удобную. Труд низкопроизводительный и монотонный, оттого не особо уважаемый. Неудивительно, что такую незамысловатую работу доверяли в основном детям и рабам.

Вернуться

7

У монголов с 1210 года действовал уйгурский календарь, который они позаимствовали у этого народа вместе с письменностью. Двенадцать месяцев, примерно по тридцать дней, почти как у нас, только сдвинут в сторону, и год там начинается 22 марта. Но если смотреть на быт монголов, то становится ясно, что точное летоисчисление не имело большого значения, ведь кочевое скотоводство было жестко привязано к доступным для понимания изменениям времени года…

Чингисхан, как преуспевающий правитель, естественно, точно знал такую вещь, как календарь, и активно ею пользовался, просто потому что нельзя управлять империей континентального размера и ориентироваться на выпадение снега или пожелтение листьев.

Вернуться

8

Нукер (монг. «нөхөр») – помощник, товарищ; воин на службе знатного господина, совсем как дружинник на Руси в период становления феодализма или как хускарл в древнегерманских племенах. В истории монголов нукеры довольно быстро превратились в обычных вассалов, так как господа начали наделять их землей с крестьянами.

Вернуться

9

Нойон (монг. «ноен») – господин, князь; первоначально так называли главу монгольского рода, наподобие дайме в Японии, но Чингисхан преобразовал эту традицию в обычную феодальную аристократию, так как ему было необходимо централизовать власть в своей степи. И если до Чингисхана нойоны были сами по себе, то вот во времена его правления они превратились во что-то вроде знати, являвшейся правящим классом. А когда империя рухнула, нойонами стали называть независимых от ставки правителя воинов, которые снова были сами по себе. До добра последнее, естественно, не довело.

Вернуться

10

Меркиты – монгольское племя, покоренное Чингисханом в XIII веке. Оэлун, его мамаша, изначально была сосватана меркиту Чиледу, но Есугей-багатур, отец Темучжина, перехватил едущих домой молодоженов, в результате чего Чиледу сбежал, а Оэлун досталась трофеем Есугею, став его женой. Сильно позже, когда Темучжин подрос и стал идти к большому успеху, Чиледу во главе отряда меркитских налетчиков напал на стойбище Темучжина, пока тот был в отъезде, и похитил Бортэ, жену Темучжина.

Пробыв некоторое время в плену, Бортэ была отбита Темучжином, и до конца жизни последнего преследовали слухи, что его первый сын Джучи на самом деле «меркитский подарок», то есть сын Чильгера, младшего брата несостоявшегося мужа его матери (Чиледу к этому моменту уже отъехал в Царство вечной охоты).

Впрочем, Рашид ад-Дин, персидский врач, ученый-энциклопедист и вообще отличный парень, приводит версию, дескать, меркиты захватили Бортэ, а затем с бухты-барахты передали ее Тогрулу a.k.a Ван-хану, чтобы он «сохранил ее за завесой целомудрия». Последнее сомнительно, потому что возникает вопрос «зачем?», а также никак не разрешается проблема мести меркитов за поруганную честь Чиледу. А еще важно знать, что Рашид ад-Дин работал министром в государстве Хулагуидов, то есть был на зарплате у потомка Чингисхана.

Вернуться

11

Цагаан Сар – торжественное празднование нового года у монгольских и некоторых тюркских народов. Монголы праздновали его издревле, причем несколько раз реформировали это дело, но уже после того, как у них окончательно перестал орудовать Чингисхан. Праздновали в конце осени, однако хан Хубилай перенес празднование на конец зимы. Китайцы, разумеется, Цагаан Сар не праздновали.

Вернуться

12

Кочевка (монг. нуудэл) – это мера расстояния у монголов. Равна, как несложно догадаться, расстоянию одной кочевки до другой, то есть составляет примерно десять километров.

Вернуться

13

Уртон (монг. уртуу) – расстояние между почтовыми станциями, равное примерно тридцати километрам.

Вернуться

14

Хорезм – крайне древнее государство (первое упоминание – VII век до нашей эры) на территории современных Узбекистана и Туркменистана. Эта страна застала шахиншаха Кира II, а также Александра Македонского, настолько древняя у этой страны история. Но конкретно последнее государство Хорезмшахов существовало с 1097 по 1231 год. Оно бы и существовало себе нормально дальше, но так неудачно получилось, что мимо как раз проходили монголы. И все. Хорезмшах Ала ад-Дин Мухаммед II с подачи одного градоправителя казнил монгольских послов, из-за чего Чингисхан аж придержал темпы завоевания Китая и отправил в Хорезм 200-тысячное войско, поставив во главе Джэбэ и Субедей-багатура, двух видных полководцев.

Послы, вероятно, были проинструктированы вести себя на местах максимально дерзко, из-за чего не казнить их было сложно, поэтому можно сказать, что казнь послов было чем-то вроде убийства эрцгерцога Фердинанда, то есть повод, не более. Но наверняка мы этого уже не узнаем. Если их казнили чисто с бухты-барахты, и у Чингисхана не было изначального умысла кончать Хорезм (в это слабо верится), то Аладдин сам себе злой Буратино.

Вернуться

15

Луобань – китайский компас, первый в истории, если верить историографии. Основан был на магнитных свойствах магнетита, но, в отличие от современных компасов, почему-то упорно показывал на юг. Китайцы использовали компас в фэн-шуе, и я не нашел сведений, чтобы они применяли такой полезный предмет для морской навигации. Учитывая, что они столетиями использовали порох исключительно для фейерверков и не сразу догадались, что эта штука может убивать любых врагов, не удивлюсь, если вдруг окажется, что и с компасом они тоже долго просто развлекались сугубо по фэн-шую. И да, то, что видел Чингисхан, это не луобань, а просто хитрый механизм, но впоследствии ему показали именно луобань.

Вернуться

16

Общественный раб (лат. servi publici). В отличие от личных рабов (servi privati), такие рабы в Древнем Риме принадлежали не частному лицу, а государству или городу, на манер личных холопов или государственных холопов, как это некоторое время было устроено на Руси. Общественные рабы строили дороги, водопроводы, вкалывали как проклятые на каменоломнях и в рудниках, были золотарями, прочищающими клоаки с экскрементами, рубили животных на бойнях. В общем-то, их не жалели, так как они принадлежали государственной казне, а значит, никому. Иногда, если раб владел грамотой и языками, его назначали на самое дно магистрата, бегать с поручениями или заполнять кипы глиняных дощечек стилусами, ведя магистратский документооборот. Если личный раб имел неплохие шансы на достойное обращение, то раб общественный – это очень неудачный расклад, но с широкими внутренними градациями.

Вернуться

17

Цера (лат. tabula cerata) – табличка из дерева или кости, в ней было выдолблено углубление, в которое заливали темный воск. Информацию на цере можно было легко стереть и использовать освободившееся пространство многократно. Писали на церах стилусом (др.-греч. στῦλος – «столб, колонна, писчая трость, грифель»), острой палочкой из кости или металла. Самая древняя цера датируется VII веком до н. э., и родом она из Этрурии. В общем-то, церы активно применялись вплоть до XIX века н. э., то есть до появления массового производства дешевой и доступной бумаги, ибо до этого не было никаких эквивалентных по стоимости альтернатив.

Вернуться

18

О запрете ростовщичества в Ясе Чингисхана в дошедших до нас фрагментах ничего не сказано, но сам факт утраты большей части содержания Ясы позволяет мне относить туда все что душе угодно. Однако я буду ограничивать себя здравым смыслом.

Реалистичность запрета ростовщичества Чингисханом обосновываю тем, что гипотетически были возможны ситуации, когда предприимчивые китайцы кидали наивных кочевников на большие деньги, а затем оказывалось, что кинутые дети степей являлись Чингизидами, то есть потомками Чингисхана. Это же скандал! Естественная реакция отца нации – запретить ростовщичество на корню, чтобы монголы жили по средствам.

Вернуться

19

Консул Западной и Восточной Римской империи – это любопытный титул, возникший в период фактического двоевластия на излете Западной Римской империи. Формально две страны были единым целым, хотя все понимали, что это два разных государства. Все усердно делали вид, что империя одна, напрочь игнорируя тот факт, что императоров ровно на одного больше, чем нужно. И если с императорами ничего не поделаешь, так уж получилось, то вот консулы… Консулов тоже было два, но в этом случае все было в полном порядке: консулов в Риме испокон веку назначали по две штуки на срок полномочий, видимо, чтобы они следили друг за другом. И упомянутый в тексте Флавий Антемий занимал должность со стороны Восточной Римской империи, а Флавий Стилихон занимал должность со стороны Западной Римской империи. Эти двое постоянно делили власть, потому что границ их полномочий в рамках «единой империи» де-юре не существовало. Поэтому они активно лезли в бизнес друг к другу, конфликтовали и интриговали. Антемий оказался более толковым управленцем и более прожженным политиканом, поэтому не очень надолго, но пережил Стилихона. Собственно, уже тогда всем было ясно, что империя гибнет. И нельзя сказать, что ее не пытались спасти: спасали, старательно, усердно, но тщетно. Восточную сумели спасти, и она просуществовала еще тысячу лет, а вот Западная Римская империя рухнула, причем громко и с гигантскими последствиями для всего мира.

Вернуться

20

Комит священных щедрот (лат. comes sacrarum largitionum) – аналог министра финансов в поздней Римской и ранней Византийской империи. У этого субъекта в подчинении были бюро, более известные как скринии (Скринии, скрининг. Улавливаете связь?), и целый штат чиновников среднего и зенитного калибра. Комит заведовал материальной стороной, изыскивал средства в бюджете, рожал бабки, если надо, а также считал все, что можно посчитать. В рамках империи, разумеется.

Вернуться

21

Об особенностях строения кольчуг в поздней Античности. Люди редко пускали идиотов к производству серьезных вещей, поэтому кольчугу делали серьезные дяди, широко применяющие в работе здравый смысл.

Кольчуги бывают трех видов: клепаные, клепано-сеченные и сведенные. Клепаные кольчуги – это когда каждое кольцо замкнуто заклепкой, чтобы вообще не разъединялось. Клепано-сеченные кольчуги – это когда примерно половина колец цельные, а половина – клепаные. Сведенные кольчуги – это когда кольца просто сведены, и отогнуть их при желании можно хоть пальцами (подразумевается железо той эпохи, а не современные марки стали).

Сейчас есть еще чисто сеченные кольчуги, но это хай-тек, потому что в прошлом кузнецы просто не обладали современными нам технологиями и не были Копперфильдами, чтобы соединять кольца, высеченные из стального листа. Даже сейчас придется варить кольца аргоном или чем-то еще, поэтому производство чисто сеченных кольчуг будет оставаться крайне нетехнологичным.

Теперь к нюансам. Чисто клепаные кольчуги – это рабочая лошадка, популярная вплоть до XVI века н. э., потому что задачи свои такая броня прекрасно выполняла и являлась наиболее технологичной в производстве, если термин «технологичность» вообще применим к производству кольчуги… Клепано-сеченная кольчуга, естественно, отличается большей устойчивостью к повреждениям, потому что половина колец не имеет слабых мест в виде заклепок, но производство, в зависимости от технических условий, чуть сложнее и заморочнее, так как надо лучше соображать, что делаешь. Хотя следует понимать, что если есть налаженное производство цельных колец, то будет примерно на 50 процентов меньше проблем с клепкой.

А сведенная кольчуга… Главное, что нужно знать – это защитные свойства всех трех типов кольчуг, плюс-минус одинаковые, потому что железо, оно и в Африке железо, но вот сведенная кольчуга имеет свойство очень хорошо разлетаться под ударами. Деформация сведенных колец под ударами происходит легко и непринужденно, но, с другой стороны, если носитель успешно пережил град ударов, то потом такую кольчугу гораздо легче починить. Реально, если клепаную кольчугу должен возвращать в образцовое состояние квалифицированный кузнец, то сведенную может восстановить даже сам воин, главное иметь материал и нехитрый инструмент.

В позднеримской армии, на основании археологических находок, превалировала кольчуга, более известная как «лорика хамата», и делали ее клепаной или клепано-сеченной. Впрочем, есть находки и сведенных кольчуг, но более редкие. А вообще в реалиях длительного похода вполне возможно, что побитые клепаные кольчуги восстанавливали фрагментами из сведенных колец. Не утверждаю, но думаю так, потому что такие действия логичны и практичны.

Мое личное мнение: самые крутые – это клепано-сеченные кольчуги, потому что цельное кольцо точно не разойдется просто так под давлением стрелы с широким наконечником, а клепаное сделает это, пусть очень неохотно, с надрывом, чего нельзя сказать о сведенном кольце…

Вернуться

22

«О своей жизни» Октавиана Августа – произведение, в котором император Август описывал, вы не поверите, историю собственной жизни. Описываемые события доведены до 25 года до н. э., то есть до Кантабрийской войны, где Август начисто истребил кантабров и астуров.

До нас все тринадцать книг не дошли, не пережив суровых столетий упадка и деградации, но мы знаем о том, что книги были хорошо известны современникам, и это отражается в дошедших до нас трудах других авторов. Находить такие вот ссылки на не дошедшие до нас произведения – это как читать какой-нибудь старый форум и переходить по ссылкам на сайты, которые уже давно не существуют. Грустно.

Вернуться

23

«Деяния» Аммиана Марцеллина (лат. Res gestae), более известны под названием «История» или даже «Римская история», хотя оригинальное название следует переводить именно как «Деяния». Фактически же это исторический труд, охватывающий временной промежуток от седой древности до 378 года. До нас дошли только книги с 14 по 31, а остальные надежно канули в Лету. Тысяча шестьсот лет прошло, надо понимать. У нас в интернете сайты 90-х годов прекращают поддерживаться и исчезают бесследно, навсегда стирая для человечества часть цифровой истории, а тут тысяча шестьсот лет… Надо благодарить судьбу за то, что дошло хотя бы больше половины.

Вернуться