Тамара Шаркова
В нашем садочке есть много цветов

"… и так тесна была наша

дружба, что я не заметил,

как пролетели последние

три года моего испытания,

которое мы пережили

вместе…"

Д. Дефо. "Приключения Ро

бинзона Крузо".

«Мой первый друг, мой друг

бесценный!»

А.Пушкин

– Елизавета Петровна! Тетя Лиза! Попросите переплетчиков!

Пожалуйста! Они Вас послушают.

Перед журналисткой самой популярной перестроечной газеты города Житина – Листовской, пожилой грузной дамой с копной наполовину серебряных, наполовину черных волос и по молодому яркими агатовыми глазами стояла главбух Нина Михайловна Книппер.

– Нинка! Какие переплетчики! – отмахнулась та. – Ты с ума сошла! Я к Казику опаздываю. И вообще, я не человек уже! Я вторые сутки не сплю. Нашему пану Фелютеку то заглавие не нравится, то конец никуда не годится, теперь еще сократить предложил!

Сказала и, тяжело переступая отекшими ногами, втиснутыми в стоптанные лодочки на шпильке, стала подниматься по крутой лестнице, ведущей к обычным редакционным неприятностям.

Это жалобное "тетя Лиза" пару раз потревожило ее память в течение рабочего дня, но отозваться на него не было ни сил, ни времени.

Ночью Елизавете Петровне приснился Костик. Не тот – грузный и обезноживший после инсульта, а молодой и веселый. Он сидел за столом под вишней- чернокоркой в вышитой украинской сорочке, смеялся и макал в сметану крупную еще зеленоватую снизу клубнику с раздвоенным "подбородком." От этого клубника походила на любимые Костиком вареники, а сам он – на гоголевского казака Чуба.

– Господи! – подумала во сне Листовская с замирающим от счастья сердцем. – Чего же я все плачу и плачу?! Вот же он, Костик!

Проснулась она с легким сердцем. Вспомнила, что на сегодня взяла отгул и блаженно подремала еще полчаса.

Пятнадцать лет назад такие сны до слез терзали ее душу, а теперь, когда они приходят все реже и реже, Елизавета Петровна радовалась им, как встрече с живым Костей.

"Тетя Лиза!" – не к месту и не ко времени опять прозвучал в ее память Нинкин голос. Она вздохнула и потянулась к телефону.

– Слушай, Нинуля! У старой курицы пробудилась совесть. Приходи вечером. Я пирог испеку, и мы поговорим, что там у тебя с переплетчиками.

Нина Михайловна Книппер считалась в редакции крестницей Листовской. Елизавета Петровна устроила ее корректором в пятьдесят седьмом, когда о «Деле врачей» в бывшей черте оседлости евреев на Украине помнили крепко. И потому многие беспричинно уволенные в начале пятидесятых долго еще оставались не у дел. То есть работу себе такие люди находили: надомничали, чинили одежду и обувь, репетиторствовали, но прожить семьей на те гроши было трудно.

Нина была трогательной большеглазой девочкой с волосами цвета гречишного меда, заплетенными в две косы. Они были подвязаны "корзиночкой", которую украшали два коричневых бантика из узких атласных лент.

Елизавета Петровна хорошо знала ее мать – Мэри- Марусю – по довоенной учебе в "Днепре", так все называли Днепропетровск. Обе проходили ускоренный предвоенный курс на филфаке университета. Всю войну Листовская провела в эвакуации в поселке Орск недалеко от Чкалова. С Мэри встретились уже в пятидесятом году в Житине, на Костиной родине. Костя, известный военный корреспондент, помог ей устроиться на работу в мужскую школу, которую сам когда- то закончил, и где его еще помнили. До Кремлевской истории с «отравителями» врачами- евреями Мэри была там библиотекарем, а потом в той же школе мыла полы и топила печи.

У Нины обнаружилась абсолютная грамотность, цепкая память и редкое трудолюбие. Она быстро прижилась в редакции, но журналисткой не стала. Закончила математический факультет местного пединститута, бухгалтерские курсы и вот теперь уже много лет главный редакционный "финансист". Разница в возрасте между Листовской и ее крестницей с годами постепенно стиралась. И хотя Нина в неофициальной обстановке по привычке называла ее тетей Лизой, они общались как подруги.

Елизавета Петровна и Нина пили чай в маленькой кухне хрущевской пятиэтажки за узким столиком. Он был поставлен впритык к подоконнику, на котором красовались роскошные "обывательские" герани, прислоняясь ярко красными соцветиями к чисто вымытым стеклам. Большие горшки для них были сделаны по заказу в каком- то селе у местного гончара. Заделай дыру в донышке, вари в них хоть борщ, хоть варенец или ставь в печь. Потому странно смотрелись рядом с ними две маленькие статуэтки из старинного саксонского фарфора: пастушка в изящном платье с ягненком на руках и пастушок в шляпе с пером и длинным посохом, загнутым вверху бубликом.

Кухня была таких размеров, что Елизавета Петровна могла поставить на плиту чайник, сполоснуть под краном блюдце и достать из буфета заветную баночку вишневого варенья, не поднимаясь со стула.

Когда- то им с Костей удалось спасти от сноса дом, где родился и жил писатель Короленко. Для этого пришлось не один раз посещать угрюмые серые здания в Киеве и Москве и писать статьи во все центральные газеты. Дом Владимира Короленко оставили в покое, но в отместку бульдозером сравняли с землей их собственный нарядный маленький домик в три окошечка, построенный еще Костиным прадедом. Вокруг дома, как в стихах Шевченко, рос вишневый сад, и некоторые деревья, почти такие же старые, как он, устало опирались на крышу морщинистыми сучковатыми ветвями. Но каждый апрель деревья продолжали "невеститься", и когда земля покрывалась нежными лепестками их белоснежных цветов, то казалось, что выпал запоздалый снег. За садом был небольшой огород. Самыми ценными на нем были грядки с мичуринскими сортами клубники, добытыми Костей в одной из командировок. Он возился на них все свободное время: прореживал, укоренял, подкармливал. В мае друзья целыми семьями приходили к ним в гости на клубнику со сметаной, а зимой – на клубничное варенье.

Однажды днем, когда они с Костей были в редакции, разозленные городские партийные власти подогнали технику, а потом позвонили на работу. Сообщили об ордере на однокомнатную квартиру и дали двенадцать часов на сборы.

Пастух и пастушка были первым, что Елизавета Петровна сунула в свою сумку. Они достались ей и брату от деда Ивана.

Что еще они с Костей успели вынести из дома, над которым уже повисла чугунная "баба", такая же бесчувственная, как все городское партийное начальство? Костины рукописи и военный архив, белье и одежду в узлах. Посуду и мебель помогали вытаскивать соседи. Кое- что при этом осело в чужих домах. Часть потом вернули. Говорили: "Думали вас заберут, как в тридцать седьмом, так будет о вас память…" Впрочем, некоторые так и продолжают жить с этой "памятью" при живой хозяйке.

Елизавета Петровна и Нина напились чая с обещанным яблочным пирогом, поболтали о пустяках и перебрались в комнату на диван.

Долгий апрельский день никак не хотел переходить в вечер.

Листовская посмотрела через отливающие синевой стекла в балконной двери на золотисто- зеленые сережки берез и вдруг ощутила внутри себя внезапный толчок радости, знакомый по молодым годам. Какое- то мгновенное и бурное ощущение счастья существования своего "Я". Она долго не переживала таких минут после того, как не стало Костика. Многие месяцы она жила… нет – существовала со смертной тоской в сердце. Из этих месяцев уже начали слагаться годы, как вдруг, независимо от каких- либо перемен в ее судьбе или ее душевных усилий, тоска стала превращаться в тихую печаль воспоминаний. Горе, конечно, не ушло. Оно до сих пор оставляло на сердце шрамы от своих ядовитых укусов. И если бы не такие мгновения безотчетной радости жизни, как сегодня, она давно ушла бы вслед за Костиком.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.