Олег Голиков
Пролежни

УЛЫБКА №1

…юности камни,

изъедены снами,

на дно размышления

падают сами.

"Далек ты от бога",–

твердит каждый камень.

Ф.Г.Лорка

О Д И H О Ч Е С Т В 0

* * *

В темной воде таится

много печальных историй,

там в глубине не спится

в кажущемся просторе.

Солнце ладони режет,

думать мешают звезды,

и уж ничто не держит -

только вернуться поздно.

В вечности, что сокрыла

радужный призрак жизни,

вдруг пустота застыла

в бледной молочной призме.

Небо – достать рукою,

если бы руки были…

Тщетно взывать к покою

в черном холодном иле.

В реках таятся лица,

что вопрошают строго,

надо лишь наклониться,

и помолчать немного.

* * *

Звуки лета в пыли звезд,

несказанные причуды.

Кто-то где-то как вопрос

рассыпает звон посуды

Дремлет пес мой без обеда

Лето, лето…

Спят верблюды,

утомившись за день с ношей,

ест траву худая лошадь…

Солнце – как улыбка Будды…

Ну а лето словно ветер,

разрывая мыслей сети,

прочь летит.

А над горами страж зимы -

полночный Айсберг.

Надо мною бьет огромный

водопад из чистой пены.

Негасимый, безразмерный

водопад…

Как край Вселенной.

Он пронзает мое сердце,

не напиться – насмотреться,

не разгадывать, но видеть

спать подолгу стоя, сидя,

глядя на веселье мира,

и есть лето как горсть сыра

Накормить им вдоволь звезды

кормом сытым и надежным,

чтобы белые утесы

ели вместе с нами тоже.

А высокий черный Айсберг

видел все, и улыбался.

Лето, лето…

Я боялся

беспробудности и смерти,

и вины своей глубокой

как заблудший демон бога,

кто в погибели признался.

Только вы ему не верьте -

непростое это знанье

простоять за темной гранью,

ничем слова не нарушив,

указать другим дорогу

к этому простому лету

без вопросов и ответов

словно молчаливый ворон,

что на башне бьет тревогу

когда в храм забрались воры.

Видел все и ты когда-то

эти жаркие узоры,

где и прежде ставил ногу

на ковер горячих камней,

открывая ночью ставни,

комарам давая пищу…

И скулит мой пес как нищий,

осерчавший без обеда -

нет фантазии забавней,

Лето, лето…

* * *

Недолго плакать здесь росе -

она уйдет к утру.

Своей рукою как во сне

слезу с листвы сотру.

Сиреневый холодный гул,

быть может он ясней

расскажет мне, как два цветка

увяли по весне.

Раскрой и ты свою ладонь -

и капля упадет!

Желания свинец и боль

уйдет, уйдет, уйдет…

И испытаешь ты восторг

чудесного питья.

И расцветет души цветок

нарциссом забытья!

* * *

Под пологом ночного платья

приятно было иногда,

когда минуешь сна объятья,

смотреть в ушедшие года.

Кружит чредой воспоминаний

надежд минувших хоровод,

минуты радости познаний

плывут среди утекших вод.

И мысли мягкою тропою

скользят сквозь грезы дальних лет,

и старый зов уйти к покою

хранят, как вечный амулет.

И словно радостная встреча

спешит в преддверии тоски,

но скоро утро сменит вечер,

и гаснут, гаснут маяки…

* * *

Притихло небо в предвечерний час,

остыли мысли над речной водою…

Настанет день, что не пропустит нас,

а небо будет снова молодое.

Я удивляюсь мудрости дерев,

глухих ко звукам, порожденным ими,

и плод тяжелый упадет, созрев,

в свою погибель – предрассветный иней.

Рассудок одиночеством силен -

небесных лучников непобедимый вестник.

Но вечером и он падет, пленен

печалью скорбных одиноких песен.

И я, поддавшись трепетной игре,

ищу тропу в вечернем зазеркалье…

Но только тени бродят по земле,

что на глазах ковер ночной соткали.

Все истины распознаны давно,

в желаньях, грезах и пустых наказах.

А я смотрю в раскрытое окно,

как будто вечером не жил ни разу…

* * *

Мир шахмат чувством не измерить -

там жизнь и смерть одна строка.

И постоянно в это верить

обязан разум игрока.

Все оживает в этой вере,

и грозен пешек легион,

когда в продуманном размере

взят неприступный бастион.

Нет опрометчивых решений,

и вдохновение – мираж.

Где средь орудий и мишеней

сверкает ум, как строгий страж.

Здесь предсказаниям не верят,

здесь бог – отточенный расчет,

В строю все ясно в полной мере,

и чувствуешь врага плечо.

Стоящим здесь на клетке светлой

над разлинованной страной

мысль игрока весьма приметна,

и ход на черную – за мной!

* * *

Закованный стеклом

страдает старый дом -

его ступени плыли в небеса.

Теперь снег за окном,

и умер мудрый гном,

когда-то не поверив в чудеса.

А были ли они?..

Иль может это дни

разрушили перила и камин.

Уходят корабли,

и спят в печи огни,

под покрывалом ледяных перин.

В невидимой руке

дрожит на чердаке

зелёный огонек былых времен.

И книги на полу

рассыпались в золу,

от молнии погиб могучий клен.

Бормочет, старый дом

Молитвы о былом,

И плачет рядом снежная гора

о доме о пустом,

и обо всем простом,

что унесла с собою во вчера.

* * *

Небо холодное,

белые камни…

Что вы сказали мне, что утаили?..

Это не я сплю в расколотой ванне

среди розалий и сломанных лилий.

Кружатся искры над трубами роем,

несколько птиц улетает на север -

все, что мы любим, мы завтра зароем,

и не заметим, чего не имеем.

Только не я сяду в черные сани -

миг – и исчезли в заснеженном поле!

Мы всех любили, и многих спасали,

в кровь на руках растирая мозоли.

Нет, я не мертвый -

на крики живые

я как всегда выхожу на рассвете

и выпрямляю дороги кривые,

и в небесах ставлю новые сети.

* * *

Спеши за мной в страну заката,

где сны вдыхают туберозы,

где бледно-розовый корабль,

уснув, роняет свои мачты

как будто листья, что с деревьев

упали вечером безлунным…

Раскрой объятья для видений,

рожденных выдохом и вздохом

где бледный всадник на болоте

свое терзает отраженье,

и гроздья спелого тумана

под лунным светом дозревают.

Оставь раздумья в мире тленном -

пусть пепел ляжет на могилы,

словно предтеча новой силы,

что мрак разрушит во Вселенной.

Миры для света, созидая,

в которых ты и я забудем

о силе Смерти…

* * *

Место глухое отторгнутой были,

прочно закрыты пути для отхода.

Долгие версты в коричневой пыли,

ночи, погибшие в свете восхода.

И ускользает песок между пальцев,

миг отмеряя песчинками злата.

Хохот счастливых и слезы страдальцев

тщетно стучатся в закрытые Врата.

В пищу – объедки. Лишь горькие крохи

с пира богов достаются немногим.

Неисчислимы печальные вздохи

перед портретом безжалостно строгим.

Место пустое бесчувственной сказки,

бьются невидимой жизни истоки…

И не встречал я нелепей развязки,

чем эпитафии грустные строки.

* * *

Болью напоит сердце

радость – обманщица злая,

и уж не насмотреться

в горькие врата рая.

Руки истер напрасно,

вдаль устремляя взоры…

Дни пролетают праздно,

рушатся времени горы.

Гордость, забившись в угол,

скрылась от глаз завистных.

Высятся стаи пугал

среди сомнений кислых.

Жертвы уже не в радость

богу из глиняных слепков.

Яда крутая сладость

вкус ублажает терпко.

Но лишь рассвет коснется

небесных звезд скольженья,

тихо мне улыбнется

серый пустырь продолженья.

* * *

Пролился сон, как смелый дождь в пустыне,

и тлеет вдалеке алеющая даль,

И окна распахнет мне уходящий ливень,

уйдет куда-то все – останется печаль.

А небо засинит свой мир над головою,

напомнив белый снег, покинутый январь.

Мелькнет, как капля, день под тихою волною,

мелькнет и пропадет – останется печаль.

Закованная в цепь невидимой рукою

богиня вешних звезд, наряженная в сталь,

свой силуэт сотрёт над лунною рекою,

умчится в долгий сон – останется печаль.

Подарки вещих снов не могут длиться вечно,

и разбросает клен зеленых листьев шаль.

Рассказ закончит ночь строкою безупречной,

и книга пропадет – останется печаль.

* * *

Белые страницы, как мне грустно

вашей восхищаться чистотою!

В книгах разноцветных тускло-тускло

вы мелькнете вышивкой простою.

Облаков причудливые кручи

нарисует солнце в небе ярко.

Дождь умоет листья влагой тучи,

снег весной окажется подарком.

Но сверкают белизной отчаянья

как друзей забывшиеся лица

средь безмолвных строчек, не раздаренной,

не рождённой повести страницы.

* * *

Ночь, волшебница ночь

косы звезд распустила.

Не могу превозмочь

то, что ночь не простила.

Дайте только для сна

неприметное слово.

То, которым полна

радость отчего крова.

На своем и чужом

Не найти спелых зерен,

боль срезает ножом

нежность стебля под корень.

И, казалось, простят,

но опять неизменно

на гитаре звенят

струн тревожные вены.

Ночь – отрада отрад,

как приветливый город,

открывает мне сад

тот, в котором я молод…

* * *

Боги своенравные

дальних чужестранствий,

ели стародавние

в призрачном убранстве.

Огоньки зеленые

как колдуньи очи

за кривыми кленами

голову морочат.

Стой, не поторапливай,

путник запоздалый!

Здесь с росою каплями

сгинуло немало.

Гиблые болотища

обманут, закружат…

Сквозь листвы полотнища

в паутине кружев.

Вдаль туманы вешние

молоком всплеснутся,

На поляны здешние

ляжешь – не проснуться.

На высоких звездах льда

взгляд остановился,

О, мертвящая вода -

зря тебя напился!

* * *

Белые мысли непрошеным гостем

в окна сочатся серебряной гранью.

Той, что луна намотала на трости,

белых берез на уснувшей поляне.

Мысли былые – крепчайшие вина,

сердце пьянящие хмелем бессилья.

Несотворенная вами картина

как не познавшие облако крылья.

Белые мысли окутали струны…

струны звенящих спокойствием всплесков

и на прозрачные звездные дюны

время змеится узором отрезков.

Мысли без смысла, Таящие милость.

Мысли, зовущие к морю покоя,

и разбудившие лет торопливость,

и утаившие что-то иное…

* * *

День пройдет, и мокрый снег

вдруг закончится.

И стучится на ночлег

одиночество.

Все желанное во снах

вдруг расхочется,

разрушает небо в прах

одиночество.

Ни к чему теперь скупых

лет пророчества,

И над толпами слепых

одиночество.

Вижу страх в пустых глазах

бритвой точится,

И смеется все в слезах

одиночество.

* * *

Оглянитесь вокруг,

властелины лесов -

только скошенный луг,

да глаза черных сов.

Задержитесь на миг,

феи пышных долин -

вот летит черный бриг

в мутных реках из вин!

Угадайте печаль

ненаписанных строф

в золотистых лучах

шелестящих ветров.

Расстелите ковер

там, где прячется страх

в тишине черных гор

на гнилых островах.

И просите луну

звать на землю богов,

Растопить седину

застаревших снегов…

* * *

Агонии пена -

еще одним меньше.

Крадется измена

в обличиях женщин.

Прощальные взгляды

закованы медью,

мгновенья услады

подобны столетью.

Разбитое тело

растоптанной плоти,

и всхлип самострела

на алом восходе.

И спит тайно эта,

что властвует прочно

над камнем рассвета,

над пылью полночной.

О, чудные блики

непознанной эры!

Предсмертные крики

страданья и веры!

* * *

Запах свежести трав

над журчаньем ручья,

незнакомых дубрав

золотая парча…

Терпеливо один

через горы руин.

Белый пух тополей,

уходящий мотив,

на скамейках аллей

стебли тонкие ив.

Терпеливо один

через горы руин.

Незнакомые дни,

беспокойные сны,

тень болота и пни

в свете вещей луны.

Терпеливо один

через горы руин.

Скороспелая рожь,

солнца белого свет,

И ненужная ложь,

не сдержавшая бед.

Люди, звери, цветы

без чудес и прикрас…

Как венец красоты

для невидящих глаз.

Но все так же один

через горы руин,

Вперед…

* * *

Желанный берег дел привычных,

мелькнув, растаял вдалеке.

Прочь, гнет мечтаний необычных -

я снова путник налегке!

Теперь ничто уж не напомнит

о пустоте веселых дней,

И никогда мне не наполнить

бокалы юности своей.

Далеких странствий мир забытый

на памяти оставил след,

И ключ ко всем дверям закрытым -

луны прозрачный силуэт.

Чужих причалов смысл неясен,

но вдаль ушедшего не жаль.

И в новый день, что так ненастен

вода подтачивает сталь.

* * *

Дороги, дальние дороги,

зовете снова за собой.

Стою безмолвно на пороге,

забыв усталость и покой.

И отступает недовольство

перед величием пути,

и будет снова беспокойство

с собою вдаль меня вести.

Не жду чудесных обещаний-

меня обходят чудеса,

минуты встреч, и миг прощаний,

болота, горы и леса…

И разных городов улыбки

как огоньки далеких дней,

стирая прошлого ошибки,

на карте светятся моей.

И я иду вперед за ними,

не сожалея ни о чем,

Вчерашний день, что жив поныне,

падет пред завтрашним лучом.

* * *

Белая полоска,

старая перина,

пара капель воска -

проходите мимо.

Не остановитесь,

не сдержите вздоха,

молча удалитесь -

дальняя дорога…

Не смотрите с грустью,

бросьте сожаленья,

у реки есть устье,

у звезды паденье.

Ветра быстры кони

нагоняют бурю,

лишь теперь я понял,

что сегодня умер.

* * *

Грязный снег завершает рассказ -

отгуляла зима, отмела.

Все я видел по несколько раз,

мне знакома несдержанность фраз,

всё – пустые дела.

Кто-то лепит из глины металл,

кто-то киснет в избытке тепла,

мне близка лишь нетронутость скал,

не ищу, что так долго искал,

всё – пустые дела.

Эти песни истертых страниц

мне бормочут, что жизнь отцвела.

Улетают сны с тенями птиц

в хороводе приевшихся лиц,

всё – пустые дела.

И в походах все битвы равны,

радость дней-пустоцветов прошла.

Я могу лишь смотреть со спины

на равнины пустынной страны,

всё – пустые дела.

* * *

День прошел стороною, ковыляя устало,

и за старой стеною ночь надгробием встала.

За стеною молчанья, что стоит и поныне

там, где стелет печально за окном белый иней.

Не видать мокрых сосен сквозь дождливые зори,

светлых песен не просит золотистое море.

Море теплых желаний, что лежит предо мною

среди встреч и прощаний, где любил я весною.

Ночь теней не пускает в дом прохладу аллеи,

там, где облако тает, утро серое тлеет.

Догорает букетом нераскрывшимся осень,

песней грустной у лета прощения просит.

Я, покинутый днями, и оставленный ночью,

заколдованный снами, бреду среди прочих…

И рыдает на струнах умирающий ветер,

на раздумия дюнах, и на всем, белом свете.

* * *

Откуда приходит утро? -

знает лишь теплый ветер.

Я слушаю звезды, будто

сегодня один на свете.

Я слушаю сказки странствий,

в которых печаль остынет,

и беден в своем убранстве

рассвет, что не ждали ныне.

Недолог полет небесный

огней чужестранной стаи,

пушинкою легковесной

над облаком тьма растает.

Растает, уйдет куда-то,

отдавшись дневному свету…

Я понял, что нет возврата

к погасшему утром лету.

Куда исчезают годы?..

В рассветы, что ночь упустит…

Туда, где родятся ноты

для этих мотивов грусти.

* * *

Постой, послушай разговор

про вздор.

О том, как солнце извели

любви.

Не буду слушать этот бред -

нет, нет…

Хочу вернуть скорей назад

твой взгляд!

Хочешь идти вперед – изволь,

там – боль.

Назад – смотри, не оступись,

Там – слизь.

Вы не смотрите в небеса,

глаза.

Прекрасный ангел не воскрес -

там бес!

Сотри улыбку мне с лица,

гроза.

Пройдись огнем по тишине

во сне.

Эпиграф стерся на столбе

в толпе,

и слышен погребальный звон:

Динь-дон…

Динь-дон…

* * *

Ночной город смотрится в окно,

обнажая тишину аллей,

что-то чудится уже давно

в робкой дрожи листьев и ветвей.

Парки запахом цветов полны,

серебрится небо лунных троп…

Так легки бывают только сны,

что уносят грустных дум потоп.

Набросает кистью нежных фраз

чей-то профиль на морском холсте

дождь любви непостижимых глаз,

как росу на солнечном листе.

Город ночи смотрится в окно,

не прощаясь, он молчит в ответ,

Только помню, он уже давно

мне негромко отвечает: "Нет…"

* * *

Обманула весна – не пришла,

дождь устал…

Целовать мокрый лоб стекла

перестал.

Не гони меня, не гони,

боль легка.

Но ушли твоих глаз огни

в облака.

Со слезами хлебнул закат

снов питье.

Уплывает земной фрегат

в небытье.

И не узнан в толпе времён

год тепла.

Одиночеством опьянён

пью дотла.

Размывает остатки дня

ночь без слов.

Я прошу – не гони меня

в пыль ветров…

* * *

Вечер на исходе,

но удары в спину

беззащитность плоти

превращает в силу.

Звездопад то сникнет,

то взметнется криком,

месяц тихо всхлипнет

на костре безликом.

А звезда погасла,

и в мой двор упала,

разорвав напрасно

ночи покрывало.

Чтобы не обидеть

схороню я пышно,

чтоб молчать – не видеть,

и дышать неслышно…

ПЕСНЯ

Распустились мои мысли

бледно-розовым сонетом

словно облако повисли

между осенью и летом.

Припев

Спать бы вечно

да нет силы

безупречно

только то, что было…

Бедный ангел мой хранитель

рассказал сегодня ночью

как покинул он обитель,

окунувшись в мир порочный

Как скитался по притонам

пил и следовал разврату,

отдавался женским стонам

слал проклятия закату.

Как подобно злому зверю

умерщвлял и сквернословил,

жертвы приносил безверью

издевался над любовью.

Сон отмахивал соблазны

опахалом разноцветным

в небе месяц кареглазый

выпил кубок предрассветный

И наутро я не вспомнил –

позабылся ангел хворый

что испортил тихий сон мне

своим глупым разговором….

УЛЫБКА №2

Слушай, сын, тишину –

Эту мертвую зыбь тишины,

Где идут отголоски ко дну.

Тишину,

где немеет сердца,

где не смеют

поднять лица.

Ф.Г. Лорка

ТИШИНА

* * *

Выпей крепкого горького чая -

может тебе полегчает.

А я, извини, уйду

мне наутро лежать в пруду.

Смотри на цветок помятый,

он солнце тебе припрятал.

А я, ты прости, не стану

вновь доверять обману

Плачь, не стесняясь, рядом,

пусть будут слезы ядом.

Но их лечить не буду -

не бойся, доверься чуду.

Выпей крепкого горького чая,

пусть унесет печали.

А я, извини, уйду -

мне наутро лежать в пруду.

* * *

Шаг неверною стопою -

и уже невдалеке

перед сонною толпою

ночь гуляет налегке.

Неразумных всех укроет,

беззащитных всех спасет,

и невидимых героев

ввысь с собою унесет.

Но в распахнутых объятьях

пульс теплится неземной,

собирая кровных братьев

под вечернею волной.

Обреченных не разлучит

колдовская темнота,

только страх во сне научит,

и закроется плита.

Всё блуждают по округам

всё одни, и лишь плечом

прикасаются друг с другом

те, кто ночью обречен.

* * *

Разлетелись птицы

в голубом саду,

Больше не приснится

в трепетном бреду…

Больше не приснится

белая река,

будет сердце биться

и дрожать рука.

Скалы встанут молча,

разобьют волну,

подкрадется порча

к бережному сну.

Темною тропою

растворится след,

было ль все со мною

много-много лет…

Но не стоит злиться -

жизнь так коротка…

Больше не приснится

белая река.

* * *

Это, наверное, счастье, родная?

Нет – это ветер, который играет

с феями нашего бедного края,

ветер, который шумит не смолкая,

Ветер.

А я хочу поиграть с тобой -

тишина меня долго мучила,

эта явь тошных дней,

словно скучный прибой

в пене слов над волною-мольбой

так наскучила -

я хочу поиграть с тобой!

И не надо нам грустных речей,-

пусть догадки приносят новое,

окунуться бы в дрожь ночей,

только время суровое

оплатило своих палачей.

Научиться б покорно ждать,

и любить как зверек лесной,

только вот не успел продать

и забыть этой речки гладь…

Так что ждет меня вновь весной

развеселая благодать!

Чье ж это счастье, скажи мне, родная,

ветер унес за высокие стены?

Это не счастье – былинка степная,

это лишь мысли твои сокровенны,

песня шальная…

Ветер.

* * *

Корни глубокие дерева грусти

каплями хрупкими землю напоят,

чувства полночные наземь опустит

облако лжи, что во снах беспокоит.

Помню – меня не пропустят.

Солнце лучами восхода прославит

новых загадок извечное русло.

счет звездных капель на небе добавит,

в зеркале цифры засветятся тускло.

Верю – меня не оставят.

Запахом роз чашу неба наполнит

вечер, земле подаривший прохладу.

чьё-то желание ветер исполнит,

бросив цветы к недоступному кладу.

Знаю – меня не запомнят.

* * *

Я помню и гнев и нежность,

но вдаль ухожу так скоро,

боясь, что твоя безгрешность

воздвигнет меж нами горы.

Кипит мой напиток юный,

который допить стараюсь,

но рвут все усилья думы -

я медленно удаляюсь.

Часы мне заводит полночь,

оставив стакан без чая,

а тех, кто пришел на помощь,

давно я не замечаю.

И помню лишь сон и слезы,

да сколько осталось лета

чтоб вырвать души занозы,

и снова очнуться где-то…

Ворваться как свежий ветер

в костёл чужих грез и судеб,

и в новом, веселом цвете

поведать о жизни людям.

* * *

Канул мой вечер в полночную краску,

грустью отмечен, грустью обласкан.

Он засыпал, и во сне улыбался -

ночи бокал медом снов разливался.

Может и мне этой ночью приснится

звезд ледяных золотая десница,

и я проснусь необычно счастливый,

пива куплю колдовского разлива….

Стану на лавке его попивая,

слушать, как цокают лапы трамвая,

ну, а когда с неба спустятся тени

пьяным усну, уже без сновидений…

* * *

Что ж ты боишься смотреть в глаза? -

я ведь еще люблю…

Я люблю ветер и волн голоса,

и слов пустых не лью.

Я родился когда тьма и свет

были как мы близки,

этих чудес уж на свете нет -

умерли от тоски.

Небо цвело тогда как земля,

ночь была дня светлей,

там, где гулял и влюблялся я

нынче бумага и клей.

Так позабудем пустой рассказ,

пусть и весна в цвету.

В этом потухшем костре из глаз

радость не обрету.

Днем-пустоцветом закончит век,

преподнеся упрек,-

в холоде умер еще человек,

словно последний бог…

* * *

Вчера шел дождь, и падали с деревьев

желтые листья. Наверное, это осень…

Листья и ветер, и больше ни звука,

замерла ночь в покрывале душистом,

Только неброская эта разлука

каплей застыла на дне серебристом.

Экая скука…

Несколько жизней-часов торопливых

смотрят на небо, на осень-невзгоду,

умерший лист на окне сиротливо

тихо молчит, понимая природу,

Что ж так тоскливо?..

Тянутся души к глубоким оврагам,

но только робко, и так бесполезно,

И убегает соленая влага

по лабиринтам еще неизвестным,

Мокнет бумага…

Тени последний свой танец сплясали,

Их так нетрудно поймать, но не в силах…

Листья на землю деревья бросали,

Пламень погас в потускневших светилах,-

Все так устали…

* * *

Сюда нехоженой тропою

неслышно ветер подкрадется,

перед невидимой толпою

сосуд трезвучий разобьется.

Здесь тишина умрет нескоро,

неслышно губ чужих моленье,

лишь тихий шелест разговора,

под покрывалом вдохновенья.

Деревья в вечном карауле

склонили кроны величаво,

здесь птицы вешние уснули,

и на столетья время стало.

Смешались краски времен года:

сквозь зиму проступает лето,

стоит в молчании природа

над усыпальницей поэта.

* * *

На болотах нехоженых топи

светляками мерцают мутно -

мне достались лишь снега хлопья,

да цветы, что увяли утром.

Бесконечных дождей разговоры,

волчьих ягод несладка утеха -

мне достались пустые норы,

да чужое ненужное эхо.

Заунывною песней кружит

ветер стаю умерших листьев -

мне достались лохмотья кружев,

да деревьев поблекшие кисти.

Силуэты кустов пугливых

словно серые в небе цапли,

и дрожат на щеках дождливых

непросохших слезинок капли.

* * *

Меня съели без остатка

белокаменные ведьмы,

это их стихи и бредни

показались песней сладкой,

оказались грязной сплетней.

Меня съели без остатка

медных воронов оравы,

обещая падаль славы,

и победу в доброй схватке,

где кругом, казалось, правы…

Меня съела без остатка

голова Медузы в храме,

превратилась в черный камень

моя синяя тетрадка.

И теперь молчу я – аминь.

* * *

Ты прощай, безумный капитан!

Уплывай в жемчужную страну

где грустит коралловый туман,

обнимая моря глубину.

Позабудь о разговорах льдин,

про алмазных миражей пески,

где закопан золотой павлин,

где засохли пальмы от тоски.

Паруса твои уже не те,

ты поставил ветер у руля

чтоб искал он рифы в темноте

ты мечтаешь, пленник корабля.

На пути твоем все решено -

на зов смерти мчится караван,

И стремятся корабли на дно,

и хохочет пьяный океан.

По ночам к тебе спешат толпой

души твоих верных моряков.

Кружит в небе альбатрос слепой -

молчаливый спутник облаков.

Ты прощай, безумный капитан!

Твой корабль не узнает сна,

ты увидишь, что вода чиста,

и лежит на палубе луна.

* * *

В колыбели морской змея

на погибель мою спала,

голубой чешуей звеня,

за собою на дно звала.

На ветрах среди мокрых скал

чайки мне подарили боль,

Припорошив дождем песка,

звали к пленнице голубой.

В полнолунье она ждала

в неопознанной глубине,

и дорога всегда вела

неотвратно ее ко мне.

Задрожали деревья вдруг,

не успев меня известить,

и пропел за спиною лук -

я успею ее простить.

В колыбели морской змея

сном спокойным давно спала,

голубой чешуей звеня,

за собою на дно звала.

* * *

Храм Солнца

В сиянье раскаленного светила

Бессмертие играет танец новый,

кует времен алмазные подковы,

И бьется в жарком свете злая сила,

и в драгоценных рифмах стынет слово.

Желанья солнца для толпы фантомов

рождает бесконечные мгновенья,

Проклятье неба иль благословенье

на землю их роняет песней громов,

И рушится печать оцепененья.

Возносятся к запрету колоннады,

пространства открываются в забавах,

пленены боги в солнечных подвалах,

где созидают рай, и рушат ады,

рисуя смерть в опустошенных залах.

Слепящий холод и безмолвный трепет

царят на троне грозного владыки,

Разят цветущие огнем гвоздики,

не разбирая первозданный лепет,

И не прощая ни хвалу, ни крики.

Всё ждет свой час. Когда над черной бездной

суровый Храм вдруг возликует грозно,

И разрушая фаэтон небесный,

умчится вдаль, где никогда не поздно,

оставив смертным горизонт словесный.

* * *

Осталась раскрытою книга лежать

под снежным цветком.

Зачем ты пошла меня провожать?

Мне так далеко…..

Тебе возвращаться к холодной избе,

где мерзнет метель.

Я ночью подслушал как вьюга тебе

стелила постель.

Ты будешь сжигать непослушной рукой

сырые дрова,

скрепишь ожиданьем ненужный покой

и спрячешь слова.

Мне будет попутчиком холод дорог,

мой северный брат.

Разделит твое одиночество бог

и наш белый сад.

Под теплыми пальцами лед отворит

окно в вешний свет.

Огонь в твоей печке почти догорит,

остынет обед.

Но будет спешить к свету чистой души

ночной мотылек.

И ты возвращаться домой не спеши -

наш путь недалек.

* * *

Умирала королева

на запущенном одре,

утаила, пожалела

рассказать мечту заре.

Про зеленые задворки,

где ночует запах льна,

про малиновые горки,

про волшебного слона.

Угасающие руки

подползали к волосам,

чтоб не слышать эти звуки,

и не верить голосам.

В еле тлеющее тело

пробирался дивный звон,

оживляя, что хотела,

повторяя каждый сон.

Сон про белые фонтаны

в не стихающем пиру,

про влюбленные каштаны,

про веселых кенгуру.

Умирала королева

на запущенном одре

словно сломанное древо

на полуденной жаре.

Перечеркнутые грёзы

своей собственной рукой

овладели ей так, поздно,

и нахлынули рекой.

В зеркалах кружились принцы

из скалистых королевств,

их волнующие лица

затмевали черный крест.

А над ней цвела и пела

Ночь в серебряном костре,

Не успела, не успела

рассказать мечту заре!

* * *

В заповедном лесном саду

ветер стал мне ладонь ласкать,

Если ночью сюда уйду,

то не надо меня искать.

Пусть остынет во тьме рассвет,

не узнав, как ожил прибой,

как размыл мой последний след

ледяною от слез водой.

Здесь я встречу последний день,

что забыл о добре и зле,

и цветет по ночам сирень

на последней моей земле.

Сон полночный так чист и свеж,

не будите меня… Зачем…

пусть чужая листва надежд

отдохнет на моем плече.

К красоте

Все уплывает навсегда,

твой образ тает как вода,

но возвращается опять,

чтобы любить и забывать.

Я – белый раб, я – черный шут,

у входа в ад вершу твой суд.

а ты все бродишь босиком,

и презираешь мой закон.

Прошедший день как старый гроб

выносит вечер из ворот.

Я провожаю вместе с ним

соблазн твоих уснувших нимф.

Я – маленький упрямый бог,

твержу на память твой урок

чтобы молчать, и глядя вниз,

исполнить новый твой каприз.

А ты уходишь, не таясь,

разрушив непростую связь

между водою и песком,

и где-то бродишь босиком…

* * *

Торопила меня луна

на собранье бродяг лесных,

и был пьяный как от вина

в поцелуях шальной весны.

Если пить, так давайте всласть

трав веселых отвар варить!

Чтобы с белой груди украсть

для себя золотую нить.

Чтоб страданье познать и грех,

и тот час же забыть о них,

пригубив сатанинский смех

из ладоней богинь хмельных.

Время за полночь – это ль ночь!

Уж не помню, в каком шатре

мне молилась лесная дочь

лишь о том, чтоб не быть заре.

И наутро иной азарт

губ горячих в любви вине,

и пророчит колода карт

что обратно идти не мне.

Да и вспомнить ли ту тропу,

что вела в колдовскую власть,

я готов испытать судьбу -

вновь родиться и вновь пропасть.

И вода моя как роса,

одеяло – ковер лесной.

И все чудятся голоса,

что любил я здесь той весной…

* * *

Слышишь меня? – я рядом,

только дышать не смею

там, где над мокрым садом

дождь говорит с сиренью.

Там, где в траве продрогшей

греются ветви вишни,

и непосильной ношей

тучи лежат на крыше.

Чувствуешь? Это слезы -

радость нередко плачет,

словно роняет звезды

месяц чужой удаче.

Помнишь, как месяц этот

был молодым и сильным?

И танцевало лето

вальс на перроне пыльном.

А на рассвете песней

нас будоражил ветер,

и уплывали вместе

в пенной морской карете.

И перед сном-закатом

страстно молились чуду…

Слышишь, с тобой я рядом

буду теперь повсюду!

* * *

Мой друг печальный дьявол

искал напрасно мысли,

которые ронял он

в загубленные жизни.

Лукавый мой приятель

искал небес прощенье,

и силу, что растратил,

забыв предназначенье.

И души, что сроднились

с грехом в смертельных спорах,

в химеры превратились

в покинутых соборах.

А он рыдал как ветер,

кружащий в преисподней,

на золотой комете

искал сады Господни.

Среди мгновений быстрых

по моему собрату

огнем страстей нечистых

зажгу свою лампаду.

* * *

Мне до берега большого не доплыть,-

не затем сюда пришел я, чтоб любить,

не затем шел по следам речной фольги

чтобы снова удалиться от реки.

Белоснежная долина зимних роз

рассмеется как-то тихо, не всерьез

над словами, что отдали трепет зря

недостойным пилигримам ноября.

Снегом выбелены печи, стол пустой.

Что ж стучишься, человече, на постой?

Или холодно на улице в жару

что пришел ты веселиться на пиру?

На пиру, где нет ни мертвых ни живых,

на пиру, где все мелодии немых,

где не будет для веселия конца,

и не видно средь злодеев молодца.

Стань мне сыном – я воскресну на глазах,

пусть часы нам взвесят время на весах,

и задышит жизнью новый поворот,

все, что соткано бумагой – оживет.

* * *

Стакан еще просил вина,

вспотев от скуки.

И тень разбитого окна

легла на руки.

Скрестились взгляды на стене

в нетрезвой пляске.

Часы стояли в тишине

чужой и вязкой.

Плыл дым над сломанным столом,

чертил узоры,

и бритвой мертвое стекло

тупило взоры.

В последней капле затаил

напиток жажду,

и кто-то что-то повторил

кому-то дважды.

Наперекор суровой тьме

сияли лица.

И засыпали в стороне

кто смог забыться.

Кружился разговор как бред

над преисподней,

И было всем так много лет

уже сегодня.

И вот под утро, средь знамен,

как с поля боя

уходят все, но мы вдвоём

еще в запое.

И сон коварный пусть опять

над нами кружит -

я всё равно не стану спать

в зловонной луже!

Посторонний

Стены сырые, шаги в коридоре,

прочно железа литье.

А голос рвется дышать на просторе,

где же ты, снов забытье?

Все воскресит беспощадная память

словно бессменный конвой,

только напрасно желания ранят-

только ещё ты живой.

Сердце зажато в холодном металле,

и, чтобы сон обрести,

каждую ночь губы страстно шептали:

я невиновен – прости…

Нет здесь невинных, и солнце играет

в узком проеме клетей.

Даже горячая кровь замерзает,

чувствуя смерти постель.

Но не могила рассудит нас с миром -

этот судья не по мне.

Я упиваюсь бессилия пиром

на погребальном коне!

* * *

Мертвое свидание

Ночь мерцает, тают свечи,

и в моей руке горят

твои призрачные плечи,

скинув траурный наряд.

Глаз неведомое русло

увлекает в глубину,

где мечты играют грустно

в незнакомую игру.

Тонут чувства и мгновенья

в бледных трепетных губах,

презирая смерть и тленье

страсть рождается в гробах.

Ужаснувшись, страх уходит,

и забытые черты

по застывшей крови бродят

в чреве мраморной плиты.

И в отчаяньи стремится

тело танец завершить,

чтоб успеть в объятьях слиться

и попробовать ожить.

Только быстро тают свечи,

дремлет ночь, уходит мрак.

Я замру до новой встречи,

обратившись в черный прах.

* * *

Не успеть мне забыть

долгожданные встречи,

не успеть полюбить,

и навеки сберечь их.

Эта небыль иль быль

второпях закружила

ветку странной судьбы,

что так быстро прожила.

И блестит образец

жизни громкой и тесной,

где убитый гонец

спит под мраморной песней.

Горек хлеб неземной,

и терзаются души,-

все случилось со мной:

все забыл, все нарушил.

* * *

Белая ночь полнолунных зеркал

словно причуды подводных цветов.

Я серебро в темноту опускал

там, где еще не скитался никто.

Белых судов уходил караван,

чтобы настигнуть объятья твои,

и одевались в просторный саван

Белые ночи и белые дни.

Скрыла от глаз твоих синяя тьма

танец ночной обнаженной луны,

и опускалась все ниже корма,

чувствуя властный призыв глубины.

А поутру на щеках облаков

вспыхнул букет полнокровной зарей,

пенистый след увлекал моряков

брызг золотистых веселой игрой,

было легко…

* * *

В глазах твоих молитва

размешана с печалью,

и голос твой как бритва

терзает слух ночами.

Ты в пляске, столь опасной,

целуешь холод лунный,

и в тон тоске ненастной

натягиваешь струны.

Быть может ты комета,

что чудом не упала?

И я мечтаю где-то

прожить тебя сначала.

Деревья листья сбросят,

и дождь шумит невнятно,

как будто тихо просит

лететь тебя обратно.

А ты закроешь двери,

и снимешь тонкий пояс,

и я совсем поверю

в законченную повесть.

* * *

Сон глубокий мой

как овраг в лесу,

я тебя зимой

вряд ли вынесу.

И вернусь один

в суету ночей,

растоплю камин,

пожалев свечей.

Искры вспомнят все,

что забыл огонь,

снегом занесет

меня белый конь.

Вьюга кружит дом,

и картины спят,

под тяжелым льдом

ждут зимы закат.

Вот конец пути,

дальше – стены в рай,

ты мне все прости,

и еще сыграй.

А я буду петь,

пока не засну,

пока сон как смерть

не затмит луну.

* * *

Вот и все. Раскрывайтесь цветы,-

разговоры не будут мешать.

Покидают несмело посты

те, кто больше не могут решать

кто есть кто. И стихает мой гимн

под овации мертвых витрин.

Тишина… Не тебя ли хотел,

забывая живые шаги?

Среди чуждых страданию тел

разбивал на квадраты круги,

неизбежность приняв за отсчет

и надеясь родиться еще.

Пробуждение тянет ко дну,

кость луны рвут ночные псы.

Может то не мою вину

положили сейчас на весы?

Иль застынет удар клинком…-

только мне этот крик знаком.

Теперь все обрело свой цвет -

его хватит на два глотка,

что успеют сказать ответ

всем, кто ждет в тишине звонка,

тем, кто смог среди всех невзгод

растопить в своем теле лед.

* * *

МНЕ 36

Что-то треснуло вокруг…

но не в нём самом,

он почуял это потрохами – не умом.

Привкус жести в амбразуре зуба,

запломбированного в детстве грубо

в обратном отсчёте на тридцать седьмом.

Как сумма двух чисел «тридцать» и «шесть»

после знака «равно»:

– Я живу,

– Я есть.

Но вот что отчаянно несовместимо -

в сложение разность внедрилась незримо,

и теперь приходится не просто пить или есть –

нужно усваивать пользу от витамина.

И провизор в аптеке, в надежде на вирус,

рисует в моём портмоне жирный «минус».

А в колоде карт числом «четыре» на «девять»

вместо «валета» выпадает «нелюдь».

И уж тогда не важно, что вылезла шерсть,

и что время сумело свершить свою месть:

на рулетке по-прежнему – число «тридцать шесть»,

И жизнь как мультфильм, где под самый конец

жалко лишь волка, а заяц – подлец.

ВОСТОЧНАЯ ЛЕГЕНДА

Сверкала на солнце златая столица,

мелькали на площади сонные лица,

и только сошла с почивальни нога,

у ног господина взмолился слуга.

«О, мой господин, вы спасите меня!

Прошу вас, даруйте любого коня!

Мне Смерть на базаре рукою грозила –

предчувствую, сгубит меня эта сила!»

Услышав столь странные скорые речи,

купец, сделав шаг, улыбнулся навстречу

слуге, что лежал на полу без движенья,

застыв в ожиданье любого решенья.

«Ты – верный мой раб, и за службу такую,

иди, выбирай себе лошадь любую,

и больше не вздумай ходить по базару…»

«О, нет! Я помчусь в дальний город Самарру!»

И, прокляв судьбу, ускакал что есть духу,

а смелый хозяин искал ту старуху.

И вот на базар господин завернул,

И Смерти в лицо с изумленьем взглянул

«Скажи, ты зачем напугала слугу,

неужто, помочь я ему не смогу?»

Смерть тихо поближе к нему наклонилась:

«Его не пугала я – лишь удивилась,

увидев раба твоего на базаре –

у нас с ним под вечер свиданье… в Самарре…»

Задумался гордый бесстрашный патриций,

и каждую ночь ему виденье сниться,

что будто, поддавшись слепому кошмару,

он скачет в отчаянье в город Самарру,

чтоб Смерть обмануть, чтоб не видеть её,

но грозно сверкает судьбы остриё!

Прошло много лет… Был проездом хозяин

В Самарре. И вот, возле самых окраин

во мраке Смерть пальцем ему погрозила,

как будто прощенье за что-то просила.

Сверкает на солнце златая столица,

на площади гордо белеет гробница.

И утро восходит в сиянии новом

над жизнью – волной в океане суровом…

УЛЫБКА №3

И поставил я в сердце

с невеселою шуткой

балаган без актеров

на ярмарке жуткой.

Ф.Г.Лорка

ПРОЗРЕНИЕ

* * *

Сегодня мне приснился дождь

прозрачно-голубой,

он ждал, когда же ты уйдешь,

чтоб взять меня с собой.

И свет неверный за окном

мерцая, пропадал;

и было как-то все равно -

я тоже молча ждал.

Неслышным шелестом листвы

смеялся черный куст

над громким уханьем совы,

над фальшью наших чувств.

Твой лес не спал, и ждал ответ,

пронзенный тишиной.

И вздрогнул я, услышав: «Нет,

твой путь совсем иной».

И ты ушла, забыв куда,

к истории другой,

и таяла небес вода

прозрачно-голубой.

* * *

Осень.

На темных висках проседь,

в попутчики зонт, перчатки,

и бросить зарядки.

Весна.

Опьянение слаще вина,

закипает в крови цвет-дурман -

я с утра снова пьян.

Июль.

Очень поздно ложусь и встаю,

в море брошена груда огней,

и постель из камней.

Зима.

Передуманы мыслей тома,

перекроены наспех в слова,

и болит голова.

ВДВОЁМ

Пустой квартал. Забитый дом.

Ушли хозяева и гости.

Я знаю все, что будет после,

я помню, что было потом.

Трепещет тело под дождем

продрогшим от воды нарядом,

стоит со мною кто-то рядом,

и скоро вместе мы уйдем.

Уйдем по лестнице наверх,

где будем пить и веселиться,

чтоб после средь кварталов скрыться,

и разнести свой хриплый смех

по улицам пустым и гулким…

А позже всхлипнет грязный вечер

из дыма закопченных труб,

и будут все топиться печи,

сжигая наш с тобою труп

в промозглом тёмном переулке…

* * *

Чужие мое время гложут,

рвут друг у друга из когтей,

вползая из-под грязной кожи

питаться гнилью новостей.

Свидетель дрязг и полусплетен,

я поселюсь в норе сырой,

в больших кварталах незаметен,

лишь только вхож туда порой.

Паук с печальными глазами

совьет узор для потолка,

и будет забавляться пламя

с ночной одеждой мотылька.

С мышами буду жить бок о бок,

с луной лежать на гамаке,

среди бутылок, ржавых пробок

на старом затхлом чердаке.

Сокровища свои укрою

от глаз чужих. И лишь тогда

вечерней позднею порою

спускаться буду иногда.

* * *

Шаг за шагом, от рассветов

к темным крохотным ночам,

от вопросов и ответов

чтоб никто не замечал.

Наизусть запомнить роли,

позабыв свой сладкий звук,

и привыкнуть к тихой боли

от свиданий и разлук.

И родиться неприметно,

там где лес или река,

и прожив легко и бедно,

улететь за облака.

* * *

Заберите мое сердце,-

я болею им так долго

злым недугом иноверца

с кровью загнанного волка.

Неба черного пустыня

не спасает от проказы,

и костлявая богиня

скоро выполнит заказы.

Сколько бурь в руках клокочет,

сколько рек глаза умыли

в эти сломанные ночи

этой самой страшной были!

Где лежу я как младенец

мертворожденный и хилый

среди черных полотенец

под покровом темной силы.

Так пронзите мое сердце,

и умойтесь горькой влагой,

а доспехи иноверца

пусть сгниют над алой плахой!

* * *

Руки мои из дерева,

в шрамах, шипах и ссадинах.

Все что любил – потеряно,

все что искал, не найдено.

Голос хрипит, корёжится

словно кряхтенье ворона,

чёрные мысли множатся

в чреве заката скорого.

Пальцами оловянными

переверну страницу я,

ночью предстанут равными

тени с живыми лицами.

В черных зрачках проколотых

козыри переменятся,

и на губах из золота

яда узор запенится.

Странных причуд не ведая.

день заморочит голову…

Всё, что любил, то предал я,

только уже по-новому.

Моя душа из дерева,

дерева злого сада,

там, где изба затеряна,

и из голов ограда…

* * *

Бледные безрадостные ночи,

где же ваших сказок колесницы?

Как вы утаили между строчек

то, что может в будущем присниться…

Почему застыли карусели

что кружились в вашем звездном гроте,

иль все раздали ожерелья

дня жестокого чумной работе?

Мои сны все чаще, тяжелее,

поселились в них тоска и злоба,

засыпаю на пустой скале я

в хрустале подвешенного гроба.

Только тучи слышат мои стоны,

удивляясь постоянству страха,

да седые призраки вороны

ждут рассвета в покрывале мрака.

Мои ночи, радостные девы,

возвращайтесь из небес пустынных,

спойте проклятым любви напевы,

что теперь поете для невинных!

* * *

Кони меня кружат

по седому лесу,

только тьма и стужа,

словно козни бесов.

Мне б упасть и сгинуть,-

здесь плохие игры.

Но лишь ветер в спину

злей вонзает иглы.

Если б в этой схватке

позабыть все строки,

что в моей тетрадке

были так жестоки.

Чтоб простить и выжить,

и вернуться к дому,

где мы были ближе

к вечности закону.

С голодом роднится

где-то волчья стая,

на дороге птица

мерзнет, не взлетая.

Ночь подобно бреду

в кровь клыки вонзает,

и навстречу следу

волки снег взрезают.

А перед глазами

наша боль простая…

Сани в снег бросает,

и все ближе стая.

Спи, моя принцесса,

скоро я замерзну,

а тебя дух леса

превратит в березу…

* * *

Я долго жду выздоровленья

всех, окружающих меня.

Они болеют от рожденья

и до сегодняшнего дня.

Их стоны и пустые вздохи

ввергают ангелов в хандру,

а безнадежные пройдохи

не затихают и к утру.

На ссоры брошены все силы

осуществлять безумный план,

и в ход идут ножи и вилы,

сердца стираются от ран.

На кухнях ночью, тихо-тихо,

там, где провал печной трубы

те, кто рубился днем так лихо

тайком пакуются в гробы.

Не тороплюсь я к ним на помощь,

я убежденный дезертир -

как только наступает полночь,

я пропиваю свой мундир.

До не приличия здоровый,

живой, хоть зим и лет не счесть,

всё жду упрямо, бестолково

гонца, и радостную весть!

* * *

Объясни мне, милая

Чем меня пленила ты?

Прошепчи украдкою

отчего так сладко мне?

Только недалёкою

мы идём дорогою…

И морозы осенью

сердце заморозили.

Грустно в серых сумерках,

словно жил и умер так -

с плясками и сплетнями,

с озорными ведьмами.

Быстро всё кончается -

вновь не повстречаемся.

Смех мой стынет в холоде

в опустевшем городе…

* * *

К ДРУЗЬЯМ

Раскройте свои заскорузлые души, -

Я буду смотреть в них, тоску углубляя…

Я буду дворцы поднимать в них и рушить,

я стану в них смесью кошмара и рая.

Бегите ко мне без причин, без оглядки,

Я слово воздвигну над градом печали.

Я стану стрелой в ахиллесовой пятке,

я стану пределом в конце и в начале.

И только тогда зарубцуются стигмы,

и только тогда всё получит прощенье,

воскреснут внезапно забытые рифмы,

и снова вернут всем предметам значенье.

У

вы, вы мертвы… Я живой и поныне -

мне слышатся мира предсмертные стоны.

Вы умерли все, позабыв моё имя -

Но вас я запомню навек – поимённо.

* * *

ПЕСНЯ

( посвящается В. Высоцкому)

Мне стыдно, что я молод,

И много безобразил,

И часто ночью в холод

Я был испит и грязен…

Но где же те пределы,

Что стиснут мои плечи,

Параграфы, разделы,

Что ложью искалечил…

И я своей изменой

Омыт, но не простужен,

Подобно Полифему

Я ем людей на ужин.

И из зубов я долго

Остатки вычищаю

Но только дураков я,

Глотая, не прощаю.

Кругом смеются хитро

Подвыпившие парни, -

У них всегда поллитра,

Но мне не наливали.

Я их приятель давний -

С заклиненным штурвалом

Несёт меня на камни,

На рифы и кораллы.

И сны мои как рвота –

Я бьюсь о них глазами,

Опущенный в болото,

В которых мне сказали,

Что нет в пучине места,

Что я и там не нужен:

Ведь всем давно известно –

Дерьмо, оно снаружи…

И вот всё реже вздохи,

И лживы обещанья,

Сутяги и пройдохи

Как боги мирозданья.

Но я не на коленях, -

Я с теми, кто не правы.

В лицо зелёной лени

Плюю слюной кровавой.

И есть в запасе время,

Но выборы всё скудней –

Моё лихое племя

Уходит в чащу будней!

* * *

ГОРЬКИЙ ПАСКВИЛЬ (1989 ГОД)

Бессилье слов не помогало

хлебать тоски пивной отвар,

Но – к чёрту всех! Как нужно мало

чтобы зайти в коньячный бар.

Чтобы небрежно, полупьяно,

накинув на руку пальто,

достать червонец из кармана

и заказать бокал со льдом.

Пусть лёд чуть тёплый, и в стакане

не бог, какой аперитив,

Зато всегда приятно даме

болтать про свой кооператив…

про жуть-тоску на личной даче,

про заграничный свой круиз,

не брать копеек двадцать сдачи,

так, словно делаешь сюрприз.

Чем дальше – больше, и уж скоро,

погладив донышко рукой,

среди хмельного разговора

вдруг вспомнишь, кто ты есть такой.

И сразу вспомнится зарплата,

ночная смена, жидкий чай,

и на трусах больших заплата,

что раньше и не замечал…

И леди, что была доступна

прикроет штопаный чулок,

и под столом мелькнёт преступно

открытая неровность ног…

Бессилье слов опять нахлынет,

и ты трезвеешь, ошалев,

и вместе с кофе, вдруг остынет

паршивой жизни тусклый блеф.

* * *

ПОСВЯЩЕНИЕ ПУШКИНУ

Мойка двенадцать. Рассвет.

И пахнет свечкой…

Пора в дорогу -

уже собрались

на Чёрной Речке…

Тихо в сторонку,

сложить тетради, -

«Вернусь, пожалуй…»

И перья тонки,

и взгляд усталый,

и кудрей пряди…

Вспомнил сегодня…

С чего бы это?

Онегин, Ленский…

И мало света,

и чай холодный

как ночью Невский…

Немного вздорно,

немного жутко,

и несерьёзно…

К чему всё это? -

дурная шутка…

Но всё уж поздно….

Ну, вот и утро! –

свет под иконой…

Пора собраться…

Как всё же трудно

уйти покорно

с Мойки двенадцать.

Вздохнуть над миром

над грозным миром,

задёрнуть веки…

Нырнуть без страха,

сжимая лиру,

в чёрные реки…

НЕПРИЛИЧНАЯ ЭЛЕГИЯ

«Хер его знает…»– вот мой ответ сегодня

на малочисленные вопросы,

и удивляется преисподня,

когда я иду по стёклам босый

вхожу в Чистилище, чтоб разузнать

как там делишки,

кипит ли в чанах скупая знать,

читают ль книжки

те, кто при жизни не прочёл

совсем ни строчки

пусть будет нынче им горячо

читать до точки…

Не знает хер мой, и я слепец,

не знаю тоже

когда наступит уже конец

противной роже,

какую брею всё по ночам,

дрожа от гнева –

уже с полгода я не кончал

даже налево.

Пора купить себе проездной,

но старый пидар

Харон, взяв отпуск себе весной,

пропал из виду.

Природа тоже берет своё,

со злой издёвкой

решив продлить моё бытиё,

отводит ловко

стаканы с ядом от жадных губ,

и в печень метит,

как Прометей я зол и груб

к жене и к детям.

Стихи ложатся на чистый лист

чудным сонетом,

пред тем, как сдохнуть и рухнуть вниз,

встаю с рассветом…

и нет досады и нет мольбы

в моих потугах

пусть разбивают, кто хочет лбы –

я своё вбухал!…

* * *

ПРЕДЧУВСТВИЕ ЗИМЫ

Утром мглистым и холодным

чёрный ворон сел на башню,

отпевая день вчерашний

хищным карканьем голодным,

озирая взором пашню…

Серый сумрак пред рассветом

взял с собою сны о главном,

притворившись сонным фавном,

ускакал за ночью следом,

ловким всадником безглавым.

Холод мёртвый лез за ворот,

жал запястье крепкой хваткой

словно ножик под лопаткой

проникал под сердце холод

на тепло живое падкий.

Я молчал. Молчала осень.

Все как будто онемели….

Недуг старый в дряхлом теле

возлияний новых просит,

и ворочаюсь в постели

я без сна убитым лосем…

* * *

РЕКЛАМНАЯ ИЛЛЮЗИЯ

Подъём-отбой, погоня за баблом –

Теряешь время ты в маркетинге всеобщем…

И вот уже читать тебе в облом,

И вот уже от пошлости не ропщешь…

Сегодня снова в бой, но в бой не тот,

который Цой воспел в своих балладах…

Теперь ты словно контрразведчик-крот

участвуешь в позорных клоунадах.

Ты презираешь телевизор, но тайком

от самого себя ты смотришь передачи

о том, как скинут Укртелеком

ради ещё одной унылой дачи.

Ты гнёшься под невидимым ярмом

чужих контрактов, сделок, инвестиций,

И вместо водки выбираешь ром,

оставив снова фронт своих позиций.

Так незаметно ты теряешь всё,

чем дорожил на взлёте в поднебесье,

Забыты стансы, хокку и Басё –

утерян след, и хоть об стену бейся!

И вот лицо стареет на глазах –

и дело не во времени узорах…

Ты просто выбрал вместо жизни прах,

и скучную рекламу на заборах…

* * *

СОРОК ОДИН

Когда тебе сорок один

ты понимаешь, что один

как в сорок первом в окруженьи…

И ты боишься отраженья,

которое вещает строго

о том, что осень за порогом…

Когда тебе сорок один

ты чувствуешь прохладу льдин,

что проплывают меж годами

седыми стройными рядами

и каждый день растёт в цене

как передышка на войне.

Когда тебе сорок один

ты сам слуга и господин,

ты можешь всё, чего захочешь

ты пьёшь, рыдаешь, спишь, хохочешь,

но чувствуешь, как рвётся связь

с прошедшей юностью…Дивясь

на жизнь из обветшалых сфер

словно усталый Агасфер…

И вот тебе сорок один,

тебя никто не упредил,

что это так банально просто –

разбить корабль, оставить остров,

и, подлатав к зиме пальто,

начать учить пути в Бардо…

СОРОК ЧЕТЫРЕ

Когда тебе стукнуло сорок четыре,

и нет никого в твоей старой квартире,

забудь свою жизнь, как бывает со снами,

забудь обещанья и тяжесть признаний.

Сумей осознать всю условность усилий

приведших тебя к этой дате красивой.

Две цифры «четыре» украсят твой вечер

И снова с собой ты отпразднуешь встречу.

Когда замер счётчик на сорок четыре –

то вряд ли кто новый мелькнёт в твоём мире,

здесь даже нет места для старых знакомых,

пропавших во мраке семейных альковов.

Зато видны чётко штрихи на картине,

открывшей оставшийся путь к гильотине.

Там всё на местах, там проход обозначен

И двигаться нужно след в след, не иначе.

И «сорок четыре» не шанс для манёвра -

скорее мерило удачи минёра.

Надежды на магию цифр не питаю –

Я просто как все по чуть-чуть улетаю

туда, где Харон ждёт меня на причале,

туда, куда мысли уходят ночами,

в края, где предложат другие расчёты,

где цифры земные, увы, не в почёте.

Но нынче тот день, когда время не властно

над тем, что прошло так легко и прекрасно.

и рюмку налью – никуда я не денусь

со вкусом сглотну, пошикарней оденусь…

И выйду в тот парк, где курил я подростком,

желая скорее сделаться взрослым.

СОРОК ВОСЕМЬ

Вы думали я сдохну по дороге?

Вам чудился мой промах на охоте?

Но вот мне сорок восемь – мои ноги

готовы фору дать любой пехоте!

Часы на башне били сорок восемь

и этот бой всегда мог стать последним,

но посмотрите, как прекрасна осень,

и оцените, как прекрасны бредни

того, кто удержать себя не в силах

от пожиранья жизни большой ложкой

я вычеркнул из мозга слово «средний»,

предпочитая фразу: «Сразу в бошку!»

Моя кольчуга из осенней пыли

сияет справа в печени заплатой,

мешают сильно на привале крылья,

смущают также и стихи без мата…

На рёбрах моих бес давно танцует,

я аморален, дерзок и развратен

мне скучны те, кто временем фарцует,

я не люблю, когда совсем без пятен.

Я сорок восемь раз ходил в атаки,

и столько же в окопы возвращался,

я с дураками долго не общался,

предпочитая бутыль доброй браги.

Всё бодро, стильно и на сто процентов,

Я преуспел средь здешних пациентов….

Кто я сегодня? Миф, паяц, газета?

или строка в забытом манускрипте?

Мне наплевать – да пусть хоть надпись в лифте!

Я знаю лишь одно – мне сорок восемь!

И я бухаю как сапожник с лета,

Жги, мой сентябрь полоумный – просим!

Пора налить всем за отца и деда!

И то, о чём мечтал, всё вроде есть,

и взгляд горит, и не облезла шерсть….

Но вдруг оглянёшься – уже не то…

и за пивбаром виден путь в Бардо….

* * *

Играет ветер гаснущим костром,

стучатся в уши мысли о былом.

Сидеть бы вечно так в полуденной жаре,

но вязнет время в тлеющем костре.

Сижу один – ни стар, ни сед, ни млад,

есть где-то люди краше во сто крат…

Рисует бог мой силуэт карандашом,

и я не знаю, почему мне хорошо…

РАССКАЗЫ

ВАМПИРЫ ЗЕЛЁНОЙ БУХТЫ

…Дорога петляла, забираясь всё выше в горы. В большой, видавшей виды, иномарке по направлению из Судака к Новому Свету ехали трое. Двое мужчин, лет эдак за тридцать, вяло перебрасывались несложными фразами. На заднем сидении дремала молодая девушка, с характерной для отдыхающих в Крыму россиян светлой кожей.

Иногда казалось, что рулевой Сергей совершенно не осознаёт трудности горной трассы, которая то бросалась вверх, то неожиданно сворачивала в разных направлениях. Он беспечно отвечал на вопросы, немного повернувшись к Саше, и лишь изредка комментируя наиболее сложный поворот.

– Так что говоришь, так-таки никто из наших не разу и не был в Новом Свете? – спросил Александр Сергея, опасливо поглядывая на обрыв, падающий вниз сразу справа за краем дороги. – И почему это, интересно? Ты ж, поди, весь Крым с друзьями исколесил?

Серёжа на секунду оторвал взгляд от шоссе:

– Сам удивляюсь… По слухам – места красивейшие. Царская бухта. Завод шампанских вин, опять же. Но как-то ни разу и не получалось дальше Судака заезжать.

Он слегка пожал плечами и резко притормозил, пропуская огромный грузовик, тяжело катившийся с горы. Саша опустил защитный козырёк и, достав из бокового отделения дверцы карту Крыма, занялся изучением окрестностей Нового Света.

От внезапного торможения девушка на заднем сидении заворочалась и открыла глаза. Потянувшись, она пробормотала:

– Ну что, скоро там уже приедем?

– Скоро-скоро, – улыбнулся Сергей, – потерпи, соня.

Саша, повернувшись назад, недовольно проворчал:

– Вечно так с тобой, Вера – как места красивые, так ты спишь! Или в мобильнике своём ковыряешься! Ты по сторонам смотри – мы же туристы, ё-моё, или кто?

Девушка капризно оттопырила нижнюю губку:

– И ничего я не сплю – всё слышала, что вы тут кряхтели, ворчливые старикашки! – она приподнялась, приобняла Сашу сзади и промурлыкала ему на ухо:

– Мне, между прочим, через месяц двадцать лет исполняется! Что ты мне подаришь, а, солнце?

Саша в сомнении потёр небритую щёку. Потом ловко поцеловал Верину руку и кивнул на окошко:

– Давай потом об этом. Смотри лучше вниз – какая бухта клёвая!

– Ну да – опять потом… – снова заканючила девушка. – А как день рождения у меня – так опять будет как всегда: Саша трезвый, а Вера – в гавно…

Сергей громко засмеялся. Саша удивлённо посмотрел на него. Приятель сквозь смех пояснил:

– Верунька-то уже твоя каламбурами сыпет…

– В смысле?

– В смысле «вера в гавно»… Прямо название философского диссера: «Трезвый Саша или вера в гавно»

Саша, поняв в чём дело, заулыбался. Вера не выдержала и тоже тихонько, по-девичьи, прыснула в ладошку.

Тут затяжной подъём закончился, и перед путешественниками внезапно со всех сторон открылся захватывающий вид. Солнце клонилось к закату, отбрасывая на тихую гладь моря багровые отблески. На самом берегу голубой широкой бухты, закрытой с одной стороны суровым контуром мрачной горы, приютился маленький посёлок. Дорога резко пошла вниз.

Саша закрыл карту, лежащую на коленях:

– Ну, что граждане туристы – сегодня найдём жильё, пожуём чего-нибудь, и на отдых! А завтра с утра – в горы ломанёмся!

Серёга лихо подрулил к первому стенду с кривой небрежной надписью «Сдаётся жильё» и притормозил. Александр вышел из машины и направился к двум печального вида мужичкам, уныло сидевшим возле плаката на корточках.

– Почём нынче жильё, граждане?

Мужики как-то совсем уж незаинтересованно посмотрели на стоящего перед ними худощавого мужчину в тёмно-зелёной бандане. Один из них всё же приподнялся и негромко просопел:

– Как всегда – по деньгам… А вам как – надолго?

От такой вялой реакции аборигенов Александр немного опешил. В середине мая все местные жители в Крыму хватались за каждого приезжего мёртвой хваткой. Особенно в этом году, когда с конца апреля зарядили проливные дожди, и майские праздники оказались неприбыльными из-за пасмурной погоды.

Он отступил на один шаг назад, и немного неуверенно ответил:

– Ну, скажем, денька на два, на три…

Мужички переглянулись. Один из них, плотный, с коричневым одутловатым лицом поднялся и подошёл к машине. Заглянув через стекло в салон, он, как показалось Саше, облизнулся:

– Трое вас? На двое суток? Это ж, наверное, двухкомнатную вам надо смотреть?

Саша кивнул:

– Желательно, конечно.

Толстяк равнодушно пробурчал:

– Восемьдесят гривен со всеми удобствами устроит?

Из машины выглянул Сергей:

– Восемьдесят – нормалёк! Ну что, дядя? Приютишь путников? – весело поинтересовался он.

– Поехали, – равнодушно бросил мужик, явно не желая участвовать в хорошем настроении приезжих. И забравшись за руль стоявшего неподалёку такси, просигналил и резко рванул в сторону посёлка.

* * *

Квартирка оказалась в кривой улочке, заканчивающейся тупичком на пригорке. Вернее, для отдыхающих был пристроен отдельный небольшой домик с верандой, на которой стоял громоздкий бильярдный стол. Высокая тучная хозяйка обменялась с таксистом какими-то быстрыми словами, и тот укатил обратно. Саша с Верой, захватив рюкзаки, вышли из машины и отправились осматривать апартаменты.

Сергей попытался припарковаться поближе к дому, но это получалось как-то не очень. Мешал скользкий укатанный склон – машина никак не хотела задним ходом взбираться на пригорок. Чертыхнувшись, он кое-как притёрся к кривому заборчику и, закрыв двери, пошёл вслед за своими друзьями.

Странное какое-то им досталось жилище. Видно было, что из старого жилого фонда не очень практичные хозяева пытались воссоздать что-то напоминающее цивилизованный кемпинг. И это у них не получилось. С порога Сергею в нос ударил тонкий запах сырости, и он с сомнением оглядел современные подвесные потолки и дорогой импортный кафель на полу просторной кухни. Саша и Вера, негромко переговариваясь, распаковывали сумки в дальней комнате.

Сергей осторожно присел на новомодный широкий диван со стопкой свежего белья в изголовье и попрыгал. Не скрипело. В углу по-хозяйски расположилась старая печка с внушительным музыкальным центром наверху, призванным, видимо, отвлекать внимание от своего постамента.

–Эй, Серый! Как устроился? – раздался сашин голос.

Сергей, медленно осматриваясь, откликнулся:

– Порядок! Только зачем здесь кондиционер при такой-то сырости?

Помимо нелепо торчащего в проёме узкого окна кондиционера, Сергей с удивлением увидел электрочайник «Филипс», примостившийся на подоконнике и стопку видеокассет пёстрого содержания, которые стояли рядком на какой-то дряхловатой антикварной этажерке. Он встал и, постучавшись, зашёл во вторую комнату.

– Здесь и видео имеется что ли? – озадаченно посмотрел он на Сашу, который переобувался, сидя на кожаном кресле.

– Ага – вон в углу видеодвойка!

Вера, закончив раскладывать нехитрые туристические пожитки, сразу заторопилась в душ.

Серёжа, проследив, как за ней закрылась дверь, устало опустился в кресло напротив. Тут его внимание привлекла большая фотография в фигурной рамке, стоявшая на старом трюмо, посередине которого ломаной тонкой линией пробежала трещина. На ней были изображены жених и невеста. Жених затравленно смотрел в объектив, а невеста плотоядно щурилась мимо. Жених всем своим потерянным видом вызывал сочувствие.

– Глянь, Саня – вот это парочка! Интересно – зачем хозяева это фото не уберут? Всё-таки вещь интимная, в некотором роде…

– Да, наверное, эти молодожёны по ночам выходят из рамки и кровищу из отдыхающих сосут, – предположил Александр, открывая штопором бутылочку красного сухого «Рубин Херсонеса».

– Да уж… Мутное местечко, – хрипловато протянул Серёга, доставая из дорожного пакета одноразовые стаканчики. – Всего полно – а впечатление такое, словно перед нашим приездом сюда всё понатыкали. Причём минут за десять…

– Да ерунда это всё – мы же диким туризмом занимаемся, дружище! – поднял стакан Саша, и друзья выпили.

Вскоре вернулась Вера и стала перед зеркалом натирать волосы пенкой. Не оборачиваясь, она сообщила:

– Душ такой прикольный. На пять ступенек вниз надо спускаться – а из окошка вид во двор как и от нас. Она кивнула в сторону окна, – Аномалия геометрическая….

Сергей неизвестно чему хмыкнул и вышел из комнаты.

* * *

Вечерело. Едва выйдя на вечернюю прогулку с запланированным ужином, путешественники наткнулись на парочку местных жителей, мужчину и женщину, спешивших по своим делам по краю дороги.

– Извините, вы не подскажите, как на набережную выйти? – вежливо спросил Саша у прохожих.

Как по команде парочка остановилась. Мужичок с хитрыми узенькими глазками на лице типичного пролетария так же вежливо указал на поворот, который ребята только что прошли.

– Вам сюда – и вниз до самого конца… Вы приезжие?

– Ага… Туристы… – улыбнулся Серёжа. – Вы, кстати, не в курсе как бы это нам завтра в Царскую бухту попасть? И вообще – куда бы нам податься, чтоб красиво было?

– И можжевеловую рощу хочу посмотреть, – вставила Вера.

Мужчина и женщина переглянулись. Через секунду они заулыбались и заговорили наперебой:

– А вы как раз по адресу. Мы – местные экскурсоводы – с работы идём. У нас здесь на рынке стенд с горными маршрутами. – Мужик, отогнув лацкан замусоленного пиджачка, показал друзьям цветной бэйджик, на котором был изображён можжевельник, расплывчатое фото и надпись: «Величко Лев Николаевич. Экскурсовод».

– А меня Оля зовут, – представилась спутница тёзки известного вегетарианца. – Одни вы не ходите – всё самое интересное пропустите! А так мы вам и наш «рай» и «ад» покажем. Это так у нас маршрутные места называются. Бухты наши знаменитые со всех сторон увидите. На гору Караул-Оба взберёмся. А если одни пойдёте – только одни скалы и рассмотрите. Да и опасно – горы всё-таки…

Сергей внимательно посмотрел на женщину и ехидно поинтересовался:

– А в этом вашем «аду» нас там не пристроите ненароком? А то как-то пожить ещё хочется.

Мужчина и женщина на шутку не среагировали. Оля осуждающе посмотрела на Сергея, словно он сморозил отчаянную глупость.

– Всё в порядке будет, ребята. Значится так – по тридцать гривен с человека, спортивная обувь и немного воды с собой. Экскурсия – три с половиной часа. Буду или я или Лёва, – женщина кивнула на своего спутника. – Сбор – в восемь утра прямо здесь – согласны?

Сергей выжидающе посмотрел на Сашу. Тот кивнул:

– Идёт – завтра в восемь!

Распрощавшись с проводниками, трое друзей спустились к набережной. Она оказалась длиной всего метров семьсот, с четырьмя пустыми заведениями, в которых зевали скучающие официанты.

Для ужина после недолгих совещаний был выбрана ресторация с колоритными достарханами и тёплыми одеялами, выдаваемыми посетителям по вечерам. Забравшись с ногами на восточные постаменты, изголодавшиеся путешественники сделали заказ, и в ожидании стали потягивать всё то же красное вино, предусмотрительно прихваченное Сергеем.

Разговор за ужином не очень клеился. Проехав за рулём около четырёхсот километров по горному побережью Крыма, Сергей просто клевал носом, изредка тыкая вилкой в тарелку, в которой остывала куриная отбивная, фаршированная сыром и грибами. Саша же, наоборот, ел с аппетитом и, быстро покончив со своей порцией, стал помогать Вере, которая брезгливо ковырялась в каком-то рыбном блюде.

Закончив с ужином, путешественники направились в обратный путь. Ощутимо похолодало. Небо затянуло небольшими облачками, и в темноте далеко слышался усиливающийся плеск волн.

– Как бы завтра не проспать, – прикрывшись ладошкой, зевнула Вера, подходя к веранде. – А вы что, спать не собираетесь?

Саша посмотрел на Сергея и предложил:

– Может, в бильярд партейку скатаем на сон грядущий? – И он взошёл на веранду, и стал рассматривать стол.

– Можно и в бильярд, – зевнул полусонный Серёга. – Только я играть не умею. Один раз пробовал – так чуть сукно не порвал…

– Так я тоже не очень, – успокоил друга Саша, примеряясь к кию. – Раза два играл в «американку» – и то как-то не совсем успешно.

Вера, махнув на прощание рукой, скрылась за дверью.

После пятого совершенно бесполезного удара, Сергей молча сходил к себе в комнату и вернулся с новой открытой бутылкой вина.

– Может, это поможет, – пожал он плечами, разливая напиток в стаканы. – Как-то странно здесь – ты не заметил?

Саша наклонился для удара, и, не оборачиваясь, ответил:

– Странно только то, что мы уже полчаса возле одной лузы шары гоняем – прямо как бараны сгрудились! Давай к другим попробуем пристреляться! – И он с силой разбил шары, которые действительно словно магнитом тянулись к правой лузе в наименее освещённом углу.

– Может стол кривой, – лениво заметил Серёга, ударяя по шару. – Гляди – опять подстава туда легла!

Александр озадаченно почесал затылок, и снова не стал гнать шар в коварную лузу, а довольно метким ударом послал его в дальнюю среднюю. Шар глухо ударился о борт. Затем отскочил и остановился в одном сантиметре от средней лузы. Казалось, достаточно лёгкого дуновения ветра, чтобы он вкатился туда с вероятностью сто процентов.

– Смотри – не промажь! – язвительно бросил Саша приятелю. – Главное – не сильно бей.

– Угу, – Сергей осторожно прицелился и легко ударил. Шар снова встал уже в самом проёме лузы, но не закатился. Друзья переглянулись.

– Да что ж это за напасть? – Саша попытался рукой протолкнуть шар, но тщетно – шар просто был велик для этого стола. Вернее для этой лузы. Сергей взял другой шар, и опробовал соседнюю лузу. Эффект был тот же самым. Стол и шары были явно из разных измерений.

– Теперь я понял, почему мы всё время возле той лузы копошились! Смотри! – Саша подскочил к затемнённому краю стола. И легко вкатил шар в угловую корзинку. – Они только сюда и проходят!

Серёга изумлённо закачал головой и осторожно сплюнул за бортик веранды.

– Слушай – пошли спать! Я просто уже на пределе – сейчас вырублюсь! – сказал он, и, не дожидаясь ответа, направился в сторону спальни.

* * *

…Утром Сергей встал с невероятной головной болью. Не открывая глаз, он сдавил виски и простонал. «Вот беда-то… И таблеток никаких не взял», – невесело подумал он и поплёлся на кухню, где Саша и Вера уже пили чай.

– Что-то ты сегодня не того… Убитый какой-то, – сочувственно покачал головой Саша, глядя на помятое лицо друга. – И выпили-то вчера – всего ничего…

Серёга пробурчал в ответ что-то невнятное и, горестно махнув рукой, похромал в туалет.

Туалетная комната была точно выдержана в нелепом стиле всего кемпинга. Дорогой сверкающий стульчак едва прикрывал ржавые трубы, покрытые каким-то серым мохом.

На столике возле раковины лежали какие-то несвежие газеты и брошюры. Устроившись поудобнее, Сергей наугад взял одну из них, на обложке которой зеленью расплывались размытые буквы. Имя автора было съедено временем и влагой. Но название впечатляло – «Невесёлые истории». Он наугад открыл книжку и стал читать…

«…Мишка присел за обгоревшим до основания деревом и стал раскуривать козью ножку, прикрывая огонёк ладонью. В белорусском лесу под Гомелем в начале февраля морозы только занимались. И теперь, поджидая деда Ивана, Мишка отчаянно матерился про себя. Трофейный мундир совершенно не согревал прозябшее насквозь тело. А свой полушубок он с пьяных глаз вчера припалил костром так, что весь меховой подол пришлось спороть. Да и на правом рукаве теперь холодило руку изрядная подгоревшая проплешина…»

Сергей, загнув страницу, положил книжку на столик и смыл воду. Поймав своё отражение в зеркале над раковиной, он грустно усмехнулся невесть чему и вышел.

Саша с Верой одетые, с маленькими бутылочками минералки в руках, стояли на пороге и недовольно смотрели на заспанного друга.

– Звыняйте, братцы… Зачитался! – развёл руками Сергей. Поморщившись от сильной головной боли, он выдавил из себя подобие улыбки и провозгласил:

– Вперёд – за эдельвейсами!

И, осторожно потрусив тяжёлой головой, стал обуваться.

Саша что-то пробурчал в ответ и скоро все трое уже спускались вниз для встречи с экскурсоводом.

Ровно в восемь часов, как и было договорено, приятели стояли в условленном месте, поджидая проводника. Вскоре подошла Ольга. При свете дня она выглядела значительно старше, и огромные очки, закрывающие всё её лицо, как-то нелепо смотрелись на её небольшом, хищно загнутом носике.

Под тихий стон Сергея, в голове которого тяжело пульсировала кровь, экскурсия началась. После недолгой прогулки по посёлку они вышли на окраину.

– В этом доме и проживал князь Голицын. – Ольга указала на скромный трёхэтажный особняк, из окон которого нелепо торчали кондиционеры. На двух нижних окнах висели таблицы «Сдаётся комната».

Саша недовольно толкнул друга в бок:

– Вот где надо было апартаменты снимать! Поспешили – а могли пожить как князья! – прошептал он.

Серёга поморщился, и ничего не ответил. В его черепе продолжался суровый набат.

Вера без особого интереса посмотрела на обветшалый особняк и тихонько чихнула.

Экскурсовод повела своих подопечных далее. За пятиэтажкой Саша показал на небольшое трёхэтажное здание стандартной для учебных заведений формы.

– А это что здесь у вас?

Ольга, неловко заслонив собой строение, указала рукой в противоположную сторону, где виднелось нечто, напоминающее собой небольшой погреб с мраморной табличкой справа от забранных решёткой дверей.

– А вот это, ребята, могила княгини Голициной-Юсуповой и самого князя. В тысяча восемьсот тридцать…

Сергей, обуреваемый бесами головной боли, настырно перебил женщину, кивнув головой на пустующую трёхэтажку:

– И всё-таки это что? Школа?

Проводница недовольно нахмурилась и пробурчала:

–Это наша начальная школа. Только я очень попрошу вас больше меня не перебивать…

Вера и Саша переглянулись. Саша незаметно показал Серёге кулак.

Оглядев предполагаемую могилу любителя шампанских вин, небольшая группа двинулась дальше, и уже через пять минут вошла в Новосветовский заповедник.

Можжевеловая роща поражала своей тишиной. Скрученные как попало стволы разновозрастных деревьев с маленькими синими плодами, казалось, произрастали здесь вечно.

В воздухе не было ни ветерка. Обычные в заповедных местах проявления мелкого животного мира здесь никак не давали о себе знать.

– А кто здесь из животных обитает? – громко спросила Вера, которая немного опередила всю группу, чтобы сфотографировать огромное раскидистое дерево.

Ольга, поправив очки, обернулась к мужчинам и указала на ближайший можжевельник.

– А вот эти плоды, по слухам, помогают мужской силе. Только сейчас они не совсем созрели, – игриво процедила она и сдержанно улыбнулась.

Сергей впервые заметил, что у их экскурсовода все зубы верхнего ряда мелкие, и, похоже, золотые. Но не все. Некоторые из них были словно из тёмного дерева, хотя определённо не гнилые. Ему на миг стало как-то не по себе. Саша же безмятежно сорвал пару ягод с дерева и стал их пережёвывать с серьёзной миной, видимо ожидая немедленного результата усиления своих способностей.

Вера, спрятав фотоаппарат, схватила Александра под руку и с недовольным видом прошептала:

– Скажи Сергею, чтобы не морщился после каждого Ольгиного слова. А то она бог весть что о нас подумает.

Саша послушно кивнул и помог подружке вскарабкаться на крутой уступчик. Экскурсия некоторое время продолжалась в полном молчании. Когда они преодолели первый подъём, Ольга остановилась, и указала рукой вниз:

– А вот это – наша знаменитая Зелёная бухта, на берегах которой и расположен посёлок Новый свет. Раньше эти дикие, но прекрасные места, заселяли тавры – исконные жители Крыма. От них и произошло название «Таврида».

Ребята сделали несколько снимков. Сергей, усиленно разминая виски, поинтересовался:

– А кто после них заселил это место?

– Это был некий грузинский князь или граф, который хотел здесь устроить рай земной. Но по неизвестным причинам вскоре он продал своё небольшое землевладение князю Голицыну. И тот уже основал здесь винодельческую долину с прекрасным климатом и заповедными местами.

Вера вдруг ни с того ни с сего брякнула:

– А что, когда ваши детишки начальную школу закончат, потом в Судак каждый день на учёбу ездят?

Сняв очки, Ольга немного резковато развернулась и зло посмотрела на Веру маленькими красноватыми глазками. Затем молча покачала головой и водрузила свои чёрные стёкла на место, оставив вопрос без ответа. Сергею стало неловко. Даже Саша, смутившись, дёрнул Веру за рукав:

– Да ладно тебе с этой школой! Лучше давай я тебя сфоткаю возле того камешка! Смотри как на лисичку похож!

Сергей обогнал всех и, прихлебнув из маленькой бутылочки минеральной воды, присел на минуту в тени раскидистого можжевельника. Затем смочил стучащие болью виски холодной водичкой и стал пристально рассматривать что-то у себя под ногами. Когда Ольга с остальными подошла к нему, Серёжа поднял голову и с интересом посмотрел на экскурсовода.

– Вы не скажете, Оля, почему здесь даже муравьёв нет? И ящериц. Ни кузнечиков, ни мошек… Что-то должно же попадаться – мы уже с полчаса как по диким местам идём!

Ольга словно ожидала подобный вопрос. Заученной скороговоркой она ответила:

– Скорее всего, это от можжевельника. От него же сильнейшие испарения исходят – поэтому здесь категорически запрещено курить! – экскурсовод осторожно обошла место, где Сергей проводил свои наблюдения и подняла указательный палец вверх:

– А теперь, внимание! Мы приблизились к так называемому «аду». Это нелёгкое для подъёма место, где нам придётся действовать не только ногами, но и руками. Будьте предельно внимательны – смотрите, куда ставите ногу!

Через десять минут интенсивного подъёма по каменистым пустынным склонам, группа, изрядно запыхавшись, вышла на небольшое шероховатое плато. Вид отсюда действительно открывался что надо. Внизу, в узком ущелье, в белых водоворотах разбивались об огромные валуны зелёные волны. Ребята с восхищением и опаской завороженно смотрели вниз.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.