Алексей Наумов
Ушма

Посвящается всем жертвам маньяков,

живым и мёртвым.

День умер.

Кровь заката стекала по лесам

В ручьи, теченья, реки мира

И те несли её во тьме

К другому берегу земли,

И влив в уста зари,

Рождали новый день.

И так всё время…

И я,

Мечтая обрести иную жизнь,

Без дрожи погружался в эти воды,

И плыл, касаясь мёртвых, скользких тел,

И умывался кровью не краснея,

Желая стать рассветом,

Но был тьмой....

И так всё время…

ЧАСТЬ I Дачи

Пролог

Я хорошо помню то лето. Мне как раз стукнуло десять. Странный возраст, когда детство неожиданно ускоряет свой бег, и до тебя начинают доноситься глухие шаги времени. Шаги, которые очень скоро сделают твою юную кожу сухой и морщинистой, а упругие мышцы – безвольными и немощным. И только твои глаза до самого конца останутся по-детски ясными и встретят приход смерти с тем же испугом, что и начало жизни.

Я знал Анюту лучше других. Она не была заносчивой, капризной и, что было важнее всего, никогда не ябедничала взрослым. Я ценил это и считал её своим другом, хоть мне и приходилось иногда терпеть насмешки других мальчишек. Мы ссорились и мирились, враждовали и секретничали, дрались крапивой и от души резвились на озере в жаркие дни. Я знал, что она вовсе не такая послушная девочка-паинька, как считали все вокруг, но это было нашей тайной. Что-что, а хранить секреты мы оба умели.

Когда что-то шло не так и наши проказы становились предметом разбирательств, виновником всегда назначали меня. Причина была простой и самоочевидной – я носил штаны, а не платье, следовательно, был зачинщиком. C’est La Vie!

Я не протестовал и стоически переносил все наказания. В конце концов, это была не слишком высокая плата за гордое право именоваться мужчиной. К тому же, судьи, мои родители, всегда были милосердны. В зависимости от тяжести преступления, меня на несколько дней не выпускали с участка, где я исправно нёс трудовую повинность: копал землю, полол сорняки, возил на тачке песок и поливал грядки. После чего, наши встречи с Анютой продолжались, вплоть до следующего инцидента, скорого суда и очередного «срока». И так до бесконечности.

Нас сблизил с ней один случай, что произошёл за год до её исчезновения. Во время купания, мы с ней так разбаловались на песчаной отмели, что едва не утонули. По счастью, старшие ребята были рядом и успели вытащить нас за мгновенье до того, как мы оба потеряли сознание, но та близкая, одна на двоих почти-что-смерть, навсегда связала нас воедино. Бледное лицо Анюты парящее в мутноватой воде, с которого внезапно сошёл весь испуг и оно будто осветилось изнутри, не раз снилось мне после, вызывая смешанное чувство страха и вдохновения, пугая и притягивая.

Сам я не успел тогда толком испугаться. Голос воды был мягок и нежен. Я был совершенно зачарован лучами света, что проникали в толщу воды и освещали мир вокруг меня какими-то новыми, необыкновенными красками, доселе мною невиданными. Всё вдруг приобрело глубокий смысл и таинство подводных теней вот-вот было готово посвятить меня в свою тайну. Это созерцания грубо прервали чьи-то загорелые руки, рывком вытащившие меня на поверхность. Быть может зря.

Родители так и не узнали о том происшествии. Что же до нас, то мы с Анютой никогда его не вспоминали. Хотя, порой, по её внезапно переменившемуся взгляду, устремлённому на меня и одновременно сквозь, я понимал, что и она узрела нечто странное и новое в тот день, и отлично помнит те короткие мгновенья, что растянулись для нас на целую вечность.

Следующее лето было другим. Жаркое и безжалостное, оно вело нас под руку от начала и до конца, задавая ритм и не давая выскользнуть из очерченного смертью круга. Испепеляющее танго на пыльном эшафоте плавящихся от жары дач, в окружении бесконечной молчаливой гряды влажных болот. Танец боли и предначертанной гибели, под безликую музыку оживающей чёрной воды…

Лёгкий, почти невесомый трепет ужаса, который я уловил поначалу глубоко внутри себя, был едва осязаем. Он походил на то стремительное ощущение, которое испытываешь, когда бесшумная и невидимая во тьме летучая мышь внезапно проносится так низко, что едва не касается крыльями твоих волос. Но прежде чем ты успеваешь испугаться, полночная странница уже тает во мраке. Ты нервно проводишь ладонью по голове, делано усмехаешься и продолжаешь прерванную беседу, но семя страха уже упало в твоё сердце! Скоро, очень скоро, оно даст первые ростки, и они потянутся туда, откуда пришли – к тьме, – пуская корни во все уголки души, и когда ты обнаружишь эту колючую поросль, может быть уже слишком поздно.

Так случилось и со мной. Однажды, в самом начале лета, когда тёплый вечер опустился на землю и тени стали собираться в кустах смородины вдоль старой канавы на краю нашего участка, я вдруг осознал, что смертельно боюсь выходить из хозблока. Я с дрожью смотрел на крадущиеся по участку сумерки, на клубящийся бархат алого неба, распростёртого над чернеющим вокруг болотам лесом, на спешащих укрыться птиц и с этого самого момента тьма навсегда стала мне чужой, ибо я узнал, что в ней таятся призраки. Множество призраков.

Ночами, когда ветви старой сосны царапали крышу и стучались в окно второго этажа, я просыпался и замирал в кровати, охваченный смутным ужасом, прислушиваясь к каждому шороху в спящем доме. Дьявольские узоры сплетались в свете уличного фонаря на украшавших мои стены старых коврах. Чёрными змеями они стекали на пол, и ползли, ползли, ползли нескончаемой бугрящейся вереницей вдоль стен, собираясь в тугой клубок прямо под моей кроватью.

Страх испепелял меня, и, в то же время, я был так зачарован этой причудливой игрой тьмы, что не смел включать лампу. Я таял в разворачивающемся вокруг меня кошмаре, теряя остатки сил и разума, но не решался прервать дьявольское наваждение ночи, всё больше и больше погружаясь в её чёрные, бездонные волны, несущие меня прочь от всего живого. Лишь спасительный рассвет прерывал мои странствия по океану ужаса, давая передышку длинною в день, после которого начиналась очередная пытка.

Едва темнота заливала мою комнату, лица родственников на портретах и фотографиях темнели и зловеще искажались, превращаясь в исчадия ада, которые следили за мной бездонными провалами глазниц. Их головы поворачивались вслед за каждым моим неосторожным движением, а губы шевелились, шепча ужасающие вещи…

Тьма постепенно сгущалась в дальнем углу, за большим книжным шкафом и, вскоре, я явственно чувствовал, что был в своей комнате не один… Нечто чудовищное проявлялось в наш мир. Нечто, что пришло в него именно за мной. Я знал это. Знал наверняка. Знал всегда.

Медленно, ужасно медленно, кошмарная тень начинала оживать и скользить ко мне. Шаг за шагом, вздох за вздохом, одним жутким движением за другим, она приближалась вплотную и не было ничего страшнее этого мига. Я крепко зажмуривался и не смел дышать, а нечто чудовищное склонялось над кроватью и внимательно вглядывалось в моё лицо своим немигающим взором. Зыбкая грань между нашим миром и безумным миром теней трещала по швам, и я ощущал на своём лице жадное дыхание тьмы.

Зло было столь обыденным, столь близким, столь осязаемым в эти часы, что я со всей ясностью понимал – мне уже никогда не ускользнуть от него. Это был лишь вопрос времени, когда я встречусь с его чёрным взглядом и бездонная мгла поглотит меня без остатка.

Это знание ошеломило меня. Детство дало трещину, которая росла и множилась, необратимо и настойчиво. Впервые что-то оборвалось во мне, как обрывалось потом не раз, но то первое, самое тонкое и явственное ощущение невозвратной потери было невыносимо. Я стал задумчив, замкнут и даже днём не мог стоять спиной к открытой двери, всем своим существом чувствуя её нагую, потустороннюю, вечно зовущую пустоту. Пустоту небытия.

Со временем я понял, что зло всегда было рядом. Его не нужно было искать или звать особым образом. Оно окружает нас как море т погрузившийся батискаф. Оно терпеливо и оно всегда ищет лазейку. Ошибись, задумайся, приоткрой на миг не ту дверь и ближайший монстр немедленно просунет в щель свои жуткие лапы. И тогда останется лишь молится, чтобы конец был быстрым…

И всё же, это было лишь преддверием того кошмара, что пришёл следом. Кошмара, которого, казалось, можно было избежать. Кошмара, который, как выяснилось, был вечен. Кошмара, у которого множество имён, но всегда один лик – ТЬМА.

Глава 1

Анюта порывисто поднимается и требовательно смотрит на меня. Её серо-голубые глаза черны, губы плотно сжаты. В последние дни она была сама не своя, а уж я её разной повидал.

– Идём! – говорит она.

– Куда?

– Узнаешь!

Я вздыхаю. Сидеть в густой тени старой черёмухи у пожарного щита в такую жару самое милое дело, но по тону ясно, что спорить бессмысленно. Для вида сопротивляюсь.

– Жара же… а тут тенёк…

– Идём! – нетерпеливо повторяет Анюта. – Там тоже тенёк.

Я что-то ворчу. Жара и правда дикая. Дачи плавятся от зноя. Дождей с мая не было. Зелень пожухла и обмякла, точно уже конец августа, хотя только-только июль наступил. Даже купаться и то лень, а тут идти непонятно куда… Как могу тяну время.

– Так куда идти то, а?..

– В лес. Покажу кое что.

– А может потом?..

– Сейчас. Или боишься?

Анюта разглядывает меня в упор. Её губы кривятся в коронной усмешке. Этого ещё не хватало! Поворачиваю голову и презрительно сплёвываю. Плевок выходит сухим и жалким, но всё же.

– Вот ещё… – говорю. – Чего я там в лесу не видел то?..

– Её…

– Кого её? – спрашиваю, а у самого мороз по коже.

– Знаешь кого, – зло бросает Анюта. – Идёшь или нет?

Я вскипаю.

– Говори толком, а иначе сама иди, мне и тут хорошо…

Но Анюта как будто меня не слышит. Её и без того бледное лицо становится белее белого, рот полуоткрыт. Она словно вслушивается во что-то.

У меня бегут мурашки. Вчера с ней тоже такое было, но всего раз, а сегодня уже дважды за утро. Может заболела? Сама то она никогда не признается – гордая. В том году мизинец себе на ноге сломала на озере, так шла обратно как ни в чём ни бывало. Только у самого дома расплакалась, когда совсем уже на ногу наступить не могла. Я ей ещё помочь хотел, но она всё равно отказалась, сама доковыляла. Может ей и сейчас плохо, а она виду не подаёт…

Разглядываю Анюту, пытаясь понять, что с ней не так. Задачка не простая – она та ещё актриса.

Солнце неуклонно подбирается к нашему укромному уголку. Ещё полчаса, и тут тоже будет пекло, но тогда можно будет спрятаться у её забора, а потом уже обед скоро…

Стая стрижей с криком пикирует на нас и упруго уносится ввысь. Где то надсадно гудит водяной насос, выкачивая остатки воды из пересохшей канавы. Беспокойно ёрзаю на месте. Наконец Анюта «просыпается».

– Пойдём, – говорит она хрипло, словно никакой паузы в разговоре не было. – Не понравится – можешь меня крапивой отхлестать. Сколько захочешь. Ну!?

Вот же неугомонная! Ладно, хоть какое-то развлечение…

Нехотя поднимаюсь и бреду за ней по переулку. Майка липнет к телу, макушку нещадно припекает. Что же дальше то будет?..

Проходим вымершие от жары участки. Анютин самый последний, дальше – лес в котором воды больше чем деревьев. Весной, когда болота разливаются, вода иногда к самому её крыльцу подходит. У неё даже фото есть – её дом в огромной луже отражается. Мрачная такая фотография, но красивая. Она ещё говорит, что если присмотреться, то видно, что на втором этаже кто-то чёрный в окне стоит. Только в доме никого не было, когда фотографировали, Олег – отец её, один приезжал тогда. Получается, что это призрак в окне. Так она говорит.

Страсти разные рассказывать она любит. У неё прямо талант. Даже завидно иногда. Такое напридумывает, что волосы дыбом. Лучше неё только Настюков расскажет, но он то взрослый, старожил, всё тут исходил. Истории у него вроде и не страшные все, а жуть берет. Это уметь надо. Но с другой стороны, ему и легко. Он и на Чёрной гриве не раз бывал и на пустошах, и в урочища разные пробирался, и даже на немецком кладбище, говорит, был однажды. Там, где пленных немцев после войны хоронили, которые на торфоразработках работали. Ни камня, ни крестика им не полагалось. Так он рассказывал. Просто в яму торфяную бросали их, водой чёрной наполовину залитую, закидывали сверху чем придётся и поминай как звали. Придёшь на такое кладбище и не узнаешь даже. С виду обычная старая вырубка в лесу, заболоченная, где куст торчит, где осинка, коряги повсюду уродливые… Только, говорит, тихо там очень… Даже чайки помалкивают, стороной летают…

Он туда раз по пути к пустошам забрёл, думал отдохнуть как следует, костёр разжечь, перекусить, – посидел-посидел, да не вытерпел – дальше пошёл. А что случилось то, спрашиваю? Да ничего, говорит, вроде и не случилось… Только сижу я там один, вокруг ни души, во все стороны далеко видать, а кажется, что тебе в спину кто-то смотрит… Я уж, говорит, и так повернулся и эдак – бесполезно… Со всех сторон глядят… Хуже, чем на пустошах… А потом и вовсе кто-то по имени меня позвал… Негромко так, будто метров с пяти… Тут уж я, честно говоря, струхнул малость… Вещички собрал и дальше потопал… Оно сразу и пропало всё… На болотах самое неприятное, это на месте сидеть, а пока идёшь – нормально…

Тут я с Настюковым на все сто согласен. Ходить по болотам жутко, особенно одному, но на месте стоять ещё хуже. А уж если ночевать там приходится, так просто кошмар. Мы когда с отцом в прошлом году ночевали в палатке на острове, километрах в трёх от дач, на ночную рыбалку ходили, так я глаз не сомкнул. Всё казалось, вздыхает кто-то рядом, шепчет что-то, бродит вокруг. А островок то наш маленький, особо не расходишься, если только не по воде… Я уж раз высунулся, фонариком посветил, два, три, да без толку. Под утро ещё туман наполз, густой как сметана – вообще ничего видно не стало, только верхушки деревьев. Тут совсем жутко стало. Всё мерещилось, что из воды выползает кто-то и к палатке пробирается. Хорошо ещё летом светает рано, хоть поспал потом немного, а то совсем грустно бы было. Правда окуней мы тогда в конце концов отличных натаскали, 24 штуки, все как на подбор. Но ночь ту всё равно не забыть. Никакие окуни такого не стоят.

Я с той поры Настюкова особенно зауважал. Он то на болотах часто ночевал, и всё один преимущественно. Такой уж он человек. Ни под кого подстраиваться не любит. Сам дом строит, сам участок обрабатывает, сам по лесу гуляет. Жена на дачу нос особо не кажет: не очень ей места наши нравятся, а дети так и вовсе, как подросли так в полный в отказ. Не поедем, говорят, мы в Шатуру эту вашу больше никогда. Ну и не ездят. Понять можно – болота… Вот он и справляется сам, как умеет. По-простому. Борща наварит ведро на неделю, да макарон кастрюлю большущую, и порядок. А на следующую неделю – щи и гречка… Раньше он ещё верши ставил, на карася, но потом бросил – бобров развелось кругом много, заплывают внутрь и тонут. Раз, говорит, пришёл верши проверять, так во всех пяти бобрята мёртвые… С тех пор он их не ставит, всё больше по грибы да ягоды. Хотя ружьишко у него имеется. Одноствольное, 16 калибра. И патронов прилично. Он его под диваном прячет. Иногда на уток с ним ходит, но стрелок он скверный, ни разу не попал. А мне не даёт – мал ещё… Да я, между прочим, из лука своего лучше чем он из ружья стреляю. Вырасту, выкуплю у него ружьё его. Всё равно оно нигде не зарегистрировано, а для дачи в самый раз.

Меня если на болота отпускают, так только с Настюковым. Он по всем тропкам хоть с закрытыми глазами пройти может, не заплутает, не оступится. Ну и расскажет про всякое, без этого никак. Есть у него одна история жуткая, про хозяйку здешнюю, ведьму болотную. Я как в первый раз её услышал, так не то что в лес ходить боялся, купаться неделю на озеро не ходил. Потом полегчало немного, но всё равно как про неё слышу, всё аж сжимается. Собственно это и не история даже, а так, пугалка местная – не то сказка, не то легенда. Только Настюков так образно рассказывает всегда, что всё в душу западает. Ну и эта запала, будь она не ладна…

У Анюты всё иначе. «Другой типаж». Её послушать, так никуда особо и идти то человеку не надо. Ни в дома заброшенные, ни в подземелья укромные, ни на кладбища старинные. Все чудища и так рядом бродят, даже звать их не нужно. Знай себе смотри внимательно, да только украдкой, чтоб не попасться, а то несдобровать… Она и рассказывает по другому, не как Настюков. Тот всех показывает обязательно: хоть лешего, хоть кочергу. «Настюков имени Чехова» – отец его называет. Помню, в последний раз, он нам рассказывал, как крокодил с удавом борется. Так в образ вжился, что даже стол нам в хозблоке опрокинул. Хорошо самовар к тому времени остыл уже… Он и в жизни такой, чуть что – уже на взводе, глаза горят, в первых рядах. Я, говорит, коммунист! В 1945 два раза на фронт сбегал, да слава богу не взяли, совсем ещё мальчишка был. А брата старшего взяли. Так и сгинул он, ни ответа ни привета. Словно и не было человека. Только сестра и осталась у него. В калининград уехала. Пишет иногда, к себе зовёт, но он ни в какую.

Анюта таких кривляний не любит. Ей костюмы да декорации не нужны. Она всегда спокойно рассказывает, будто гипнотизирует. Сядет напротив тебя, платье на коленочках не спеша разгладит, волосы на затылке двумя руками поправит, пылинку с пальцев смахнёт, а потом только начинает. Говорит негромко, размерено, иногда почти шепчет. Вроде и не рассказывает, а так, болтает о пустяках разных. То да сё, но только тон у неё сразу другой, не спутаешь, это я быстро заприметил. Точно струна натянутая в темноте гудит, а кто трогает её непонятно…

И вот болтает она так, болтает, в глаза не смотрит, журчит как вода, а уже жутко становится, а она и не начала ещё. Потом вдруг глянет на тебя, глазищами своими огромными, и начинает рассказывать, вкрадчиво так, бережно, слова словно карты перед собой раскладывает, будто и нет никого, будто одна она сидит, да сама с пустотой болтает. О том, какие сырники замечательные сегодня утром ей мама приготовила… Очень вкусные, особенно с клубничным вареньем… Мама редко варенье варит, но зато уж как берётся, так просто пальчики оближешь… Она 6 штук съела и ещё бы смогла, да не выспалась… Почему?.. Дети мертвые опять ночью приходили… У неё из окна всех не видно, только одного, но если на веранду выйти, то не спутаешь… Фонарь то от них не близко, забор и калитка в тени получается, но там они все стоят, если приглядеться… Кто постарше, кто помладше… Сколько?.. Не знаю сколько… Всех не видать… Может десять, а может и пятьдесят… Ночь же… Я занавеску то не трогаю на веранде, чтоб они меня не увидали и стою тихонько… И они стоят, не шевелятся… Только глаз не нужно отводить… Отведёшь – исчезнут… А потом опять появятся… Только уже не там, где были…

Я от таких рассказов вообще потом спать не могу. Кошмар на кошмаре. Но интересно! Сейчас у неё новая история… Про тень, что у неё на втором этаже живёт, а по ночам по лестнице вниз спускается и ходит по коридору взад вперёд мимо её двери… На человека похожа, только чёрная вся и руки длинные, ниже колен… Иногда встанет за её дверью и стоит, слушает, а иногда внутрь заходит… Сядет на кровать и давай ей книгу читать какую-то… Слов не разобрать толком, но книга ужас какая страшная… Шевелится вся, извивается, как волосы под водой и тоже чернее некуда…

Как ей только в голову приходит то такое?! Ладно я, страшилки разные про кладбища да про вампиров в компании нашей рассказываю – обычное дело – а тут… Дело даже не в фантазии наверное, просто она каждый раз так убедительно говорит, будто и правда всё это видела. И детей мертвых, и Тень, и цветы ещё какие-то жуткие, что по ночам у неё на потолке иногда расцветают. Про всё короче. Иногда рассказывает, а сама чуть не плачет от страха, я же вижу. Мурашки по рукам так и бегают у неё, и глаза на мокром месте. Только она всё равно продолжает, и пока всё что хотела сказать не скажет, не остановится. Характер.

Подходим к участку Анюты. Теперь главное не попасться на глаза её родителям – в лес ей категорически нельзя, тем более в мой компании… Пригибаем голову и крадёмся вдоль низкого забора, скрытого разросшимся шиповником. От бесконечного зноя и пыли сейчас он больше похож на зеро-зелёную свалявшуюся шерсть какого-то животного. За изгородью аккуратный зелёный домик с белыми рамами, крохотным крыльцом с ажурными перилами и миниатюрной верандой. Смотрится как игрушечный. Олег его одним из самых первых на участках сделал, быстрее только председатель управился, но у того всё схвачено было…

Со всех дач народ полюбоваться сюда приходил, пока ни у кого ещё домов не было. Да и сейчас иногда приходят, уж больно тут всё по дачному. Грядок отродясь не было, зато цветов всегда полно и газон настоящий. Позади дома маленький душ, туалет и сарайчик с инструментами. Под навесом дремлет рыжий жигулёнок. Если присмотреться, то сразу видно, где авария была. Олег тогда в поворот не вписался и в лес улетел, но повезло, уцелел – только нос расквасил, да и машина помялась. Отец тогда первым на него наткнулся, за трактором в деревню гонял. Мужики всё смеялись потом над Олегом – «шОфер!» Потом, когда на том же повороте семья разбилась насмерть – перестали.

Подходим к калитке. За ней стоит и тоскливо смотрит на хозяйку Свифт: старый ворчливый спаниель, любитель бесшумно подкрадываться к зазевавшимся прохожим и прикусывать их за ногу. В его мутных глазах застыла мировая скорбь. Видно, что жара и его доконала. Анюта делает ему какой-то знак и тот не лает, но когда мы уходим дальше, не выдерживает и начинает громко скулить.

Но нас уже не достать. Лес прямо перед нами. В густых зарослях темнеет узкий пролом тропинки. Заходим в него и сразу же попадаем в душные джунгли. Несмотря на засуху, воздух тут всегда влажный – болота совсем близко. Пряно пахнет горячей зеленью, сухим торфом и гнилью. Из кустов вылетают тучи комаров. Привычно ускоряем шаг, чтобы они не успевали на нас садиться. Теперь главное не останавливаться.

– Далеко идти?

Анюта не отвечает. Шагает как заведённая. Её бело-голубое платье тихо шелестит, обнажая сухие щиколотки. Голова чуть склонена к плечу. Раньше я такого не замечал, а может внимание не обращал. Ладно, молча так молча. Идём.

Тропинка здесь прямая как стрела – эхо старых торфоразработок. Они тут повсюду. Просто из-за зелени не всегда видны. Там, где просветы есть, сразу заметно, что по обе стороны огромные прямоугольные ниши маячат. Одна за другой. Поначалу, когда торф из них выбрали, они все озёрами стали, но потом многие мхом затянулись. Мерзкий такой мох, серо-зелёный, «трупный». И очень толстый. Спокойно по нему пройти можно. А под ним – мёртвая вода – черная, пахучая, густая как нефть. Даже трогать боязно. Таких «озёр» здесь не счесть, до самых старых болот идут. Некоторые совсем пересохли, осокой да осинами заросли, а некоторые ещё похожи на озёра. Вода в них тоже чёрная, но пока живая. Карасям и уткам сущий рай.

Осенью тут клюквы полно. Весь мох точно кровью забрызган. Идёшь по нему, как по водяному матрацу и собираешь. Жутко, конечно, что провалишься, но зато набрать можно сколько хочешь. И комаров нет. Настюков в прошлом году каждый день по два ведра набирать ухитрялся. Да ещё и рюкзак грибов в придачу. Любит он всё одним махом делать, без продыху. Двужильный потому что.

На развилке Анюта берёт левее. К реке значит. У меня бегут мурашки. Иду за ней, стараясь не оглядываться. Мысли дурные гоню, но всё равно неспокойно. Здесь всегда так, не только у меня. Из за сухой осоки наверное. Её тут целое море. Особенно дальше. Целые пустоши. Километр за километром. Бесконечная, серо-жёлтая, под два метра ростом, местами такая густая, что сквозь неё даже кабану не протиснутся. А в осоке тропинки. Много тропинок. И все одинаковые. Идёшь по ним как по лабиринту, куда дорога – туда и ты. И не свернуть, если что, только вперёд или назад. Настюков говорит, если кабан навстречу высочит – хана. Правда, они сюда давно уже не заходят. Только осенью, да и то пугливые все как белки.

Есть места, где осока такая высокая, что наверху полностью смыкается и небо закрывает. Тогда это уже не тропинка, а нора получается. Идёшь по ней пригнувшись, точно зверь лесной, а она всё петляет, петляет, петляет – конца и края не видно. Очень неприятные ощущения. Но главное, всё время кажется, что кто то рядом с тобой идёт. Остановишься – и он встанет, двинешься – и он в путь. То впереди тебя шагает, то сзади догнать норовит. А бывает и просто встанет в осоке как вкопанный и смотрит на тебя в упор, а ты и не видишь его толком, только взгляд чувствуешь. Волосы на затылке так и ходят, так и ходят. Жуть…

На пустошах так это вообще прям напасть. Идёшь себе идёшь, а он совсем рядом, только что на пятки тебе не наступает. Кажется, оглянись резко и увидишь его… Настюков всегда одно говорит по такому поводу – не оборачивайся, а то и правда увидишь. А увидишь – не вернёшься. Пустоши они своей жизнью живут, чужаков не жалуют. Хочешь идти – иди, да только быстро, а по сторонам глазеть нечего и останавливаться тут не нужно. Не любят они этого. Не для людей это место.

Я, конечно, пробовал пару раз, ну, оборачивался резко, пока Настюков не видит, но никого слава богу не заметил. Может потому что мы вдвоём шли, а может просто повезло. Везение тут вещь не пустая.

А ещё, осока эта треклятая, шелестит постоянно. Даже если совсем никакого ветра нет, всё равно шелестит. «Поёт» – местные говорят. Странная у неё песня, скажу я вам, не весёлая. Скверная. Всё на один лад – то ли шепчет она что-то, то ли стонет, то ли сама с собой болтает. Как по мне, то от такой песни рехнуться можно. Мы раз по осоке этой пакостной полдня с Настюковым брели, так я чуть не сбрендил, а ему хоть бы хны. Знай себе шагает, да беломорины свои дымит вонючие. С ругой стороны с таким и не так страшно. А то мы раз с Колькой пошли к дальним озёрам, так он вообще заяц оказался – чуть что бежать. Всё ему лешие да кикиморы мерещились. Ещё и в болото потом провалился, крик поднял… Натерпелся я с ним страха короче. Так вот и понимаешь, почему Настюков один везде ходит. Одному, оно, по-своему, спокойнее. Надёжнее.

Строго говоря, не так уж тут всё и плохо. Места очень красивые попадаются, самые что ни на есть волшебные. Я здешние болота, те что до пустошей, почти всё уже облазил. Одному мне сюда, понятное дело, нельзя, ну так я же не говорю, что на болота иду. Говорю на карьер или на Разрыв купаться, а сам шмыг в лес и всё. Могу вообще в другую сторону пойти, к полю например, а потом лесом обратно вернуться, так что никто меня и не заметит. Тропинок повсюду уйма, а если где не хватает, так я и проделать могу. Дело не хитрое.

Вообще, вокруг дач болота так себе – не топкие. «Учебные». Хотя кого не спроси, все уверены, что кругом трясина. В особенности те, кто в лес в жизни не ходил. А на деле, трясины то никакой рядом и нет. До трясины настоящей топать и топать, километров 20, до самой Чёрной гривы, а то и дальше. Вот там да, там сгинуть запросто можно. Места колдовские, заповедные. Демьяново урочище начинается, а него лучше не соваться, даже опытному. Я никого не знаю, кто бы туда ходил. Кроме Настюкова, конечно. Но и он туда всего один раз захаживал, лет десять назад, и всё, как отрезало. Даже рассказывать не хочет.

Но это там, далеко, а у нас тут не очень опасно. Провалиться то в болото, само собой, можно, но и вылезти нетрудно. Главное без паники. Я раз 5 проваливался, один раз по грудь и ничего, выбрался. Перепачкался конечно сильно, но это пустяки, «рабочий момент». В озерце обмылся, по дороге домой обсох и порядок.

Да и не так уж здесь сильно все в лесу и запутанно, кстати. Тропинок то разных много, не поспоришь, нона них особо не заблудиться. Если ты не пятилетний, конечно. Тропики все эти покружат-покружат да либо в озёра упираются, либо в пустоши. Пришёл к ним, развернулся и пошёл назад спокойненько, прям к дачам и выйдешь.

Собственно, если прислушаться, дачи и услышать всегда можно. То молоток по железу застучит, то машина посигналит, то пёс залает. Эхо тут, само собой, ненадёжное, болотное, но всё же. Приятно иногда знать, что люди живые недалеко. Словом, не очень то тут и опасно, а польза имеется. На дальних озёрах, к примеру, щук полно, но туда почти никто не ходит – боятся. Трясина же кругом! А я туда меньше чем за час добраться могу. В одном месте, правда, тропинка топкая совсем, после ливней воды по пояс, но в целом нормально.

Единственное, на озёрах тех, коряг затопленных полно. Блесну потерять элементарно. Зато уж если наловчишься, без улова точно не уйдёшь. Щуки там отменные, всем на зависть. И вообще красиво. Пока блеснишь ни о чём не таком думаешь, знай себе забрасывай да подтягивай, но на обратном пути опять «слежка» начинается. Будто крадётся кто-то за тобой, присматривается, к следам принюхивается… Без этого тут никак. «Издержки производства». Главное страху не поддаться и не побежать. Тогда ничего, тогда терпимо. А вот если побежишь, то пиши пропало – уже не остановишься. Проверено. Сразу кажется, что весь ад за тобой гонится, вот-вот схватит. Болота, что тут скажешь…

Анюта внезапно замирает. Я едва в неё не врезаюсь. От неё пахнет цветочным мылом и чем то мятным. На тонкой шее завитки волос.

– Что такое? – шепчу.

На болотах чуть что, сразу на шёпот переходишь. Инстинкт наверное.

– Слышишь? – спрашивает она. – Слышишь? Вот сейчас…

Тон у неё дурной. И глаза дурные. Никогда её такой не видел. Всё от жары небось. Соседка вон наша, через улицу, бабка Света, мать Кузьмича, так та вообще даже ходить в такое пекло не может. Всё лежит у себя в бане и лежит. Там у неё вроде комнатки маленькой в предбаннике. Кузьмич уж и так её уговаривает в дом пойти и сяк, а та ни в какую. Говорит ей в бане покойнее. Так и говорит. Отец рассказывал, что она из старообрядцев, а мать говорит, что нет. Я в этом не понимаю, но что странная она, так это точно. Травы ночью в поле собирает, с печкой разговаривает, бубнит чепуху всякую. Вот где ведьма то! Правда таких пирогов как у неё я нигде не ел. Сплошное объедение.

Мне когда пять лет было, мать меня тайком от отца к ней водила. Просила, чтоб она меня от заикания вылечила. Бабка ей сказала купить в деревне яиц свежих, не болтунов, и на ночь мне под подушку две штуки положить. А утром, до восхода, с этими яйцами к ней прийти. И чтоб я молчал всё время как проснусь. Прям ни словечка нельзя. Я это хорошо запомнил. Как же думаю, яйца под подушкой уцелеют? Разобьются же! Но ничего, уцелели. Пришли мы к ней ни свет ни заря, я рот на замке, даже рукой придерживаю на всякий случай, чтоб мама не ругалась, а бабка яйца взяла, посмотрела на них и обратно матери суёт. Не годятся, говорит. Болтуны! Мать ей говорит, что ей в деревне клялись, что не болтуны. Но бабка только носом поворотила. Как нормальные принесёшь, говорит, так и сделаю всё, а эти на, забирай, глазунью мужу сделаешь…

Очень мать тогда, почему то, на эту глазунью обиделась. Много лет её при нас только так и называла. «Встретила, говорит, у магазина Глазунью. Творог брала и сметану».

Яйца мы ей, понятное дело, больше не понесли. К другой бабке потом поехали, в Кривандино. Тоже с яйцами и всей чепухой, но не помогло. Три года ещё заикался, а потом само прошло как то. Педиатр сказала возраст. Ему виднее.

Что Глазунья с печкой говорит, так я сам не видел, врать не буду. Про неё много чего болтали. Сам Кузьмич в первую очередь и старался. Любил пошутить, пока сердце прихватывать не стало. Ведьма, говорит, она у меня. Как пить дать ведьма. Где шкалик не спрячу – всё равно найдёт! Один раз в скворечник засунул. Ну, думаю всё – уконтропупил нечистую силу. А ночью глядь в окно, а она на метле к скворечнику вжик, туда рукой шасть и вытащила! Пришлось опять бежать, за поллитрой, чтоб наверняка…

А вот про травы всё верно рассказывают. Из моего окна улицу хорошо видно. Я в прошлом году на рыбалку поднялся на восходе, смотрю в окошко, а она домой идёт, с корзинкой, а в ней зелень разная. Точно с поля шла, откуда ещё в такую рань. Хотя лет то ей немало уж, почти 90. Её как удар хватил прошлой осенью, так она сильно сдала. Все думали помрёт, но она ничего, поправилась, только ослепла вроде. Бывает стоит утром у забора, когда пораньше и смотрит в пустоту. Я мимо иду с удочкой, а она будто и не видит меня. Ну или вид делает. Стариков ведь не понять иногда, что у них в голове творится.

Анюта крепко хватает меня за руку. Её глаза стекленеют. Она опять к чему то прислушивается. Если она хочет меня напугать, то у неё здорово получается, но я виду не подаю. Говорю строгим голосом:

– Идём уже, хватит мне тут изображать. Показывай, чего хотела или крапивой прямо сейчас пройдусь…

Крапивой я могу. За мной не заржавеет. Ей от меня уже много раз доставалось. Только она тоже молодец, терпит, не ябедничает. Кольке бы поучиться…

Анюта смотрит куда то вбок. Лицо белое, словно приведение увидела. Меня будто и не слышит. Я нервно выдёргиваю руку и трясу её за плечи. Это помогает. Её глаза оживают и знакомая ухмылка скользит по тонким губам.

– Покажу, покажу, не сомневайся…– шепчет она. – Если не струсишь…

Хочу ответить что-то очень нехорошее, но она уже шагает дальше. Иду следом. От злости страх как рукой сняло. Поглядываю по сторонам. Мне тут всё знакомо. Ещё пара минут и будет речка. Она вообще то в стороне от дач течёт, километрах в трёх, но тут большую петлю делает, так что можно запросто до неё добраться, если захотеть. Только делать там нечего. Рыбы в ней – раз два и обчёлся, а купаться слишком мелко да и коряг полно. Говорят раньше она вдвое шире была и мост через неё был деревянный. На Белый крест через неё дорога шла, а оттуда – на Владимир. Огрызки свай до сих пор с нашей стороны торчат, только может это и не мост был вовсе, а настил какой-то. Тут колхоз одно время находился, от него могло остаться. Чего-чего, а историй тут полно всяких рассказывают, только успевай лапшу с ушей снимать, а как спросишь по делу, так почти всё выдумки оказываются. Привык уже.

В принципе, при большой надобности, на тот берег не сложно перебраться. Правее, метрах в ста, русло совсем узкое. Там мостик есть, самодельный, из жердей. По нему грибники ходят и охотники. Весной его сносит обычно, но потом опять кто-то строит. Я и сам по нему несколько раз ходил. Грибы на той стороне роскошные, как на картинке, особенно подосиновики, но Настюков место это не любит. «Гиблое» говорит. Только если так посмотреть, то тут все места гиблые получаются. Какие-никакие, а болота кругом. На сторожке вон каждую осень бумажки вешают: «Пропал человек» и фото разные: дети, взрослые. Раз целая компания охотников пропала, 5 человек. Их потом другие охотники нашли. Те, первые, не поделили чего то и друг друга поубивали. Так и лежали все на одной полянке. Не хотелось бы на такое наткнуться. И так кошмары замучили.

Отец уверен, что лет через пятьдесят тут все болота пересохнут, всё к этому идёт. А Настюков на это только головой качает – «Мещёрские топи вечные»! Как по мне, так прав Настюков. Что-то, конечно, подсыхает, зато в другом месте сунешься, по старой памяти, глядь – а там вода… Будто блуждают эти болота туда сюда, а по факту, как было здесь тысячу лет гнилое место, так и осталось. Нет, ничего тут не изменится, так я думаю.

Ещё один поворот и тропинка начинает расширяться. Воздух свежеет. Речка хоть и маленькая совсем, но не затхлая. Анюта поворачивается ко мне и прикладывает палец к губам.

– Тихо!..

Я хмыкаю, но она сердито повторяет свой жест. Ладно, сыграю в её игру. Всё равно ей от меня никуда не деться.

Крадёмся меж кустов как заправские индейцы. До свай всего ничего, но Анюта забирает левее, к заводи. Там мы осторожно подходим к воде. Чёрное кружево реки змеится у самых ног. В нём отражается другой берег. Анюта навыдумывала как то, что если долго в это отражение смотреть, то можно увидеть другого себя на том берегу. Но лучше так не делать, потому что тот, другой, он не живой и будет тебя потом искать повсюду… И не прогонишь его никак, и не спрячешься… До самой смерти приходить будет… Брррр…

Кошусь на Анюту. Она неотрывно смотрит на реку. Страх опять наваливается мне на плечи. «Река не велика, а человека съест», так в деревне говорят… Глажу затылок. Я уже и забыл зачем мы пришли. Место здесь и правда какое-то неуютное, а тут она ещё придуривается. Глазами по воде рыскает, руки к голове прикладывает, бормочет что-то или мне кажется. Ну да ничего, пуганные мы…

Стою к ней лицом, а к реке боком. Терпеливо жду. Наконец, Анюта низко склоняет голову к груди и замирает. Её взгляд надолго останавливается на воде, а затем скользит на меня. У меня волосы шевелятся на голове. На мгновение мне кажется, что это не она, а кто то чужой. Уж больно лицо изменилось. Она поднимает руку и указывает на что-то за моим плечом.

– Смотри, – шепчет оно одними губами. – Видишь?.. Вон там, у моста, в заводи?.. Видишь?..

У меня пересыхает во рту. Я не могу оторваться от её жуткого взгляда, но повернуть голову и посмотреть туда, куда указывает её вытянутый палец ещё страшней.

– Ну же, – шепчет некто с лицом Анюты. – Посмотри туда… Просто посмотри… Ну же…

Я не могу повернуться, но всей спиной чувствую чьё то присутствие. Тихий шелест воды перебивает все остальные звуки. Вода поднимается, всхлипывает, бормочет, шепчет мне какую-то тайну. Что то движется ко мне с той стороны. Что то кошмарное. Рот Анюты открывается в беззвучном крике, глаза неестественно увеличиваются. Я очумело пячусь, спотыкаюсь и падаю навзничь, крепко ударяясь спиной о сухую корягу.

Боль пронзает насквозь. Кручусь как полураздавленный червь, но спустя пару секунду я уже на ногах. Испуганно верчусь по сторонам. Никого! Только речка журчит, да звук шагов на тропике – это Анюта улепётывает домой со всех ног, чтобы избежать заслуженной крапивы. Только тут до меня доходит, как она меня надурила. Надо же было так попасться! Реву раненным зверем и несусь за ней. Догнать эту чертовку не так то просто – она почти на год старше и бегает не хуже антилопы, но я всё же мчусь следом, молча и яростно, как демон мщения, и с каждой секундой разрыв между нами сокращается.

Ветер свистит в ушах, ветви хлещут по лицу, сухой торф пружинит под ногами. Кто то гонится за мной, кто то хрустит ветвями позади меня, кто то смотрит мне в спину горящим взором, но мне всё равно. Время от времени вижу впереди мелькающий силуэт и больше ничего для меня не существует. Тот, кто гонится за мной, понимает это и отстаёт. Теперь нас только двое на тропе – охотник и добыча. Несёмся среди распаренной зелени не жалея ног. Комары в ужасе разлетаются в стороны. Ещё немного! Ещё! Ещё! Чёрт!!!

Металлическая калитка звучно захлопывается перед самым моим носом. Я почти настиг беглянку, но потерял пару секунд, когда на ходу срывал большой пучок крапивы на повороте. Глухо рычу от ярости.

Анюта тяжело дышит по ту сторону прутьев. Её лицо покрыто ярким румянцем, одна щека поцарапана, волосы растрёпаны. Дикая лань ускользнувшая от хищника. Видели бы её сейчас мои родители… Гневно трясу прутья и пытаюсь её схватить. Она проворно отскакивает, но ровно настолько, чтобы я не мог до неё дотянуться. Ни сантиметра больше. Мы оба не можем говорить, но слова и не нужны.

Постепенно, наше дыхание выравнивается. Левая сторона спины наполняется болью, рука сжимающая крапиву горит огнём, но ещё сильнее горит внутри меня. Я съедаю Анюту глазами, пытаясь испепелить её на месте, но она спокойно смотрит в ответ отрешённым взглядом лайки. Затем, происходит нечто странное: она делает шаг вперёд и просовывает обе руки сквозь прутья. Её ладони смотрят вверх, глаза светлы и безмятежны.

– Уговор есть уговор, – говорит она кривя рот. – Ну, давай, стегай!

Дважды повторять мне не нужно. Хлещу её всласть и на совесть, пока в руке не остаются измочаленные зелёные лоскуты. Отбрасываю их в сторону. Этого мне мало, но я полностью обессилил. Отхожу на шаг и пытаюсь осмотреть свою спину. Крови вроде нет. Анюта неспешно опускает руки. Она кажется и не почувствовала моей экзекуции.

– Приходи сегодня на чай вечером, – говорит она будничным тоном. – Мама разрешила. А потом в бильярд сыграем. Придёшь?

У меня отвисает челюсть. Чай? Бильярд? Это что, очередной розыгрыш? Я окончательно сбит с толку и не знаю, как реагировать. Анюта будто не понимает моего замешательства.

– Так что, придёшь? Пожалуйста…

Её глаза смотрят с искренней мольбой. Я что-то мычу и киваю головой. Она облегчённо улыбается.

– Тогда жду тебя к пяти.

Внезапно она прислоняется лицом к прутьям и выдаёт:

– Можешь не верить, но я её видела… Прямо здесь… У калитки…

Затем она вспархивает на крыльцо и исчезает за дверью, а я ещё какое-то время очумело топчусь на месте. Духота валит с ног. Вздыхаю и стало плетусь домой. На перекрёстке стрижи снова пикируют на меня с высоты, но я их не слышу. Последние слова Анюты кружатся вокруг меня как траурные бабочки. Я чувствую трепет их чёрных крыльев на своём лице. Потом всё стихает. На время.

Глава 2

После четырёх становится чуть прохладнее. Солнце уже не прожигает насквозь, а просто палит. Готовлюсь уходить, когда подходит отец. У него отличное настроение. Рыжие усы топорщатся во все стороны, на голове шляпа из газеты, руки по локоть в зелёной краске.

– Ну, что, кавалер, никак к Анне Олеговне в гости намылился, а?

Я молчу. Что тут скажешь?

– Значит намылился, – радостно вещает он. – Смотри, у неё там всё строго – этикет!

Корчу гримасу. Эта игра мне уже порядком надоела. Родители вечно называют Анюту исключительно Анной Олеговной и считают её настоящей юной леди. Особенно когда она чинно катается на велосипеде по переулку в чистеньком платье, белоснежных гольфах и широкополой шляпе. Ни дать ни взять Великая княжна Шатурская. И ещё эти их чаепития ровно в пять часов, и бесконечный английский во время каникул, и чистые ногти… Живой упрёк мне. Но я терплю. Роль чудовища рядом с красавицей меня вполне устраивает. Хотя никакая она и не красавица. Обычная девчонка. Ну, может, симпатичная… Главное, что мы друг друга понимаем.

Так само вышло, не специально. С прошлого лета, когда мы на Разрыве чуть не утонули. Хорошо родители не узнали, а то было бы нам… Вовремя нас тогда Кастрюля вытащил. Кастрюля, это кличка. Парень у нас есть такой. Несколько лет назад ребята в деревню пошли, за бензином для мопедов, кто с чем, так он с кастрюлей припёрся. Смеху было… Никто его, конечно, Кастрюлей в открытую не зовёт – здоровый он больно, голову разом открутит, но кличка приклеилась, теперь уж не все и имя то его помнят.

Ну, вытащил он нас, в чувство привел, мне затрещину мне дал – «для профилактики дебилизма», Анюту, ясное дело не тронул. Рыцарь… А когда мы обратно шли, Анюта вдруг меня за руку взяла. Ненадолго. Просто взяла и мы шли рядом, пока тропинка широкая была. Даже и не говорили ничего. Потом как обычно пошли, потому, что на выходе место узкое и мостик. Больше она так не делала, но что-то поменялось. Может не сразу, я не отмечал, но точно поменялось. Мы иногда даже не с полуслова друг друга понимаем, а вообще без слов. Чистая телепатия, даже жутко. Хотя так не всегда. Когда она, к примеру, страсти свои рассказывает, я вообще не отличаю, где правда, а где выдумка. То есть мне понятно, что она всё придумывает, но вечно такое чувство, будто то не врёт. Девчонки так умеют, этого у них не отнять.

– Рубашку надел чистую?

Мать высовывает голову с кухни и придирчиво меня осматривает.

– Надел…

– А почему не расчесался?

– Я расчесался…

Она качает головой.

– Смотри там, у Анны Олеговны, веди себя… достойно!

«Достойно!» Отец покатывается со смеху. Я едва не плачу от досады.

– Ну мам, хватит уже…

– А что, – балагурит отец, ловко прихлопывая на своей груди жирного слепня. – Мать дело говорит. Анна Олеговна девушка хорошая. В самый раз бы тебе, разбойнику, невеста была, да только ведь не возьмёт… Английский не знаешь, волосы не расчесываешь, спину ободрал где то… Смотри, потом поздно будет!

Заливаюсь краской и спешу к калитке. Время у меня ещё полно, но я уж лучше по жаре погуляю… Слышу, как мать теперь заступается за меня – мол и я тоже жених завидный, не чета некоторым. Отец снова хохочет. Он вообще у меня весельчак.

На улице выдыхаю, снимаю рубашку и неспешно бреду вдоль заборов. Дачи живут своей жизнью. Мелюзга после дневного сна торопится в сопровождении бабушек на карьер. Там, как в песчаном корыте, они будут резвиться пока не придут сумерки, и их визги будут слышны даже в лесу. Потом их взбудораженных и счастливых поведут под неусыпным конвоем назад. До следующего ослепительного дня.

Кто постарше лягушатником брезгуют, идут сразу на Разрыв. Так у нас большущее торфяное озеро называется. Чтоб до него добраться, нужно через все участки пройти, перебраться по мостику через канаву и ещё по лесу минут 15 топать. Не ближний свет, но, но деваться особо некуда. В другие места только на машине, да и там толчея будь здоров. Лучше уж у себя. По крайней мере все свои.

У берега на Разрыве глубина метра два, а в центре – так и все пять будет, но по большей части озеро всё равно мелкое. Днём вода там почти горячая и коричневая от взбудораженного торфа. Бултыхаешься там как в похлёбке, никакого удовольствия, но делать нечего. А вот утром там хорошо. За ночь всё успокаивается и озеро абсолютно черное становится. Если ветра нет, то будто гранит в берега налит, а на нём кувшинки резные плавают, белее снега. В это время у берега большущие окуни берут. Степаныч всех уверяет, что здесь и налим, и сом имеется, но я не видел что-то.

Степаныч ещё одна местная легенда. Вместе с Настюковым тут с первых дней. Моряк Северного флота – сухой, жилистый, безвозрастный, зимой и летом цвета морёного дуба, ну и понятное дело, всегда подшофе. Жена у него давно умерла, дети разъехались, а внуки «коекакеры» приезжать на дачу отказываются. Но Степаныч и в ус не дует. Устроил себе домик, соорудил баньку, развёл пасеку и знай самогон свой чудовищный свежим луговым мёдом да кислющими яблоками закусывает. «Гнать, только гнать!» – все его девиз на дачах знают.

Он к нам тоже иногда захаживает. На рюмочку чая. Раз он после такой рюмочки, «по большому секрету» отцу моему рассказывал, что когда то давно, лет 10 назад, прибежал к нему поздно вечером Настюков. Налей, говорит, Степаныч, самогону, очень нужно, а у самого глаза как блюдца. Ну, Степаныч парень флотский, трезвый лишнего не спросит… Впустил товарища заводского, налил как полагается. Сели, выпили, повторили, добавили, по новой начали, а потом Настюков ему и говорит: «Я, говорит, брата своего сегодня утром встретил… На Демьяновых болотах… Того что в 45 пропал… Вышел из-за поворота, а он стоит на тропинке, улыбается… Совсем не изменился с тех пор… Привет, говорит, Илья… Как жизнь?.. И вроде обнять хочет… Только обниматься я не стал – сбежал… До самого дома не останавливался…» Такая вот история.

Когда Борька алкаш, сторож наш первый, на Разрыве утонул, его долго найти не могли. Глубоко и ила на дне много. Два дня воду баламутили, пока не вытащили. Под корягу заплыл. Мужики рассказывали, что когда его выволокли, он весь седой был, хотя до этого волосы у него совсем черные были, цыганистые. Испугался видно перед смертью крепко. У Степаныча, понятное дело, на этот счёт своя теория имеется. Ушма, говорит, Борьку утопила, оттого и поседел он.

Только сам же он до этого случая рассказывал, что если Ушма кого утащит, то его уже не найти. К утопленникам у неё любовь особая. С этим все соглашаются. Труп она по корягу на дне запрячет понадёжнее и навещает потом время от времени, проверять, как он там… Волосы ему расчёсывает, в глаза смотрит… Не дай бог любимец её пропадёт – люди найдут или течением вынесет – рассердится жутко. Пока кого то другого не утащит к себе взамен, не успокоится. Поэтому раньше, если кто на здешних болотах пропадал, местные его и не искали особо. Так только, для порядка походят, покричат и домой, от греха подальше. Бывало даже и найдут утопленника, но не трогают, оставляют как есть. Чтоб Хозяйку не гневить. Мертвецу то уже всё равно, а остальным спокойнее.

Мотаю головой. Про Ушму думать не стоит. И так уже кошмары замучили. Я родителям не говорю особо, глупо же. Да и чем они помогут? Я и сам знаю, не маленький, что мерещится мне всё это. Только одно дело это днём понимать, а другое – ночью. Пока светло проблем то нет, но как вечер наступает, прям беда, хоть спать не ложись. Я уж и зеркало на ночь у себя занавешиваю и картины, да только без толку – все равно кажется, что бродит кто-то по комнате, к кровати подходит, смотрит… Лампу включишь – никого, а выключишь обратно – так ещё хуже становится. Вот я и лежу, читаю пока совсем глаза слипаться не начинают. Тогда если свет выключить и уснуть быстро, то ничего. Но если полежишь минут пять-десять, опять мерещится всякое начинает. Тут уж не до сна…

Мать догадывается, конечно. Ругается, что читаю допоздна. Говорит, нечего мне одному на втором этаже спать, раз такой пугливый. Так только на первом этаже не лучше. Они то спят себе, горя беды не знают, а я не могу. Только глаза закрою, как пол скрипеть начинает или дверь на веранду. Отец её не закрывает, душно ему, а я, получается, рядом с дверью лежу. Вот мне всё и кажется, что сейчас из за неё выглянет кто или рука покажется… А может и выглядывает…

Я раз проснулся, а ко мне идёт кто-то, черный-чёрный. Я как заору, а это отец ночью в туалет встал. Чуть, говорит, инфаркт не получил тогда… А в другой раз тоже, глаза открыл, а посередине комнаты кто-то стоит, головой аж до потолка достаёт. Я сначала думал отец, а потом слышу он в дальнем углу сопит. Я хотел было закричать, да от страха и вдохнуть не мог. Так и лежал ни живой ни мертвый… Потом то, ясное дело, я понял, что это сон был – приснилось мне, что я проснулся. У меня такое бывает. Проснусь вроде, сяду в кровати, только захочу свет включить, а из стены вдруг рука как выскочит и хвать меня! Жуткая такая рука, большущая, с когтями… Или вот ещё лучше – проснусь, повернусь на другой бок, а там лежит кто-то, жуткий такой, черный весь и смотрит на меня в упор… И запах от него тухлый… Тут уж я ору будь здоров, но такое слава богу редко бывает.

Настюков рассказывал, что у Ушмы всегда вода с левой руки течёт. Примета мол такая, не спутаешь. Если, говорит, выйдешь рано утром и увидишь воду болотную у себя на пороге, справа от двери, значит Хозяйка приходила, искала кого-то. Может тебя, а может и другого кого, сразу не понять. Бывает она человека нужного подолгу ищет. Всё дома обойдёт, во все окна заглянет, у каждой двери постоит, послушает. А как найдёт, начинает уже прямиком к нему наведываться – ходит вокруг его дома каждую ночь, зовёт его по всякому, пока он сам к ней не выйдет или дверь не откроет, тут уж она не церемонится…

Ей и собаки на дворе не большая помеха. Она их в первую очередь увести может или уморить. Скажет им что-то, чего знать не нужно, те и сидят до утра как шальные, только пена изо рта идёт. Бывает хозяева их сами и приканчивают, думают, что взбесились. А ей только это и нужно. Чтоб не мешал никто.

У сторожа, кстати, тоже пёс была, Кабыздохом звали. Любое дерьмо с голодухи жрал. Борька его иногда неделями не кормил. Так вот Кабыздох этот, за день до того как Борька утонул, ногу ему прокусил сильно. Борька тогда сильно пьяный был, спирту где то раздобыл. Рассердился он жутко, схватил пса и повесил в сарае. Вот и думай после этого…

Нет, понятно, что черти зелёные к Борьке регулярно наведывались, не без этого, но всё по безобидному. То у него снегири, говорит, на кухне поселились, красивые, но шумят сильно, то кошка котят принесла и они к нему всю ночь на одеяло лезли, а в последний раз и вовсе с матерью покойницей целый день на крылечке общался. Спокойно так поговорили и разошлись. А тут собаку вдруг убил…

Отец у меня такие истории обожает. Настюков как к нему заглянет, так хоть до утра просидеть могут, пока мать не разгонит. Особенно если под «Зубровку». Сам то отец не особо пьёт, а вот Настюков пригубить умеет. Сначала они всегда чинно сидят, неспешно, всё про дачные дела болтают, да про заводские – скукотища одним словом. Но часа через два, как бутылочка иссохнет – начинается… Истории у Настюков разные, про всё на свете. Как начнёт рассказывать – не остановишь. Иногда в такой раж впадает, что весь хозблок ходуном ходит. Глаза выпучит, ручищи свои огромные как коряги морёные разведёт и давай рассказывать, да показывать. Отец слушает – да в усы посмеивается, – ему это как в театр сходить. А я вот нет. Я как про Ушму слышу, так у меня внутри аж холодеет всё. Даже тошнит иногда. Но и уйти не могу – очень уж живописно всё Настюков показывает, каждый раз по иному. Вот и сижу так, с отцом перемигиваюсь – Ничего мол представление! – а сам от страха трясусь. Отец пока не понял, что я боюсь сильно, часто просил про Ушму рассказать. Потом только перестал, но я и так уже наизусть всё выучил, ещё с первого раза.

История то обычная. В округе таких пруд пруди. Вроде как дети у одной женщины молодой на болото ушли, за ягодами, и пропали. Мать, понятное дело, искать их пошла. Искала-искала, да не нашла, только вещи кое какие на краю болота подобрала и всё. Сгинули дети её. Утопли. Уж она горевала, уж она убивалась, никак успокоится не могла. Всё ходила по болотам, бродила, да детей своих звала. Хоть, говорит, мёртвых увидеть, хоть, говорит, в последний раз к сердцу прижать, а там уж будь что будет… Раз так брела она брела и вышла к речке. Только хотела по мосту её перейти, как вдруг слышит голос с той стороны:

– Хочешь детей своих снова увидеть?.. Хочешь к сердцу прижать?..

– Хочу, – говорит женщина. – Больше жизни хочу!

– Тогда крестик свой сними и иди прямиком в воду… Сразу их и встретишь обоих… Заждались они тебя, горемычные, ох как заждались…

Мать, не долго думая, крестик с шеи сняла, на кустик повесила и с моста в воду прыг – и сразу на дно. Да только напрасно. Обман всё это был. Утопиться то она утопилась, а детей своих не встретила, только болотной ведьмой сделалась. Бродит с той поры по болотам без устали, всё детей своих ищет… А коль своих не находит, так чужих прибирает… Особенно тех кто поменьше… Голос у неё ласковый, точно шёлк… Рука левая тонкая, белая, не смотри что вода с неё капает… Всем на загляденье баба, да только вот вторая половина у неё мёртвая… Оттого она всегда боком идёт, а правую руку свою, чёрную, за спиной прячет… Кого она той рукой ухватит – тому уже не вырваться… Уведёт за собой под воду и с концами… Зовут её тут по разному, кто то – Хозяйкой, потому как все болота в округе её владения, а кто то по старинке – Ушмой, потому как в речке Ушме она утопилась, аккурат у последнего моста на старой дороге…

Такая вот история. Речушка эта, к слову, и правда есть, хотя и не на каждой карте отыщешь. Но я нашёл. Километрах в трёх от дач петляет. Тонкая, как нитка, но длиннющая. Настюков говорит, что когда тут болота при советской власти осушать в очередной раз удумали, – дорогу узкоколейную прокладывать, – Ушме новое русло сделали, а старица её до сих пор аккурат рядом с дачами идёт…

Только ничего у них тогда не вышло. С дорогой в смысле. Речку то они вроде подвинули, но болота ещё пуще разливаться начали. Ошиблись они где то. Бились они бились – да и плюнули. Особенно после того, как тут целая бригада померла. Решили дорогу восточнее делать, у Шатуры, там дела у них лучше пошли. А бригада вся умерла, в один день. Все 9 человек. Приехала смена, а никого нет – техника стоит, вагончик заперт, ничего не сделано… Они туда, сюда, а потом вагончик то открыли, а они внутри… Больше дело было, из Москвы даже следователи приезжали, всё местных расспрашивали, но ничего особо не узнали. А чего узнавать то и так всё ясно – потревожили они Хозяйку, та их и сгубила всех разом.

Отец про тот случай тоже слышал. Говорит, дело там простое было – спиртом они все неправильным отравились. Но тут, редкое дело, Настюков со Степанычем солидарны, не переубедить – ведьма их сгубила и точка. Отец не спорит – ведьма так ведьма. С Настюковым вообще спорить себе дороже. Ещё обидится. Мужик то он хороший, всегда поможет, два раза просить не придётся, а приврать так это каждый любит, только не у всех так складно получается. К тому же, как говорит Кузьмич, спирт ведьме не помеха…

Брожу погружённый в свои мысли взад вперёд по анютиному переулку. Солнце ещё высоко, но в низине уже сгущаются первые тени – предвестники ночи. Как только закат зальёт небо кровью, тьма выползет с болот, затопит лес и устремится к дачам. Крепостной ров фонарей задержит её, но лишь на полчаса. Затем она поглотит улицы, навалится на дома, прильнёт бездонными глазами к помертвевшим окнам, и призраки будут восседать на её безбрежной спине…

– Эй, ты чего встал, заходи! Свифт на привязи.

Я вздрагиваю. Анюта машет мне с крыльца. Наконец то! Быстро надеваю рубашку. Анюта ждёт. Она снова девочка-припевочка – причесанная, умытая, в новом платье и даже царапины на щеке не видно. В своей нелепой клетчатой рубашке я кажусь рядом с ней деревенским увальнем, но мне и дела нет. Чай, рубашка, этикет – пустые слова. Меня манит одно – бильярд. Все знают, что на втором этаже у них есть немыслимая роскошь – настоящий бильярдный стол и деревянное кресло-качалка. Олег сам все смастерил. Только вот гостей он туда почти не водит, тем более мальчишек. Я и чай то у них всего два раза пил. И то, в первый раз с отцом приходил, после той аварии, так что это не в счёт. Неужели и правда сыграем? Или опять обманет? А вдруг Олег не разрешил на самом деле, а она соврала мне?..

Мама Анюты встречает меня у стола. У неё уставший вид. От жары наверное.

– Добрый вечер, Алексей!

– Добрый вечер, Галина Владимировна!

– Ты как раз вовремя. Садись. Чай готов.

В крошечной гостиной душно. Вкусно пахнет деревом, кухней и сухими травами. Анюта чинно разливает чай. Мама рассеянно улыбается. Я пытаюсь ничего не уронить. Беседа не клеится, но никто и не настаивает. Всё разморены и погружены в свои мысли.

От чая и волнения меня бросает в жар. Рубашка начинает прилипать к телу. Хочется все сбросить и выскочить на улицу голышом. В слепой надежде проверяю верхнюю пуговицу рубашки, но и она, и последующая уже расстёгнуты, а дальше нельзя – этикет… Решаю, что если после всех этих мучения мы не сыграем в бильярд, я точно Анюту задушу.

Зло макаю печень в чашку и грызу его забыв про все приличия. Чёрт бы вас всех побрал с вашими дурацкими правилами! Слушаю, киваю головой, что-то говорю. Спина насквозь мокрая, аж передёргивает всего, но я заложник чайных условностей. Господи, когда же всё это кончится?! Анюта тоже не находит себе место и поминутно глядит на часы на стене. Иногда мы обмениваемся заговорщицкими взглядами и это придаёт мне сил.

К счастью, через 20 минут наше чаепитие неожиданно заканчивается. Мама вдруг внимательно смотрит в пространство за моей спиной, потом жалуется на головную боль, быстро встаёт и уходит на кухню. Это выглядит странно, но размышлять об этом мне некогда: Анюта уже тянет меня на второй этаж. Её глаза снова черны, но мне все равно. Я не верю своему счастью. Быстро поднимаемся по узкой лестнице и открываем люк. Он легче чем кажется. Ступаю на деревянный пол как на поверхность Луны. Я в святая святых! Как долго я об этом мечтал! Будет что завтра рассказать Кольке. Уж он обзавидуется…

Наверху тоже душно, но теперь я готов терпеть. Жадно оглядываюсь по сторонам. Интерьер подчёркнуто спартанский, как и везде в доме. Стены обшиты вагонкой, в центре большой бильярдный стол на толстых ножках, слева узкий диван, справа – журнальный столик с проигрывателем и кучей пластинок. По другую сторону высится громоздкое кресло-качалка покрытое толстым пледом, рядом с ним высокий торшер с большим ярко-красным абажуром. За каминной трубой кипа старых журналов и какие-то рыболовные снасти. Над ними, на толстой бельевой верёвке висят пучки мяты и зверобоя. Идеально!

Пока я таращусь по сторонам, Анюта закрывает люк, распахивает окно и без лишних слов протягивает мне кий.

– Разбивай!

– А правила?

Она сухо объясняет. Я сдержано киваю. На зелёном сукне уже все готово. Матово поблескивает треугольник шаров, в углу ютится кусочек мела. Беру его и неловко натираю кончик кия. Мне немного досадно, что Анюта сама уже всё расставила, но ничего, лиха беда начало. Неспешно примериваюсь, делая вид, что знаю, как бить. Рука предательски дрожит и Анюта нетерпеливо шипит мне через стол:

– Бей уже! Сильно бей!

Она опять сама не своя. Лицо перекошено, глаза лихорадочно блестят. Того и гляди укусит.

Разбиваю как могу. Шары звучно разлетаются по столу. Один влетает прямиком в лузу, а ещё один зависает над ней. Для первого раза неплохо. Примериваюсь для нового удара. Бах! Ещё один шар внизу. Неужели мне это не снится и я играю в бильярд у Анюты дома! Чудеса… Затаив дыхание обхожу стол в поисках новой позицию для удара. Вдруг слышу недовольное сопенье Анюты, звучный хлопок, а следом громкий шёпот:

– Помоги! Да помоги же!

Удивлённо поворачиваюсь. Анюта стоит на коленях за каминной трубой. Стопка журналов откинута в сторону. Она внимательно исследует пол, потом вцепляется пальцами в одну из досок доску и безуспешно пытается её поднять. В ярости она снова бьёт по ней ладонью и поворачивается ко мне.

– Ну чего смотришь?! Помоги! Только сначала бей.

– Но…

– Просто бей, чтоб мама думала, что мы играем. Бей и иди сюда!

Я ничего не понимаю, но послушно бью и подхожу к Анюте. Мне вдруг становится трудно дышать. Точно я заполз в узкий погреб и за мной закрыли дверь. Перед глазами бегут пятна. Мне кажется, что весь пол и часть стены вокруг Анюты залита черной краской. И сама Анюта тоже перепачкалась – её руки черны по самые плечи, а ещё одно большое пятно расплывается на её груди. Голос Анюты приводит меня в чувство. Пятна исчезают.

– Нужно вытащить эту доску, – говорит она с ноткой истерики. – Раньше она легко открывалась! Я помню!

Она снова пытается поднять злополучную доску ногтями. В её глазах блестят слёзы.

– Её нужно вытащить! Пока папа не вернулся! Понимаешь?

Понимаю лишь то, что вопросы стоит отложить на потом. Сажусь на корточки и внимательно осматриваю доску. Сантиметров 40 в длину и около 25 в ширину, с виду крепкая. Место тут неприметное, поэтому пол явно набирали из остатков, но сделано всё по-олеговски аккуратно. Только вот поднять эту доску просто так не получится – в неё аж целых четыре гвоздя забито. Намертво. Качаю головой:

– Руками её не поднять. Инструмент нужен…

– Сейчас! – Анюта судорожно шарит под диваном и протягивает мне огромный ржавый гвоздодёр с одним ушком. – Вот! Другого нет. Только, пожалуйста, поторопись, а то папа скоро вернуться должен…

– А как же бильярд?..

Мои вопрос повисает в воздухе при виде отчаянья на лице Анюты. Ясно… Вот и поиграли… Начинаю ковыряться с доской, а сам пытаюсь понять, что всё это значит и что со мной сделают родители, когда узнают, что меня застукали за выламыванием пола в гостях у Анны Олеговны… Никогда больше с ней никуда не пойду и делать ничего не буду! Никогда!

Доска никак не поддаётся. Анюта бьёт по шарам и поминутно заглядывает мне через плечо, спрашивая, как дела. Дела от этого быстрее не идут. Я начинаю злиться и отпихиваю её локтями. Она снова уходи к столу. Между ударами мы оба прислушиваемся, не скрипит ли внизу лестница, но её маме похоже нет до нас дела.

Пот заливает глаза и капает на пол, один палец уже в крови, но я никак не могу найти хоть малейшую щель, чтобы засунуть кончик гвоздодёра глубже чем на миллиметр. Наконец, догадываюсь взять со стола шар и использовать его как молоток, чтобы вогнать железо в дерево. Дело идёт на лад. От напряжения забываю про всё на свете и внезапно понимаю, что в комнате стало очень тихо. Резко оборачиваюсь. Анюта замерла спиной ко мне у стола как гигантская сломанная кукла. Голова наклонена в сторону, в руке позабытый кий. У меня бежит холодок по спине. Хочу её позвать, но во рту сухо. Встаю, не выпуская гвоздодёра из рук, и толкаю левой рукой шары на столе, чтобы привлечь её внимание. Это действует. Кукла оживает, поворачивается и смотрит на меня. Лицо как маска, кий сжат так, что пальцы посинели, но взгляд осмысленный.

– Поднял? – спрашивает она механическим голосом.

– Бей давай, – в тон ей отвечаю я. – Почти…

Снова набрасываюсь на доску. Один её край сдвинулся, но другой упорно сопротивляется. Жму всем весом. Доска упирается изо всех сил, но в конце концов издаёт протяжный скрип и приподнимается сразу на целый сантиметр. Торжествующе матерюсь вполголоса. Теперь не отвертишься, курва! Отстукиваю доску обратно, в так анютиных ударов и принимаюсь за гвозди. Почти всё!

Анюта отходит от стола и становится на колени рядом со мной. От неё веет страхом, но я разгорячен борьбой и не поддаюсь. Последний гвоздь ползёт наверх. Ещё немного и тайник откроется. Но что же там такое? Анюта хватает меня за плечо. Её пальцы как когти. Рывок и доска отлетает в сторону. С трепетом заглядываем в продолговатую выемку. Пусто! Только какой-то мелкий мусор на дне. Стоило так стараться… Отодвигаюсь и утираю пот со лба. Ну и денёк!

Но Анюта не сдаётся. Она запускает руки в дыру и шарит там на ощупь. Дело хозяйское, а с меня довольно. Может даже ничего мне не рассказывать. Просто пусть даст поиграть спокойно, без этих своих выкрутасов и всё. Время у нас ещё есть. Доску обратно вставить плёвое дело, а потом…

– НЕТ!

От неожиданности у меня ёкает в груди. Ну что ещё?!

Анюта держит на ладони нечто крошечное и смотрит на это так, будто это отрубленная голова. Я наклоняюсь к ней и вижу маленькую голубую бусинку. Припоминаю, что около месяца назад, она мне показывала самодельный браслет из разноцветных бусин. «Амулет для хороших снов». Она его на ночь надевала. Браслет как браслет, девчачий… Но что её сейчас то так напугало?

Анюта действительно смертельно напугана. Она мотает головой, словно пытаясь развиднеть бусинку, но это не помогает. Её рот кривится, глаза расплываются.

– НЕТ! – хрипло рыдает она. – НЕТ!

Бусинка скатывается с ладони и падает обратно в дыру. Анюта закрывает лицо руками, отползает в угол и плачет, вздрагивая всем телом. Ничего не понимая, я опускаю руку в тайник, чтобы взять бусинку и рассмотреть её внимательно…

Глава 3

В следующий миг время замирает, превратившись в каплю клейкой смолы, бесконечно медленно стекающей в жаркий полдень по шершавому стволу сосны. Комната сужается до размеров коробки, а узкая дыра в полу, становится дверью в зияющий космос. Только это не то вдохновенное пространство, полное мириадов мерцающих звёзд и зарождающихся спиралей новых галактик, а бесконечная, клубящаяся тьма. Бездна, полная кишащих теней. Пульсирующий сгусток небытия. Я словно опустил руку в озеро ожившей ртути по которому проходит электрически ток, с той лишь разницей, что меня не отбрасывает назад, а тянет внутрь.

Нечто по ту сторону хватает мою руку и на мгновенье сжимает её мёртвой хваткой. Что то черное наполняет мою кровь, сводит судорогой все мышцы, сжимает сердце. Голос, тяжёлый как свинец, и отстранённый как шёпот воды звучит в моей голове. Слов не разобрать, но он зовёт меня, манит, касается меня изнутри. Точно невидимая снасть вдруг вонзает крюк в мою душу и теперь некто из тьмы пробует её на прочность, чтобы потом, медленно и неотвратимо, тащить меня к себе, во мрак… Я чувствую трепет этой невидимой нити… Понимаю, как она крепка… Ужасаюсь чудовищной силе того, кто держит её конец…

Я пытаюсь крикнуть, но звук застывает в горле. Небытие разжимает хватку и я бесконечно медленно заваливаюсь на бок. Мир переворачивается. Теперь тьма вытекает из отверстия в полу как ожившая нефть. Черные джунгли расползаются по стенам. Жуткие, животноподобные цветы распускаются на моей головой, пульсируя и пресмыкаясь как причудливые морские гады. В этом есть своя пугающая красота. Будто музыка смерти вдруг обрела форму.

Джунгли шевелятся, извиваются и медленно переползают с места на место, оставляя после себя чёрную слизь. Она медленно капает вниз, образуя длинные, мягкие сталактиты, которые, затем, втягиваются обратно и переползают на другое место. В воздухе разливается тошнотворный запах тухлятины.

Анюта сидит в углу, под альковом ожившей тьмы и с ужасом смотрит на меня. Теперь я совершенно отчетливо вижу, что её руки, плечи и грудь черны от слизи, и это кошмарное пятно разрастается, подбираясь к её шее. Но самое страшное, что моя правая ладонь теперь тоже черна. Всё гаснет.

Очевидно, я лежу без чувств некоторое время, потому что когда я прихожу в себя, Анюта уже на ногах. В окно врывался истошный лай Свифта, а снизу доносится голос Галины.

– Свифт, замолчи немедленно! Кому говорю, тихо! У вас там всё в порядке?

– Да, – сипло кричит Анюта, хотя её взгляд абсолютно безумен. – Всё нормально. Мы последнюю партию заканчиваем. Ещё 10 минут и спускаемся.

– Хорошо, – слышится ответ. – Свифт, да что на тебя нашло!? Тихо!

Анюта подскакивает ко мне и трясёт как погремушку.

– Вставай, вставай скорее! Надо всё заделать!

Я приподнимаюсь, потом сажусь, а затем вскакиваю на ноги и с ужасом оглядываюсь по сторонам. На втором этаже всё по-прежнему – деревянные стены, бильярдный стол, и распахнутое окно, в которое льётся жаркий июльский воздух. Никаких черных цветов и прочих ужасов. Даже дыру в полу Анюта уже успела на всякий случай засыпать журналами. Только запах падали всё ещё витает в воздухе, но затем пропадает и он.

– Я буду бить, а ты доску обратно заколоти, – говорит она дрожащим голосом. – Скорей, скоро папа вернётся! Ну же, чего стоишь?

Я мотаю головой. Всё что угодно, но к той дыре я больше не подойду.

Анюта кривит рот:

– Ладно, я сама. Бей тогда. Сильно!

Она суёт мне кий, но я никак не могу его ухватить: моя правая рука плохо мне подчинялась, точно я отлежал её во сне. Наконец мне удаётся совладать с ней и я почти не глядя несколько раз бью по шарам. Удары гулко отдаются в моей голове. Мне кажется, что я всё ещё слышу тот леденящий кровь голос.

Анюта тем временем вставляет доску на место и прыгает на неё сверху. Доска встаёт идеально. Осталось забить гвозди. Она начинает сгребать их с пола, но тут мужество её покидает. Она снова плачет, закрыв рот обеими руками и отползает в угол, сразу будто уменьшившись вдвое. Мучительный приступ стыда придаёт мне сил. Подхожу к ней, что то говорю, потом помогаю встать и подвожу к столу:

– Ещё немного… Просто покатай шары… Хотя бы руками… Мне нужно будет забить гвозди…

Анюта кивает.

– Хорошо…

Двигаюсь как робот. Быстро собираю гвозди, выпрямляю их, вставляю в те же отверстия и начинаю забивать гвоздодёром. Звук выходит слишком резким, даже стук шаров не помогает, к тому же Анюта бьёт кое-как. Догадываюсь накрыть шляпку краем рубашки и через несколько минут загоняю все гвозди обратно. Потом двигаю на место стопки журналов и отхожу в сторону. Чтобы это ни было, мы закончили.

Анюта откладывает кий. Мы переглядываемся с видом людей, закончивших прятать труп ребёнка, которого они случайно убили. Всё что нам сейчас хочется, это как можно скорее покинуть это ужасное место. Анюта закрывает окно и поднимает крышку люка.

– Идём… – говорит она. – Пора… Папа скоро придёт…

Я киваю и спускаюсь первым. Мама Анюты стоит на кухне, спиной к нам. Её голова склонена к плечу.

– До свидания, – выдавливаю я.

– До свидания, Лёша, – эхом отзывается она, не поворачиваясь. – Заходи ещё к нам в гости…

Толкаю дверь и выскакиваю наружу. Солнце, небо, и свежий воздух едва не сбивают меня с ног. Я не могу надышаться и налюбоваться миром. Спешу к калитке и разматываю тяжёлую цепь. Это всё сон… Просто дурной сон… Галлюцинация… Это от жары или от усталости… Ничего этого нет… Всё хорошо…

– Пока…

Анюта стоит на крыльце и отрешённо смотрит на меня. Только сейчас понимаю, как она повзрослела и изменилась за последние несколько дней.

– Пока… – отзываюсь я.

Выскакиваю на улицу и плотно затворяю за собой калитку, спеша оставить все ужасы позади.

– Придёшь завтра? – безжизненно спрашивает Анюта. – Приходи…

Молча киваю и она слегка кривит губы в ответ. Тоненькая фигурка в лёгком летнем платье, обдуваемая невидимым чёрным ветром. Я спешу прочь. На колонке у поворота жадно пью ледяную воду, потом стаскиваю рубашку и с наслаждением умываюсь. Чувствую себя почти нормально. Всё же, решаю перед возвращением домой ещё немного побродить по переулкам. Это всегда меня успокаивает.

Жара медленно спадает. Последние купальщики торопятся на Разрыв чтобы освежиться после трудового дня. Ясно себе представляю, как Настюков сейчас неспешно завершает свои дела, бросает на плечо серое безразмерное полотенце и тяжёлой поступью довольного медведя направляется к озеру. Он любит купаться самым последним, когда на берегу уже никого не остаётся, а вода багровая от заката. Жуткое и завораживающее зрелище.

Настюков плюхается в воду с грацией гиппопотама и долго, с удовольствием плавает в огромном кровавом бассейне, не ведая страха, поскольку он сам является частью этого дикого мира. Красные волны жадно лижут пустынный берег. Вдалеке, вдоль кромки шепчущей осоки, начинает «бить» крупная щука. Птицы кружат над лесом, спеша найти убежище на ночь. Наступает тревожный час закатных теней. Чёрная вода розовеет, затем начинает темнеть, становясь в конце концов нестерпимо красной, а после густеет и сворачивается, приобретая за мгновенье до финала пугающий пурпурный оттенок. Я уже давно на берегу, кутаюсь в полотенце, но Настюков не торопится. Он должен получить всё сполна, до самой последней капли.

Только когда солнце полностью проваливается в болота, он вылезает на берег и шумно отфыркивается. Его крепкое, упитанное тело лоснится от мягкой торфяной воды. Последняя рябь пробегает по поверхности воды. Озеро снова темнеет, но уже не утренней зеркальной чистотой нового дня, а тяжёлой, матовой, потусторонней завесой ночи. Припозднившиеся утки проносятся над верхушками деревьев и ныряют в камыш. Лес вздыхает и сливается со своим отражением в окаменевшей воде. День умер и похоронен.

Настюков старательно вытирается, с наслаждением закуривает и пускается в обратный путь по застывшей громаде леса. Я жмусь сзади, ежесекундно оглядываясь и наступая ему на пятки. Полчища демонов преследуют нас по пятам. Они свисают с ветвей, крадутся по кустам и выглядывая из торфяных ям. Чёрные коряги оживают и тянут ко мне свои чудовищные лапы. Кто то всхлипывает в прибрежной осоке, чьи то кошмарные тени маячат в лесных прогалинах. Но Настюков как ледокол тьмы, идёт и идёт, подсвечивая себе путь огоньком папиросы и все призраки расступаются, признавая его превосходство.

Но не моё. Я чувствую это. И они чувствуют. Я слышу их шёпот. Я ощущаю их прикосновения. Я вижу их взгляды. Тьма терпеливо ждёт своего часа. Она давно узрела меня, давно раскинула свои сети. Мне нужно лишь потерять бдительность, оступиться, запутаться и тогда чёрный паук безумия выберется из своего гнезда и бесшумно устремится к тому месту, где будет отчаянно биться мотылёк моей души… Быть может, это его шаги я слышу сейчас?.. Быть может…

В который раз оглядываю свою руку. Она выглядит обычно, только иногда немеют кончики пальцев. Это не страшно. Сворачиваю на свой переулок и иду домой. Мне просто нужно как следует отдохнуть и всё будет хорошо.

Остаток вечер проходит спокойно. Я жду множество вопросов о том, как я посетил Букингемский дворец и её величество принцессу Анну Олеговну, но родители слишком устали и мне удаётся отделаться несколькими пустыми фразами. Впрочем, я знаю, что утром, собравшись с силами, они устроят мне за завтраком основательный перекрёстный допрос и тут уж мне так просто не отвертеться. Но это будет утром, а сейчас я просто радуюсь тишине и покою, как радуется бывалый солдат мимолетному затишью на фронте.

После самовара мы недолго сидим с отцом на лавочке под сосной. Он прикуривает папиросу и силится отогнать дымом полчища комаров. Болтаем о чём то незначительном. Я чувствую себя вполне сносно. Колдовская ночь опустившаяся на разморенные дачи меня не пугает. Ищу первые звёзды на светлом летнем небе и ощущаю легкую грусть, от того что лето не бесконечно. Затем иду в кровать и засыпаю как убитый, проваливаясь в бездонную пучину куда не заплывают даже сны. Но не на долго.

Я просыпаюсь разом, словно меня кто-то сильно встряхнул за плечи. Сажусь и включаю свет. Начало третьего. Тянусь и встаю. Очень хочется в туалет, а ведро я взять забыл. Придётся выходить на улицу. Благо, что летом далеко идти не нужно.

Надеваю штаны, поднимаю тяжеленный люк и тихонько спускаюсь вниз. На веранде светло – соседский фонарь просвечивает её насквозь. На белых занавесках едва заметно колышутся кружевные узоры черной листвы. Отодвигаю задвижку и босиком выхожу на крыльцо. Ночь тихая и свежая. Спускаюсь по прохладным ступенькам и внимательно оглядываюсь. Справа от меня забор, ворота и наш потрёпанный москвич, залитый неестественным белым светом. Рядом в тени молодой ели, прячется калитка. Налево тропинка уходит вдоль стены дома к хозблоку и канаве. Там вечный мрак и оживающие тени. Туда идти всегда страшнее всего, но сейчас мне и не надо. Отхожу к кусту орешника и быстро делаю свои дела, не переставая смотреть по сторонам. Мне всё время кажется, что какой-то монстр притаился за углом дома и вот-вот выскочит, и если я вовремя его не замечу, то не успею забежать обратно и запереть дверь… Порядок! Взлетаю через две ступени на крыльцо и уже предвкушаю, как я залезу в тёплую кровать, как вдруг вижу за калиткой высокую тень. Холодею на мгновенье, но потом усмехаюсь. Это просто странная игра света. Тень едва уловимо покачивается в так покачивания еловых ветвей. Очень жутко, если не понимать в чём дело. Смотрю на неё с улыбкой, чувствуя себя в полной безопасности. Вот так и рождаются истории о призраках!

Но внезапно тень замирает и придвигается вплотную к калитке. Я вижу очертание головы. Тень смотрит на меня. Я чувствую этот ужасающий взгляд. В голове начинает журчать вода, словно я лежу на берегу реки с закрытыми глазами. Вода кружит, хлюпает, всхлипывает и силится что-то сказать. Её голос окутывает меня, убаюкивает, и в тоже время обнимает – мягко, настойчиво, как трясина. Я отпускаю дверь и подхожу к перилам. Тень оживает и я вижу, как длинная черная рука переваливается через калитку и скользит по ней в поисках задвижки. Я не могу оторвать глаз от этого кошмара. Вода журчит всё громче, с величайшим трудом складывая невразумительные звуки в слога, точно со мной пытается заговорить немой. Сквозь этот голос я слышу легкий металлический щелчок – калитка открыта. Тень скользит внутрь, её движения кошмарны и в тоже время, в ней угадываются человеческие очертания. Я даже вижу половинку бледного лица.

Тень уже на пороге. Нас разделяет лишь несколько ступеней. До моего носа доносится тяжёлый запах тухлятины. Это настолько отвратительно, что моё сознание прорывается сквозь туман голоса воды. Дикий, нестерпимый, животный страх бьёт кнутом. Я бросаюсь к двери и пытаюсь её открыть, но моя правая рука меня не слушается. Пульсирующая боль пронзает её от кончиков пальцев до локтя, точно её разом жалит десяток крупных ос. Тень начинает карабкаться по ступеням, помогая себе руками. Огромный, чёрный, изуродованный паук с человеческой головой.

Дергаю дверь левой рукой, бросаюсь внутрь и пытаюсь задвинуть маленький засов. Но ведьма уже рядом – тонкая, белая рука вцепилась в край двери и не даёт её закрыть. Я тяну ручку на себя изо всех сил, но щель постепенно увеличивается. Голос воды обрушивается на меня потоком и с огромным трудом произносит по слогам моё имя. Силы покидают меня. Я пытаюсь крикнуть, но уже слишком поздно – ужасающая чёрная рука проскальзывает внутрь и впивается в меня между шеей и плечом. Меня будто парализует. Вода вползает на веранду, закрывает мне глаза, уши, рот, нос. Я начинаю тонуть в зловонной болотной жиже, но не могу даже пошевелиться. Вода разжимает мне рот, льётся в горло, проникает в лёгкие и острейшая боль пронзает мою грудь…

Я просыпаюсь рывком, от собственного громкого хрипа, который так и не смог стать криком. Включаю бра и вскакиваю. Это был сон во сне, но проснулся ли я сейчас? Шлёпаю себя по щекам, щиплю за живот, тру уши. Я всё ещё не уверен, что проснулся. Не глядя хватаю со стола стакан воды и делаю глоток, но её вкус кажется затхлой. Смотрю на стакан, и вижу, что вода в нём светло коричневая и пахнет болотом. В ужасе выплёскиваю её прямо на пол и роняю стакан. Он гулко ударяется о край ковра и не разбивается.

Тень стоит в углу, прямо за книжным шкафом. Его голова почти упирается в потолок. Болотная жижа стекает с неё на пол и чёрной паутиной устремляется ко мне. Пячусь к выключателю и пытаюсь включить люстру, но пальцы правой руки сводит жестокая судорога и я их не чувствую. Вода журчит в моей голове. Она хочет мне что-то сказать. Какое-то слово. Она старательно пытается сложить его из нечленораздельных звуков. Колочу по выключателю кулаком и яркий свет заливает комнату. Наваждение исчезает. Вода тоже стихает.

Я просыпаюсь на полу. Комната залита ярким светом. Меня трясёт так сильно, что я не могу дойти до кровати и остаюсь лежать там. Сердце норовит выскочить из груди. Мне не чем дышать. Кажется, что я умираю.

Потом слышу, как внизу кашляет и ворочается отец. Хватаюсь за этот звук как утопающий за верёвку и медленно выбираюсь на берег. Дыхание выравнивается. Вижу рядом с собой лужицу воды и пустой стакан. Трогаю воду кончиками пальцев. Она чистая и прозрачная, ничем не пахнет. Встаю и осторожно подхожу к книжному шкафу. За ним ничего, кроме моего старого спиннинга. Провожу ладонью по гладкому дереву, по корешкам книг, по своему лицу. Это точно не сон. Я бодрствую. Я живой.

Постепенно прихожу в себя настолько, что гашу люстру, оставляя только настенный светильник. За шкафом возникает узкая полоска тени, но не более того. Ложусь, внимательно наблюдая за ней. Всё в порядке. Пытаюсь читать, но поминутно опускаю книгу, чтобы проверить тень. Наконец успокаиваюсь полностью. Встаю, открываю окно нараспашку и гашу лампу, чтобы не налетели насекомые. Ночь свежая и тихая. Большая сосна приветливо тянет ко мне свои колючие лапы. Вдыхаю душистый запах хвои, смолы и душистого горошка, что растёт под родительскими окнами.

Ночь за окном вовсе не такая жуткая. Совсем недавно, помимо страха, я видел в ней волшебное очарование сказки. Небесный океан полный звёзд-светлячков водящих свой бесконечный хоровод. Бесшумно скользящий над болотами магический диск луны. Внезапный и порывистый полёт маленькой летучей мыши. Таинство тишины и покоя. Сон земли и неба. Благодать.

Погружаюсь в это чувство снова, пока не слышу звук капель. Словно кто-то зачерпнул воды в ладонь и спокойно идёт берегом реки, а вода медленно убегает сквозь пальцы обратно, звеня и переливаясь на разные лады. Включаю свет и оглядываю комнату – всё в порядке. Снова прислушиваюсь. Вода продолжает капать. Тоненькие серебряные колокольчики звенят всё ближе. Кто то идёт. Неторопливо, настойчиво, упорно. Он уже совсем рядом. Закрываю окно, выключаю свет и украдкой смотрю на улицу. Звук то замирает на месте, то вновь приходит в движение. Будто некто обходит свои владения, проверяя каждый дом…

Тень пересекает островок света и замирает у моего забора. Может прохожий? Но вода капает совсем рядом. Теперь её звук гулкий и монотонный, как тяжёлый маятник. Его удары отдаются в моём сердце, навязывая ему свой ритм. К горлу подступает тошнота. Тень делает лёгкое движение, точно к чему то прислушивается и поднимает руку. Я слышу журчание воды, точно она хочет мне что-то сказать. Правая рука начинает пульсировать от кончиков пальцев до локтя. Я отскакиваю от окна и закрываю ладонями уши. Но звук уже внутри. Невидимая нить что пронзила меня у Анюты приходит в движение. Она проводник этого кошмара.

С ужасом отмахиваюсь от этого звука всем своим существом. Сбрасываю его с себя как липкую тину. Захлопываю все двери сознания. Журчание гаснет. Маятник вновь превращается в капель. Она капает ещё некоторое время, а затем медленно удаляется.

Когда звук полностью исчезает, я подкрадываюсь к окну и внимательно оглядываю переулок. Тени нет. Жду ещё немного и открываю окно. Тишина и покой. Ночь живёт своей жизнью. Чёрная громада сосны приветливо тянет ко мне мохнатые лапы. Воздух остро пахнет смолой и свежестью. Вдыхаю полно грудью, но на секунду мне кажется, что к терпкому аромату июльской ночи примешивается истошно-сладкий запах мертвечины…

Захлопываю окно, включаю светильник и беру «Двадцать тысяч лье под водой». До рассвета осталось совсем не много, а там новый день. Устраиваюсь так, чтобы можно было читать и следить за шкафом. Получается неплохо. В какой-то момент я даже забываю про все ужасы и полностью погружаюсь в мир приключения. Всё же, каждый раз когда я перелистываю страницу, я чувствую неприятные ощущения в правой руке, будто у меня ломит все кости до локтя.

Заря не опаздывает. Едва небо за окном розовеет, я откладываю книгу и быстро засыпаю. Мне снится, что я мчусь по джунглям, а за мной по пятам гонится огромный тигр с человеческими глазами. Он явно не торопится меня убивать, а просто наслаждается охотой. Потом всё исчезает и я вижу лишь кровь на траве и слышу громкое урчание. Но ни боли, ни страха нет. Зато есть необычайное наслаждение и триумф, от которого на моём загривке топорщится шерсть. Я понимаю, что тигр – это я. Я – хозяин этих джунглей. Только я и никто другой. Я с наслаждением пью кровь своей жертвы – маленькой растерзанной девочки. У неё сладкий вкус мёда.

Глава 4

Я просыпаюсь около 10 и чувствую себя превосходно. Встаю и первым делом настежь отворяю окно. День обещает быть жарким. Я улыбаюсь. Все события ночи стёрты и смазаны. Есть только я и новый день. Касаюсь ладонями длинных сосновых иголок и меня наполняет радость. Ещё больше половины лета ещё впереди! Сколько игр, купаний, рыбалки! Сколько удивительных открытий я ещё успею сделать! Чувствую, как внутри меня что то вибрирует, но это приятное чувство, похожее на охотничий азарт.

Замечаю через дорогу бабу Свету. Она неподвижно стоит у своего забора и смотрит в пустоту. Сегодня она что-то припозднилась: обычно в это время она уже в бане. Машу ей рукой, хоть она всё равно не увидит. Но она вдруг вздрагивает, точно заметила какое-то движение и пристально смотрит в мою сторону. Я неуверенно машу ещё раз, но на этот раз никакой реакции нет. Она стоит ещё немного, не отводя глаз от моего окна, а затем шустро ковыляет к себе. Её движения угловатые и неприятные. Я вспоминаю свой сон и морщусь, точно от зубной боли. Старая кошёлка! Закрываю окно и торопливо одеваюсь. Дел не счесть, но сначала нужно пережить завтрак.

– Ну, что, кавалер, предложение сделал уже или ещё думаешь? Смотри, потом поздно будет!

Отец с аппетитом уплетает яичницу и смеётся. Он всегда такой – любитель всех подразнивать. Мама заступается «Дай человеку поесть спокойно!», но тут же сама заваливает меня вопросами. Они выспались, отдохнули и теперь готовы внимательно слушать. Обречённо отвечаю. Да, чай пили. Нет, ничего не разлил и вёл себя прилично. Честно! Да, с её мамой разговаривал. О чём? Да ни о чём особенном. Да, в бильярд играли. Один раз я выиграл, а другой Анюта. Да, понравилось. Нет, больше ничего не успели, время вышло. Да, пригласили ещё раз. Не знаю. Когда-нибудь. Нет, жениться не собираюсь! Нет, яиц больше не хочу. Нет, не забыл, огурцы и помидоры полью, как обещал. И грядку прополю. Да, ночью плохой сон приснился. Да, выспался. Нет, внизу не хочу спать. Нет, ничего не болит. Не знаю почему бледный такой. Руку вчера на бильярде ушиб, вот и тру её. Да, буду осторожнее. Нет, пап, она мне тоже никаких намёков на свадьбу не делала!!!

Выхожу из кухни как выжатый лимон. Наконец то! Пора браться за дела, а потом к Кольке и на Разрыв, купаться. По пути похвастаюсь ему как на бильярде играли. Привру, конечно, но не сильно. Ему полезно помучаться…

Управляюсь со всеми делами за час, хватаю полотенце и мчусь на соседний переулок босиком и в одних шортах. Лишние вещи никто из мальчишек старается с собой не брать: последнее модное развлечение, это незаметно вылезти из воды, надеть на себя всё что найдёшь у товарищей и прыгнуть в этом в воду. Ладно ещё что всё намокнет, обувь может соскочить и утонуть. Ищи его потом… Я обычно и полотенце не беру, но его не жалко если что и будет чем от слепней по дороге отмахиваться. Их на тропинке пруд пруди. Злые как черти.

Колька уже поджидает меня у своего участка – время для первого омовение давно прошло, а одного его не отпускают. В жаркие дни мы купаемся по два раза, до обеда и после. До обеда недолго – часок и домой, а вот потом можем задержаться до самого вечера. Какие-то друзья уходят, какие-то приходит, так и купаешься до полного помутнения, так что идти потом не можешь. Но я всё равно иногда ещё и в третий раз хожу, с Настюковым. С ним не страшно. Он меня и плавать научил. То есть я умел немного, по-собачьи, но дальше двух метров от берега не отплывал, да и то и то в карьере, а тут глубина… Но он особо не церемонился. Я, говорит маме моей, подстрахую его, не волнуйся. А сам и не собирался. Плыви, говорит, за мной на отмель. И поплыл. Ну, а я за ним, как собачка. Только до отмели плыть метров 15, я отродясь столько не проплывал, да ещё по глубине, но ничего, доплыл кое как. Обратно уже лучше было. А потом вообще легко пошло. Только мама, конечно, перепугалась сильно. Ругала потом Настюкова. А отец смеялся вечером – с Настюковым шутки плохи!

Идём по пыльной дороге. Я рассказываю про бильярд. Кольку аж корчит от зависти. Он вида старается не подавать, но я его как облупленного знаю. Сам то он хвастануть ох как любит, да только особо нечем. Бегаю я быстрее, плаваю тоже. И на рыбалке всегда его облавливаю, и когда боремся. Только что велик у него новенький, «Салют С», складной значит, злотого цвета – песня, а не велосипед. «Золотая молния». Да только я его на своём стареньком орлёнке всё равно обгоняю, хоть в горку, хоть по прямой. По правде говоря, это очень хорошо, что он золотой – мне такой цвет вообще не нравится. Был бы красный или голубой, вот тогда бы совсем плохо было, а так ещё терпимо.

Искоса наблюдая за реакцией Кольки в который раз подробнейшим образом рассказываю про стол, про зелёное сукно, про то, как мазал мелом кий, как забивал шары и как, пока била Анюта, качался на кресле-качалке и пил чай с зефиром. Колька чуть не плачет. Его расстраивает даже не то, что его там не было, а то, что туда попал я. Ну ничего… Поделом ему, ябеде…

Мы переходим узкий ручей по мостику из толстой доски и идём по лесу. Комары и слепни зверствуют, но мы безостановочно машем полотенцами. Это уже как рефлекс. Навстречу попадаются знакомые. Обмениваемся шуточками и пенделями. На душе восторг.

На Разрыве полно народу. Шум слышно шагов за пятьсот. Невольно ускоряем шаг. Колька что-то мне говорит, но я не слышу. В ухо попала вода. Я останавливаюсь и прыгаю на одной ноге, но до меня вдруг доходит, что я ещё не купался и никакая вода в ухо мне попасть не могла… Но она там…. Журчит… Или шепчет что-то… Слов не разобрать… Или можно?.. Прислушиваюсь, замерев на месте и приоткрыв рот…

Колька испуганно трясёт меня за плечо.

– Ты чего застыл как истукан? Идём, пока все наши не ушли!

Я мотаю головой.

– Нормально всё, топай давай…

Шагаем дальше. Колька впереди. Его тщедушная, цыплячья шейка смешно дрыгается в такт шагам. Но мне не до смеха. Наваждение исчезло, но остался страх. В животе, повыше пупка, что то сжалось и никак не хочет расслабляться. Словно узел завязался. Я мну это место, тру, глажу и постепенно напряжение спадет, но не до конца. Один узелок так и не исчезает, подскакивая вверх-вниз в такт моим шагам. Как к зубному идешь. Никакого удовольствия от жизни.

Пытаюсь отвлечься, и поговорить о рыбалке, но Колька, несмотря на мучения, желает слушать только про бильярд. Но я уже не хочу ничего вспоминать. Передо мной и так слишком явственно встаёт картина вчерашнего вечера – чёткая и ясная как фотокарточка. Чёрный провал в полу маячит передо мной так натурально, что я на мгновенье останавливаюсь, потому что мне кажется, что я сейчас шагну прямо в него. Но передо мной только узкая, плотно утрамбованная торфяная тропинка, покрытая хитросплетениями корней. Слева и справа, в прогалинах густой зелени – чёрные пятна заболоченных озёр в обрамление частокола камыша и сухой осоки.

Тропинка постепенно расширяется. Впереди большая прогалина, залитая солнцем. Мы на месте. Небольшой скользкий торфяной пляж вздыблен десятками мокрых босых ног. Несколько мальчишек, по очереди, с разбега прыгают в воду, громко крича в полёте. Девчонки жмутся к грубо сколоченной из молодых берёзок лесенке уходящей в коричневую воду. Их лица возбуждены. Они шепчутся, хихикают и при первой возможности отчаянно визжат. У противоположного берега веселятся ребята со «Стрелы». У нас с ними натянутые отношения. Драться не дерёмся, но и не дружим.

Но все главные события разворачиваются левее, на узкой песчаной отмели, за небольшим островком. Там вода постоянно кипит от беснующихся скользких тел и в воздухе стоит беспрерывный гул, похожий на звук работающего трансформатора. Нам нужно туда.

Колька уже скинул майку и шорты, и готовится прыгнуть в воду, но я замираю. Вода шепчет мне что-то. В голове или наяву, я не могу понять, но это и не важно. Липкий страх окутывает меня с головы до пят. Я пячусь назад. Я ни за что на свете не хочу нырять в эту жуткую, мутную, чёрную воду. А Колька уже там, машет мне обеими руками. Я мотаю головой. Мне плевать, что он подумает.

Пячусь ещё, пока не упираюсь в ствол берёзы. Сползаю по нему вниз. На меня никто не обращает внимания, да мне это и не важно. Мир гаснет и схлопывается до единственного чувства – слуха. За плеском воды в озере я слышу журчание. Или мне кажется? Замираю, склонив голову к плечу. Журчание такое слабое, что его не разобрать. Оно то появляется, то исчезает, словно далёкая радиостанция пытается пробиться в эфир сквозь помехи. Сосредоточенно слушаю, забыв про всё на свете. Колька выбирается из воды и подбегает ко мне, пританцовывая на тонюсеньких ножках.

– Ну ты чего? Давай скорей! Там на отмели все наши: Мишка, Шнурок, Витька, Тайсон, Кузнецовы и девчонки тоже. Айда в салки!

Мотаю головой.

– Не могу… Живот прихватило… Сильно… Посижу немного… Может потом…

Колька чертыхается, но вид у меня, судя по всему, неважнецкий, потому что уговаривать меня он даже не пытается. Да и с животом у меня действительно бывает такое -хронический гастрит как никак.

– Ладно, приплывай, – бросает он и мчится к берегу. Короткий прыжок и его синюшное тело скрывается в воде.

Я обхватываю колени руками. Так немного легче, но мысль о воде всё равно вызывает оттопырь. В голове муть. Равнодушно наблюдаю за общим весельем. Чувствую себя больным и немощным. Вода снова начинает журчать в голове, но не настойчиво и пугающе, а точно поёт мне нежную колыбельную. Она ничего не пытается мне сказать. Просто журчит, просто льётся нескончаемым потоком мимо меня, а я неподвижно сижу на берегу невидимой реки и наблюдаю за бесконечной игрой водяного кружева.

Течение уносит прочь крики и смех детворы. Уносит страх. Уносит тревогу. Мои веки тяжелеют. Вода подбирается ближе. Она журчит у самых моих ног. Лижет мои пятки, холодит ступни, обвивает лодыжки, поднимается по мне, как плющ по дереву, медленно и неотвратимо, становясь моей второй кожей. Она гладит меня, пеленает, душит в своих объятьях. Моя правая рука холодеет, но боли нет. Вода что то тихо шепчет… Что то совсем простое… Всего одно слово… Воде трудно это сделать, но я не её не тороплю… Я готов слушать… Я готов ждать… Я…

Два слепня одновременно кусают меня в лицо, а следом, третий – в шею. Взвиваюсь от резкой боли и яростно их смахиваю. Шёпот обрывается. Шум пляжа бьёт по ушам. Солнце ослепляет. Вскакиваю на ноги и трясу головой. Что со мной?! Я схожу с ума?! Не знаю, но здесь мне оставаться нельзя. Надо идти домой. Но одному идти не хочется… Вода молчит, но она совсем близко… Чёрные озёра окружают меня со всех сторон… Я слышу дыхание болот за их спинами… Нет, одному мне идти не стоит…

Жду, пока какая то семья с двумя малышами не отправляется в обратный путь. Дети канючат и упираются, но взрослые ведут их на обед как на убой. В конце концов они подчиняются и понуро шагают рядом позади. Немного отстав иду я. Пару раз они оборачиваются и смотрят на меня, но потом прекращают. Кажется, моё лицо их пугает.

Шум воды то отстаёт, то настигает меня вновь. Я отмахиваюсь от него как от слепней и это помогает. Но сюда я больше не вернусь. Это точно.

Мы переходим мостик. Лес остаётся позади. Я немного успокаиваюсь. Подхожу к берегу ручья и опускаюсь на колени. Тут не страшно – глубина от силы по колено и вода абсолютно прозрачная. Видно, как по песчаному дну шныряет стайка крохотных окуней.

С облегчением умываюсь, потом тщательно мочу волосы и полотенце. Порядок. Смотрю на своё отражение. Вроде ничего. Поправляю волосы и в ужасе отшатываюсь. Моя рука черна до локтя. Осторожно подношу её к воде ещё раз – ничего. Встаю и спешу к дому. Узел в животе снова затянут до предела.

Переулок залит полуденным солнцем. Жара нарастает с каждой минутой, но меня знобит. Поминутно ощупываю правую руку, стараясь убедиться, что с ней всё в порядке. С виду всё нормально и сколько я не давлю на неё, нигде не больно. Только иногда, чувствую глубоко внутри странный холодок, пробегающий от кончиков пальцев к локтю и даже немного выше.

Воды больше не слышно, но на меня наваливается паника. Я не знаю, что делать. Сказать родителям – не вариант. Я так никогда не делаю. По крайней мере, пока не прижмут к стенке. Настюков говорит, что мужчины должны сами свои проблемы решать. Он всё сам делает. И отец тоже. И машину чинит, и дом строит и камин кладёт. В прошлом году я себе руку сильно порезал. Мама говорила, что нужно срочно в больницу ехать, а я очень не хотел. Отец осмотрел, сказал, что просто большой порез и можно не ехать, но тогда придётся потерпеть. Ну я и терпел. Он мне промыл всё, обработал и повязку сделал отличную, «по науке». Каждый день меняли её. Больно было, но зато без врачей. И ничего, всё отлично зажило. Только шрам остался. А сейчас вот спина болит, после того как я упал. Не сильно, но когда копаешь то прям больно. Но я же терплю. И это вытерплю. Всё будет хорошо. Я справлюсь. Просто не нужно пока ходить на болота. И на Разрыв…

От таких мыслей становится легче. Озноб спадает и я внезапно чувствую дикую жару. Умываюсь на колонки у Кремля и выпиваю не меньше литра воды, так что в животе булькает. Решаю, чтобы не возвращаться слишком рано, пройтись по Анютиному переулку, вдруг она гуляет. Хотя это вряд ли. Наверняка опять английский учит. У неё это прямо бзик какой-то. Ну ладно в школе, но на каникулах… Её и купаться с нами не отпускают никогда. Только с папой или с мамой, но они не каждый день ходят. Странные.

На Кремле никого – слишком жарко, солнце светит прямо на длинную лавку вдоль его стены. Кремль, это большой сарай у сторожки. Там разный хлам хранится. Мы с Витькой и Тайсоном лазили внутрь как то. Доску одну сдвинули и забрались. Все думают, что там что-то ценное есть, для борьбы с пожаром. Огнетушители, багры, топоры, вёдра. Ага. Держи карман шире. Есть то они есть, да только огнетушители все прокисли давно, вёдра ржавые насквозь, багры тоже, а топоры по большей части растащили. Словом, ничего путного там давно нет, пыль да мусор.

Кто Кремлём его назвал неизвестно, но сразу прижилось. Вечерами тут вся молодёжь местная собирается, кто постарше. Сидят, курят, шутят, целуются. Нам туда дороги нет. Во-первых мы ещё мелюзга, а во вторых, на Кремле ребят с Крыма не жалуют. У них тут своя туса. Ну и ладно. Честно говоря, не очень то и хотелось. Мы и сами с усами. Компания у нас неплохая и девчонки тоже имеются, не хуже других. Раньше сюда часто парни из деревни на мотоциклах приезжали. Пофорсить. Как то они крепко с нашими поцапались, чуть не поубивали друг друга, на силу их развели. С той поры у нас вооружённый нейтралитет – наши к ним не суются, а они сюда. А Крым, это наши четыре переулка на Южной улице. Нас от остальных дач ручей отделяет – Желторотик называется. Крым, почему то, считается элитным местом, «еврейским». Только евреев тут ровно два человека, да и те не больно то приезжают, а в остальном всё тоже самое. Ну может потише малость, а вот комаров так пожалуй и больше будет – лес то с двух сторон.

Ныряю в кусты и шагаю неприметной тропинкой, что сам и протоптал. Босиком не очень удобно, но я уже привык. Можно конечно по дороге пройтись, но я не хочу на глаза родителям раньше времени попасться. Я вообще тут люблю ходить, чтобы никто не видел где я и чем занят. И спрятаться можно, если что и проследить за кем то, и вообще – так интереснее. И удобно. С тропинки можно сразу на нужный переулок свернуть. Лес тут сорный, осины голые да крапива по плечо. Ни грибов, ни ягод, а комарья тучи. Только что валежника можно набрать. Есть правда места где дикая малина растёт, но она колючая жуть, а ягоды мелкие совсем. И комары опять же жрут безбожно. Легче мимо пройти. Так что я тут главный хозяин, больше никто не суётся.

Иду по узкой тропинке, стараюсь крапивы не касаться, но она всё равно жалит руки. Особенно левую. Правая будто и не чувствует ожоги. Странно, но так оно и лучше даже. Пересекаю тропинку уходящую вглубь леса – эта с моего переулка. Я тут хожу, если нужно стрел нарезать или рогатку новую. Над крапивой далеко видно – ветвей на деревьях мало, все наверху. Стволы черные, голые, а наверху такие густые, что солнца никогда не бывает. Вечный полумрак. Настюков говорит это и есть настоящие джунгли. Если так, то я джунгли не люблю. Видно то далеко, но только поверху, а в самой крапиве можно спрятаться в двух шагах от дороги и не заметишь никогда. Поэтому, я тут с оглядкой хожу, время от времени останавливаюсь, прислушиваюсь, мало ли что. Но обычно никого тут нет.

Вот и вторая тропа. С неё прямиком в самое начало анютиного переулка можно выйти. Сворачиваю налево, перехожу через пересохшую канавку и подхожу к кромке Южной улицы. Вдоль неё всё ивой заросло. Такие дебри – не протиснешься. Я тут люблю прятаться и следить, за теми кто по дороге идёт. Никто ещё не замечал. А даже если и слышат хруст какой, гляди не гляди, ничего не увидишь, особенно вечером. Много интересного узнать можно, если остаться подольше. Вечером по переулку много народа гуляет. Стоят, болтают, думают, что одни, а я бывает, метрах в двух лежу и слушаю. С комарами конечно беда, но я одеваюсь соответствующе и нормально. Волосы еще можно натереть чем-нибудь, одеколоном или мятой перечной, тогда они не сильно достают. В любом случае, потерпеть стоит, уж больно интересно бывает. Будто ты разведчик и к врагам пробрался, и теперь узнаёшь тайны их разные.

Иногда наши ребята по переулку бегают, меня ищут, а я рядышком лежу, да посмеиваюсь. Я так Тайсона один раз разыграл. Он что то Витьке рассказывал, когда мимо меня шли, а я всё слышал. Минут через пять я выбрался незаметно и к ним пошёл. А как встретились, я сразу и говорю Тайсону, спорим на 10 щелбанов, что я по глазам узнаю о чём ты с Витькой разговаривал. Тот согласился, ну и получил десяток по лбу. Только он так удивился, что наверное и не почувствовал. С тех пор на меня с опаской поглядывает.

Тайсоном его ребята прозвали, потому что он боксом занимался. Хотя драться он не мастак, машет руками как мельница и всё. Так каждый может. А ещё, он на пальцы медную проволоку иногда наматывает. Разницы особой вроде нет, но как то не по себе. Да и не по правилам это. Его за это никто не любит. Так, за компанию дружим, он же тоже наш, крымский, но лишний раз с собой не зовём. Да и трус он, по большому счёту, хоть и важничает.

Высовываюсь из зарослей. Ни единого человека: слишком жарко. Быстро перехожу улицу и иду в другой конец переулка к дому Анюты. Нужно с ней поговорить. Только я не понимаю, как начать. Ещё решит, что я свихнулся. Хотя, у неё по моему тоже что-то не так… Может она тоже слышит что-то?..

От таких мыслей сразу мороз по коже и разряд в руке, будто локтём стукнулся. Даже думать про это жутко, какие уж тут разговоры… Но и не думать не могу. Останавливаюсь и прислушиваюсь – показалось что вода журчит. Страх мгновенно сбивает дыхание, рука немеет, на лбу холодный пот. Поворачиваю голову из стороны в сторону, пытаясь понять, откуда идёт звук. Наконец выдыхаю – кто то наполняет вёдра водой для полива. К вечеру она нагреется и можно будет поливать огурцы и помидоры, а иначе они заболеют. Совсем я дёрганый стал.

Иду дальше. В небе кувыркаются стрижи – им одним хорошо. Смотрю за их стремительным полётом и не замечаю, как навстречу мне выходит Степаныч. От неожиданности заикаюсь:

– З-з-здрасьте…

– Здравствуй, – строго говорит Степаныч и охватывает меня цепким, рентгеновским взглядом. На нём вечные «кильватерные» штаны, здоровенные башмаки и тельняшка. На поясе болтается «кортик» – короткий уродливый самодельный нож.

Глаза у Степаныча озорные, пронзительные, ярко голубые. Как посмотрит, в дрожь бросает. По крайней мере меня. Ну прям чувствую, что он меня насквозь видит, все мои проделки. Прям боюсь его. Как увижу, прячусь, а тут недоглядел… Да и как тут углядишь, он через два участка от Анюты живёт, не обогнёшь никак.

Степаныч продолжает рассматривать меня как редкое насекомое.

– Ну, что, давай, рассказывай, – говорит он наконец, вынимая пачку Примы и неспешно закуривая. – Как ты до такой жизни дошёл, а?

Я столбенею. Как он узнал?!

Степаныч усмехается сквозь клубы сизого дыма.

– Я про тебя всё знаю! – говорит он, поправляя кортик. – Я, братец, в самое твоё небалуйся заглянуть могу! А всё почему? Потому что я – матрос Северного флота! А моряк – он всякой сухопутной скотине не ровня! Моряк в грязь лицом не ударит, даже если где и найдёт…

Теперь усмехаюсь я. Ситуация, как говорит отец, вырисовывается: Степаныч просто-напросто набрался раньше времени. Замечаю, что его и штормит больше обычного. Как правило он такой только в сумерках. Это его звёздный час. В этот время он от дома отчаливает и как теплоход курсирует по дачам, пока не садится где то на мель. То есть набирается до такого состояния, что встать не может. Но он калач тёртый. Его так просто не потопишь. Посидит-посидит Степаныч, головой помотает-помотает, потом встрепенётся, шагнёт богатырски через всё пространство наружу и в родную гавань направляется. «Противолодочным зигзагом» преимущественно – от одного забора до другого. Что удивительно, всегда доходит, хотя может долго по переулкам плутать, маяка то нет…

Таким я его даже люблю, он весёлый становится, только болтать начинает без умолку, не сбежишь. Сейчас мне это ни к чему, но деваться некуда. Придётся внимать гласу трудового народа, как говорит отец. Степаныч тем временем приосанивается, грозно хмурит брови, но я вижу, что его глаза лучатся смехом. Делаю скорбное лицо чтобы ненароком не рассмеяться.

– Так что, будем говорить или как? – продолжает Степаныч, уперев руки в боки. – Опять, шкоду какую-то затеял, а? Смотри у меня – с моряком шутки плохи! Враз всему обучу! Одномоментно! И как совесть понимать нужно и прочую физподготовку!

Степаныч сноровисто сплёвывает, но это нарушает его баланс. Он начинает медленно пятиться назад, силясь удержать равновесие, не убирая руки с пояса, но, в конце концов, с треском наваливается спиной на большой куст жасмина.

– Полундра! – хрипит он.

Его коричневое лицо наливается кровью. Он извивается всем телом, пытаясь встать ровно, упрямо держа руки на поясе.

– Сгною!

Я с трудом сдерживая хохот. Степаныч, как огромное насекомое барахтается в объятьях цветущего жасмина. В какой-то момент, возникает длительное динамическое равновесие, так что мне до последней секунды не ясно, сумеет ли моряк подняться или роковой куст поглотит его полностью. Наконец, Степаныч делает нечеловеческое усилие и куст мягко отпружинивает его обратно. Он победоносно улыбается и как ни в чём ни бывало, продолжает.

– Ежели вы опять какую пакость супротив моих пчёл удумали – хана вам! Так и передай своим салажатам! Увижу, что ульи мои трогаете – уши вам налимоню, от трюма до палубы! Сиять будут, как крейсер «Варяг». Слыхал о таком?

Киваю с самым серьёзным видом. Это уже традиция. Степанычу вечно кажется, что все в округе хотят похитить его мёд. Особенно он ненавидит сорок. Он, почему то уверен, что они обожают мёд и только и ждут удобного момента, чтобы разорить пасеку. Отец рассказывал, что он даже одно время капканы ставил вокруг ульев, когда уезжал в Москву. Выменял у сторожа на самогон. В конце концов сам в один из них однажды вечером и попался. Хорошо в сапогах был, а то бы ногу сломал – капканы здоровенные были, волчьи. Только керзачи у Степаныча ещё крепче – он как в них однажды бетон помесил, так они у него насмерть и окаменели. Стали не сапоги, а «полезные ископаемые». Капканы он в сердцах в болоте утопил, а потом, три дня спустя, ночью, с фонариком их обратно выуживал крюком на верёвке. Один нашёл, остальные сгинули. А ночью, потому, что моряки народ гордый…

Степаныч подозрительно меня оглядывает, желая убедиться, что я действительно знаком с героической историей крейсера «Варяг» и канонерской лодкой «Кореец». Я спокойно выдерживаю его взгляд. Подвиг я знаю от и до. Отец рассказал. Как то раз я даже песню спел, когда Степаныч у нас в гостях был. Он тогда аж прослезился. Но то дела былые, а порядок есть порядок, поэтому досмотр он каждый раз проводит по всем правилам, не манкируя. Поэтому я терплю.

Наконец строгий взгляд сменяется ухмылкой. Степаныч удовлетворённо крякает и грозит мне узловатым пальцем с огромным жёлтым ногтем.

– То-то, салажонок! Свободен…

Обычно я пулей удираю, чтобы вновь не слушать его бесконечные разглагольствования, но сейчас задерживаюсь. Степаныч настораживается. Непредсказуемость ему не по душе.

– А правда, – выпаливаю я, сам ужасаясь своей дерзости, – что сторож наш, Борька, ну, который утонул… Правда, что он седой весь был когда его вытащили?..

Морщинистый кадык Степаныча приходит в движение. Он силится проглотить что-то, но у него никак не получается. Уголки рта у него опускаются и на мгновенье он приобретает жалкий и растерянный вид старика, который забыл где он находится. Так и не проглотив нечто, Степаныч сухо сплёвывает и странно смотрит на меня. Потом говорит незнакомым мне тоном, без тени ехидства и ёрничества.

– Борька твой – дурак. Нашёл серебряный крестик на болоте и незамедлительно на спирт сменял. Говорил я ему, отнеси обратно и оставь, где взял, а он не послушал. А когда понял, что дело дрянь, так поздно было…

– Какой крестик, – спрашиваю я, но Степаныч внезапно спохватывается, понимая, что болтает не по рангу и его тон резко меняется:

– Отставить! – гаркает он дурашливым тоном. – Шиш вам да камыш, а не пасека! Удумаете пакость какую моим пчёлам смастерить – уконтропупю!

Степаныч грозит крепким кулаком куда-то поверх моей головы, витиевато ругается, после чего теряет ко мне всяческий интерес, точно меня вовсе не существует. Его глаза приобретают мечтательное выражение объевшегося сметаной кота. Он несуетливо закуривает свежую папиросу, проверяет «кортик», подтягивает сползающие «бруки» и тяжёлым шагом движется по переулку в сторону Кремля. Внезапная проверка боевой готовности завершена.

Не зная плакать мне или смеяться, иду дальше. До дома Анюты рукой подать. Он больше не кажется мне милым и симпатичным. Он точно доверху наполнен тьмой и стоит только открыть дверь или окно как она вырвется и затопит всё вокруг. А может уже затопила, просто я ещё этого не понял.

Глава 5

Анюты нигде не видно. Наверняка опять занимается. На всякий случай прохожу несколько раз взад-вперёд вдоль её участка. Вдруг она на кухне. Но никакой реакции нет. Слишком долго маячить тут я тоже не могу – её родители ругаются, если видят, что Анюту отвлекают от занятий. Меняю тактику. Её окно выходит на лес. Между её домом и лесом когда то был ещё один участок. Его бросили почти сразу и за много лет он стал практически неотличим от леса, только деревья на нём не такие высокие, а в глубине есть остатки сарая. Если встать в нужном месте на его остов, то можно как раз окно Анюты увидеть. И меня из него видно будет. Это наша связь на самый крайний случай.

Набрасываю полотенце на плечи и ныряю в густую чащу распаренных зноем кустов. Ступаю осторожно, чтобы не ранить ноги. Тропинки тут никакой нет – я сюда всего пару раз лазил, делать тут нечего и комары зверствуют, потому что земля сильно подболочена. Медленно протискиваюсь меж стволов молодых берёз, сплетений ивы и густой травы. Мошкара тут как тут, кушает меня живьём, но мне не до неё. Крадусь по подлеску, пока не вижу кучу гнилых досок и бревен. Аккуратно взбираюсь на них. Перепачканные в мокрой грязи ноги предательски скользят. Стараюсь идти по брёвнам – доски совсем прогнили и могут провалиться от любого нажима. Но бревна тоже коварные – мало того, что круглые, так ещё и поросли какой-то мерзкой плесенью, ужасно скользкой. К счастью повсюду торчат молодые осинки. Хватаюсь за них как за поручни, балансирую, качаюсь словно циркач и постепенно продвигаюсь к нужному месту. В углу есть небольшое, устойчивое возвышение – тут хранили цемент и кирпичи. Когда сарай рухнул, все целые кирпичи растащили – не пропадать же добру, а цемент к тому времени полностью окаменел и так и остался лежать. Мешков восемь было, не меньше. Целое состояние. На этом сокровище, я сейчас и встаю.

Окно Анюты прямо напротив меня. До него метров 15. Пытаюсь разглядеть что-то внутри, но мешают занавески. Да какая разница! Снимаю с шеи полотенце, складываю его вдвое и начинаю махать. Если в комнате родители, то они тоже меня увидят, но делать нечего. Машу секунд 20, потом делаю небольшую паузу, потом снова машу. Спустя минуту занавески едва заметно сдвигаются и вновь встают на место. Как бы то ни было, меня заметили. Осталось узнать кто. Снова набрасываю полотенце на плечи и пробираюсь обратно на переулок. Боже, это какая то пытка! Всё тело нестерпимо чешется и зудит. Я весь покрыт укусами и мелкими царапинами. Левая нога кровоточит. Похоже я всё же зацепил какой-то гвоздь. К счастью порез не на стопе, а сбоку. Рву подорожник, слюнявлю и приклеиваю сверху. Ладно, бывало и хуже. Просто нужно опять сбегать на колонку, умыться и всё будет в порядке. Пока занимаюсь собой не забываю поглядывать на крыльцо. Меня почти не видно из-за шиповника, но сам я всё отлично вижу.

Дверь приоткрывается. Замираю. Если отец и мать, нырну обратно в кусты, пусть потом разбираются, но выходит Анюта. Как всегда безупречно одетая и расчёсанная. Она деловито топает по крыльцу и начинает огибать дом. Я догадываюсь, что она делает вид что идёт в туалет. Чуть слышно свищу ей, но она и так знает где я, просто виду не подаёт. Оказавшись рядом, она немного сбавляет шаг и спрашивает не поворачивая головы.

– Что?

– Нужно поговорить…

– О чём?

Я не знаю, что сказать и сосредоточенно соплю.

– О чём? – сердито переспрашивает Анюта.

– Сама знаешь!

Она вздрагивает, потом чуть кивает и молча продолжает свой путь, скрываясь в туалете. Через пару минут она выходит и тем же путём идёт обратно. Я наваливаюсь на шиповник, не чувствуя боли. Мне опять кажется, что её руки, грудь, живот и шея полностью черны… О дном месте черная поросль добралась до подбородка и паутинкой крадётся к уголкам губ. Я каменею от ужаса и перевожу взгляд на свою руку, но видение уже пропало. Анюта проходит мимом меня. Её лицо сосредоточено, глаза темны как ночь.

– Сегодня не могу, – сухо бросает она. – Правда… Завтра приходи… До обеда… Я выйду… Обещаю… Клянусь!.. Я всё…

Конец фразы я не слышу – Анюта уже у крыльца. Напоследок она оборачивается и еле заметно машет мне ладонью. В этом жесте столько отчаянья, что у меня сжимается сердце. Секунда и дверь закрывается. Аудиенция закончена. Теперь точно пора домой. Кошусь на лес. Лесом в три раза быстрее получится, но мне туда совсем не хочет. Я явственно чувствую влажное дыхание болот. Я знаю, что они живые, хоть вода в них и мёртвая. Болота дышат, ворочаются, вздыхают, переползают с места на место. Огромные слепые животные покрытые старческой порослью седого мха и черных осин. И у них есть Хозяйка…

Вода в них и правда жуткая. Сколько раз не смотрел в неё, всё кажется, что под твоим отражением чей то лик проступает. Будто со дна кто-то неживой навстречу поднимается и прямо в глаза тебе смотрит. Постоишь так лишнего, посмотришь дольше нужного, да сам в эту воду и нырнёшь.

Нет, в мёртвую воду лучше не смотреть. И не слушать… А не она ли сейчас журчит?..

Быстро, почти бегом, шагаю прочь. Хоть бы и в десять раз больше крюк будет, но на болота я больше не ходок.

Но вода настойчива… Я слышу её плеск… Она не хочет меня отпускать просто так… Я отмахиваюсь от него как от назойливого слепня, только что не кричу, но она не отстаёт… Журчит неподалёку… Просится… Шепчет… Поёт… Я трясу головой и машу руками. Это помогает, но не на долго. Вода близко… Иногда мне кажется, что я бегу не по горячему песку, а по мелкому ледяному ручью… Сопротивляюсь этому как могу. Страх на моей стороне. Все двери сознания заперты, но вода знает путь… Она находит щели… Она протискивается в форточки… Бродит по подвалу… Она обволакивает мой дом как батискаф, и ищет путь внутрь… Она холодна и терпелива… Она ужасно терпелива!..

Моя правая рука немеет почти до самого плеча. Пытаюсь разогнуть пальцы при помощи левой. Мне больно и холодно, ноги начинают заплетаться. Я валюсь ничком в придорожные кусты. Переворачиваюсь на спину. Солнце ослепляет меня. Но его свет не горячий и тёплый, а пронзительно белый, как на операционном столе. Вода сразу подползает ко мне со всех сторон. Моя спина уже насквозь мокрая. Вода касается живота, плеч, шеи. Но я ещё борюсь. Я пытаюсь приказать воде остановиться, я гоню её прочь, бью её, но она лишь отступает в одном месте, не прекращая наползать в другом. Я истошно бьюсь, сбрасываю её с себя, срываю как липкую паутину, но она утекает сквозь пальцы и снова обхватывает меня… Тянет к себе… Засасывает… Чёрная, тягучая, жадная… Она заглядывает мне в лицо… Она шепчет… Что то совсем простое… Одно слово… Только одно… Но я не желаю её слушать… Я знаю, что это конец… Это смерть говорит со мной… Я поднимаюсь на ноги и бегу… Бегу сквозь влажный серый туман в поисках сухого места… Бегу чтобы жить… Вода противится, хватает меня за ноги, но я рвусь прочь и она стекает с меня… Её голос слабеет, пока не пропадает вовсе… Не слышно даже звука капель – кругом мёртвая тишина… Я перевожу дух… Я в безопасности… Я победил… На время… Я слышу звук своего дыхания и стук сердца… Я жив…Я открываю глаза…

Я всё ещё лежу на земле. Медленно поднимаюсь на ноги. Переулок пуст. Только в самом конце кто-то стоит и смотрит в мою сторону. Кто-то очень высокий. Затем он исчезает в лесу. Я отряхиваюсь и иду на колонку. В голове туман. Меня мучает жажда.

Я с трудом дохожу до колонки, старательно умываюсь, не чувствуя леденящего холода упругой струи, выпиваю невесть сколько воды и бреду домой. Я на редкость спокоен. Страшная апатия разливается по всему телу как целительный бальзам. Всё что мне нужно, это добраться до кровати и уснуть. Больше ничего. Ничего.

Мать ждёт у калитки. Она чувствует беду. Успокаиваю её как могу. Она испуганно меня осматривает и ощупывает. Я вяло улыбаюсь. Говорю, что очень устал и хочу лечь. Подходит отец. Он трогает мой лоб, смотрит язык, долго глядит в глаза. Потом неуверенно пожимает плечами. Возможно, небольшой тепловой удар. Пусть полежит в маленькой комнате. Там всегда прохладно. Я киваю. Это то, что мне нужно.

Иду туда и валюсь на прохладное покрывало. Усталость наваливается сверху десятком тяжёлых ватных одеял. Я прижат к кровати, но это приятная тяжесть. Закрываю глаза и начинаю проваливаться в бездонную черноту, в которой нет места ни для чего. На последок слышу тихий плеск воды. Она совсем рядом… Она ждёт… Она очень терпелива… Она будет ждать столько, сколько потребуется… Она знает, что очень скоро я не смогу противостоять ей… Очень скоро… Ну и пусть… Прижимаю ноющую правую руку к груди и выключаюсь.

Меня будят лёгкие шаги. Это мама. Проверяет как я. Даю ей уйти и открываю глаза. За окном ещё светло, но солнце уже низко. Похоже, я проспал часа четыре и это явно пошло мне на пользу. Ничего не болит, только жутко хочется пить. Встаю и выхожу на крыльцо. Жаркий день спокойно догорает. Ещё немного и солнце скроется за верхушками деревьев, а потом небо полыхнёт алым пожаром, точно оно взорвалось ударившись о землю.

Бегу в хозблок и залпом выпиваю две большие кружки воды. Родители смотрят на меня с тревогой, но я прошу есть. Я зверски голоден. Тревога сменяется улыбками. Они переглядываются и наперебой предлагают мне суп, жареную картошку, котлеты, колбасу, сыр, овощной салат и малосольные огурцы. Набрасываюсь на еду как дворовый кот. Глядя как я ем родители окончательно успокаиваются. Дети войны. Ешь – значит существуешь. По своему они правы.

Наедаюсь до рези в животе и всё равно тянусь за сладким. Я словно не чувствую себя. Наконец останавливаюсь, потому что меня начинает сильно тошнить. Бегу к компостной яме, но меня выворачивает на полпути. Потом ещё раз и ещё, пока не выходит все съеденное без остатка. Умываюсь, полощу рот и сажусь на ступеньки хозблока.

Мать в панике, бегает как наседка, но отец спокоен. Спрашивает, как я. Говорю, что нормально. Тошнит? Нет. Болит что-то? Нет. Ел что-то сегодня, не дома? Нет. И на Разрыве? Нет, ничего. Отец склоняется ниже и говорит почти шёпотом? Курил?.. Мотаю головой. Точно? Точно. Ничего не ел и не пил. Просто очень устал. Жарко было.

Отец ещё раз меня осматривает. Снова долго глядит в глаза. Ни с кем не дрался? А головой не бился? Даже слегка? Нет. Нет. Нет. В больницу поедем? НЕТ! Тебя точно не обижали? Пап, нет! Никто меня не трогал! Сейчас полегче? Да. Тошнит? Нет. Голова кружится? Нет. Есть будешь? Наверное… Немного…

Снова иду на кухню. Под неусыпным взором осторожно съедаю кусочек котлеты и немного салата. Вроде нормально. Тянусь к колбасе, но отец говорит, что нужно подождать. Ждём десять минут. Колбасы мне так и не дают, но зато я выпиваю стакан кефира. Потом ещё один. Мне действительно лучше.

У всех немного отлегло. Отец быстро обмывается в душе и мы ставим самовар. Всё вроде нормально, но у меня постоянно ощущение нереальности происходящего. Я вижу, слышу, понимаю и делаю, что полагается, но это всё не по настоящему. Ненароком касаюсь раскалённой самоварной трубы кончиком пальца. Мне больно. На пальце волдырь. Самый настоящий. Но это всё не со мной. Я снова слышу журчание воды. Совсем близко. Это отец наливает кипяток в заварочный чайник. Он закрывает кран и звук пропадает. Или нет? Пытаюсь понять. Вслушиваюсь в пространство до головокружения, наклонив голову и приоткрыв рот. Журчит… Но где то далеко… И не для меня… Я чувствую это… У воды много дел… Но придёт и мой черёд… Я глупо улыбаюсь…. Придёт и мой черёд… Придёт… Скоро…

Самовар готов. Отец уносит его в хозблок. Я несу следом горячий заварочный чайник. Он приторно пахнет мелиссой. Сажусь за стол и смотрю в окно. За чёрным стеклом колдовская ночь плетёт свои замысловатые кружева. В окне отражается моё лицо и одновременно виден разросшийся дикий виноград. Моё лицо вплетено в лозу. Она пронзает мой левый глаз и выходит из уха. Вместо второго глаза тёмный провал. В этом есть своя красота. Зачарованно поднимаю руку. Отражение принимает подарок и увивает её листьями. Я вижу какая она чёрная. Отдельные нити уже скрываются под футболкой. Но в этом нет ничего ужасного. И почему это меня раньше так пугало?

Снова смотрю на своё лицо и вздрагиваю – прямо за ним чужой лик. Кто стоит прямо за большим стеклом нашей кухни и в упор смотрит на меня. Вскакиваю и опрокидываю чашку. Лик исчезает. Густой, тёмный, душистый чай медленно растекается по клеёнке. Смотрю на него с ужасом. Отец перешёптывается с матерью. Дела плохи. Нельзя так раскисать. Нужно вытерпеть ужин и спрятаться у себя наверху. Пересидеть ночь. Пережить её. Дождаться утра, выспаться, а там новый день. Там посмотрим.

Отец молча наливает мне новую порцию чая. Мать быстро вытирает лужу. Я беру себя в руки.

– А можно мне бутербродик?.. Маленький…

– Тебя тошнило, – качает головой отец. – Вон, до сих пор бледный какой. Лучше бы не надо…

– Но я голодный!

– Хорошо, но не увлекайся.

Я действительно голоден. По крайней мере мне так кажется. Это словно какое-то отдельное от меня чувство. Горящее табло, сигнализирующее, что мне нужно положить пищу в специальное отверстие. Оно горит – я накладываю, всё что происходит дальше меня не касается.

Бутерброд и чашка сладкого чая проваливаются внутрь. Следом вторая. Потом ещё. Отец останавливает меня, но мне правда легче. Горячий сладкий чай связывает меня воедино. Я не сплю. Всё реально. Я сижу за столом, ем, напротив меня сидят мои родители. Я улыбаюсь. Я жив! Я тут! Всё нормально!

– Можно ещё чаю?

– Нужно! – улыбается в ответ отец.

– И лимон!

– Хоть весь!

Наслаждаюсь сладким чаем с лимоном и постным печеньем так, точно никогда раньше их не пробовал. По телу бежит живительное тепло. Даже рука почти прошла. Волшебный эликсир! Пью пятую чашку и облегчённо откидываюсь на стуле в приятной истоме. Родители облегченно переглядываются.

– Спать то будешь? – мягко интересуется отец.

– Буду!

Может внизу? – предлагает мать.

– Нет, у себя.

– Только долго не читай.

– Хорошо.

Мы сидим ещё около получаса, а потом выходим на улицу. Ночь свежа и нежна. Небо полно звёзд. Отец закуривает папиросу. Молча стоим в темноте и смотрим на звёзды. Потом поливаем кусты и идём в дом. Я немного задерживаюсь, но потом тоже поднимаюсь. Всем пора спать. Но не мне. Я уже чувствую близкое дыхание воды. Она ждёт, пока я останусь один. Пока я буду слаб. Она умеет ждать. Но я готов к встрече с ней. Так мне кажется.

Глава 6

Я читаю до 11, потом гашу свет, включаю фонарик и продолжаю. Лампочка старая и батарейки не очень, но это лучше, чем ничего. Время от времени свечу в дальний угол. Никого. Я кое-что предпринял – поставил туда два стула, один на другой, навалил книг, а сверху взгромоздил старый ведёрный самовар, которым мы никогда не пользуемся. Теперь там пустого пространства хватит только что для кошки. Картины и большое, в полный рост зеркало, что стоит на полу у дальнего окна, я ещё раньше завесил покрывалами. Это у меня уже привычка.

Самовар я вытащил из чулана. Справа и слева вдоль каждой стены у нас есть треугольный коридор, забитый разным хламом. В основном старой одеждой и журналами. Родители ничего не выкидывают, всё везут на дачу. Иногда вещи тут и правда обретают вторую жизнь, но как правило большая часть тихо гниёт наверху. Время от времени, обычно весной, мы устраиваем разбор завалов. Тогда некоторая часть вещей вылетает из окон и отправляется на помойку, но не все. А вдруг пригодятся…

В обоих чуланах есть лампочки. Это мой секрет. Если их включить, то тонкие полоски света тут и там пробиваются в комнату. Освещение призрачное, но когда глаза привыкли к темноте этого вполне достаточно, чтобы ясно видеть очертания всех предметов. Снаружи этот свет не заметен, поэтому в крайних случаях я им пользуюсь. Сейчас обе лампы горят и мне не так жутко, хотя время от времени я слышу звук капель. Он кружит где то неподалёку, но не приближается к моему дому. Но я догадываюсь, где он – у Анюты. Теперь я всё понимаю: её странные взгляды, то, как она прислушивалась к чему то, её усталость. С ней творится тоже самое. Может даже хуже. Но завтра мы поговорим и решим, что делать дальше. Она должна мне многое рассказать. Особенно про тайник на втором этаже. А пока, нужно просто дождаться утра, чтобы немного отдохнуть. Это нетрудно. Я справлюсь. У меня нет выхода…

Я засовываю руку под подушку, вынимаю оттуда тяжёлый свёрток и разворачиваю. Это моё оружие. Точная копия немецкого штык ножа. Отцу на заводе сделали, из японского подшипника. Классная вещь. Только ножны подкачали. Кожа то хорошая, и сшито крепко, но уж очень примитивно. Но это не беда, главное – нож.

Берусь за прохладную, гладкую рукоять с латунными вставками и медленно тяну её из ножен. Широкий, матовый клинок завораживает. С наслаждением вдыхаю запах стали и масла. В моей тонкой руке большой нож похож на короткий спартанский меч или абордажную саблю. Делаю несколько плавных взмахов. Клинок тихо поёт и этот звук вселяет уверенность. «С таким и на медведя можно!» – вспоминаю слова Настюкова и снова рассекаю воздух над кроватью. Конечно, если отец узнает, что я опять его «кинжал» брал, будет скандал, но сейчас не до этого. Утром я его незаметно обратно положу. Отец его редко вынимает, так что обойдётся как-нибудь.

Делаю ещё пару взмахов и кладу кинжал на стул рядом с кроватью. Выверяю всё так, чтобы рука сама ложилась на рукоять, если действовать придётся в темноте. Я так в книге прочитал. Теперь я полностью готов. Продолжаю читать, с удовольствием вдыхая запах настоящего оружия.

Первая лампочка перегорает около двух. Тихий хлопок и комната погружается почти в полную тьму – на второй стене, за которой горит вторая лампа, висит ковёр, несколько картин и стоят книжные полки, поэтому свет проникает только в паре-тройке мест. К счастью, я всё предусмотрел – у меня в ящике стола целых 4 запасные лампочки.

Включаю бра, встаю с кровати и беру новую лампу. Прохладное стекло приятно холодит ладонь. Хочу взять кинжал, но обе руки у меня уже заняты. Решаю не сходить с ума. Мне просто нужно поменять лампочку и всё.

Подхожу к дверце в коморку и медленно её открываю. Внутри тьма. Свечу фонариком налево и направо. Слева совсем небольшой закуток, метра полтора. Там мои снасти и все хорошо видно, а направо коридор уходит вглубь на несколько метров. Тусклый свет фонарика не может осветить самый конец, но лампа находится примерно посередине. Осторожно ступаю внутрь. На вешалках висят куртки, пальто, и огромный овечий тулуп.

Когда мне было 5 лет отец вывернул его наизнанку и пришёл в нём на Новый год под видом Деда мороза. Помню я очень удивился, почему это Дед Мороз в папиных тапочках разгуливает.

Протискиваюсь дальше. Пахнет пылью, кожей, шерстью и прелыми тряпками. В неясном свете фонаря одежда похожа на чучела животных. Здесь жутко даже днём, с включённым светом, а сейчас у меня мурашки с грецкий орех. Всё же, я настойчиво двигаюсь к своей цели.

Вот и лампа. Свечу в конец коридора. В призрачном луче мелькает большая чёрная бесформенная глыба. Если не знать, что это рулон старого тёмно-зелёного войлока, то можно здорово испугаться. Быстро выкручиваю перегоревшую лампу и вставляю новую. Не горит! Чертыхаюсь и свечу на лампу фонариком. Остолоп! Сразу не мог что ли проверить?! Лапочка новая, но спираль разорвана. Может уже давно, а может сейчас разорвалась, пока нёс. Пячусь назад, не переставая светить в дальний конец коридора. Моя рука дрожит и вместе с ней начинают оживать тени. Куртки и пальто покачиваются на своих гвоздях, а в самом конце тьма приобретает чудовищные очертания. Выскакиваю из двери как ошпаренный. И почему я так боюсь этого места?

Иду к столу и вынимаю новую лампу. Смотрю на свет. Рабочая. Осталось её поменять. Но в этот раз я всё таки возьму нож. Надену штаны, лампочку положу в карман, фонарь в левой руке, а нож в правой. Или лучше в левой нож? Правую может свести…

Смотрю на свою правую руку. Она вся чёрная, от пальцев до плеча. Отдельные ниточки уже тянутся к ключице. Это жутко, но я немного привык. Рассматриваю её в свете лампы – матовая чернота проступает изнутри. Она ровная и гладкая, как скол на куске каменного угля. Ладно, вкручу лампу, а потом посмотрим…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.