Лилия Волкова
Театр «Хамелеон»

Друзьям моей юности

Художник Татьяна Балашова

Издательство «Абрикобукс» благодарит литературное агентство Banke, Goumen & Smirnova Literary Agency за содействие в приобретении прав

© Л. В. Волкова, 2020

© Т. Ю. Балашова, 2022

© ООО «Издательство «Абрикос», 2022

Глава 1

Странно всё-таки следить за знакомым. И вот, кстати, вопрос: можно ли считать знакомым того, с кем ни разу не разговаривал? С другой стороны, как ещё назвать человека, о котором знаешь миллион вещей: фамилию и разные варианты имени; цвет глаз, волос и всех резинок-заколок; тембр голоса и многочисленные градации улыбки – от еле заметного движения губ до широкой или, наоборот, неуверенной, словно о чём-то просящей?

Следить за знакомым безо всякой внятной цели ещё более странно. Богдан вообще-то вовсе не собирался играть во всю эту шпионскую ерунду, но позавчера всё вышло само собой: увидел издалека фигуру, которую, кажется, изучил лучше, чем свою, и потянулся следом, как проводная мышь за ноутом.

Странно и то, что в тот день, в понедельник, он пошёл за Василисой в первый раз, хотя с момента, когда он её заметил, прошло… Сколько? Месяца три? С ума сойти, три месяца! Конечно, расписание у них часто не совпадает, и факультативы бывают. Но это не объясняет, как Богдан умудрился за девяносто дней (за вычетом каникул) ни разу не увидеть её после уроков: говорящей с одноклассниками в школьном дворе, выходящей за ворота, закидывающей на спину жёлто-зелёный рюкзак, такой яркий, что при взгляде на него во рту становится кисло.

А следить оказалось легко: Василиса не оглядывалась и не смотрела по сторонам, разве что когда переходила дорогу. Да и это не всегда. Вчера Богдан чуть себя не выдал и даже открыл рот, чтоб заорать: «Красный! Ты что, не видишь?!» Но не успел: какой-то здоровенный парень (на голову выше Богдана, а Василисы – на две) схватил её за рукав ветровки и дёрнул обратно на тротуар. Богдан на секунду пожалел, что не оказался на месте этого лохматого амбала: он мог бы спасти Василисе жизнь, и тогда она, наверное, сказала бы ему спасибо, а он бы ответил: «Да не за что совсем! А меня, кстати, зовут…» Но Василиса парня не поблагодарила, а просто посмотрела удивлённо и снова уставилась перед собой – на что-то, никому не видное. Так что Богдану не пришлось ни прятаться за спины стоящих на светофоре людей, ни увеличивать дистанцию.

И сегодня он снова шёл следом, глядя на тот самый рюкзак, на плечи, обтянутые бордовой плащовкой, на причёску из тёмно-русых волос – странную, необычную, будто из прошлого века. И уговаривал себя, что опасаться нечего. Ну, предположим, заметит она его. Сообразит, что где-то видела этот нос с горбинкой, глаза цвета незрелых желудей, падающую на лоб тёмную чёлку. Возможно, даже вспомнит, что они учатся в одной школе. Ну и что? Подумаешь! Им просто по пути, он тоже идёт домой после уроков, и ему ни до кого нет дела. А если она обернётся и сообразит – и вспомнит, он может кивнуть, или сказать «привет», или даже сделать вид, что не сразу её узнал. А потом кинуть небрежно: «О! Мы же в одной школе, да? А ты в этом дворе живёшь? Надо же! Я и не знал». Богдан забормотал про себя придуманные на ходу слова, пытаясь придать им нужную степень равнодушия, и чуть было не потерял «объект» из виду.

К третьему дню слежки он уже знал маршрут: из школьных ворот направо; сотня шагов по асфальтовой дорожке, из-за частых и глубоких трещин похожей на шоколадное печенье, мимо химчистки и магазинчика разливного пива. Потом широкая улица и тот самый светофор, где Василиса чуть не выскочила под машину. После ещё немного пройти вперёд, повернуть направо, войти во двор, образованный тремя пятиэтажками, а там ещё раз направо. Подъезд – крайний слева, а дальше сплошная неизвестность: ни этажа, ни номера квартиры. Но с этим пока ничего не поделаешь, в помещении у него не будет шанса остаться незамеченным.

«Никогда ещё Штирлиц не был так близок к провалу», – вспомнил Богдан фразу, которую любил повторять Семён Парамонов, считавший себя самым остроумным в классе. Шутки у него случались и удачные, и не очень, а некоторые казались Богдану вообще какими-то древними. Когда Семён притащил в школу пыльные растрёпанные сборники анекдотов (сказал, что остались от деда), стало ясно: многие парамоновские хохмы – бородатые, придуманные ещё до его рождения. Был там и сборник про Штирлица. Но оказалось, что полкласса фильма не видели и кто такой этот Штирлиц – понятия не имеют. Богдан потом в Сети почитал про «Мгновения весны…», но посмотреть так и не собрался – некогда. Хотя фраза про близость провала была хороша.

И к нынешнему дню она подходила идеально: вместо того чтобы повернуть направо, во двор, Василиса вдруг остановилась, будто наткнулась на что-то, а Богдан по инерции прошёл ещё несколько шагов, шарахнулся в сторону и вмазался в здоровенный уличный вазон, в котором, сколько Богдан себя помнил, никогда ничего не росло. Этот уродливый горшок размером с два колеса от джипа, поставленных друг на друга, использовался в основном как урна, и Богдан, сделав вид, что завязывает шнурок, присел на корточки и почти уткнулся лицом в груду пивных банок, кофейных стаканов и грязных пакетов. Василиса осталась где-то слева и чуть-чуть сзади, и Богдан так сильно скосил глаза в ту сторону, что внутри головы щекотно заболело. Она на него смотрит или нет? Заметила, как он чуть не развалил на части бетонную фигню? Или вообще не обратила внимания на неуклюжего придурка, который не смотрит, куда идёт? Скорее всего, последнее. Он медленно повернул голову, но Василисы не увидел. Упустил! А, вон она: мелькает за спинами зелёное и бордовое, покачивается голова со сплетёнными на затылке тугими косами. Богдан вскочил, охнул (ногу будто кто-то укусил прямо через джинсы) и, прихрамывая, отправился следом.

Почему она повернула тут налево? Может, в магазин? Нет, не похоже. Прошла мимо продуктового, кондитерской, ремонта сотовых и ещё какой-то ерунды. Не упомнишь, что за этими дверьми продавали вчера, не угадаешь, что будут впаривать завтра. Мама на днях жаловалась, что рядом с её работой закрылось недорогое кафе, где она привыкла обедать: «Мы только успели обрадоваться, что не надо банки и лотки из дома таскать, – и опять там ремонт, шум и грязь. Говорят, что будет то ли парикмахерская, то ли маникюрный салон. И зачем? Есть мне хочется каждый день, а маникюр я вообще сама делаю». Это точно – сама. И получается вполне. Красиво. Мама вообще многое делает хорошо, лучше Богдана. Разве что в гаджетах он сечёт круче. И ещё с тестом умеет: мама сто раз говорила, что по этой части он оставил её далеко позади.

Задумавшись, он опять отвлёкся. Да где она? Впереди не видно, на остановке слева всего три человека: две старухи в куртках и мужчина в футболке. Странное время – апрель. Похожее на литературу. Он сказал об этом маме, а она засмеялась. Но ведь похоже! Неопределённостью, загадочностью, возможностью разных толкований. Воздействием на человека, в конце концов. Апрель – как хорошая книга: то солнце, то облака, то смех, то слёзы. Никогда не знаешь, что будет через два часа и через две страницы. И понимают все по-разному – и книги, и яркое апрельское утро: бабки на остановке были уверены, что день будет ясным, но холодным; мужчина решил, что на улице почти лето. А Богдан и Василиса – оба в ветровках, серединка на половинку… Впереди, сразу за магазином косметики, мелькнуло что-то яркое, и он рванул туда так быстро, как только смог.

Подворотня, до которой он доковылял, была перегорожена решётчатым забором, и Богдан испугался, что калитка может быть закрыта на кодовый или даже на самый обычный механический замок. Если проход только для жителей этого двора, что ему делать дальше? Но обошлось: калиточные петли пропели подобие гаммы, и Богдан, миновав арочный проход, оказался во дворе, похожем на квадратный колодец.

Ничего так дворик: с четырёх сторон старые громоздкие дома, которые мама называет «сталинками»; в центре ухоженный сквер; по его углам – облицованные разноцветной плиткой вазоны, в которых летом наверняка растут цветы, а не валяется мусор. Детская площадка тоже была что надо: качели, карусели, многоугольная песочница, турники и лестницы, сваренные из металлических труб. В дальнем углу душераздирающе заскрипела дверь, и в тёмном провале подъезда мелькнула фигура: косы, рюкзак, джинсы. Василиса, больше некому. В гости, наверное, пошла – может, к подруге или к родственникам. И когда соберётся домой, неизвестно.

Что же делать? Ждать? И сколько – час, два, три или вообще до самой ночи? И какой в этом смысл? Дойти с Василисой до её дома, плестись хвостом позади, прятаться за спинами прохожих, киосками, деревьями, открытыми дверьми магазинов и кафе. И не иметь возможности ни поговорить, ни даже заглянуть в лицо – изменчивое, одновременно нежное и какое-то… непримиримое.

Надо идти домой. Он обещал маме сварить на ужин макароны и испечь какой-нибудь кексик. Уроки ещё. На завтра немного задали, так что останется время на русский с литературой. Кое-что не дочитано, что в программу не входит, но, говорят, может быть на собеседовании. А ещё вчера он положил в закладки пару лекций. Ха, сказал бы ему кто-нибудь в сентябре, что он будет выискивать на ютьюбе не новый клип, не подборку автоприколов, не видео с енотами, а лекции по литре! Он бы, наверное, не только не поверил, но и ржал бы как конь. А того, кто предложил бы ему поступать в гуманитарный класс, отправил бы… ну, понятно куда.

Ещё совсем недавно план на ближайшие несколько лет был чётким, как программный код: нажимать на математику и физику; потом пойти на курсы в приличном вузе; ближе к поступлению, если понадобится, найти репетиторов. Ничего не изменил и тот октябрьский день, когда на общем сборе их параллели новый директор объявил, что всех их ожидают большие перемены. Что он намерен («Вместе с вами, друзья мои, вместе с вами!») превратить школу в лучшую в районе. И что с этой целью со следующего года их классы будут переформированы: из двух, которые слишком большие, сделают три.

– Ну, чё думаешь? – они стояли возле окна в холле на первом этаже, и Шабрин по давней привычке поднёс ко рту большой палец и попытался отгрызть кусок и без того короткого ногтя. – В гуманитарный класс мне точно не попасть. В математический проще будет, как считаешь? Или не париться и в третий пойти, который для тупых?

– Почему для тупых-то? Этот, как его там?.. Андрей Денисович сказал – «для тех, кто пока не определился».

– Ага. Это такой способ сказать «для тупых», не называя их тупыми. Так что, в математический махнём? Думаю, осилю, если поднажму. С алгеброй у меня терпимо, а с геометрией ты мне поможешь, если что. Поможешь? И будем наконец-то в одном классе.

Мишку Богдан знал всю свою жизнь: жили в одном подъезде, ходили в один детский сад, гоняли во дворе на великах и пинали на стадионе мяч. И в одну школу пошли, только оказались в разных классах: Михаил Шабрин в «А», Богдан Васильев в «Б». Сначала расстроились, Мишка даже пытался уговорить родителей перевести его, но как-то не сложилось. И они привыкли: виделись на переменах, встречались на завтраках и обедах в столовке, вместе шли домой из школы, если совпадало расписание. Мишка в последнее время всё чаще проводил время с пацанами из своего класса, но, кажется, по-прежнему считал Богдана лучшим другом. А тому в этом определении чудилась какая-то неправильность, еле заметная фальшь. Друзья ли они? Не факт. Просто соседи. По большому счёту, случайно оказались рядом.

Богдан видел вокруг много таких дружб. Живут в одном дворе – и дружат. Ходят в одну музыкальную школу или секцию – и дружат. Вроде как. И это, кстати, не только дружбы касается. С другой стороны, даже те, кто делает вроде бы сознательный выбор, всё равно ошибаются. Например, его родители: встретились, понравились друг другу, а потом разонравились и разошлись. И если б к тому времени не родился Богдан, то, возможно, вообще забыли бы друг о друге. А Мишка… Ну что Мишка? Нормальный человек. Не дурак. С чувством юмора. И учиться с ним в одном классе Богдан не против.

– В математический, да. Без вариантов.

…Кинув последний взгляд на высокую, в полтора человеческих роста, дверь подъезда, в который зашла Василиса, Богдан направился к выходу из двора. Встреченная им в арке бабка с нагруженной сумкой-тележкой посмотрела с подозрением: дескать, шляются тут всякие. Богдан улыбнулся, но старуха на улыбку не ответила, и ему пришлось ускорить шаг, чтобы поскорее покинуть негостеприимный двор. Не получается у него с людьми. А Василиса наверняка смогла бы с этой бабкой не только разговориться, но и подружиться. Потому что ей, похоже, ничего не стоит найти общий язык с любым. Богдан давно заметил: говоря с кем-нибудь, Василиса становится похожа на собеседника – выражение лица, положение рук и ног, улыбка. Она выслушивала, сочувствовала, поддерживала многих и всякий раз словно приспосабливалась к каждому: меняла форму, как вода, когда её переливают в другой сосуд.

А ведь Мишка заметил это первым, но Богдан тогда ему не поверил.

Случилось это в январе, вскоре после зимних каникул. Их снова собрали в актовом зале, и директор представил им высокую темноволосую женщину: «Это Марта Валентиновна. Всем нам очень повезло, что она согласилась со следующего года прийти работать в нашу школу учителем русского языка и литературы».

И директор, и эта новая были абсолютно не похожи на учителей. Оба не очень молодые, но в джинсах и толстовках. Андрей Денисович какой-то лохматый, кажется, что утром не причёсывался, а просто пошерудил пятернёй в волосах, чуть пригладил – и пошёл на работу. А Марта – с такой короткой стрижкой, будто месяц назад её побрили налысо и она не успела толком обрасти. И на ногах у неё были кроссы – не какие-нибудь белые или розовые, специально придуманные для девочек всех возрастов, а нормальные такие, чёрно-синие кроссы с толстой подошвой, уже порядком растоптанные. И ещё она почему-то очень стеснялась и даже мотала головой, когда директор расхваливал её и раз за разом повторял, как повезло школе и всем будущим ученикам Марты. А потом попросил её сказать несколько слов, и, хотя она отнекивалась и снова мотала головой, потом всё же вышла в центр зала и произнесла речь.

– Наши девицы от Марты аж пищат.

Богдан не понял, чего больше было в Мишкином голосе – насмешки или раздражения.

– Да? Ну и ладно. Нам-то какое дело?

После шестого урока они столкнулись возле раздевалки и втиснулись в узкое пространство между стеной, подоконником и горшком с фикусом, который оба давным-давно называли Мистером Фиксом. Фикус рос вместе с ними и сейчас, как и восемь лет назад, был выше обоих.

– Нам никак-кхо! – Мишка чихнул и отвёл от лица узкий кончик листа Мистера Фикса. – Иди отсюда, щекотный. Просто наблюдаю за другим биологическим видом. Пищат, верещат, обсуждают, какая она крутая. Полька собирается побриться налысо, а Кашемирова вообще додумалась до того, что рассказала о Марте нашей русичке.

– Да ладно! – Богдан засмеялся. – Этой вашей унылой Выдре? И что она? Не заплакала же?

– Разозлилась. Но я бы на её месте тоже вызверился. Создают гуманитарный класс и отдают его какой-то неизвестной тётке, которая даже не учитель, а сценарист документального кино.

– Ну, образование у неё вроде педагогическое. То есть точно педагогическое, директор сказал, что они однокурсники.

– А Выдра – отличник народного образования. Повторяет это на каждом уроке и Кашемировой сегодня снова сказала.

– Слушай, давно хотел тебя спросить: что, реально у неё такая фамилия – Кашемирова?

– Да не, вообще-то она Кашеварова, но осенью припёрлась в школу в новом пальто и таскала его с собой на уроки. Даже волосы в голубой цвет подкрасила, в тон своей обожаемой шмотке, – не целиком, а как-то кусками. А когда ей замечание делали, то вопила, что это настоящий кашемир, стоит кучу денег и что в раздевалке его оставлять нельзя, потому что сопрут или превратят в тряпку. Ну, кто-то – кажется, этот индюк Седов – и назвал её Кашемировой. Теперь до выпускного так и останется…

За Мистером Фиксом раздался смех и топот, и Мишка, чуть пригнувшись, посмотрел через фикус в сторону раздевалки:

– Идут. После урока в кабинете остались – коварные планы строили.

– Или нековарные.

– Вряд ли. Хотя теперь всё может быть. У них новый главарь. Или главариха?

– Скажи ещё – главарица. Или главарка.

– Пусть тогда будет предводительница.

– Кашемирова, что ли?

– Да какая она новая, я с ней с первого класса на соседних партах. Не. Другая. Видишь, с зелёным рюкзаком? Ну вон там, справа. Пригнись и листья разведи. Видишь? Ну с косами!

– Да там броуновское движение какое-то. Не разглядишь. Кто такая-то?

– Пришла к нам в начале декабря. Кто вообще в другую школу посреди учебного года переводится? Вроде тихая, вроде скромная, никуда не лезет, никого не достаёт. Учится прилично, даже отлично. А тут пару дней назад я сообразил, что она почти со всеми в хороших отношениях. У девчонок наших всё какие-то коалиции были, разборки между группками, постоянно кто-то против кого-то дружил. А тут смотрю – тихо. И все вокруг неё вертятся: то вопрос зададут, то советуются, то зовут после школы в ТЦ у метро. Вчера я в столовку пришёл, там тётка одна есть, злая как собака. Я один раз видел, как она малька какого-то тряпкой шлёпнула – за то, что стакан за собой не убрал. В общем, стою я в очереди, а новенькая впереди на несколько человек. И эта злющая баба ей говорит: «Василисочка, не бери эту булочку, она несвежая, лучше я пирожок тебе дам». Фигня какая-то непонятная. Василисочка! – Мишка то ли фыркнул, то ли снова чихнул и раздражённо отвёл от лица лист фикуса. – Она и ко мне подкатывала. У меня ручка протекла, весь перемазался, а она тут как тут: салфетки влажные достала и протягивает мне. Только меня салфеточками не купишь.

Богдан, наполовину высунувшись из-за Мистера Фикса, вглядывался в редеющую стайку девчонок. Вот она! Серебристый пуховик, зелёный рюкзак. И косы. Улыбается, что-то говорит, кивает головой, идёт к выходу.

– Василисой её зовут, ты понял, да? А девчонки кто как называют: и Лисой, и Лиской, и даже Васькой. Я думаю, ей больше подходит другое имя. Она сама рассказывала, что в документах, которые в прошлой школе готовили, в имени ошибку сделали, потому что на клавиатуре «А» и «К» рядом, просто в разных рядах.

Мишка замолчал и почему-то вздохнул, а Богдан всё смотрел на фигуру, казавшуюся хрупкой даже в огромном, похожем на одеяло пуховике, и на бледное лицо, с которого в одно мгновение исчезла улыбка – сразу, как только Василиса отвернулась от одноклассниц.

– Короче, там, в документах, вместо «Юрченко Василиса» было написано «Юрченко Василиск».

От кого: Марта Брянцева <martabrya@yandex.ru>[1]

Кому: Алексей Петров <alex-art@gmail.com>

Тема: Просто так – 3

Здравствуй! Жалко всё-таки, что в этом слове мы больше не слышим его изначальный смысл – пожелание здоровья. Но ты сегодня услышь, ладно? Здравствуй. И я тоже постараюсь здравствовать.

Давно не писала. И прости, что снова тебя донимаю, хоть ты и не отвечаешь. Но я без претензий. Ты же предупреждал, что не будешь. Но мне хочется поделиться – и именно с тобой. По привычке, наверное.

Так вот: я, кажется, немножко сошла с ума. А может, и нет. Ты же решился всё изменить, а я чем хуже? Шучу. В общем, меня разыскал Андрей Карминов. Помнишь, я тебе о нём когда-то рассказывала и даже знакомила вроде? Мой однокурсник, всегда был такой немножко идеалист и подвижник. Не помнишь, скорее всего. Ты плохо такие вещи запоминал. Ладно, неважно. В общем, мне после филфака было скучно тратить свою бесценную и единственную жизнь на всяких оболтусов, рассказывать про склонения-спряжения и Чехова с Гоголем. А Андрей искренне считал, что ничего нет важнее, чем сеять разумное и т. д. И пошёл работать в школу. В самую обычную, районную, даже не спец, хотя он-то мог попасть, куда захочет, – гордость факультета и прочее. Самое смешное, что он со всеми своими завиральными идеями не только не вылетел из системы образования, но даже дослужился до директора. И написал на моей страничке, что хочет поговорить. Ещё осенью. Но мне тогда не до соцсетей было. Да и вообще ни до чего, ты знаешь, так что я туда и не заходила почти. Когда пришла в себя, ответила ему, встретились. Часа три разговаривали. Оказывается, он знает, чем я занималась всё это время. И фильмы мои знает. Хвалил очень. Приятно было, конечно. А потом посмотрел внимательно и говорит: мне кажется, тебе нужно поменять жизнь. Я, говорит, думаю, ты устала от этого всего – от беготни, самолётов и поездов, от съёмок в любую погоду. Он даже не спрашивал, а просто говорил – будто всё про меня знает. А я сижу и понимаю: да, устала. Не хочу больше. Я тут, кстати, после вынужденной паузы (назовём так тот проклятый год) впряглась в очередной проект. Пригласили в соавторы. Я поначалу думала: ну и хорошо, будет проще. А потом понимаю – не могу. И не хочу. Ни соавтором, ни автором.

Утомила я тебя, да? Разболталась, извини. Буду заканчивать. Если коротко: Андрей пригласил меня работать в свою школу словесником в гуманитарный класс. Не хочу, сказал, отдавать этих детей старой замшелой гвардии. Нужен, говорит, глоток свежего воздуха. Глоток свежего воздуха – это я, представляешь? И я согласилась. Представляешь? Со следующего года. Хорошо, что есть время – и чтобы с проектом развязаться, и на подготовку. Я ещё толком не понимаю, что именно я должна сделать к сентябрю, но Андрей обещал помочь. Он, кстати, меня сегодня представил детям. Ну как детям? Некоторые на голову выше меня. Другие – в два раза тяжелее. От гамбургеров и колы, что ли, они так прут и вверх, и вширь? Но хорошие, кажется. Многие даже слушали, когда я там что-то лопотала. Может, всё получится? Как думаешь?

Всё-всё, заканчиваю. Надеюсь, ты досюда дочитал, потому что я ещё по делу тебе несколько слов скажу. Дня три назад звонил Егор, твой агент, или кто он там? Просил ключи от мастерской. Сказал, что нашёл покупателя на все эти жуткие штуки – сварочные аппараты, горелки, пилы и прочее. А работы так и стоят. На саму мастерскую охотников пока не находится – ни покупателей, ни арендаторов. Егор говорит, что ты выставил нереальную цену и за такие сумасшедшие деньги никто не купит. Может, ты специально? Наверняка специально. Но я даже рада, если честно. Я хожу туда иногда (а с осени смогу ходить чаще, потому что школа всего в двух остановках от твоего грандиозного подвала, представляешь?). Прихожу, делаю себе кофе и просто сижу. Смотрю. Особенно на «Одиночество». Это лучшая твоя работа, мне кажется. Если б я была миллионершей и у меня был собственный дворец или хотя бы большая квартира с четырёхметровыми потолками, я бы её купила сама и никогда никому не продала бы ни за какие деньги. Может, ещё и куплю.

Я.

Глава 2

На собеседовании всё было ровно так, как обещала Марта.

– Ну как прошло? – Мишка встретил его возле Мистера Фикса. – Стихи заставляли читать? Мороз и солнце, день чудесный, ещё храпишь ты, друг прелестный… – Мишка встал в позу декламатора. – Или вот ещё помню: я пришёл к тебе с приветом рассказать, что я с приветом! Нет, лучше это. Басня! Петушка хвалит кукуха за то, что хвалит он петушку!

– Да ладно тебе, – поморщился Богдан, – нормально прошло. Честно говоря, даже не ожидал, что будет так… спокойно, что ли. По программе она вообще ничего не проверяла. Оценки в журнале посмотрела, а потом разговаривали. Много ли читаю? Какие книги нравятся? Просила объяснить, почему именно они. Ну и другое всякое. Кем хочу стать, спрашивала.

– И что ты сказал? – Шабрин изо всех сил делал вид, что ему интересно, но Богдан знал: Мишка злится, потому что никак не может понять, зачем друг, с которым они давным-давно договорились вместе поступать в математический класс, попёрся на собеседование к «гуманоидам». – Ты сказал, что ты технарь, а не гуманоид и пришёл просто проверить себя, что в переводе означает «захотел повыпендриваться»?

– Сказал, что не гуманитарий. Сказал, что на программирование собираюсь поступать. Да не дёргай ты этот несчастный фикус! И ногти оставь в покое, уже до мяса сожрал.

– Сам знаю! – Мишка сунул обе руки в карман на животе. Даже через толстый трикотаж было видно, как он сжимает кулаки. – Ты мне мамочка, что ли? Задолбал. А между прочим, ты свистел, что поможешь с геометрией, а сам литру свою учил.

– Миш! Миш! – Богдан протянул руку вслед за Шабриным, который начал протискиваться за фикус. – Ну чё ты? Давай сегодня позанимаемся. До экзамена время ещё есть, успеем.

– Ладно. – За густой листвой Мистера Фикса Мишки видно не было. Потом ветки раздвинулись, показалось лицо – уже не злое. – Когда? Может, прямо сейчас ко мне?

– Давай лучше… часа через два, ладно? Мне кое-что надо… В общем, надо. Ты давай иди, собери в кучу всё, что тебе непонятно. А как будешь готов, напиши или позвони. И можем хоть до вечера сидеть, хоть до ночи.

– Ладно, – буркнул Мишка, вылезая из-за фикуса, и ожидающе посмотрел на Богдана.

– Я чуть позже. И мне всё равно в другую сторону, мама кое-что просила в магазине…

Богдан суетился, прятал глаза, подозревая, что ложь его видна, слышна, что сейчас Шабрин снова разозлится и скажет что-нибудь резкое и непоправимое. Но Мишка, кажется, поверил. Кивнул, направился к выходу, где наткнулся на кого-то из своего класса, и больше не оглядывался.

А Василисы всё не было. Сегодня Богдан видел её всего два раза: возле кабинета физики и в холле на третьем этаже, где ждали своей очереди желающие попасть в гуманитарный класс. Возле неё, как обычно, толклись девчонки, о чём-то спрашивали, и лица у всех, кроме Василисы, были тревожные. Она отвечала, улыбалась, кого-то даже обняла, и была похожа на солнце – ясное и ласковое майское солнце, которое всю последнюю неделю сияло на небе с рассвета до заката и уже по-настоящему грело.

Да когда она уже выйдет?! Сколько можно там торчать?

Всё-таки странное это оказалось собеседование, причём с самого начала. Список, например, был составлен не по классам и не по алфавиту; просто каждый, кто уже отмучился, вызывал следующего. Пока Богдан ждал своей очереди и вполуха слушал одноклассников, уже побывавших в кабинете литературы, оттуда вышла очень коротко стриженная темноволосая девчонка. «Полька!» – завопила Кашемирова и, цокая копытами высоченных каблуков, рванула к ней. Подтянулись и другие, тормошили темноволосую, а она, раскрасневшаяся, толком ничего не говорила, только повторяла: «Она такая, такая!..» А потом, словно очнувшись, вытянула шею и тонким голосом выкрикнула в гулкое пространство холла: «Васильев!»

Пробираясь через девчонок, Богдан злился и косился в сторону окна, где рядом с Василисой стоял Игорь Седов. Этот длинноногий и широкоплечий парень вечно ходил с задранным вверх подбородком, а яйцеобразную голову носил аккуратно, как наполненную до краёв кастрюлю. Мишке Седов не нравился (хотя никакой внятной причины он ни разу не назвал), а сегодня Богдан почти возненавидел этого пижона: за рост, за стрижку из барбершопа, за самодовольный вид, но в первую очередь – за внимание, с которым его слушала Василиса. Слушала, склонив набок голову и еле заметно улыбаясь. Но нужно было идти, и Богдан постучался, вошёл, увидел сидящую за учительским столом Марту, стоящего рядом с ней Андрея Денисовича и на пятнадцать минут забыл обо всём, что осталось за тяжёлой обшарпанной дверью.

После пришлось отвечать на вопросы одноклассников, желать удачи Семёну, Наташе, Коляну, Самиру и остальным, кому ещё только предстояло быть вызванным. Сам он ещё до собеседования был почему-то железобетонно уверен, что не провалится. Но его и в математический возьмут, сто процентов. И вот тогда придётся делать выбор.

Мишка ещё пару месяцев назад пересчитал в своём классе всех технарей, и выходило, что шансы у него неплохие. Про гуманоидов, по просьбе Богдана, он тоже высказался:

– Девчонок у нас ровно полкласса, и все собираются туда. Но поступит половина от половины, не больше. Ташлыкова, Вельская, Кашемирова… Да что я их перечисляю, ты всё равно их не знаешь почти.

– А эта… Как там её? Ну, предводительница, – Богдан смотрел на Мишкино ухо, старательно изображая безразличие.

– Юрченко? Эта в первых рядах. Её точно возьмут. Её даже наша Выдра хвалит и придумывает для Василиска персональные темы сочинений.

Шабрин упорно называл Василису по фамилии или Василиском, причём даже в глаза.

– Она не обижается. Если б меня кто-то так доставал, я бы бесился, а она только улыбается. – В Мишкином голосе прозвучало уважение, скорее всего невольное. – Я, кстати, не сразу вспомнил, кто это – василиск. Думаю: вроде в «Поттере» было про его яд. А потом погуглил. Ты знаешь, что это за тварь?

Богдан знал – ещё с того дня, когда в первый раз увидел Василису. «В Средние века считалось, что василиски – реально существующие животные, которые рождаются из яйца, снесённого петухом и высиженного жабой на подстилке из навоза», – выдержка из какого-то академического словаря была уморительно серьёзной, а изображения василиска могли напугать разве что младенца. Им бы, средневековым фантазёрам, показать Чужого с Хищником. Да вообще любой современный ужастик! Василиски якобы обладают ядовитыми клыками, когтями и дыханием, кроме того (подобно горгоне Медузе), они способны убивать лишь одним своим взглядом. По преданиям, василиск не боится ни огня, ни копья, ни меча. Но он может погубить сам себя, если увидит своё отражение.

Чушь, конечно. Но вот ведь штука: он действительно ни разу не видел, чтобы Василиса смотрелась в зеркало. И волосы у неё длинные, кажется, самые длинные в школе, а в их параллели – точно. А в парикмахерской везде зеркала! Ну, то есть понятно, что дома ей приходится хотя бы иногда видеть своё отражение – когда причёсывается, чистит зубы и тому подобное. Но в школьной раздевалке, пока остальные девчонки крутятся перед зеркалом, она шарф на шею намотает, натянет пуховик или куртку, рюкзак на спину закинет – и прямиком к выходу этой своей походкой, которая тоже не похожа ни на одну другую. Идёт, как будто не знает, куда сейчас наступит: на твёрдый пол, на болотную кочку или на неустойчивую, дрожащую от землетрясения почву.

«Мифическое создание с головой петуха, с туловищем и глазами жабы и с хвостом змеи». Бред какой-то. И Шабрин с этими своими заморочками по поводу Василисы, конечно, не прав, но что Богдан может с этим поделать? Признаться ему, что… А что, собственно? Он и сам пока не знает.

В день собеседования Богдан Василису больше не видел. Шлялся по раздевалке, выходил во двор погреться на солнышке, потом снова возвращался в школу. Сделал на подоконнике домашку, посидел в телефоне, там же прошёл онлайн-тест по русскому, и справился почти идеально. От тех, кто спрашивал, чего он тут торчит, отмахивался: отстаньте, мне надо. Через два часа к выходу прошла Кашемирова с подружками, обсуждая вполголоса, что Юрченко никак не выпустят: «Мало того что Лиска последняя в списке оказалась, так ещё и сидит там в три раза дольше остальных». Полина по-прежнему восхищалась Мартой, а остальные размышляли, стоит ли ждать.

О том же задумался и Богдан. Невыносимо хотелось есть, и он решил, что покараулит ещё немного, только уже не в школе, а на детской площадке неподалёку. По дороге на углу есть палатка с хот-догами, надо купить, может, даже два. При мысли о поджаренных сосисках в животе заурчало, а рот наполнился слюной. Ну, досиделся. И зачем? Какой во всём этом смысл – в ожидании, в слежке, в ежедневном кружении вокруг Ли́сы-Василисы? Он выучил наизусть расписание её класса, знает, на какой перемене и на каком этаже они пересекутся. Он придумывает неотложные вопросы к Шабрину и несётся к нему после каждого звонка, чтобы увидеть хотя бы издалека косы, светлые глаза, высокие брови…

И ведь никогда раньше не было у него никаких проблем с девчонками. Ну да, другие они. Иногда противные, иногда смешные, часто умные. Можно поговорить, можно списать или, наоборот, поделиться решением заковыристого уравнения. Можно смеяться, толкаться, ходить вместе на каток. Однажды зимой он шёл оттуда вместе с одноклассницей – жизнерадостной болтушкой Олей – и на повороте к её дому зачем-то признался ей в любви. После несколько месяцев они оба делали вид, что ничего не произошло, а в следующем учебном году Оля ушла из их школы. И сейчас от того вечера в памяти осталось всего ничего: имя и фамилия, красные от мороза щёки, изумлённые глаза. И молчание, которое тогда его почему-то даже не обидело. А сейчас, если б он решился и сказал то же самое Василисе и она бы промолчала, он бы… он бы, наверное… Он бы просто закричал от боли.

На палатке с хот-догами висело написанное от руки объявление: «Буду через 15 минут». Ему сегодня везло. Богдан кружил вокруг такой близкой, но недоступной еды и посматривал в сторону школы, чтобы не пропустить Василису.

Она точно будет одна, без попутчиков. Непонятно, как ей удаётся отсечь «хвосты» в виде одноклассниц и одноклассников (и их тоже!), которые в школе, кажется, не оставляют её в покое ни на минуту. Но Богдан ни разу не видел, чтобы она шла домой в компании. А сегодня пятница, и это означает, что она направится сюда, вдоль детской площадки, через сквер, потом налево – до нового, всего пару лет назад построенного дома.

Чтобы понять, что из школы Василиса ходит по трём разным адресам, Богдану понадобилось не слишком много времени. Уже на третьей неделе слежки он вывел закономерность: понедельник и вторник – хрущёвка, среда и четверг – сталинка, пятница и суббота – новая высотка. Четыре дня – из школьных ворот направо, в пятый и шестой – налево.

Постепенно стала очевидна и ещё одна закономерность: из разных домов приходила разная Василиса. Во вторник и среду она выглядела как продавец-консультант из пафосного магазина гаджетов; не точь-в-точь, но очень похоже: юбка минимум до колен, а то и до пят, строгая блузка, иногда жакет. Косы заплетены так туго, что похожи не на настоящие волосы, а, скорее, на парик (такие напяливают на голову актрисы, изображающие что-нибудь народное). В четверг и пятницу всё было гораздо свободнее: всякие юбки, джемпера, брюки и даже джинсы – правда, чёрные, без дырок, потёртостей, стразов и прочих украшений. Под стать одежде была в эти дни и причёска: одна коса, похожая на колосок, или хитрый узел на затылке. Субботняя и понедельничная Василиса почти не отличалась от остальных девчонок и один раз даже пришла с распущенными волосами, которые к середине дня собрала в хвост. В понедельник утром она вообще была весёлая – по-настоящему весёлая, изнутри, но с каждой следующей переменкой словно гасла. Наверное, не все это видели. Наверняка не все. Но Богдан – да. Видел, как на людях она держала лицо, но стоило ей выйти из перекрестья взглядов, уйти от тех, кто хотел, просил, требовал тепла и внимания, как она замыкалась, сжимала губы и смотрела будто внутрь себя. И совсем не улыбалась. Вообще.

– Что, проголодался, молодой растущий организм? – женщина, полная и улыбчивая, быстрым шагом шла к киоску. – Сейчас-сейчас, соберу тебе лучший хот-дог всех времён и народов!

Два! Два или даже три хот-дога, горячих, сочных, острых, с жареным луком и маринованными огурцами! Пока женщина, гремя ключами, открывала палатку, Богдан сунул руку в карман, чтобы достать деньги. Лежащий там телефон завибрировал, заурчал, как голодный зверь, и сам прыгнул в руку. Шабрин! Всё, не будет ни хот-догов, ни Василисы. Нужно идти, раз обещал. Можно заодно попробовать как-то подготовить Мишку к тому, что учиться в одном классе они не будут. Потому что Богдан прямо сейчас, в эту самую минуту, окончательно понял: если он пройдёт собеседование – станет гуманитарием.

На эту тему на днях у него был долгий и не очень приятный разговор с мамой. Она наконец-то обратила внимание, что в книжном шкафу всё переставлено, а некоторые книги из школьной программы переехали с полок на его стол.

– Ты, смотрю, на литературу нажимаешь? Проблемы какие-то? Или просто к экзаменам готовишься? – Они сидели на кухне после ужина, было поздно, и Богдан, если честно, уже клевал носом, но поговорить было нужно, причём давно.

– И к экзаменам тоже. – Богдан замялся. – Но вообще, я хотел тебе сказать, что собираюсь попробовать попасть в гуманитарный класс. Скоро собеседование, так что…

– Шутишь, что ли? – мама отставила в сторону чашку с недопитым чаем. Её левая рука с песочным печеньем зависла в воздухе. – Печенье, кстати, очень вкусное. Новый рецепт? Где нарыл? И что-то ты давно не пёк моё любимое шоколадное. После экзаменов, да?

Богдан давно знал за мамой эту особенность – забалтывать проблему. Если ей не хотелось что-то обсуждать, она находила миллион других тем для разговора. Иногда это было даже удобно. Если, например, Богдана ругали на родительском собрании (что случалось нечасто), мама кратко пересказывала суть претензий к сыну, а потом начинала балаболить обо всём подряд, лишь бы только не говорить о неприятном. Но сейчас этот вариант Богдана не устраивал, поэтому он вздохнул, придвинул к маме поближе чай и тарелку с печеньем и начал объяснять. Да, он по-прежнему собирается стать программером или ещё каким-нибудь технарём. Но с математикой, информатикой и тэдэ у него всё в порядке, а с литературой и русским – похуже. Но ведь при поступлении учитывается общий балл, и русский всё равно придётся сдавать. Да и вообще, профессия – это одно, а быть культурным человеком – немного другое.

– Это да, – уныло сказала мама, доедая пятое печенье. – Но как-то это всё… неожиданно. Я помню, на общешкольном собрании в начале года нам рассказывали про эти ваши переформирования, про специализированные классы. Директор у вас такой… тоже неожиданный. Больше на художника или музыканта похож, чем на учителя. Мы же тогда с тобой разговаривали, и ты сказал, в математический пойдёшь. – Мама снова вздохнула. – Ладно. Но надо, наверное, с папой обсудить. Мне кажется, он будет недоволен.

– А его это не касается, – Богдан старался говорить спокойно. – Это будет только моё решение, я имею право даже заявление написать без родителей. И когда он вообще бывает доволен?

Маму он убедил, точнее, она смирилась и даже пообещала поговорить с отцом. Тот позвонил через несколько дней, поздно вечером, и Богдану очень не хотелось отвечать, но он, конечно, ответил. Только сразу предупредил: решение принято и никакие аргументы не сработают. Отец ещё немного позанудствовал, а потом в сердцах сказал: «Умные такие все стали, слова не скажи!» – и бросил трубку. Так что и эта проблема была решена – настолько хорошо, насколько это было возможно.

А вот с Шабриным всё пошло наперекосяк. Они много занимались, почти каждый день. Богдан старался как мог, но чем глубже они копали эту несчастную геометрию, тем более явными становились пробелы в Мишкиных знаниях. «Ты вообще, что ли, не учил это никогда? – однажды возмутился Богдан. – Путаешь биссектрису с медианой!» Мишка психанул, швырнул учебник в угол и велел Богдану убираться, больше никогда не приходить, не звонить, не писать и забыть, как его зовут. Потом они, конечно, помирились и продолжили, но времени до экзамена оставалось всего ничего. Шабрин дёргался, потел, и из его головы, как из дырявого кармана, вываливалось даже то, что он помнил ещё вчера.

А потом в школе на доске объявлений появился список тех, кто прошёл собеседование в гуманитарный класс. Богдан, протолкнувшись через галдящую толпу, упёрся взглядом в самый последний пункт. «Юрченко Василиса», – было напечатано чёрным по белому, и последней в имени стояла буква «А», как и положено.

– Ну что, доволен? – Шабрин отирался неподалёку и на список не смотрел, ему достаточно было сияющей физиономии Богдана.

– Ну приятно, конечно, – Богдан пригасил радость.

– И когда ты им всем скажешь, что не пойдёшь к гуманоидам? После экзаменов? Или… – Мишка заткнулся на полуслове, словно прочитал на лице Богдана ответ на ещё не заданный вопрос. – Ясно. Ты не будешь ничего говорить. А в математический вообще не собирался, да?

Эту тему они больше не поднимали. Да и вообще общались мало: «Привет». – «Пока». – «Как жизнь?» – «Нормально».

Поначалу Богдан чувствовал себя виноватым, особенно после того, как Шабрин провалил экзамен, точнее, получил результат, намертво перекрывший ему дорогу к технарям. Но постепенно чувство вины вытеснялось раздражением. С какого перепуга Шабрин решает, где Богдану учиться? Тоже мне! Ещё другом себя называл. А что облажался – сам виноват, нужно было больше заниматься, и не в последнюю неделю, а с самой осени.

Так и не успокоившись, с клокочущей внутри злостью, Богдан сдал экзамены – лучше, чем ожидал. Мама была довольна, подарила новый смартфон и велела «отдыхать на всю катушку», но Богдан вдруг скис. Затянувшаяся ссора с Мишкой – даже не ссора, а какое-то глупое недоразумение – беспокоила, как давний ушиб: ни синяка, ни шишки, а дотронешься – и хоть кричи. Богдану не хватало шабринских шуточек и его показушных обид, когда Мишка, надувший губы, становился похож на какую-нибудь бьюти-гёрл. Богдан скучал даже по возможности в очередной раз гавкнуть на Шабрина за обгрызенные ногти, что было уже полным идиотизмом.

Развалившаяся «случайная» дружба болела, как настоящая, и быстро унять эту боль не было никакой возможности. Вскоре после экзаменов Богдан увидел через кухонное окно, как Мишка вместе с родителями загружал в машину сумки и коробки. Это означало, что Шабрина, как обычно, до конца лета отправляли на дачу. Не мириться же по телефону? Тут одними словами не обойдёшься, и эмодзи, которые так любят девчонки, тоже не помогут. Надо смотреть человеку в глаза, и тогда, если повезёт, даже не придётся много говорить.

Но хуже всего было то, что и Василиса тоже пропала, как будто на самом деле была мифическим и мистическим существом. Две недели Богдан каждый день ходил по трём адресам и по очереди дежурил во всех дворах. Он подкарауливал Василису то утром, то днём, то вечером и, кажется, на всю жизнь возненавидел детские площадки, где громкоголосые мамы и бабушки пытались сделать из нормальных детей послушных роботов. Потом вдруг резко похолодало, и Богдан, три часа мотавшийся под дождём, простудился и слёг. Слабый и горячий, он валялся в кровати, глотал таблетки, литрами пил клюквенный морс, таращил в ноут слезящиеся глаза или спал, как дохлый сурок.

От этой ли слабости или от отчаяния, он поддался на мамины уговоры и согласился «провести хотя бы недельку с папой».

Поездка ожидаемо превратилась в одно сплошное мучение. Отец был недоволен всем: жёсткой курицей, которой их накормили в поезде, невкусным кофе, шумными соседями в гостинице, очередями в кассы музеев, ценами, погодой и мироустройством в целом. Из-за этого Богдан не получил ни капли удовольствия и, вспоминая ту неделю, ещё долго натыкался памятью не на хорошие моменты, которые тоже случались, а на раздражённый голос и хмурое лицо отца. Но Нижний Новгород ему понравился, как и Казань, которая оказалась шумным, весёлым, молодым и очень столичным городом.

Мама после поездки Богдана похвалила:

– Папа сказал, что ты вёл себя практически идеально и что вы ни разу не поругались.

– А что толку-то? Можно подумать, от ругани что-то изменится. Или изменится он.

– Зря ты, – мама вздохнула, – папа, конечно, человек… э-э-э… непростой, но очень ответственный и надёжный.

– Да? – скептически хмыкнул Богдан. – И чего ж тогда ты с ним развелась, раз он такой надёжный?

Она снова вздохнула и стала рассказывать про какую-то тётку на работе, у которой телефонные мошенники выманили ползарплаты, про рецепт капкейков, который дала коллега, и ещё сказала, что завтра пойдёт выкупать путёвки в Турцию.

За оставшиеся до вылета дни Богдан несколько раз сходил по Василисиным адресам, однако так и не сумел её увидеть. Но вопреки этому вдруг успокоился. В конце концов, сентябрь уже близко, теперь они с Василисой в одном классе, так что слежка и беготня по коридорам на переменах ему больше не грозят. Богдан будет смотреть на Василису каждый день с самого утра. И не только смотреть, но и слушать. Они, конечно, познакомятся, будут разговаривать и, возможно, даже подружатся. А потом… Он раз за разом одёргивал фантазию, обрезал ей крылья, чтоб не забралась на совсем уж немыслимые высоты, но получалось плохо, и от возможного «потом» становилось то холодно, то жарко, то вообще как-то обморочно.

Из отпуска они с мамой вернулись за неделю до начала учебного года. Нужно было суетиться: покупать тетради и ручки, проводить ревизию одежды и обуви. Все выходные они ходили по магазинам. Устали, взмокли, потратили кучу денег и объелись мороженым. Во дворы, где жила Василиса, Богдан намеренно не ходил: уговорил себя, что не стоит торопиться. Но за трое суток до первого сентября поставил себе на мобильном три будильника сразу, и на пораньше. Он знает, откуда она пойдёт в школу. И проводит её от дверей до дверей – как раньше, неслышно и незримо.

От кого: Марта Брянцева <martabrya@yandex.ru>

Кому: Алексей Петров <alex-art@gmail.com>

Тема: Просто так – 5

Здравствуй! Я молодец, правда? Держала паузу не меньше месяца. Посмотрела сейчас: в прошлый раз было совсем коротко, так что теперь потерпи и не сердись. В общем, я теперь училка. Сама не верю, но факт. Две недели уже! И даже ещё не подала заявление об уходе и ни разу не заплакала. Оно и понятно: кто такие дети по сравнению со скандальными продюсерами, криворукими операторами и неграмотными редакторами? Ангелы и лапочки – вот кто. Особенно маленькие. Мне, конечно, пришлось взять не только старших, то есть гуманитарный класс, но и пятиклашек. И они все поголовно нежные, славные, совершенно плюшевые, даже те, кто считаются хулиганами. Мне кажется, если б я спросила, кто хочет на ручки, все бы подбежали, даже мальчишки. И делятся всем. Просто всем, что у них есть! У меня ручка потекла – через секунду пять человек стояли у моего стола с пеналами в руках: берите, Марта Валентиновна, пожалуйста, у нас много! Конфетами на переменах угощают, сухариками какими-то. Один мальчик даже предложил откусить от его яблока, но, думаю, всё-таки пошутил. Что тоже хорошо:) Они вообще всё время едят, постоянно! Приходят на урок с недожёванными кусками за щекой. В один из первых дней был случай, за который мне до сих пор стыдно. Звонок прозвенел, расселись они по партам. Улыбаются, переговариваются, ёрзают – не успокоились ещё после беготни. И смотрю, мальчик один явно не доел что-то, щека раздута, как будто там пончик. Я их всех попросила быстренько проглотить то, что не успели дожевать на перемене. Они головами кивают, но никто не жуёт, и мальчик этот тоже делает вид, что мои слова его не касаются. Я спрашиваю: а ты? Что у тебя за щекой? А он без злобы, без обиды, совершенно спокойно отвечает: ничего у меня нет, просто щека такая. Оказалось, правда: одна щека толще другой в два раза. Я извинилась, конечно. Но всё равно стыдно перед ними, плюшевыми.

А старшие – совсем другие. Из разных материалов. Но одна девочка тебе как художнику понравилась бы, я уверена. Не скажу, что красавица. Не уродина, нет, но классической красоткой не назовёшь. У них в классе есть гораздо более эффектные девицы. А эта… Высокий лоб, глаза широко расставлены, возможно, даже слишком. И рот – крупный, выразительный. Немного великоват, кажется, но это её не портит. И всё настолько гармонично и тонко сочетается, что даже завораживает. И косы у неё. Косы! Вообще, вся как будто не из нашего времени. Знаешь, я недавно наткнулась на подборку фотографий. Какой-то никому не известный человек снимал в шестидесятых и семидесятых соседей то ли по селу, то ли по небольшому городу. На фоне ковров, заборов, садов, просто натянутой тряпки – для красоты. Там такие лица! Боже мой, такие! Невероятные! Эта девочка будто оттуда. Если же про материал говорить, она снаружи (в переносном смысле, конечно) вроде мягкая, гладкая, как шёлк, а внутри – сталь.

Впрочем, они все хорошие. Разные, но хорошие. Интересные. Талантливые. Я тебе потом ещё расскажу, ладно? Ладно? А всё равно расскажу, даже если не хочешь.

И кабинет у меня отличный. Летом в школе сделали ремонт, всё теперь очень красиво, удобно, современно. Только с актовым залом какая-то засада, никак не закончат. Андрей нервничает, ругается с рабочими, но пока без толку.

Да, отдельная радость: в гуманитарном классе, кажется, вполне вменяемые родители. Было уже одно собрание, вроде всё нормально прошло, хотя я волновалась, конечно, и боялась родителей больше, чем детей. В сто раз больше!

А ещё, представляешь, мама одного мальчика из гуманитарного класса потрясающе печёт! Первого сентября он принёс коробку домашнего печенья и всех угощал. Остатки мне сухим пайком на дом выдали, так что несколько вечеров подряд наслаждалась, пока тетради проверяла. Вроде жирных пятен на страницах не оставила, а то был бы стыд-позор. У меня самой, как тебе известно, руки растут, откуда не надо бы. Какое там печенье? Доширак бы правильно заварить. И теперь, когда мамы больше нет, ем что попало. Хорошо, что в магазинах полуфабрикаты на любой вкус.

Ладно. Твой агент Егор сказал мне, что у тебя всё нормально. Что ведёшь переговоры об участии в какой-то крутой выставке. Мы виделись с ним в мастерской, когда он вывозил проданную работу. Кажется, это был «Пёс-3». Ну, ты знаешь наверняка. Мне, кстати, из четырёх псов больше всех нравится второй. Странно, что купили не его.

Всё. Пойду, уже поздно, а я теперь встаю ни свет ни заря. Училкам так положено:)

Я.

Глава 3

Богдан однажды пытался вспомнить, сколько раз за школьную жизнь его пересаживали с места на место. Сосчитать так и не смог, но зато вспомнил все поводы – на первый взгляд логичные, но, если подумать, бессмысленные и лукавые. Ты слишком маленький, ничего не видишь за чужими спинами – иди на первую парту. Разве можно обижать девочек, хулиган, будешь сидеть с этим спокойным мальчиком. Вы так подружились с соседом, что болтаете весь урок, придётся вас рассадить. Мне всё равно, с кем ты сидишь на математике, на истории будешь здесь. Ты когда успел так обрасти, сто лет не стригся, куда смотрят родители, за твоей лохматой головой невозможно рассмотреть доску… У учителей находится миллион причин и поводов, чтобы сорвать тебя с насиженного места, заставить привыкать к новому человеку, к его запаху и привычкам, к его манере говорить, чихать, сморкаться, выставлять локти, лепить к столу жвачку… Но! Если ты достойно пройдёшь все испытания, будешь покорным, заработаешь репутацию прилежного ученика, если, в конце концов, ты пройдёшь собеседование в новый класс с углублённым изучением чего угодно, то тебе наконец-то повезёт и ты сам сможешь выбирать, где тебе сидеть. И тогда ты, обалдев от этой возможности, тупо застрянешь в проходе, пока остальные будут резво и весело занимать свободные места.

Богдан оказался не единственным, кто растерялся в первый день. Но от этого было не легче: пустых стульев становилось всё меньше, и большая часть – впереди, куда ему ну никак было нельзя! Потому что Василиса место себе уже выбрала – в среднем ряду, на третьей парте слева. И чтобы видеть её на уроках, Богдану пришлось срочно определяться. Он, почти не глядя, шмякнулся на ближайшее незанятое сиденье и только после этого обнаружил у себя в соседях Семёна Парамонова. «Н-да. Молодец я», – подумал Богдан с тоской, но убегать было как-то неловко, да и выбора практически не осталось: даже на самых первых рядах уже расселись одноклассники, точнее одноклассницы.

Из двадцати пяти человек парней было всего восемь. Этого стоило ожидать, но всё равно немного нервировало. Во-первых, непривычно. Во-вторых, такой дисбаланс был чреват большим количеством осложнений – от бесконечной трескотни про всякие женские штучки до яростного соперничества в учёбе. И если первое ещё можно пережить, то второе напрягало всерьёз. Богдан всё же чувствовал себя не очень уверенно среди тех, кто наверняка в два года научился читать, в три – писать, а в семь уже декламировал наизусть «Евгения Онегина». Выглядеть идиотом не хотелось, особенно в глазах Василисы. Ладно. Что с этим поделаешь? Зато по математике и прочим техническим предметам он будет если не лучшим в классе, то одним из. И Семёна можно пережить. Они раньше были не очень-то дружны, но общий язык как-то находили, так что и сейчас справятся. Богдану нужно просто пропускать мимо ушей его шуточки и цитаты из замшелых анекдотов.

А место он занял отличное. Куда ни смотри – на доску, на учительский стол, в окно, – Василиса всегда в поле зрения. Иногда виден только затылок, но чаще – профиль: высокий лоб, прямой нос, ресницы, губы… Волосы, кажется, стали короче. Или только кажется? Может, просто по-другому заплетает косы? За лето она загорела, повзрослела и вроде бы похудела, но последнее не факт – у девчонок многое зависит от одежды. Богдан, кстати, так и не узнал, где она пропадала всё лето. У него, казалось, уши шевелились, как локаторы, когда на переменах он прислушивался к болтовне одноклассниц. Но ничего полезного так и не узнал.

Один раз, примерно в середине сентября, Богдан, торопясь с перемены, чуть не налетел на Василису в дверях кабинета физики. Носом, губами, всем лицом он почти уткнулся в её волосы, уложенные в замысловатый узел, испугался и обрадовался одновременно, замер, вдохнув исходящий от неё запах – какие-то весенние цветы и уютное тепло, как от только что выглаженной одежды. «Вася, чего застрял?» – забасил сзади Семён и ощутимо пихнул его в спину. И если бы Василиса к тому времени не сделала шаг вперёд… На зверское выражение лица Богдана, когда тот обернулся, Семён отреагировал испуганным «да ладно, ладно, чего ты». А Василиса спокойно прошла на своё место и оттуда улыбнулась.

Они уже давно знали имена друг друга. Они говорили «привет» при встрече. Один раз в паре проводили опыт по химии. Но для неё это, кажется, ничего не значило. Одинаково ровная и приветливая со всеми, она никого не выделяла ни в плохом, ни в хорошем смысле.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Все электронные адреса и персонажи в повести вымышленные, совпадения с реальными людьми и адресами случайны.

Вернуться