Екатерина Коробова
На Онатару. Книга первая. Душа змея

Иллюстрации: Ю. С. Биленко

© Е. В. Коробова, 2020

© Ю. С. Биленко, 2022

© ООО «Издательство «Абрикос», 2024

* * *

Тем, кто продолжает вдохновлять на историю Лавра и Николы, Петра и Вяза.

Моим друзьям

Но еще, говорилось в той песне, есть среди людей и такие, кто понимает, что когда-то был драконом. Как и среди драконов некоторые помнят о своем родстве с людьми. И понимающие это говорят, что в те времена, когда единое племя разделилось надвое, некоторые его представители, по-прежнему остававшиеся полудраконами и полулюдьми, улетели, но не на восток, а на запад, и летели все дальше и дальше над просторами Открытого моря, пока не достигли обратной стороны нашего мира. И там пребывают они в ладу и покое – огромные крылатые существа, дикие и мудрые одновременно, обладая человеческим умом и сердцем дракона. Вот потому-то и были в той песне слова:

На самом далеком западе,

Там, где кончаются земли,

Народ мой танцует, танцует,

Подхваченный ветром иным…

Урсула Ле Гуин.

Техану. Последнее из сказаний Земноморья[1]

Иногда мне очень хочется представить, что бы ты сейчас сказал. Что-нибудь лаконичное и мудрое, в духе героев моих любимых книг? Ну, знаешь, что-то вроде того, что нужно обладать большим мужеством, чтобы стойко принимать жизнь такой, какая она есть (будто у меня есть выбор). Или, наоборот, что-нибудь совсем простое, утешительно-житейское, незамысловатое? Держись, все будет хорошо, я рядом (будто в какой-то из жизней это и правда так). А может, ты и вовсе не нашел бы слов, просто молча сел бы рядом и похлопал по плечу. Отцы, должно быть, так и делают.

Я не знаю. И не узнаю, наверное, уже никогда.

Есть часы, которые до сих пор идут. Есть фотография, где ты, я и мама. Есть жизнь, которую предстоит как-то – с мужеством или без – прожить в любом случае, здесь, вдали от всего, что я знал.

Вот, собственно, и все.

Из неотправленных писем Николы

Пролог

Четвертый год полета

Странная это была жизнь. Никола точно знал, что время идет: секунды на наручных часах сменялись непрестанно, одежда становилась мала, ягоды на кустах в теплице Кедра наливались цветом, созревали и падали, чтобы дать место новым. Но не хватало здесь рассветов и закатов, опавших листьев, талого снега и первой зелени, и чернота за стеклами иллюминаторов была такой же постоянной, как холодный металл внутри космического корабля. Не менялись и черты взрослых иномирцев: чешуя, покрывавшая их кожу, оставалась все такой же извечно блестящей и яркой, прочной, неуязвимой. Не существовало как будто порой и самого Николы. Воздух здесь был пересушенным, вода – безвкусной, пространство – одновременно бескрайним и сжавшимся до пределов одних и тех же помещений. Застывший мир, уставший от самого себя, от бесконечного равнодушного однообразия. История пустых глав.

…Никола как можно тише крался по спящему кораблю. Слух у иномирцев был чудесный, и меньше всего на свете ему хотелось, чтобы кто-то сейчас застал его здесь. Того, что Никола без спросу взял чернила и бумагу в библиотеке, чтобы написать на клочке свое имя, уже хватило бы для гнева иномирцев, а ведь он не собирался на этом останавливаться.

В большом помещении Ку́пола было светло и непривычно пусто. Никола замер, как всегда, на миг, вглядываясь в огромный иллюминатор: теперь он уже почти научился не бояться этой бескрайней темноты с россыпью звезд. Звезд-булавочек, звезд-капелек, звезд-снежинок и звезд – игольных ушков, таких, кажется, крохотных… Каких имен Никола им только не придумывал в первые дни на Корабле в надежде немного свыкнуться. Ну, или же перестать страшиться их, раз уж дружбы, наверное, никогда не выйдет. Тогда казалось, что даже со звездами найти общий язык будет проще, чем с кем-то из обитателей Корабля, сплошь иномирцев.

Хорошо, что хоть в этом он ошибался.

Никола по привычке отметил время на циферблате, висящем на стене, а потом посмотрел на запястье. Почти три часа ночи. Столько лет спустя все они еще старались жить по земным часам – и теперь вот большинство иномирцев спали по своим комнатам. Бодрствовали, быть может, одни только дежурные механики, следившие за полетом. И сам Никола, замерший в нерешительности у входа в Купол, будто пол под ногами вдруг сделался озерной гладью, наступи – пропадешь.

Тихо и пусто. Днем тут всегда столько шума и суеты: и регулярные собрания, и праздничные танцы, и беседы с шутливыми состязаниями… Хотя на Корабле было еще множество комнат, сердцем его однозначно являлся Купол. Никола задумчиво посмотрел в проемы коридоров, тонущих в темноте. Он с закрытыми глазами мог бы легко пройти по ним и ни разу не заблудиться: отсек с жилыми комнатами, с учебными помещениями, оранжерея, библиотека, технический отсек… Все это теперь его дом. И другого, скорее всего, никогда уже не будет.

– Так и думал, что ты окажешься тут. – Лавр ступал бесшумно, и Никола до последнего не догадывался, что уже не один здесь. – Не спится?

– В отличие от Лючии, – уныло пробормотал Никола.

Он крепче сжал в руке записку со своим именем. На бумаге теперь будут новые заломы, а ведь он так бережно сгибал ее по швам, уголок к уголку… Ладонь вспотела, и аккуратно выведенные буквы наверняка успели размазаться. Никола обернулся и поднял взгляд на Лавра.

– Не стоит, правда, – Лавр, безошибочно угадав причину Николиного прихода, сделал шаг вперед. Свет тускло отразился в янтарно-желтой чешуе.

Когда-то в далеком детстве Никола примерно так представлял себе инопланетян: высокими, стройными, с кожей какого-нибудь немыслимого цвета… Ну, или не кожей вот даже – узорчатой чешуей. Но иномирцы тоже были с его родной планеты, с Земли, просто с другой, неведомой ее части. В книгах Николы она называлась параллельным миром. И космос этот был одинаково чужим и для них, и для него.

– Я просто подумал: ну вдруг… Я же столько уже лет здесь, на Корабле, с вами, – Николе моментально стало стыдно за эти неловкие оправдания.

– И что? – Казалось, Лавр действительно не понимал. – Во-первых, это вообще не срок. Во-вторых, да хоть сто тысяч лет, Никола, – они не примут тебя. Это игры змеиных детей.

– Вы не примете, – поправил Никола. – Ты тоже из них, Лавр.

«А я вот человек, глупый, слабый и недостойный. Куда мне до змеиных детей» – так привычно пронеслось в голове.

Лавр не заметил или не захотел замечать обиду в его голосе.

– Слушай… Ну зачем, а? Тебе бы даже отец не помог, если бы все узналось. Нам самим-то порой тошно от всех этих игр и жеребьевок, но детям Великого Змея не уйти от его завещаний. А вот ты, похоже, не ценишь своего счастья.

Никола опустил голову. Объяснять было бессмысленно.

– Подожди-ка… – внезапная догадка осенила Лавра. – Это все из-за нее, да? Я же говорил тебе: так бывает. У людей вроде и сказки такие есть. Лючия обязательно проснется. За ней и без твоей помощи присмотрят, можешь быть уверен. И потом, вся эта дурацкая жеребьевка – скука смертная. Ну выберут они Хранителя ее сна, ну будет он век за этим занятием прозябать… Эй!

– Ну что? – Никола зло скомкал несчастный клочок и опустил в карман. Каким же жалким он виделся себе в эту секунду! – Не буду я ни в чем участвовать, понял?! Жил без ваших игр и еще проживу. Проснется – ну и отлично, вместе порадуемся. Если не умру к тому моменту.

– Что сомнительно, коли продолжишь во все это лезть, – Лавр примирительно улыбнулся. – Давай. Пойдем отсюда.

Никола поднял голову и взглянул на вышитый гобелен, висевший на дальней стене. Невозможно было до конца привыкнуть к тому, как странно и чужеродно выглядели иномирские вещи среди всего этого металла. Последняя работа Лючии – два тонконогих олененка на осенней опушке. Один только Никола на всем Корабле и знал, что правый нижний угол – совсем немного, надо было понимать, куда смотреть, – так и остался недошитым.

– Пойдем.

Интермедия

У людей было много сказок об этом: заснувшие царевны, заточенные в замках, и про́клятые короли, в вечном забытьи ожидающие своей участи. В человеческих легендах эти иномирские истории всегда были пронизаны печалью: царевен надлежало разбудить, проклятие – снять. Когда тебе отмерено не так уж много лет, тратить их на столь долгий сон – недопустимое расточительство.

Сами же иномирцы не видели в таком сне ничего плохого, кроме разве того, что наступал он всегда внезапно и совершенно не зависел от воли заснувшего.

Но, однозначно, был не самым худшим из способов скоротать вечность.

Большие беды пришли с моря

Десятый год полета

– Кры-ла-ты… – Элоиза, наслаждаясь звучанием, снова повторила слово: такое красивое, округлое, чуть рычащее.

Никола подумал, что оно почти совсем лишено здесь смысла. Или же, наоборот, только в нем и была суть – если всё вокруг, каждый их день состоял из одного полета.

Старый Ой наблюдал за Элоизой прищурившись, как будто вот-вот хотел рассмеяться.

– Конечно же, крылаты, маленькая золотистая рыбка. Едва распахнув веки, они сразу взмывали в небо, – Старый Ой поднял жилистую темно-зеленую руку над головой. Чешуя слабо переливалась. – Выше и выше, выше и выше…

Никола, Элоиза и Лавр будто по команде задрали головы к потолку, туда, где из-под густой пожелтевшей листвы проглядывал холодный металл.

Старый Ой громко расхохотался.

– Забавные, потешные мальки, – у него даже слезы в уголках глаз выступили. – Как же мне объяснить, что такое сырость, тем, кто всю жизнь прожил в воде? Как, скажите на милость, рассказать вам про полет?

Лавр скрестил руки на груди и нахмурился. Никола знал: он не любил, когда над ним шутили, пусть даже и вот так беззлобно. И уж конечно, не считал себя мальком.

– А мы не твои рассказы слушать сюда пришли, – громко сказал Лавр и задрал подбородок, чтобы точно было понятно, кто тут наследник правителя иномирцев, а кто – всего-то Хранитель Леса. – Я не всю жизнь здесь провел. И мне предельно ясно каждое слово в твоей речи.

Старый Ой когда-то пережил Большую Беду с моря и Отлет, а еще много-много встреч с юными гордецами задолго до этого. И сейчас даже болотной бровью не повел.

– Сами найдете? – Он не спрашивал, зачем они пришли. Все в эти дни оказывались в Лесу по одной причине.

– Конечно, – Элоиза уже начала чуть подпрыгивать на месте от нетерпения. Истории о крылатых змеях ее интересовали, а препирательства брата, очевидно, не слишком. – Идем уже!

Лавр и Элоиза ступили на порыжевшую опавшей хвоей осеннюю тропу. Никола задержался на миг, наблюдая, как Старый Ой опускает морщинистые кисти себе на колени и закрывает глаза. Секунда – и уже невозможно было различить, где сам Ой, а где кряжистый огромный пень, на котором он сидел. Ветви зашуршали над головой, словно от ветра, которого не знали здесь уже долгие годы.

Это Старый Ой прощался перед сном. Никола кивнул и шагнул на тропу.

* * *

Он еще помнил земной лес до прихода Большой Беды с моря – вслед за иномирцами Никола и сам начал так называть катастрофу.

Тот лес – все, что тогда от него осталось, – был приключением, и опасностью, и вызовом: Никола с родителями, бывало, с вечера начинали готовиться к походу. Собирали в рюкзаки спички, пластыри, пахучие мази от комаров и перочинные ножи. Мама делала бутерброды и наливала в термос чай, папа доставал старый компас и учил Николу определять, где север, или показывал в растрепанном пожелтевшем атласе ядовитые грибы.

Лес встречал их запахом прелой листвы и горьких трав, жалил мушками и клещами, забивался сырой глиной в подошвы резиновых сапог. Нарядные разноцветные сыроежки прохладно ложились в маленькую детскую ладонь и ломались от неосторожных прикосновений. Родители разжигали костер, и сразу казалось, что наступил какой-то праздник, хотя от дыма порой щипало в глазах и хотелось кашлять. Никола помнил эти ощущения гораздо ярче, чем вид стволов, уходящих в бесконечную синеву. Так и мамины прикосновения ему помнились лучше, чем ее лицо, склоняющееся над ним перед сном.

Этот Лес, здесь, на Корабле, отличался почти всем; с земным братом его роднило как будто одно только название. Никола быстро привык не бояться его: ни насекомых, ни хищных зверей, ни опасных растений тут не встретишь. Одни только величественные деревья, прекрасные, стройные, не знавшие бородавок-трутовиков и жуков-древоточцев. И заблудиться здесь было, конечно, невозможно: его хоть по привычке и звали Лесом, но взять с собой на Корабль иномирцы на деле смогли лишь малую часть опушки. Пах этот Лес тоже совсем иначе: ледяным воздухом, свежей хвоей и растертой в пальцах молодой травой.

До недавнего времени здесь всегда было лето.

Никола шел осторожно, стараясь не дотрагиваться до ветвей. Иномирцы не любили, когда он касался их Леса, хоть и не признавались открыто.

– Зря ты так с ним, – Никола нагнал Лавра. Элоиза уже убежала вперед. – Чего грубить-то было?

– Да ладно, старый пень уже все забыл. Да и я, признаться, тоже не сразу понял, о чем ты, – Лавр беспечно улыбнулся.

Никола вздохнул. Вот так всегда. Ему за ними не поспеть: иномирцы умели тысячелетиями помнить боль от уколотого швейной иглой пальца, но все, что не считали важным, отбрасывали в тот же миг. Пыль под ногами, пепел погасшего огня.

Смерти подобно вдруг оказаться в таком мире неважным.

– Ой, кто-то тут совсем раскис. – Лавр поцокал языком. – Ладно, пойдем обратно, разбужу Оя и рассыплюсь в учтивейших извинениях, идет?

– Пусть спит, его и без нас сейчас, наверное, часто тревожат. – Объяснять что-то было бессмысленно. Никола улыбнулся. – Так зачем мы вообще здесь? Душа истосковалась по красоте цветущих ветвей?

От неуклюжей попытки изобразить напыщенные речи иномирцев Николе мгновенно стало неловко. Лавр с сомнением посмотрел на него:

– Лучше продолжай грустить, честное слово. Отцу не нравится, когда Элоиза одна разгуливает по Кораблю «в это беспокойное и тревожное время», как он сам изволил выразиться. Ей неймется посмотреть на Цветение, а я, видимо, просто выдающаяся нянька, чего уж там.

– А я – непревзойденный собеседник и компаньон, ага, – Никола неосторожно задел склонившуюся ветвь. Показалось, будто где-то очень далеко кто-то горько плачет.

– Ты бы поосторожнее. Пришли уже.

Деревце показалось меж других: тонкое, невысокое и хрупкое, с почти прозрачными ветвями, сплошь усыпанными белыми цветами. Совершенно неуместное среди огромных вековых стволов, словно заблудившееся и попавшее в чужое время. В другой мир.

Никола вздрогнул от этой мысли.

Элоиза уже опустилась перед деревом на колени и, подставив ладони, зачарованно наблюдала, как плавно опадают в них лепестки. Никола подошел ближе. Цветы совсем ничем не пахли.

– А шуму-то, – сказал Лавр, обойдя дерево вокруг.

– Так не из-за самого же дерева, дурень, – возвышенный настрой Элоизы улетучивался так же моментально, как и возникал. – Оно же предсветник.

– Ну и кто тут после этого дурень? – Лавр встал рядом и взъерошил Элоизе волосы. – Правильно говорить «предвестник», одаренное ты наше золотце.

Элоиза вывернулась и показала брату язык.

Никола стоял за их спинами и видел, как в каштановых прядях брата и сестры проявлялся медный отлив. Лавр с Элоизой, смеясь, повернулись, и Никола различил в карих глазах новые золотистые искорки и переливчатый блеск в чешуе. Лавр и Элоиза впитывали Лес, наполнялись им до краев, отражали собой его степенную осеннюю красоту. Казалось, постой вот так подольше – и не заметишь, что перед тобой уже машут хвостами две изящные остроносые ящерки, пригретые полуденным солнцем. «Мы – Лес, он – мы», – сказал как-то Лавр очень серьезно. О таких вещах иномирцы не шутили.

Часы на запястье Николы – один из последних подарков отца, сверхпрочный корпус, батарея новейшего образца, – издали противный механический писк. Он поспешил выключить их поскорее, но, конечно же, от волнения перепутал кнопку, потом нужная заела, будильник продолжал трезвонить, и вся эта возня не ускользнула от внимания Лавра.

– Так-так-так, – он протянул руку, помогая Элоизе встать с земли. – И который же это у нас час?

– Не знаю, – пряча глаза, соврал пунцовый Никола. Он совсем забыл, что вчера выставил злосчастный будильник, чтобы не пропустить объявление, зачитавшись в библиотеке. Поход в Лес случился незапланированно.

– О, а я знаю, – Лавр взял его за запястье и одним прикосновением выключил звук на часах. – Одиннадцать ноль-ноль по земному времени, час иволги по-нашему. Совсем скоро – время объявления. – Он наигранно прокашлялся. – Элоиза, не подскажешь – чего?

Элоиза захихикала.

– Время объявления, – голос Элоизы стал манерно-напыщенным, она отставила одну ногу и широко развела руки, подражая Хранителю, – о состоянии здоровья нашего доброго друга Лючии.

Никола выдернул руку и стал сосредоточенно поправлять ремешок. Просыпаясь, он каждый раз первым делом брал их в руки, с ужасом ожидая, что часы встали. Но надежный механизм пока не подводил.

– Ладно тебе, – Лавр вновь заговорил нормальным голосом. Никола по-прежнему буравил взглядом застежку на ремешке. – Пойдем вместе, хорошо? Элоиза, кажется, уже налюбовалась «предсветниками». Ой! – Острый локоть Элоизы уткнулся Лавру в бок. – Ненормальная, больно же! До вечера еще куча времени, и делать сегодня что-то совершенно невозможно. Идем?

Никола поднял взгляд. Лавр улыбался, Элоиза пританцовывала на месте. Ни малейшего шанса остаться одному, однозначно.

* * *

В Куполе Никола хотел привычно спрятаться в своем углу у вышитого гобелена, но Лавр упорно потащил его вперед, почти к самому иллюминатору. Элоиза, здороваясь с каждым встречным, шла следом.

Иномирцы, улыбавшиеся Лавру, смотрели будто сквозь Николу – уже по большей части без прежней ненависти, благодаря Вязу, отцу Лавра, но словно и не видя его вовсе. Никола привычно втянул голову в плечи. Ему самому не слишком-то хотелось быть замеченным.

Окружавшие иномирцы больше не восхищали Николу, как в первые годы, своей чуждой непонятной красотой. Такие похожие на людей – с человеческими лицами и телами, – но все же совсем не они. Больше не вызывала ужаса прочная, покрытая причудливыми узорами блестящая чешуя, делавшая их такими сильными, почти неуязвимыми. Дети Великого Змея. Сперва они казались куклами из одной партии, ожившими скульптурами, карнавальными костюмами, навеки приросшими к коже. Словно их всех разнили лишь только прически, цвет глаз и чешуи. Но шли дни, и Никола привык находить крошечные особенности, отличавшие иномирцев друг от друга. Щербинку между передними зубами Лавра, едва заметную морщинку на переносице Вяза, темное пятно – меньше ногтя на детском мизинце – на виске Элоизы. Опознавательные знаки, за которые можно было уцепиться взглядом и не сойти с ума. Теперь же память и вовсе сыграла с Николой злую шутку, и даже люди в воспоминаниях представлялись ему сплошь почти такими же, неотличимыми друг от друга. Он привык совсем не думать о своих чертах, о том, каким слабым, взъерошенным и нелепым, должно быть, кажется им всем. Зеркал Никола избегал, тщетно пытаясь забыть, что может увидеть в них. Тонкую кожу, на которой появлялись прыщи и царапины, круги под глазами, жесткие волосы, торчавшие после сна в разные стороны. Все эти трещины и сколы, ненавистные иномирцам. То, о чем больше всего хотелось и не знать вовсе.

Но что Никола помнил точно – ни один человек, в отличие от иномирцев, не умел насылать таких жутких мороков, злых ночных кошмаров наяву.

– А, вот вы где! – Вяз заметил их первым. Элоиза с радостным вскриком кинулась его обнимать, будто не видела по меньшей мере год. Отец подхватил смеющуюся дочку на руки. – Уже посмотрели на Цветение?

– Ага, умереть просто, какое увлекательное зрелище, – сказал Лавр, подавив зевок. – Но вот променяли его на не менее захватывающее объявление. Что за день!

– Все упражняешься в остроумии, – улыбаясь, Вяз покачал головой. – Здравствуй, Никола!

– Здравствуйте! – Никола протянул руку. Вот уже десять лет Вяз был единственным иномирцем на Корабле, поддерживавшим для Николы эту земную традицию приветствия.

Вяз опустил Элоизу на пол и ответил коротким крепким рукопожатием. Николе всякий раз странно и мучительно было видеть собственные пальцы – с заусенцами, короткими лунками небрежно остриженных ногтей – рядом с жилистой, будто из металла отлитой кистью Вяза. И все же Никола едва ли отказался бы от этих секунд.

– Надеюсь, мы не слишком напугаем тебя этим вечером, – Вяз склонился к Николе и заговорил тише. – Я знаю, знаю, – он заметил, что Никола собирается возразить, – ты уже попривык к нашим… особенностям. Но Игра может иногда удивить и даже, пожалуй, ужаснуть, особенно если видишь ее впервые. Невозможно наперед сказать, как все пройдет. Если хочешь, можешь вовсе остаться у себя.

– Нет, я приду. Я прочитал все, что нашел в библиотеке об Игре, и, думаю, справлюсь. И мне интересно.

– Да, сегодня определенно день неожиданностей: ты и библиотека! Не-мо-жет-быть, – Лавр присвистнул. Элоиза тихонько засмеялась в кулак.

– Не слушай их, пусть себе ерничают, – Вяз едва коснулся плеча Николы. – Ну и молодец, что придешь. Ты молодец, Никола.

Никола смутился дважды повторенной похвалы и поспешил перевести взгляд за спину Вяза. Невозможно было до конца привыкнуть к равнодушному холодному свету. Для него эти звезды никогда не станут ближе.

Хранитель, как всегда подтянутый, сосредоточенный, с идеально прямой спиной, вышел на помост, и шум вокруг стих. Иномирцы мало что ценили так же сильно, как исполнение взятого на себя долга.

Хранителем в результате жеребьевки, проведенной шесть лет назад, стал скуластый темнобровый Ясень, молчаливый и собранный, словно специально созданный для этой роли. Чешуя у него была серебристо-серой, в черноту.

– Лючия пребывает в здравии. – Ясень день за днем говорил одно и то же одним и тем же тоном. Никола давно уже перестал надеяться, но все равно продолжал приходить сюда, чтобы услышать две короткие заученные фразы. – Она спит.

Она спала вот уже шесть лет. Обычное дело для иномирцев, чьи отношения со сном, как со временем узнал Никола, мало походили на земные: они могли то не спать месяцами, то грезить наяву, спутав сон и реальность, то – как Лючия – уснуть на долгие годы. Не будь она воспитанницей Вяза, ей бы и Хранителя, наверное, никакого искать не стали, как однажды заметил Лавр.

* * *

Дверь библиотеки за спиной еле слышно захлопнулась. Едва ли хоть один звук Никола любил так же сильно, как этот привычный негромкий хлопок. Где-то вдалеке послышались мелкие частые шаги: Ива, Хранительница библиотеки, поспешила спрятаться за стеллажами. Ей не слишком-то нравилась любая компания, а уж человеческая – особенно. С тех пор как Лючия уснула, Никола почти всегда бывал здесь один.

Какое-то время он просто стоял, прислушиваясь к гудению компьютеров, находившихся в правой части библиотеки. Там хранилась информация, собранная землянами: все, что они успели накопить за многовековую историю – и хаотично загрузить в эти машины перед Отлетом. Когда Никола лет семь назад начал замечать, что все хуже помнит родную речь и даже сны теперь видит на иномирском, он, по совету Вяза, стал приходить сюда. Ива научила его пользоваться компьютером и работать с архивами. Никола отыскал книги о родном городе, но они оказались до того сухо и скучно написаны, что он на третьей же странице устал продираться через все эти незнакомые термины и обилие цифр. Тогда он попытался вспомнить название сборника сказок, которые мама читала ему на Земле перед сном. Дело пошло быстрее.

Он стал приходить сюда при первой удобной возможности: в свободные часы, поздними вечерами вместо сна, сбегал с ненавистных уроков фехтования и застолий. Читал сперва жадно, без разбора: древние мифы и популярные любовные романы (краснея и перелистывая страницы), старую научную фантастику (порой, сравнивая написанное с их космическим кораблем, очень сильно недоумевал) и детские книжки-картинки (это быстро наскучило). Вызубривал целые куски из словарей и справочников. Как будто мог отыскать во всех этих строках что-то очень нужное, бесконечно важное, неуловимое… Но всегда тщетно.

Сегодня Никола шагнул влево, к стеллажам, уставленным иномирскими книгами. Компьютерами для хранения своих знаний иномирцы надменно пренебрегли – как предпочитали это делать всякий раз, когда можно было избежать столкновения с техникой. Дети Великого Змея не боялись изделий из металла. Просто почти до ненависти презирали – оттого и было для них нынешнее странствие порой настоящей пыткой. Свои сказания в этот путь они забрали на пожелтевших страницах старых томов.

Никола сперва заставлял себя читать эти книги, чтобы не огорчать Вяза и побыстрее выучить иномирский. Затем, смирившись с невозможностью стать своим, – чтобы начать хоть немного понимать происходившее. Отыскать что-то в книге почти всегда было проще, чем разобраться в путаных объяснениях Лавра. А потом пришла неожиданная радость узнавания. Никола читал историю морского народа – в знак траура Ива сделала обложки для этих томов из черного сукна – и понимал, откуда в книгах его мира взялись мавки, русалки, водяные, сирены, морские нимфы и еще бессчетное количество невероятных водных обитателей. Истории лесных иномирцев тесно переплетались с легендами об оборотнях всех мастей, существовавших почти в каждой культуре. Страшная нечисть, которой, судя по книгам, любили пугать земных детей, поразительно ложилась на знания Николы о том, какие видения умели насылать на людей разозленные иномирцы. Феи, эльфы, пикси – чем больше он читал, тем яснее понимал, сколько же всего на самом деле просочилось к людям через О́кна. Никола даже хотел показать земные сказки про леших и других хранителей леса Старому Ою, но так и не решился. Хотя для себя все же уяснил, что не так уж редко в былые времена иномирцы захаживали в людские земли.

Он полюбил иномирский отсек библиотеки. Бережно сопоставил даты закрытия большинства Окон с тем, что происходило в это время в его родном мире. Технологии, наука и прогресс ужасали иномирцев настолько, что они решились навсегда закрыть Окна. В нынешнем положении змеиного народа Николе виделось очень много злой иронии, но он ни разу не посмел заговорить об этом с кем-то.

Он быстро нашел нужную полку и оставленную на ней вчера книгу о жеребьевке. «Главная Игра», – значилось золотым на темно-алом. Главная Игра, Большая Беда. Страсть все возвышать неизбежно приобреталась за тысячелетия долгой жизни, хотя самому Николе казалось, что все должно было быть ровно наоборот. Что можно считать величественнее самого себя, когда тебе почти неведомы ни изъяны, ни ход времени?

Никола бережно погладил обложку, провел пальцем по ровному срезу. Бумага внутри была плотной и гладкой, каждая буква – безукоризненно выведенной. Великолепная работа. Иномирцы все делали на века – долго, кропотливо, с бесконечной преданностью ремеслу. Ручной труд ценился, кажется, превыше всех прочих, и все, что создавалось, было штучным и превосходным по качеству. Горсть любовно выращенных ягод насыщала, как полноценное застолье, сшитая одежда очень долго не рвалась и не изнашивалась, глиняные чаши и кубки при всей легкости были прочнее камня.

Под стать своим хозяевам.

Вчера Никола закончил читать прямо тут, на полу между стеллажами, прислонившись спиной к резному дереву одной из полок. Испугался, захлопнул книгу, обещал себе больше не возвращаться. И пришел сегодня.

Никола бездумно перелистывал страницы раздела о змеях. Змеи, чьи величественные тела, сердца и половины душ спали в горах, лесах, оврагах и пробуждались после Цветения. Змеи, искавшие вторую часть своей души среди иномирцев – чтобы соединиться и воспрянуть окончательно. О том, куда при этом девался сам иномирец, написано было очень коротко и уклончиво. Для остальных он как будто исчезал, сливаясь телом со змеем, – это все, что Никола понял. Возвращался туда, где ему и положено быть, – в самое сердце пробудившегося чудовища.

Дальше шли главы о том, что умели иномирские змеи, и там понять написанное было легче. Больше всего иномирцы ценили их за способность открывать Окна в иной – человеческий – мир, но вот в описаниях этих Окон Никола вновь безнадежно запутался.

Сложнее (и страшнее) всего было читать про выбор души. Игра начиналась вместе с вытягиванием карты, значение которой нужно было хранить в секрете вплоть до самого пробуждения змея на третий день. Иначе Игра обрывалась – и жди беды, а уж в бедах иномирцы знали толк. О том, почему душой становился именно тот, на кого выпал жребий, зачем нужно было молчание, при чем тут Белое Цветение и почему для жеребьевки всегда брали старую колоду карт, было написано очень много, местами даже в стихах, но Никола не знал и половины этих слов. Он путался, перечитывал, выписывал на клочок бумаги короткие фразы (Ива пришла бы в ужас, узнай, что он так расходует запасы писчих принадлежностей), но так до конца и не разобрался.

– И это все? – спросил накануне вечером Никола Лавра. – Вытащить жребий и ждать? Змей… – он осторожно подбирал слова, избегая произносить «магия» и «волшебство»: иномирцы ненавидели эти названия, насквозь пропитанные людскими мыслями и человеческим страхом, – сам как-то все поймет? И это вся Игра? Просто вытянуть карту и трое суток молчать о ней, пока где-то что-то происходит?

Лавр на миг задумался.

– А этого разве мало? С такими-то последствиями?

* * *

– Я не заметил, как ты улизнул, – Лавр хлопнул Николу по плечу. От неожиданности тот вздрогнул и чуть не выронил книгу. Где-то вдали послышалось недовольное ворчание Ивы. – Опять про Игру? Я думал, ты сказал, что все уже прочитал.

Никола закрыл книгу.

– Так и есть. Просто хотел еще раз… Посмотреть.

– Чего ты так волнуешься? Не тебе же карты тянуть.

Никола осторожно поставил книгу на полку и взглянул на беспечно улыбающегося Лавра.

– Но вы-то будете тянуть. Ты. Вяз. Элоиза с Льдинией. Вдруг один из вас исчезнет?

– Ой да ладно. Нормально все будет. Во-первых, ну каковы шансы? И потом – ну это вроде как даже честь.

– Тебе бы хотелось стать змеем? – не отставал Никола.

– Не очень, честно говоря, – Лавр почесал в затылке. – То есть это вроде весьма почетно и излечивает душевную тоску по полету… Но я на нее особенно и не жалуюсь. Почет почетом, но мне и собой быть неплохо. Думаю, со мной многие бы согласились, несмотря на весь этот шум и напыщенные лица. С другой стороны, это все же лучше смерти.

– А разве душа… – Никола вспомнил эту карту: темный силуэт на золотом фоне, – разве она не… Не исчезнет для остальных? Не станет крылатым змеем?

– Ну, во-первых, она вроде как и не исчезает, а, наоборот, обретает свою истинную сущность. А во-вторых, ты видишь тут змея? – Лавр развел руками. – Вот и я нет. Ну зацвело дерево, предсветник, как изволила выразиться Элоиза, пробуждения. Так мы летим уже сколько! Бедное растеньице, наверное, совсем с ума сошло и решило, что всё вокруг и есть тот самый змей. Дома почти все они уже много веков как заснули, обратившись в горы и холмы, и не думали даже просыпаться. И душ себе никаких уже вон сколько не требовали. А что с ними после больших бед стало – одному только небу известно.

Никола вздохнул. Ему и правда никогда было не понять до конца. Иномирцы обожали игры. Чтобы не сойти с ума от скуки в этом бесконечном путешествии, они прихватили с собой и земные шахматы, нарды и го[2] (их, впрочем, не слишком полюбили), и свои собственные – тяжелые коробки со множеством незнакомых фигурок и карт. Они проводили за ними немыслимые часы, целиком погруженные в эти партии; сам Великий Змей завещал им коротать века за играми. Но ни одно из этих развлечений и жеребьевок не предполагало таких потерь, какие были в этой Игре.

– Ну и зачем тогда все это?

– Потому что, мой друг Горацио[3], – к Шекспиру у иномирцев было совершенно особенное отношение: из всей человеческой истории он стал одним из тех немногих, кого они считали почти за своего, – за тысячу лет неизбежно становится очень-очень, ну просто невыносимо… – Лавр сделал театральную паузу, склонился к Николе и доверительно громко шепнул: – Скучно. И любой повод делается хорош.

Интермедия

В обоих мирах большие беды пришли с моря. Самая первая – здесь, в родном мире Николы, – случилась еще до его рождения: явилась степенно, неотвратимо, не таясь, и не было ей никакого дела до горстки тех, кто пытался противиться.

Николин отец звал ее иначе – экологической катастрофой.

Морская вода сделалась зеленой и желтой от разросшихся водорослей, а после – мертвой; яд незаметно растекся по тонким венам планеты, отравил в первую очередь самых маленьких, незаметных рыбешек, затем тех, кто питался ими, а потом следующих и следующих в этой вечной цепочке. Дожди тоже сдались и стали нести гибель. Кожа – под чешуей ли, мехом или тканью защитной куртки – покрывалась незаживающими язвами. Океан долго безропотно брал все это – химикаты, отходы, всевозможную отраву, – но и вернул щедро. Сполна.

Слово «чистота» приобрело совсем иной смысл. Оно больше не означало вытертую поверхность кухонной плиты или белизну отглаженного воротничка рубашки. Чистота стала смыслом, спасением, надеждой. Они все грезили тогда ею, бредили, делали все, чтобы опять стало чисто – достаточно чисто для того, чтобы вновь можно было жить. Сооружения, станции, фильтры. Но куда деть грязь, накопленную за десятилетия, расползшуюся по планете, затаившуюся в самых укромных уголках? Ее закапывали – и земля гибла; жгли – и воздух делался ядовитым; топили – и вода становилась отравленной. Все казалось безвыходным.

Пока не пришли «Спасители».

Они явились в самый нужный момент. Настоящие герои из сказок, пусть и не с мечами и не в латах, а в дорогих костюмах и с последними моделями сотовых телефонов. Лощеные, корректные, вежливые. С простыми, понятными на первый взгляд решениями. Какая разница, что именно «Спасители» собирались делать – если они обещали избавить мир от Большой Беды, пришедшей с моря? И в чистоте они действительно знали толк. На перерабатывающий завод стали свозить отходы со всего света. Быстро, эффективно, надежно – ровно так, как и обещалось в глянцевых рекламных буклетах. Ничего лишнего, полная безопасность для окружающей среды. «Спасители» вкладывали немыслимые деньги в строительство очистных сооружений и создание безопасного транспорта. Щедро спонсировали медицинские исследования и программы восстановления редких видов животных, спасали пострадавших от экологических катастроф.

Все сомнения и опасения, будто первым снегом, припорошила радость происходящего.

«Кажется, среди прочего, им правда очень хотелось помочь, – раз за разом сокрушался Петр, отец Николы. – Они брали смешные суммы за свой труд. И все равно прославились и разбогатели – таких масштабов была беда».

Земля не сразу, но вздохнула с облегчением. Воды снова сделались прозрачными и пригодными для жизни, дожди опять были утешением и наградой в дни засухи. Оковы ограничений спали, удушливый стыд наконец-то перестал терзать людей: все производство, которое они годами пытались сократить, снова работало в полную мощность – можно! больше! еще!

О крылатых (и немного ползучих)

Никола хорошо помнил, что в его мире крылатых змеев звали драконами и почему-то очень любили и уже совсем, кажется, не боялись. Сочиняли истории, рисовали картины, снимали фильмы. Еще одна сказка, перебравшаяся к людям от иномирцев и многократно преобразившаяся.

– Поразительно дурацкое слово, – сказал Лавр, когда Никола поделился с ним этой своей догадкой. – А все остальное – еще бо́льшая чушь. Ну и зачем бы иномирскому змею понадобился этот ваш драгоценный человеческий металл? Что ему с ним делать-то? Женщины ваши им, поверь, тоже не сдались. И вообще, разве у вас этим же словом какого-то злодея-деспота не звали?

Никола только пожал плечами. Проще было перечислить те человеческие вещи, которые иномирцам не казались дурацкими. Их возмущало или веселило почти все, начиная с технического прогресса (которым они все же снизошли воспользоваться) и заканчивая возмутительной идеей варки в кипящей воде засохших кусков теста («Как-как? Ма-ка-ро-ны?»).

Объяснять, что Дракон-афинянин[4] – совсем иная история, он и вовсе не стал.

Никола все равно продолжал читать и вспоминать о тех, человеческих, крылатых змеях. У него вроде даже была в детстве футболка со смешным пузатым дракончиком: нелепые короткие крылья, доверчивый глупый взгляд. Иномирцев бы хватил удар от такой карикатуры на прекрасных, крылатых, всемогущих.

Но футболка – Никола зажмуривался и представлял гладкое прикосновение отутюженной ткани к коже и химозный запах цветочного кондиционера для белья – навсегда осталась на Земле, вместе с комодом в маленькой детской, вместе с домом, где жили мама и папа. Это все Никола помнил очень хорошо.

Но потом – провал. Черный, матовый, гудящий беззвучием. Никола десятки раз обещал себе, что спросит Вяза, вот наберется храбрости и непременно спросит: как все произошло? Чье это было решение? Что сказали ему родители, когда обнимали, скорее всего, последний раз в жизни? Как он очутился на Корабле – почему-то узнать это было особенно важно: зашел сам? Его внесли? Вяз был рядом? Должен был быть. Вопросы множились, становились округлыми, гладкими, тяжелыми, Никола таскал их повсюду с собой годами, будто камни, но так и не решался заговорить.

Словно боялся того, что услышит.

Следующее, что Никола помнил уже очень хорошо – здесь, на Корабле, – кулак Лавра, летящий прямо в скулу. Как будто сам Никола заснул в своей земной кровати, а через секунду проснулся в рубашке, сшитой иномирцами, окруженный сплошным металлом, в ожидании неминуемой боли. Существовала еще, кажется, между этими двумя точками крошечная прореха, до краев заполненная му́кой расставания, но и она теперь едва ощущалась. Проносились в памяти и другие дни – горькие, одинокие, потерянные, слившиеся в сплошное серое марево.

Вяз тогда сумел растащить их только через полчаса. К тому времени на рубашках почти не осталось пуговиц, а на Николе и Лавре – мест без ссадин и ушибов. Никола был хоть и старше, но худее Лавра и ниже ростом, и дрался впервые в жизни – отчаянно и зло.

Вяз поставил их перед собой и покачал головой.

– Кто это начал? Что вы не поделили? – он обращался к ним на родном языке Николы, освоенном иномирцами за годы подготовки к полету.

– Не помню, – Никола осторожно дотронулся до распухшей губы.

– И я, – ответил Лавр, ощупывая разбитый нос.

Вяз вздохнул и склонился ближе к ним. Никола еще множество раз увидит этот его взгляд: сосредоточенный, печальный, обращенный куда-то к прошлому.

– Так дело не пойдет. Лавр, – Вяз повернулся к сыну, – это ведь ты начал?

Лавр воинственно сжал кулаки. Опустил взгляд. И пробурчал:

– Говорю же: не помню.

– Поразительный приступ забывчивости для создания, способного моментально выучить, в каком именно из тысячи сундуков в кладовой спрятали сладости. – Вяз сокрушенно вздохнул и перевел взгляд на Николу: – А ты? Тоже пал от эпидемии короткой памяти?

Никола молчал под пристальным выжидающим взглядом. Стало вдруг очень тихо, как будто на всем Корабле из звуков остались только хлюпанья разбитого носа Лавра. В следующие годы всякий раз, когда Лавр заступался за Николу – словами или кулаками; когда пробирался тайком ночью в его комнату, чтобы побыть рядом в секунды Николиной невыносимой тоски по дому; когда – пусть насмешливо, но терпеливо – объяснял, как что-то устроено в жизни иномирцев; когда неуклюже пытался его развеселить и подбодрить, – всякий раз Никола на миг слышал эту самую тишину.

– Ну и что мне прикажете делать? – Вяз распрямил спину. – Придется, похоже, вам обоим привести себя в порядок и показать Льдинии свои боевые ранения. А потом – отправиться к Кедру, помогать с посадками. Я слышал, это отличное средство от излишней драчливости и внезапных провалов в памяти.

Слабая улыбка, появившаяся было на лице Лавра, мгновенно исчезла.

– Только не к Кедру! – заканючил он. – Он по сто раз заставляет все переделывать. И у меня все руки будут в земле, и там такая скука-а-а… – последнее слово Лавр простонал.

– И слышать ничего не хочу, – отрезал Вяз. – К маме, быстро!

* * *

– Почему ты вообще меня тогда ударил? – спросил Никола уже по-иномирски пару лет спустя, незадолго до того, как Лючия уснула. Они сидели вчетвером на полу в Куполе. Лючия вышивала, Элоиза – тогда еще совсем маленькая, кругленькая, едва научившаяся стоять на пухлых ножках – слюнявила огромную, с ее кулак величиной, алую ягоду, выданную Кедром.

– Ну ты решил вспомнить, – Лавр почесал затылок. – К отцу все-таки пойдешь, да? Мне готовиться рыхлить грядки?

– Ну тебя. Правда, я так и не понял. И вспомнить не могу.

Лавр, что случалось с ним очень редко, замялся. Лючия подняла взгляд от работы:

– Он не собирался сперва. Его Липа подбила.

Никола вздохнул. Липа. Ну конечно.

– Все-то ты знаешь. Я и сам, может, тоже хотел. Ты такой был хлюпик. Мы тебя не замечали, не брали в игры, не садились за один стол. А тебе будто и не надо было все это, копошился себе в углу, носом шмыгал. Как будто не давал себя… – Лавр вновь замялся. Сквозь чешую проступил румянец – эту особенность иномирцы демонстрировали миру совсем не часто.

– Наказать? – тихо подсказал Никола. – Наказать за то, что я человек, да? За то, что из-за людей все это случилось и мы оказались тут?

– Это Липа всем так говорила, Никола, – сказала Лючия, возвращаясь к вышивке. Она продела нитку в игольное ушко.

– Охотно верю.

– Справедливости ради, хлюпиком ты и остался, – Лавр улыбнулся.

Никола вспомнил все мучительные часы под надзором Ветивера в гимнастическом зале. Ненавистные уроки фехтования. Мяч, в который Лавр просто перестал с ним играть. И решил промолчать.

– Не всем хочется одними только кулаками махать, Лавр, – сказала Лючия, не отрывая взгляда от вышивки. Она положила новый стежок, и на золотом листе клена появилась красная прожилка.

Лавр насупился. Лючия сделала вид, что не замечает.

Она уже тогда отличалась от остальных иномирцев, будто готовилась к своему долгому забытью. Лючия была спокойнее и миролюбивее всех, кого знал Никола. Она принадлежала к морским иномирцам и, если бы Вяз не взял ее в свои воспитанницы, погибла бы, как и остальные. Лючия словно везде носила с собой широкую полноводную реку, с ее спокойствием и размеренностью водной глади. Всегда говорила честно и прямо, совсем ничего не боялась, и беды будто сами обходили ее стороной, пасуя перед этим бесстрашием. Там, где Лавр вспыхивал и лез в драку, она только равнодушно пожимала плечами. Лючии будто не было дела до чужих разговоров о дружбе с презренным человеком.

Никола и сам не знал, чем заслужил это.

* * *

Глядя на улыбающегося Лавра, Никола вновь вспомнил ту драку. Сегодня он позволил бы избить себя и в десять раз сильнее, знай наперед, чем обернется в его жизни эта потасовка.

– Скучно, значит, – Никола последний раз провел рукой по гладкому корешку. – И как я сам не догадался? А настоящие змеи у иномирцев есть? – Очень уж то, как иномирцы произносили «змей», напоминало земное обозначение этих рептилий.

– Говорю же: спят все давно, – Лавр ленивым взглядом обвел библиотеку. – Ты их ни за что не отличишь от горы или равнины. Ну, их тела. Души же, возможно, все еще бродят среди нас… Слушай, это тоска под слоем пыли, честное слово.

– Да нет же. Видимо, все-таки нет. Идем, покажу, – Никола жестом позвал Лавра за собой и прошел на половину, где стояли компьютеры.

Нужная энциклопедия нашлась быстро. Лавр со смесью сомнения и отвращения покосился на экран.

– То есть хочешь сказать, что вот это вот – тоже змеи?

– Ага, – Никола листал изображения. Чешуя, ядовитые клыки, погремушки на хвостах. И никаких тебе крыльев, игр и вековой мудрости.

– Элоизе не рассказывай. Мир, который населяет вот такое, – Лавр разглядывал капюшон кобры, приготовившейся к прыжку, – беречь, конечно, труднее.

– Прям уж весь мир!.. Они в основном по расщелинам всяким вроде прятались… Но все равно нам стоило постараться сберечь его получше, – Никола выключил экран. Лавр с облегчением вздохнул. – Даже если змеи наши были не крылатые, а весьма себе ползучие.

Интермедия

Когда первая Беда уже случилась в мире людей, иномирцы еще пребывали в счастливом неведении. Их реальность к тому моменту уже будто застыла на много веков: Окна закрыты, все змеи спят, леса полны ягод и плодов. Вода щедра к морским иномирцам, и всех дел у их народов – жить в мире, складывать легенды о былом и играть в игры, как завещал Величайший из Змеев.

Тем страшнее оказалось пришедшее горе – вторая Большая Беда.

Иномирцы не сразу поняли, что же не так. Слишком привыкли быть неуязвимыми: во́йны давно в прошлом, чешуя такая прочная и блестящая, ничего ей не страшно – ни солнце, ни холод, ни хвори. Но они начали болеть – один за другим: глаза стали беспрестанно чесаться, по всему телу появились язвы, в легких поселился страшный кашель.

Бесповоротным и совсем страшным все стало в тот миг, когда море вдруг погубило своих обитателей, до последнего отказывавшихся покинуть родной дом.

…День был солнечный, самый разгар лета, на берегу тогда собралась целая толпа. Говорят, все будто окаменели от ужаса, даже раскормленные чайки приросли к месту, когда иномирцы вынесли на руках мертвых морских княжон. Головы тех безвольно запрокинулись, длинные волосы цвета тины доставали до белого песка, и с них стекала морская вода.

Стало вдруг очень тихо.

– Кто, – один из иномирцев вышел вперед; в том месте, где он прижимал к себе плечо княжны, на белой рубашке расплывалось мокрое пятно, – понесет ответ за это?

Морские иномирцы чувствовали себя одинаково свободно и под водой, и на суше, но все же предпочитали держаться особняком от лесных. Они заключали порой союзы, но случалось это не очень часто.

Оттого и о беде, приключившейся с ними, стало известно слишком поздно. Яд, отравлявший человеческие океаны, сгубил и иномирских княжон, пробывших среди смертоносных вод непозволительно долго. Они годами не покидали своих подводных дворцов и отказались уйти, когда в их владения пришла Беда. Ни одна из шести не оставила морского дна. Лесных князей, явившихся на зов, встретили только умирание и запустение.

Самая стойкая из княжон – Сага, прабабка Лючии, – перед смертью успела указать, откуда в иномирские воды попала отрава. Надо было всего-то дойти до устья реки и подняться по течению, чтобы закрыть проклятое Окно.

Вяз сразу же отправился туда, ведомый не только этими словами, но и напутствием самих земель, которые клялся защищать. Расскажи хоть кто-то из морских иномирцев об этой страшной беде раньше…

Река, вытекавшая из Чащи, конечно же, была полна яда.

Это была его земля – и тело Вяза болело ее болью. Он не позволил себе оплакать умерших – эти слезы можно будет пролить и потом, а вот найти источник беды надо было срочно.

Он слушал себя – и слушал эту землю. И ее реки были его венами, и поля – обнаженной кожей, и в дремучих лесах дикими зверями блуждали его мысли. Вяз шел за ними, не помня пути, позабыв себя. Тут все было отравлено, его дома больше не существовало, и он не знал, где укрыть тех, за кого нес ответ.

…Он выбрел туда, в самое сердце Чащи, на серой слепой заре. Остановился у ледяного родника и замер, не веря. Окон не отворяли уже сотни лет, все змеи его мира – это он знал точно – спали столько же.

Но вот оно – висит, подернутое утренним маревом, потустороннее, открытое. А через него из мира людей текла вся та гниль, что отравила эти земли.

Гнев его был страшен, а весь мир его – послушен, как никогда прежде.

И реки повернулись вспять.

…Иномирцы давно дали обещание не приходить больше в человеческий мир, но клятву пришлось нарушить. Они держали совет, прежде чем отправиться в путь.

– Я хочу мести, – вперед вышел один из иномирцев, статный и чернобородый. Его руки были покрыты язвами.

– А я хочу знать причины, – возразила княжна с пронзительным ястребиным взглядом.

– Мы пойдем войной и уничтожим их, пока не поздно. Как надлежало сделать уже давно, – с неожиданной горячностью добавил седой старик. Даже сюда он принес с собой свой лес – далекий шелест листвы, звучащий в каждом движении, запахи сырости и мха, мелкий травяной сор, тянущийся за ним цепочкой следов.

Вяз с затаенной болью оглядел собравшихся. Он сам нашел то злосчастное Окно, сам обернул всю эту гниль вспять, убеждая себя, что теперь все должно наладиться. Что ошибку еще можно исправить, надо только отгородиться, забыть, запечатать навеки свой мир, чтобы спасти.

Не вышло.

– Нет, – возразил он и потер глаза. Они теперь все время слезились и болели. – Нас и так почти не осталось. Нет. Они задолжали нам нечто иное. Помощь. Спасение.

Искупление.

Дальше – никак

Всякий раз, вглядываясь в нахмуренное лицо Еля, Вяз думал, что предательство во спасение все-таки существует.

Корабль почти у всех вызвал не просто ужас – мерзкое чувство тошноты, кислую горечь под языком, желание поскорее отмыться. Еще бы, столько металла вокруг! Но другого способа спастись люди им предложить не могли. Никто не мог.

Со временем даже получилось немного привыкнуть к тому, из чего был создан Корабль, призванный долгие годы служить им домом.

И кому-то ведь надо было этим Кораблем управлять. Они держали свой иномирский совет и мрачно переглядывались: никто не хотел брать на себя это бремя.

Один только Ель вышел вперед. Тоненький, совсем юный, длинные белые волосы убраны в тугую косу за спиной, чешуя тоже белоснежная – тем пронзительнее ярко-синие глаза.

– Я научусь, – тихо сказал он. – Кто-то ведь должен.

«Я предам себя», – звучало в этом признании, но так и не было сказано вслух.

Он и правда учился – иномирцы были куда способнее людей. Преодолевал, наступал себе на горло, но делал это для них всех. Чтобы сохранить ту часть их мира, которую еще можно спасти.

И вот сегодня Ель сидел в своем кабинете, у огромного пульта управления – у Вяза голова начинала кружиться от одного взгляда на это скопление проводов, кнопок и рычагов, долго смотреть было невыносимо, – и тихо и обреченно объяснял:

– Дальше – никак. Наш Корабль застыл на месте.

– По-прежнему? – Вяз через силу посмотрел в иллюминатор. Если позволить себе на миг забыться и ни за что на свете не опускать взгляд, то получалось представить, что это просто ночное небо – родное и понятное. Даром что ни одного знакомого созвездия.

– Тут словно барьер. Стена. Преграда, – Ель скривился, как от головной боли. Возможно, она его и правда мучила. – Я не могу ее преодолеть. Мы застыли тут. До ближайшей планеты, возможно подходящей для жизни, – еще многие годы пути. А мы топчемся на месте.

– Нас еще надолго хватит. Топлива, еды, дней до нашей смерти…

– И ты хочешь провести эти дни – вот так? Зависнув навеки на одном месте? – Ель потер виски.

– Не говори пока никому, – только и смог попросить Вяз. Он не первый раз произносил эту просьбу. Сегодня у него было новое объяснение: – Пусть хотя бы пройдет Игра.

Вяз умолк. Может, дело в самой Игре? Или в том, что принесли с собой на этот корабль сами иномирцы? Лес, шелестящий листвой, разбрасывающий хвою по всему судну: она каким-то чудом проскальзывала даже в простыни Вяза, скучая, ластясь, стремясь к себе подобному, и недовольная Льдиния вытряхивала каждое утро из постели новые иголки. Может, дело в их нарядах, играх, песнях, в чуждых этому миру телах? Может, они слишком далекие этому космосу, этим звездам, всему этому металлу и он отторгает их, не пускает дальше, пытается вернуть туда, откуда они пришли?

Вот только возвращаться теперь некуда. Там всё – труха и ядовитая гниль.

А может, – Вяз задержал взгляд на белоснежной макушке Еля, – может, его вина в происходящем еще глубже? Может, пора собраться с силами и признаться остальным, что лично он, Вяз, взял с собой на Корабль?

Он вздохнул. Все потом. Сегодня – Игра. Может, все пройдет так, что и рассказывать будет нечего.

– А дальше? – прервал его размышления Ель.

– А дальше попытаемся разобраться. Должен же быть какой-то выход?

Ель только пожал плечами. И вновь склонился над пультом.

Интермедия

К моменту Большой Беды люди уже давно не боялись космоса. К Земле их пригвоздили не изъяны техники, не страх неизвестного и, уж конечно, не какая-то особая привязанность к планете, жизнь на которой уже тогда походила на пребывание в захлопывающемся капкане.

Нет, людской род подводили слабости, так презираемые иномирцами: скоротечность жизни, слабость тел, несовершенства творений.

Человечество знало, где хотело бы оказаться, какая планета смогла бы стать для них новым домом – тем, с которым они могли бы обойтись бережнее на этот раз. Но людского века не хватило бы, чтобы добраться туда.

Перед иномирцами такого препятствия не стояло: отпущенный им срок мог измеряться и тысячелетиями. И они готовы были прийти забрать долги.

Петр, отец Николы, стоял у истоков разработки космического корабля, на котором иномирцы покинули Землю.

Они все тогда уже были обречены искать выход, пусть кто-то признавал это, а кто-то – совсем не хотел. Но иномирцам, чтобы спастись от болезней, мертвой земли и отравленных вод, хватило бы и того решения, что имелось у людей.

В итоге они бы все равно послушали Вяза. Иномирцы могли столетиями выбирать себе правителя и, когда наконец останавливались на ком-то, предпочитали ему доверять. Вяз понимал, что война никогда не будет верным решением и с ней исчезнет все то немногое, что удалось сохранить в больших бедах.

В нем оказалось достаточно силы, чтобы прощать и уметь просить о помощи. И смириться с тем решением, которое мог предложить Петр.

Людские языки иномирцы помнили еще со стародавних времен и вынуждены были освежить эту память. Петр переживал, что не успеет обучить остальному, но его опасения не оправдались. Новые знания давались иномирцам куда быстрее и легче, чем людям.

Они освоили премудрости навигации и обращения с кораблем.

– Мы можем презирать все это, – Ель тогда кивнул на разложенные перед Петром чертежи, – за бездушность, за холодную логику, за предсказуемость. Но все это точно окажется нам по силам.

И никакого волшебства

Лавр был прав: занять себя чем-то сегодня оказалось решительно невозможно. Из-за начала Игры все привычные дела на Корабле приостановили. После ухода Лавра Никола еще почти час пытался что-то читать в библиотеке, но взгляд бесполезно скользил по строчкам, а мысли оставались тревожными и пустыми. Сдавшись, он сам в итоге отправился на поиски Лавра и Элоизы.

Никола, как никто иной, знал, насколько опасно безделье. Сколько в нем кроется мучительных осознаний, страха и тоски. Первые месяцы на Корабле, стоило оказаться без занятия, к глазам тут же подступали слезы, а к горлу – крик. Он здесь один. Он никогда не вернется.

Лючия нашла Николу в один из таких вечеров: он сидел, забившись в угол, и, зажмурившись, раскачивался из стороны в сторону. Щеки были мокрые от слез.

– Поможешь мне? – без приветствия спросила она на родном языке Николы.

Он открыл глаза и часто-часто заморгал. Лючия терпеливо ждала. Ее чешуя была нежно-фиолетовой, с розоватыми переливами, при определенном освещении отдаленно напоминавшей цвет очень бледной человеческой кожи. Русые волосы собраны в низкий узел у самой шеи. Ни осуждения, ни ненависти, ни унизительной жалости во взгляде. Только протянутая ладонь.

Никола не посмел отказать.

Лючия учила его вышивать так же, как делала все остальное: спокойно, размеренно, считая возможные преграды недостойными своего внимания. Никола исколол все пальцы, рвал нитки, перетягивал кривыми стежками тонкую ткань – Лючия все распарывала и предлагала начать сначала. Никола сбегал с назначенных встреч – Лючия его находила. Никола стеснялся насмешек над девчачьим занятием – Лючия просто была выше этого.

Да он и сам не заметил, как втянулся. Каким чистым и легким вдруг становился разум, пока на полотне появлялась картина: стежок за стежком, кропотливо, бесконечно долго. Можно было несколько часов не думать ни о чем, кроме цвета нити и места для следующего прокола иглы, пока глаза не начинали слезиться, пальцы не становились непослушными, а плечи не наполнялись тяжестью. Лючия мурлыкала под нос иномирские песни – и Никола вскоре запомнил каждый мотив, хоть и почти не понимал слов.

Первую свою вышитую картину – ярко-алого петуха на синем фоне, которого потом нашили на детское платьице Элоизы, – Никола почти ненавидел, и все же втайне гордился тем, сколько усилий было в нее вложено.

С тех пор как Лючия уснула, Никола не брал в руки иглы́. Не потому даже, что страшился осуждения иномирцев за растрату драгоценных полотен и нитей, – с его скоростью работы никто бы, может, и не заметил пропажи; просто не мог себя заставить. Он теперь почти полностью перебрался в библиотеку – к компьютерам, книгам, молчанию.

* * *

Они втроем – Никола, Элоиза и Лавр – сидели прямо на полу одного из коридоров, ведущих в спальные отсеки. Элоиза разложила иномирскую игру – на огромном свитке были изображены реки, горы и моря, по которым перемещалось множество разукрашенных фигурок. Никола когда-то пытался вникнуть в правила, но огромное количество тонкостей, с пеленок знакомых каждому иномирцу, так и не сложилось в четкую картину в голове.

Элоиза раз за разом проигрывала Лавру. Никола, опустив подбородок на колени, привычно наблюдал за ними.

– Лавр, – тихо окликнул он.

– Мм? – Лавр не отрывал взгляда от игрового поля, на котором Элоиза только что расставила крошечные золотые ворота.

– Давно хотел спросить…

Лавр повернулся. Никола заметил запутавшийся в прядях у его виска крохотный желтый лист.

– Я рад, что ты первый решился заговорить об этом. Да, иномирские рубашки смотрятся на тебе просто чудовищно, – лицо Лавра оставалось абсолютно серьезным.

Элоиза рассмеялась.

– Нет, конечно же, не об этом, но спасибо за честность, – Никола машинально провел рукой по плотной ткани, украшенной вышитыми звездами. Раньше на одежде иномирцев в основном красовались ветви, листья и птицы, но и сюда добрались перемены. Рубашки Николы специально перекраивали – укорачивали и подгоняли под узкие плечи, но, по правде, он и сам до сих пор чувствовал себя в них глупо. Хотя на такие замечания Лавра давно уже и не думал обижаться – точно знал, что злобы там нет. – Я о магии.

– Вот как! – Лавр нахмурился и передвинул темно-алую фигурку в расставленные Элоизой ворота. Та разочарованно охнула. – Ну спрашивай. Хотя лучше б о рубашках.

– Что не так с этим словом?

– Понимаешь… – Лавр передвинул фигурку еще на шаг. – Это ведь очень человеческое – такое деление. Магия и немагия. Вы вообще, кажется, большие любители все разделять, давать имена, чертить рамки. И дело даже не в том, что мы к этому стремимся гораздо меньше. Просто с тем, что вы зовете магией, так не работает. Как только эта черта проведена – все, ничего не получится. Либо все вокруг и есть эта самая, как ты выражаешься, магия, и этому тогда не надо давать имен – ты же не крутишь в голове все время «воздух, воздух, воздух, вдыхаю воздух, нахожусь среди воздуха», – нет, он есть вокруг, и все. Либо начинаются эти ваши человеческие заморочки. Понял?

– Не уверен, – признался Никола. – И с Игрой так же? Что будет, если ты, к примеру, решишь всем признаться, что вытащил ту самую карту?

– Точно никто не скажет, – Лавр повалил одну из фигурок на бок, и Элоиза возмущенно стукнула кулаком по полу. Лавр улыбнулся. – Это же зависит и от самих игроков, и от раскрытой карты, и от того, что кому выпало. Ничего хорошего, однозначно. Говорят, и в камень превращались, и сгорали прям на месте. Игра не любит, когда ее правила нарушают, и мстит как может. А мир не любит, когда его обитатели противятся своей судьбе. Раз уж ты родился душой Великого Змея – будь добр, живи и радуйся в его теле.

От того, как Лавр просто говорил об этом, Николе стало не по себе. Может, не так уж и плохо было проводить эту черту.

* * *

Никола взглянул на наручные часы.

– Скоро уже начнут.

– Ну и мы закончили, – Лавр подхватил с поля и сжал в кулаке одну из фигурок. – Я выиграл.

– Нечестно! – простонала Элоиза. – Ты… Ты…

– Умнее? Быстрее реагирую? Лучше разбираюсь в играх? Все так, сестренка, все так. Но что поделать.

– Ты старше! – возмущенно выпалила Элоиза.

– С этим тоже не поспоришь.

– Никогда больше не буду с тобой играть!

– Это вряд ли.

Элоиза насупилась, чем вызвала еще большее веселье Лавра.

Никола откинулся назад, чувствуя спиной сквозь ткань холод металла. Он бы предпочел просидеть вот так весь вечер, глядя на их бесконечные перепалки и перемирия, чем идти сейчас на общее собрание. В таких вечерах была вся его жизнь, лучшие и светлейшие ее моменты.

Элоиза повернулась к Николе в поиске поддержки:

– Скажи ему что-нибудь!

Она была самой младшей из всех обитателей Корабля и единственной, кто родился уже после Отлета. В любой битве Элоиза предпочитала в первую очередь искать себе союзников.

– Лавр, пожалуйста, перестань задирать Элоизу, – покорно пробубнил Никола, наперед зная, что проще подчиниться.

Элоиза довольно кивнула.

– Да ну вас, – Лавр осторожно сложил фигурки в тканевый мешочек. – Играйте тогда сами, никакого удовольствия от победы.

– Прям уж, – сказал Никола, поднимаясь с пола. Едва ли хоть что-то в обоих мирах радовало Лавра так же сильно, как любая из одержанных побед.

В помещении Купола Никола сразу же юркнул в излюбленный угол под недошитым гобеленом. Со временем Никола научился видеть в своем положении не только отверженность, но и своеобразную безопасность. Быть недостойным внимания не равно быть ненавидимым.

Лавр и Элоиза на этот раз последовали за ним.

– Вы не пойдете поближе, к Вязу? – Никола настолько привык оставаться здесь один, что к его недоумению примешивалось даже разочарование. – Почему?

– Ну, – Лавр не выглядел смущенным, но Никола знал его достаточно хорошо, чтобы заметить неловкость, – отец не одну только Элоизу не хочет отпускать разгуливать по Кораблю без компании.

Никола даже отшатнулся слегка.

– Ну а мне-то что сделается?

– Да и мне, собственно, тоже, – встряла Элоиза.

Лавр вдруг заинтересовался вышитым оленем.

– Им не нравится, что ты так близко к Великой Игре, – сказал он, обращаясь куда-то к копыту.

– Ага, вот бы выкинуть куда-нибудь меня с Корабля! – ответил Никола своим ботинкам.

– Отец с ними не согласен. И он, к слову, раз сто повторил, что все это – не более чем перестраховка.

– Я знаю, – Никола поднял голову и посмотрел на Элоизу, беспечно улыбавшуюся кому-то в толпе. Из-за того, что Никола тут, кто-то, видимо, снова обозлился и на всю семью Вяза. – Мог бы не добавлять.

– Начинают, – Лавр кивнул в сторону помоста, на который удивительно резво взбирался Старый Ой. В руках у него была та самая колода.

Разговоры в зале затихли. Ой молча перетасовал карты и положил колоду на протянутую ладонь рубашкой вверх.

Иномирцы стали подходить по одному. Никола после утреннего предупреждения Вяза ждал чего-то особенного, но они все выглядели как и в любой другой день – собранные, отстраненные, равнодушные. Разряженные в пух и прах. Покрытые чешуей. Невозможно иные, недосягаемо чужие.

Вот подошел и первым по старшинству взял карту Вяз. Быстро взглянул, пряча от остальных, прижал к груди. Ни ухмылки, ни поднятых бровей, ни разочарованного вздоха. Ничего.

Потом Льдиния, жена Вяза, мать Лавра и Элоизы. Она подняла голову, нашла в толпе стоявших Лавра, Элоизу и Николу и на короткий миг улыбнулась им.

Следующей шла Сина, лесная княжна-медведица. Когда-то этим своим обличьем шутки ради она напугала маленького Николу так, что он несколько часов не мог потом от страха произнести ни слова. Так и сидел на полу весь в слезах, пока Лавр его не нашел.

Никола подумал вдруг, что не знает, почему Сину так зовут. Лесные иномирцы выбирали себе имена из мира растений, морские – просто плавные и певучие, на свой лад. Лючия и Льдиния были морскими иномирками, Элоиза была дочерью Льдинии, и ее назвала так мать. Оя нарекли в столь стародавние времена, что этих правил еще не существовало. Но вот откуда у Сины такое имя? Она-то уж точно принадлежала к Лесу. Расспрашивать, впрочем, не очень хотелось.

Сина протянула жилистую мускулистую руку, взглянула на карту своим обычным взглядом – ярость и презрение – и уступила дорогу следующему.

Чернобородый Ветивер, нареченный Сины. Его Никола, как ни странно, боялся меньше, хотя казалось, что его кулак мало уступал в размерах голове Николы. Ветивер был среди тех, кто вынес мертвых княжон из моря, – так появились шрамы от язв, покрывавшие его кисти. Он тренировал молодых иномирцев в гимнастическом зале.

Кориандр, отец Сины, навеки сгорбленный печалью от гибели жены, с которой прожил не один век. Ее тоже не стало из-за Большой Беды. Именно Кориандр однажды сломал в порыве ярости центр связи с Землей.

Ель и другие механики из его команды. К ним Никола всегда испытывал чуть больше симпатии – в конце концов, именно они решились освоить человеческое мастерство для этого полета. Впрочем, взаимности он никогда не ощущал.

Ива. Липа. Остальные молодые иномирцы. Еще несколько иномирцев постарше, в их числе Ветвь, отец Липы. Кедр, отвечавший за теплицы и пропитание.

Порой Никола задумывался, что именно среди них, окруженный холодными фразами и отстраненными лицами, он состарится и умрет – и это в лучшем случае, если вообще успеет состариться! В такие моменты становилось до того тошно, что хотелось упасть на пол с закрытыми глазами и больше уже не вставать. Но потом всякий раз он неизбежно вспоминал о доброте Вяза и Льдинии, которые никогда не делали различий между ним и собственными детьми, об искренней дружбе Лавра, об улыбке маленькой Элоизы, которую он в душе считал и своей сестрой, о робкой надежде, что Лючия успеет открыть глаза на его веку. О том, что земная жизнь с каждым днем все более отдалялась, а все они были здесь, рядом. Делалось легче.

Иномирцы тянули карты и молча отходили. Для них Игра началась.

Лавр и Элоиза подошли самыми последними, когда стопка на ладони Оя уже истончилась до трех последних карт – Элоизы, Лавра и самого Оя.

Лавр с застывшим лицом вынул карту, быстро взглянул и с безучастным видом прижал к груди. Безупречный игрок.

Никола рассеянно наблюдал за тем, как Элоиза повторяет действия брата и возвращается на свое место.

Может, зря Никола встал так близко, или просто задумался слишком сильно и не понял, что возвышается над Элоизой, или маленькая Элоиза была не такой опытной пока в деле Игры, – Никола и сам до конца не понял, как это произошло. Но он опустил взгляд и увидел, что изображено на карте, буквально за секунду до того, как Элоиза трепетно прижала ее к себе. Один только миг и крошечный уголок – крошечный темно-алый

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Перевод Ирины Тогоевой.

Вернуться

2

Го – логическая настольная игра с глубоким стратегическим содержанием, возникшая в Древнем Китае.

Вернуться

3

Отсылка к трагедии У. Шекспира «Гамлет».

Вернуться

4

Дракон, или Дра́конт, – афинянин, один из древнейших законодателей Греции. Составил для Афинской республики в 621 году до н. э. первые писаные законы. Они были так суровы, что возникло крылатое выражение «драконовские меры», которым до сих пор описывают чрезвычайно строгие наказания.

Вернуться