Юрий Ерошкин
Снежинка на ладони

У синего моря

Он не понял, кто проснулся раньше. Однако первое лениво-сонное движения сделала именно Она. Потом, приподнявшись… нет, приподняв только плечо, Она потянулась к висевшему на спинке стула халатику. Но, тотчас передумав, убрала руку под простынку, подкатилась ему под бочок, уютно устроилась и затихла, блаженно вздохнув. Слов они не произносили, нежились в лёгкой дремоте и чувствовали, что это состояние полусна-полуяви у них сейчас общее, что они наконец-то вместе, что именно это томительно-сладостное единство и есть утреннее приветствие двух влюблённых.

Как здорово, что они приехали сюда! А ведь всё вышло случайно. У неё вдруг поменялся срок отпуска, а Он как раз покончил с хождением в должность и устроился в некую заштатную газетёнку в отдел писем, коих ему сразу надавали десятка два с лишним и обозначили срок рассмотрения: один месяц.

Денег у них было – кот наплакал, и ехать дикарями к морю, поступок, в общем-то, не слишком благоразумный. Кроме того, в этом приморском городке они никого и ничего не знали, догадывались, что в разгар сезона снять даже койку задача не из лёгких. Но им вопреки всякой логике повезло, довольно быстро они сняли небольшую комнатку и вдобавок примыкавший к ней чулан, причём не за такие уж большие деньги.

Им повезло…

Впрочем, нет, везение – это когда незаслуженно, им же досталась своеобразная награда за бесшабашную удаль.

В приоткрытое окно влетела популярная некогда песенка, в этот курортный сезон сделавшаяся вновь хитом:

У моря, у синего моря,

Со мною ты рядом, со мною,

И солнце светит и для нас с тобой,

Целый день поёт прибой…

Она завела руки за голову, сладко потянулась и сказала:

– Залежа-а-алась…

Первое слово в это прекрасное солнечное утро произнесла Она.

– Ну, уж.

– Нет, правда, залежалась, спина немеет.

– Массажик хочешь? – спросил Он.

Она скоренько перевернулась на живот, откинула простыню и уткнулась в подушку. Лица её видно не было, но каждый волосок на её затылке выдавал его выражение – лукавое, какое-то заговорщицкое. Она блаженно предвкушала единство, которое должно было сейчас установиться между его руками и её тронутой лёгким загаром кожей…

Едва касаясь её тела, Он гладил его то продольными, то круговыми движениями, разминал мышцы вдоль позвоночника, переходил на шею, ключицы, плечи и опять нежно гладил, с радостью первооткрывателя ощущал каждое её рёбрышко, спускался всё ниже и ниже…

Сколько ласки впитывала, и в тоже время источало каждая клеточка её роскошного тела! А когда он дошёл до бёдер, дыхание у него перехватило. И о массаже пришлось на некоторое время забыть…

Насытившись друг другом, они в сладкой истоме лежали, чуть прикрыв глаза. Её головка покоилась на его груди.

– Надо всё-таки вставать, – неохотно сказал Он.

Она быстро вскинула голову, сверкнула весёлым взглядом синих, как море глаз и в наигранной обиде надула губки. Он так и впился в них своими жадными губами. И вновь они забыли обо всём на свете…

– И всё-таки надо вставать. Что о нас подумает хозяйка? – прошло ещё с полчаса, прежде чем Она произнесла эти слова.

Они почти одновременно соскочили с кровати по разные стороны её и начали быстро натягивать на себя одежду.

Утренние часы – оказалось к их удивлению, что было-то ещё всего-навсего девять часов, – они всегда проводили на пляже.

Море…

На море они побежали в первый же день, как только сняли комнатку у миловидной женщины средних лет. Бросили вещи и поспешили на пляж. Море открылось им внезапно, из-за пригорка. И теперь каждый раз оно открывалось им так же внезапно, слепило синевой и каждый раз радовало взгляд.

Пляж уже был переполнен, они шли, словно по горной тропе, боясь невзначай наступить на кого-нибудь из загоравших. Им было всё равно, какое место им достанется сегодня, любимых мест они не завели, где-то ведь будет возможность пристроиться и ладно. Без разницы было, долга ли очередь к кабинкам для переодевания, на крайний случай можно было переодеться, обмотавшись полотенцем, искупавшись же, высушить купальные костюмы на себе.

Море…

Сколько бы не было людей на пляже, моря хватит на всех. Уж там на его синих бескрайних просторах они вообще никого и ничего не замечали, будто и не было вокруг никого. Заплывали ли далеко-далеко или же просто плескались поблизости от берега – они были вместе, а это было самое главное.

Вдоволь наплававшись, они лежали на мягком теплом песке и снова были только вдвоём, никого не замечая вокруг.

Лежать удобно в любой позе, касались ли они друг друга или нет, смотрели ли друг на друга или нет – они были вместе и были счастливы тем, что они вместе.

В середине дня, наскоро перекусив в небольшой, битком набитой людьми кафешке, они вернулись домой. Снятая ими комнатка – теневая, раскидистый каштан укрывал её от палящих солнечных лучей.

Он уселся за столик, разложил на нём письма и заставил себя работать: сроки, определённые редакцией для ответов корреспондентам, уже поджимали, но ни одного ответа написано ещё не было.

В минуты работы Он не любил присутствия рядом кого бы то ни было, это мешало, отвлекало. Но к ней это не относилось совершенно. Даже приятно было её неслышимое присутствие. Он знал, что Она не чувствует себя в эти минуты забытой, ненужной, обиженной невниманием. Забравшись с ногами в плетёное поскрипывающее кресло, Она с удовольствием смотрела, как он работает. То хмурит свои выгоревшие на южном солнце соломенные брови, то сосредоточенно глядит в потолок, как будто пытается там разглядеть самое нужное в эту минуту слово. А потом со скоростью хорошей машинистки стучит по клавишам небольшого ноутбука.

На вечер у них никаких планов не было. Да они почти никогда ничего и не планировали, это же скучно, жить по плану.

Они надумали прокатиться на экскурсионном пароходике. Но очередь за билетами, в которой все только и говорили, что на море порывистый ветер и холодно, а одна сердобольная мамаша старательно натягивала своему ребёнку панамку на самые уши, твердя: так нужно, сыночка, так нужно, напрочь угробила романтику морских путешествий, и от поездки они решили отказаться.

Впрочем, замена несостоявшемуся круизу нашлась довольно быстро. Они заприметили поблизости кафе-кондитерскую, почти пустую в это время. Зашли, уселись за свободный столик у окна и заказали торт: кремовый, воздушный, посыпанный тёртым шоколадом. Пусть мучное, пусть сладкое, объяснила Она своё внезапно вспыхнувшее желание, но живём-то один раз! Тем более Она не часто позволяет себе такие вещи. Что же касается фигуры… Ну, в ближайшие двадцать лет ей полнота не грозила.

Другой вопрос, могли ли они позволить себе такие расходы, торт стоил недёшево. А-а, оба беспечно махнули руками, живём-то и вправду один только раз! Главное, что им сейчас было хорошо. Они заказали кофе, какой-то лимонной воды и набросились на кремовый торт. А потом…

Кутить так, кутить! После поедания торта они почти час прогуливались по приморским бульварам и, набредя случайно на какой-то ресторанчик, откуда доносилась ненавязчивая музыка, заглянули и туда. Им хотелось посидеть на веранде, посмотреть на догоравший закат, послушать плеск волн…

Она первой вбежала по ступенькам и столик – им же не может не повезти! – свободный столик сразу нашёлся! И как раз на веранде! Они провели вместе весь день, и сейчас они были вдвоём, но как-то по-новому вдвоём. Как это – они вряд ли бы смогли объяснить. Да и к чему какие-то объяснения!

Всё казалось вкусным, а напитки, подаваемые кудрявым официантом с лицом забулдыги, прохладными.

На эстраде появилась певица. Не трудно было догадаться, что она будет петь.

…Прозрачное небо над нами,

И чайки кричат над волнами,

Кричат, что рядом будем мы всегда

Словно небо и вода…

– Сколько раз слышала эту задорную песенку, а не знаю о ней ничего.

– Есть наш старый фильм – «Нежность» называется, она оттуда. Хотя песня – японская, а вот русский текст Дербенёв написал.

– Не смотрела, к сожалению… Хороший фильм?

– Хороший.

Певица пела не ахти как, но слушавшим нравилась. Она выступала в манере, совершенно не мыслимой, скажем, в Москве, но вполне подходящей для курортных городков: она будто вовсе и не выступать пришла, а просто так, сидя среди друзей, вдруг встала, поднялась на сцену и запела.

А над морем, над ласковым морем

Мчатся чайки дорогой прямою.

И сладким кажется на берегу

Поцелуй солёных губ…

Эта песня живо нашла отклик в их душах. Он накрыл своей рукой её руку. Они долго и неотрывно смотрели друг другу в глаза. Представилось, что они где-то совершенно одни и это она поёт для него. А может быть они и не одни вовсе, но всё равно это она поёт только для него, хотя слушать её могут все, пожалуйста, не жалко.

Неподалёку от веранды, когда они покинули уютный ресторан, они обнаружили чистый, с нежным песком и в тоже время ничуть не походивший на пляж, кусочек берега.

– Надо будет наведаться сюда днём, – предложила она. – Здесь наверно мало народу.

Но днём это днём, а сейчас ни с чем не сравнимое ночное купание нагишом…

В первый же день на юге они набрали морской воды в бутылки и обтирались ею перед сном. Она вспомнила, что когда-то мама говорила ей, что эта процедура способствует хорошему сну. Спалось им действительно хорошо, от обтирания ли морской водой или же от накопившейся за день усталости – неизвестно.

Однако вряд ли полезно всю ночь сохранять на своём теле морскую соль. Он предложил сделать всё немного иначе: на ночь они обязательно купались, а потом неподалёку от их комнатки под развесистым каштаном обливались водой из колонки. Соль смывалась с кожи, но солёный морской привкус оставался на губах. И крепкий глубокий сон не заставлял себя долго ждать…

Ночное купание стало для них почти традицией, однако сегодня, уйдя так сказать в загул, они не озаботились прихватить с собой купальные принадлежности. Но какое это имеет значение на пустынном ночном берегу?

О, как прекрасна была вода! Тёплая, нежная, она, казалось, в сто раз была теперь добрее, нежели днём!

Когда Он только ещё вошёл в воду, Она уже плавала. Потом они поплыли вместе по лунной дорожке, как бы разделявшей море на две части.

Возвращались домой поздно, была уже ночь. Они шли по узкой улочке, по обеим сторонам которой стояли акации.

Стук её каблучков – праздник. Каждое касание друг друга – праздник. Появлявшиеся и исчезавшие тени – праздник. Лица их, на короткое мгновение возникавшие в свете редких фонарей – праздник. Полумрак, таинственная торжественность негромко вздыхавшего моря – праздник. Запах цветов – праздник! праздник!! праздник!!!

И вот они дома. Божественный, проникающий в душу трепетный холодок охватывает их тела. Он берёт полотенца, и они идут к колонке. И начинают обливаться, осторожно, чтобы не разбудить никого в доме.

Они даже не смотрят на наготу друг друга, но всё равно видят. Они видят то всё сразу, словно со стороны, то малюсенькие детали. Он долго потом помнил стекавшую по её груди прозрачную, как слеза, капельку воды. А сколько очарование было в этой влажной, едва заметной водяной дорожке, оставшейся на её молодой светло-кремовой коже…

Они поливают друг друга водой и словно придерживают её прикосновением ладоней, затем путешествуют по телам друг друга полотенцами, вспыхнувшее в их молодых телах желание сводит их с ума, они обнимаются…

Расцепить объятья они не в силах. Они так и идут к постели, словно сиамские близнецы, сросшиеся спереди. Идти чертовски неловко, шаг медленный, осторожный, как бы на ощупь – ведь и упасть недолго. Но даже помыслить, чтобы разорвать объятья хоть на секунду они не могут.

И только чуть позже, оказавшись в своей комнатке, наступает тот долгожданный, нестерпимо-прекрасный миг, когда они в лихорадочной поспешности падают на прохладные простыни и, наконец, становятся единым целым…

Они счастливы, Боже, как они счастливы! Будь это медовый месяц, кто подивился бы этой ненасытной жадности сладостных ощущений! Но это длится у них уже второй год, а радость от обладания друг другом всё такая же неизбывная, как и в первый раз.

Будет ли так всегда? Что толку думать об этом! Но сейчас и представить себе невозможно, что это когда-то может кончиться. Как? Разве эта вечная новизна ощущений может иссякнуть?!

Нет, в это не верит сейчас ни Он, ни Она. Может это и бывает у кого-то, но только не у них!

Говорят, что всё когда-либо кончается и ратуют за какую-то искусственную новизну отношений, за умение представлять себя по-новому. Но природу не обманешь. Рано или поздно искусственная новизна станет утомлять, раздражать. А настоящая любовь тем и ценна, что сама несёт новизну!

Ты со мною, ты рядом, со мною

И любовь бесконечна, как море,

И солнце светит и для нас с тобой,

Целый день поёт прибой.

Вьюга

Было уже поздно, но в окне второго этажа по-прежнему горел свет. Сквозь лёгкие тюлевые занавески был виден силуэт женщины, неспешно, точно в задумчивости, прохаживавшейся по комнате. Вдруг она остановилась у окна, решительным взмахом руки откинула занавеску и прильнула лицом к оконному стеклу. Наблюдавшей за нею мужчина инстинктивно отпрянул назад и укрылся за опушенной снегом берёзой, хотя предосторожность эта была излишней: фонари не горели, двор тонул во тьме.

Она не увидела его, но сердцем почувствовала, что он где-то рядом, этот странный мужчина с седыми висками. Некоторое время она, зябко кутаясь в шаль, пристально вглядывалась во вьюжную темноту, потом, задёрнув занавески, отошла от окна и вскоре потушила свет.

Постояв ещё некоторое время в своём укрытии и, почувствовав, что ноги его окончательно застыли, мужчина побрёл прочь.

Вьюга завывала всё сильнее и сильнее, беспощадный ветер пронизывал до костей, редкие в этот час прохожие, подняв воротники, спешили домой, в тепло. Слегка задыхаясь от дувшего в лицо ветра, мужчина шёл, прикрываясь ладонью от летевшего в глаза снега.

Он почти не спал в эту ночь, много курил, думал и лишь под утро забылся коротким сном, однако по выработанной годами привычке в шесть часов был уже на ногах. Но чувствовал себя разбитым; болела голова и знобило. Смерив температуру, понял, что заболел. Выпил чаю с мёдом, принял порошок и залез под одеяло. Идти ему никуда не нужно было.

Андрей Филиппович Поклунин, майор в отставке, числился безработным, банк, где он служил в охране, лопнул. Несмотря на возраст (48 лет), семьёй он не обзавёлся. Сначала кочевая армейская жизнь тому помехой была, потом тяжёлое ранение и последовавшая за этим мимолётная встреча с женщиной на борту самолёта «Ан – 12», вёзшего «груз 200» из Афганистана. То ли так действительно совпало, что иного транспорта не имелось, то ли отправлявшие его люди решили, что вскоре майор сам превратиться в «груз 200». В чреве этой железной птицы самоотверженная медсестра дважды «запускала» майору отказывавшееся работать сердце.

Как ни странно, но, находясь в полубессознательно состоянии, Поклунин отчётливо запомнил облик своей спасительницы. Чуть удлиненное лицо, нежный подбородок, карие, с зеленцой глаза и непослушная прядка каштановых волос то и дело выбивавшаяся из-под белой шапочки.

– Как вас зовут? – пересохшими губами прошептал он, но, истратив на произнесение этой фразы остаток сил, вновь потерял сознание и ответа не услышал.

Из армии Поклунина комиссовали, положили неплохую пенсию, на которую можно было нормально жить. Но сидеть без дела молодому мужчине не пристало, он устроился в первый отдел одного режимного предприятия. Определившись с работой, занялся личной жизнью. Во что бы то ни стало, он намеривался разыскать спасшую его медсестру. Однако никто из бывших однополчан не смог назвать Поклунину её имя, а доктор, летевший тогда вместе с ними, был вскоре убит. Правда некоторые с небольшой долей уверенности назвали имена похожих по описанию майора девушек, он встречался с ними, но не одна из них не оказалась той самой…

Он всюду искал её, искал в военных госпиталях, так или иначе связанных с Афганской войной, искал по больницам и даже районным поликлиникам. Но сколько их было по всему Советскому Союзу! Отчаявшись, он даже подумал, что образ той девушки ему просто пригрезился, в том состоянии между жизнью и смертью, в котором он пребывал, это было вполне возможно. Однако что-то подсказывало ему, что та девушка всё-таки была в реальности.

Сердобольные друзья несколько раз пытались его женить, и претендентки подбирались удачно: не дурны собой, с покладистым характером. И Поклунин отчасти был готов связать

себя узами Гименея, но в решающий момент перед его мысленным взором представал образ кареглазой девушки в белой шапочке…

Прошло больше десяти лет.

В тот день Поклунин возвращался домой в мрачном настроении. Банк, где он служил в охране, готовился со дня на день объявить себя банкротом; служащим предложили подыскивать новые места. У Поклунина запасных вариантов трудоустройства не имелось, не озаботился раньше, думал, что банк – учреждение надёжное, не прогорит ни при каких обстоятельствах. Всё получилось наоборот.

Под стать настроению новоиспечённого безработного выдалась и погода. Низкие серые тучи, моросящий дождик, порывистый ветер, забавлявшийся тем, что срывал с беспечных прохожих головные уборы и безжалостно швырял их в грязь или лужи. Как обычно, Поклунин путь от метро до дома сократил, шёл дворами почти пустынными в эту ненастную пору.

Женщина в сером плаще и серой же вязаной шапочке вышла из подъезда и только распахнула над головой зонтик, как новый порыв ветра, словно хулиганистый подросток, дерзко вырвал его из её рук и, бросив на асфальт, потащил, подбрасывая и перевёртывая, шедшему навстречу Поклунину. Он не растерялся, ловко поймал беглеца и даже немного успел очистить от налипшей грязи, пока хозяйка зонтика, слегка запыхавшись в отчаянной погоне, не подбежала к нему со словами благодарности. Поклунин скромно оценил свои заслуги в этом пустяковом деле. Возвращая женщине зонтик, поднял на неё глаза. И едва не вскрикнул от неожиданности: это была та самая его спасительница из самолёта, которую он безнадежно искал столько лет! Конечно, она немного изменилась, но узнать её можно было без труда. Та же каштановая прядка волос, выбивавшаяся из-под вязаной шапочки, карие глаза…

Женщина не узнала его, увлечённая борьбой с непослушным зонтиком – одна из его спиц чуть согнулась и никак не желала распрямляться – не заметила, какое ошеломляющее впечатление произвела на мужчину. Быстро придя в себя, Поклунин помог ей справиться с непокорной спицей, придав ей надлежащее положение. Поблагодарив его в очередной раз, она раскрыла над головой пёстрый купол зонтика и быстро зашагала прочь, а он ещё долго стоял на месте, как вкопанный, не в силах поверить в случившееся. Где он только не искал её, в какие города не наведывался, а она, наверно, всё это время жила неподалёку от него!

Когда он, наконец, опомнился и бросился за ней вдогонку, было уже поздно: она, по всей видимости, уехала на автобусе только что отошедшим от остановки.

И вот тут он испугался так, что внутри у него всё похолодело: а ну как не живёт она здесь, просто случайно оказалась в этом районе, а в подъезде пережидала дождь?

Спустя пару дней он успокоился, она жила в том доме, из которого выходила. Друзья навели справки в домоуправлении. Узнал и её имя – Тамара. Тамара Евгеньевна Добрышева, проживавшая в однокомнатной квартире на втором этаже пятиэтажного дома.

Несколько дней спустя он подкараулил её на автобусной остановке, но она, кажется, не обратила на него внимания. А он оробел, точно школьник и подойти к ней не решился. Раньше всё казалось проще, стоит только найти её, но теперь… Кто он для неё? Один из сотен тех солдат кого она когда-то спасла и, разумеется, не помнила. Имеет ли он право врываться в её жизнь? Когда же он увидел её поздно вечером возвращавшуюся домой под руку с каким-то мужчиной, почувствовал себя и вовсе лишним.

С неделю после этой встречи он не наведывался во двор её дома, но однажды, словно какая-то неведомая сила подняла его и погнала под окна квартиры Тамара Евгеньевны. Почти два

часа, жадно высматривая её силуэт в оконном проёме, провёл он во дворе, невзирая на отчаянную вьюгу. Неугомонный ветер прожигал до костей, но он всё стоял и стоял на своём посту, не в силах уйти. Как результат – озноб, головная боль и высокая температура, уложившая его в постель.

Врача вызывать он не стал, лечился средствами подручными. Хотя шальная мысль взбрела в голову. Он звонит в районную поликлинику и через полчаса в его квартире появляется доктор Добрышева…

Тамара Евгеньевна не находила себе места. Который день уже она не встречала мужчину с седыми висками. Не было его ни на автобусной остановке, не появлялся он возле её подъезда и во дворе замечен тоже не был: она все глаза проглядела. Может быть всему виной тот единственный случай, когда она возвращалась домой не одна?

Это был муж подруги, у которой она засиделась в гостях и он, человек галантный, не мог допустить, чтобы в столь поздний час женщина возвращалась домой одна. А мужчина с седыми висками как раз в это время стоял возле её подъезда, но тотчас ушёл, как только увидел их. Не могла же она броситься за ним вдогонку и объяснить, кто провожает её и почему!

После этого она больше его не видела, но чувствовала, что причина его внезапного исчезновения кроется не в этом. Ведь раньше он тоже иногда пропадал на несколько дней, но это не вызывало у неё такой тревоги. Теперь же страшное беспокойство овладело её душой: с ним что-то случилось, она почти уверена была в этом. Может быть, именно сейчас ему нужна помощь, но она не знала, где его искать. Она не знала даже как зовут этого странного мужчину, так вдруг и так властно завладевшего её сердцем.

Как это не понятно всё-таки. Они едва ли обменялись несколькими ничего не значащими словами, когда он поймал улетевший от неё зонтик. И она, взрослая, тридцативосьмилетняя женщина, как девчонка безоглядно влюбилась в человека, которого видела первый раз в жизни! Нет, такого не может быть, всё это ей только пригрезилось. От одиночества так бывает. Все пройдёт. День-другой и глупые фантазии выветрятся из её души.

Минуло ещё три дня, мужчина с седыми висками не появлялся, он видимо тоже понял, что всё это ни к чему. Тамара Евгеньевна почти успокоилась.

В один из вечеров, когда за окном вновь неистовствовала вьюга, скорее машинально, чем надеясь на что-то, она подошла к окну и, отдёрнув лёгкую тюлевую занавеску, выглянула во двор. Сначала ей показалось, что нехорошую шутку с ней сыграл фонарь, раскачивавшейся на ветру, но, прильнув к холодному стеклу, она поняла, что это не игра света и тени, это действительно он! Продуваемый всеми ветрами, словно капитан на мостике корабля он стоял возле запорошенной снегом берёзы и смотрел на её окна.

Первый порыв у Тамары Евгеньевны был распахнуть форточку и крикнуть ему что-нибудь, она даже взялась за щеколду. Но окно было тщательно заклеено бумажной лентой, а щели в рамах плотно заткнуты тряпичными лоскутьями.

Мужчина тем временем сделал шаг назад, должно быть оступился или хотел размять озябшие ноги, но Тамаре Евгеньевне подумалось, что он уходит, уходит, чтобы более не вернуться никогда. Смутно соображая, что делает, она кинулась в прихожую, сорвала с вешалки шубейку и, не без труда справившись со своенравным замком, бросилась вниз по лестнице.

Подъездная дверь простужено проскрипела и выпустила её на улицу. Налетевший порыв ветра швырнул в лицо выбежавшей Тамаре Евгеньевне колючую горсть снега, она задохнулась, ослепла, а когда открыла глаза, он был уже рядом.

– Как вас долго не было… – с лёгким упрёком в голосе сказала она.

– Я болел, – ответил Поклунин и, заметив в её глазах неподдельный испуг, поспешил успокоить: – Ничего страшного, обычная простуда.

– Пойдёмте, – решительно сказала Тамара Евгеньевна и, взяв его за руку, повела в дом. Только очутившись в тепле, оба поняли, как замёрзли.

– Раздавайтесь, проходите, я поставлю чай.

…Они сидели в небольшой, уютно убранной комнате с тюлевыми занавесками на окнах в удобных креслах за маленьким столиком и пили чай с малиновым вареньем. В углу голубым светом горел торшер, а за окном протяжно завывала вьюга, точно завидовала счастью нашедших друг друга людей.

Было уже далеко за полночь, когда Поклунин собрался уходить. Вечер получился прекрасным, они много говорили, для первого раза этого было достаточно. Она заботливо укутала шарфом его распаренное горячим чаем горло; Поклунин, наклонив седеющую голову, коснулся губами её маленькой, крепкой руки. Уже отбросив задвижку с входной двери, он обернулся и, ласково глядя в её полные счастья глаза, сказал:

– Вы так и не вспомнили меня, а ведь мы старые знакомые…

– О чём вы? – Тамара Евгеньевна вопросительно посмотрела на него.

– Помните, лет двенадцать назад кабульский аэропорт, самолёт «Ан – 12», доставлявший на родину «груз 200» и тут же, между деревянными ящиками носилки с умиравшим майором… Рядом с ним молодая медсестра, из-под белой шапочки у неё выбилась каштановая прядка волос… Это были вы, а умиравший майор – я. Вы спасли мне жизнь…

Тамара Евгеньевна с удивлением вглядывалась в своего гостя, словно пыталась припомнить знакомые черты, но по растерянному выражению лица её было видно, что это ей не удалось.

– Это ничего, – словно угадав её мысли, успокоил её Поклунин, – главное – я нашёл вас и могу сказать те слова, которые носил в сердце все эти годы: я люблю вас, я очень вас люблю…

Он ещё раз поцеловал её руку и ушёл, простившись до завтра.

Тамара Евгеньевна ждала этих признаний, была счастлива услышать их, но от рассказанной Андреем Филипповичем истории пребывала в некотором замешательстве. Вот уже семнадцать лет она преподавала биологию в районной школе и никогда в Афганистане не была…

Она вернулась в комнату. Укутавшись в плед, села в кресло и задумчиво смотрела на тонкую струйку дыма, всё ещё исходящую от оставленной Поклуниным в хрустальной пепельнице сигареты.

А за окном по-прежнему бушевала вьюга.

Кончался январь.

Куст сирени

Просыпаясь по утрам, дед Данила до слёз кашлял выворачивающим всё нутро кашлем старого курильщика, пока непослушные подагрические пальцы его не выуживали из мятой пачки вожделенную папироску. Истратив не одну спичку он, наконец, закуривал, с наслаждением втягивал в прокуренные насквозь лёгкие терпкий табачный дым, после чего кашель постепенно затихал.

Разбуженная кашлем бабка Таня привычно ворчала, охая, переворачивалась на другой бок и тут же вновь засыпала, мерно похрапывая.

Искурив в несколько затяжек папироску, дед Данила тщательно ввинчивал её в дно блюдца, служившего ему вместо пепельницы. Из стакана, наполненного наполовину водой, извлекал искусственную челюсть, вставлял её в рот, пробуя, хорошо ли приладил, постукивал зубами, затем одевался и шёл на кухню чаёвничать.

Чай заваривал крепкий, по своему рецепту с добавлением различных травок, иногда мяту бросал, хвою или же цветы липы. Чай получался вкусный. Садился за небольшой квадратный столик, приставленный вплотную к широкому каменному подоконнику, переливал хорошо настоявшейся чай из чашки в блюдце, и, не торопясь пил, поглядывая за окошко.

Взгляд его привычно упирался в кирпичные спины гаражей, словно татуировками разукрашенные вдоль и поперёк разными картинками. Вдоль гаражей узкой, метров в двадцать полоской шла детская площадка. На невеликом пространстве этом поставили и качели, и грибки с песочницей и что-то вроде шведских стенок. Чуть правее имелась и спортплощадка, тоже небольшая со стоящими друг против друга воротами, за которыми была натянута железная сетка.

Не забыли и о стариках, вкопали несколько скамеечек. Тёплыми днями дед Данила выводил бабку Таню посидеть, подышать воздухом, язык почесать с товарками. Далёко-то она ходить не могла, больные ноги не позволяли. Да и сам Данила любил иногда посидеть вместе со всеми, покурить, поглядеть на игравшихся тут же детишек.

Ныне погода не для гуляния была, ветер холодный задувал, позёмка кружила. Кончался ноябрь. Дуло и от окна, возле которого чаёвничал дед Данила. Бабка Таня хоть и заклеила, сколь могла белой бумажной лентой оконные щели, и ваты между рам положила довольно, но всё одно задувало крепко. Дед Данила занавеской прикрылся, чтоб не так сквозило.

Если он поднимался едва ли не за темно, то бабка Таня любила поспать подольше. Но сколько б ни спала, на кухне появлялась с лицом недовольным и угрожающе смотрела на мирно хлебавшего чаёк старика, словно это он был виновник её недосыпа. Седая, растрёпанная в длинной ночной рубашке с накинутым на плечи пуховым серым платком, в валенках с отрезанными голенищами, которые не снимала круглый год, она садилась напротив Данилы, наливала себе чаю, брала кусочек сахара и пила внакладку.

Сидели, молча, белее, чем за пятьдесят лет совместной жизни между ними всё уже давно сказано-пересказано было. Так только обронит кто-нибудь, мол, холодно сегодня. Да, холодно, не сразу откликнется другой. И бывало за целый день более и не скажут ничего друг другу.

Напившись чаю, дед Данила по давно установившейся привычке, шёл на улицу.

Было даже холоднее, чем представлялось из дому. Сухой, обжигающий ветер дул в лицо, не давая вздохнуть полной грудью. Данила озяб с первых же шагов, поднял воротник овчинного тулупа и плотнее натянул на голову ушанку. Путь его привычно лежал через двор, где стояла такая же пятиэтажка, в какой и он жил, с той лишь разницей, что к тутошней были с обоих концов пристроены ещё два небольших корпуса, вследствие чего дом напоминал букву «п», боковые планки которой были короткие, словно лапы у таксы. И двор был не такой куцый, как перед домом деда Данилы, детская площадка просторнее и садик, её окружавший тоже был достаточных размеров. А вдоль дома ещё и узкая полоска землицы тянулась, нечто вроде палисадника: и цветы тут росли, и кустики барбариса, и сирень роскошная пенилась в положенное для цветения время. Когда-то много, много лет назад, сразу после войны у такого вот куста сирени началось знакомство лихого парня Даньки Шемякина с милой застенчивой девушкой Тасей…

Сирень в этом дворе давно росла, почитай с тех пор, как Данила Иваныч с законной супружницей своей Татьяной Максимовной переехал в соседний дом-новостройку. Знакомясь с окрестностями, Данила Иваныч забрёл и сюда, увидел, словно белым дымом объятый сиреневый куст и вспомнил ту самую застенчивую девушку Тасю. Каждый раз потом, проходя этим двориком, погружался в воспоминания далёкой и безвозвратно ушедшей юности. И однажды дело даже до галлюцинации дошло: у куста сирени, что росла возле подъезда, увидел… Тасю!

Чтобы избавиться от наваждения, головой замотал, но видение не исчезало. Подошёл ближе – ёлки-палки, она, Тася и есть, разве что в годах прибавила! Оказалось, живёт она здесь, в этом доме, сирень эту сама посадила и выходила минувшей лютой зимой.

…Они решили пожениться, когда Даня вернётся из армии. Но клятв и обещаний молодому пылкому парню казалось мало, ему нужны были иные доказательства Тасиной любви, которые та представить ему была не готова. Он настаивал, она откладывала решительную минуту, словно собиралась духом. И когда в последний день Тася позволила лишь раздеть себя по пояс, Даня обиделся и, хлопнув дверью – свидание происходило на даче Тасиных родителей, – убежал прочь. На завтра проплакавшая всю ночь Тася пришла на сборный пункт ни свет, ни заря, но Даня даже не подошёл к ней, словечком не обмолвился на её слёзные просьбы понять и простить.

Он не выполнил ни ту, ни другую просьбу отчаявшейся девушки. Ни понял её, не простил. И не писал ей из армии назло, чтобы помучилась, как мучился он, безуспешно добиваясь её любви. Хотя письма её читал с удовольствием, они очень помогали в нелёгкой армейской службе. Когда же письма приходить перестали, обиделся ещё крепче, а после дембеля, не заезжая домой, подался с ребятами на Север, завербовавшись на рыболовецкий промысел. На берегу подыскал себе женщину из местных, не унывающую, ни на что не претендующую матросскую вдовушку и даже домой отписал, что, мол, собирается на ней жениться и обосноваться на Севере прочно. Написал так просто, под пьяную руку, с тем расчётом, чтобы Тася, узнав про намечавшуюся его женитьбу, примчалась бы сюда расстроить её. Тогда он, может быть, простил бы её.

Но письмо его всё погубило. Через год родители написали ему, между прочим, что Тася вышла замуж. Дане будто гарпуном грудь пробило, когда он прочитал это, и он только теперь понял, что натворил по собственной глупости. Первый порыв был ехать в Москву и умыкнуть Тасю от мужа. Однако гордость не позволила ему так поступить. Замуж вышла? На здоровье, он тоже женится! И через месяц действительно женился на матросской вдовушке. Правда вскоре развёлся и уехал домой.

… Помогая себе палочкой с резиновым набалдашником на конце, дед Данила обогнул угол соседского дома и вошёл во двор, по старой привычке тотчас же посмотрев в окна первого этажа возле ближайшего к нему подъезда: там жила Тася. Обычно она либо в палисаднике возилась, либо сидела перед подъездом на скамеечке. Если одна была, без подруг или мужа, Данила подсаживался к ней, а нет – кивал издалека, продолжая свой путь. Теперь её нигде не было, как не было четвёртый уже день. Не ровён час, прихворнула, подумал с опаской Данила. Что ж, дело-то наше стариковское, всё могло быть.

У подъезда её стояли какие-то незнакомые ему люди, двое высоких мужчин в пальто и шляпах и три женщины в темных платках на головах. Пока Данила пересекал двор, глядел на них, но угадать, кто они и зачем тут стоят не смог.

…Выйдя замуж, Тася переехала к мужу куда-то на окраину Москвы. Даня не стал разузнавать её новый адрес – к чему? Постарался забыть её, для чего вновь уехал, на этот раз с геологической партией в тайгу. Потом ловил на Камчатке крабов и лишь спустя семь лет вернулся домой уже женатым человеком.

И тут случай свёл его с Тасей. Встретиться в многомиллионном городе не просто, но они встретились, оказавшись каждый по своей надобности в одно и то же время в Измайлово, где Тася жила ещё в девушках. Без труда узнали друг друга, оба мало измелились, разве только возмужали.

Много лет спустя после той встречи, когда они уже стали жить в соседних дворах, Даня признался, что испытал тогда острое желание взять её за руку и увезти с собой, куда глаза глядят. Но – не решился, не понятно, откуда взявшаяся робость появилась, да и гордыня чёртова порушила вспыхнувшее было желание.

– Если б ты тогда позвал меня, я, не задумываясь, пошла бы за тобой куда угодно, бросила всё и пошла, – призналась опешившему от таких слов Дане Тася.

Всю жизнь потом корил он себя, что так глупо потерял самого дорогого человека. Жену свою Татьяну он не любил, женился как бы впопыхах, возраст уже был соответствующий, нельзя без семьи. Думал, стерпится – слюбится. Не слюбилось. Оправдывая себя, решил, что для мужика главное в жизни не какая-то там любовь, а работа, дело. С этим и жил. И вдруг эта неожиданная встреча в соседнем дворе.

…Дед Данила добрался, наконец, до булочной. Короче было идти другим путём, но вот уже долгих три десятилетия ходил он только так, через Тасин двор, в надежде увидеть её хоть мельком, издалека. В прежние года Татьяна, узнав, что за соседка живёт с ними рядом – выпивши, Даня проговорился, – задала муженьку перцу, даже пообещала у соперницы волосья повыдергать: баба она супротив Таси была габаритная, обещание своё исполнить имела силы.

Но сокрушавшийся над своим пьяным языком Данила пригрозил строго: ежели что бросит её к чёртовой матери, не посмотрит, что у них детей целый выводок. Татьяна укоротилась, угроза подействовала, но лёгкими скандальчиками Данилу нет, нет, да и угощала, словно напоминала тем самым: начеку, мол, стою на страже семейных интересов.

И муж Таси, прежде весьма приветливо здоровавшейся с другом детства жены, стал хмуро поглядывать на Данилу сквозь свои круглые, с толстыми стёклами очки. Неужто и он, удивлялся Данила, узнал каким-то образом про их единственную встречу с Тасей, о которой никто не должен был знать?

Однажды на исходе лета Данила сманил Тасю на прогулку в лесопарк, благо забот неотложных в этот день она была лишена: муж уехал в гости к брату в Сергиев Посад, и дети все были при деле. Углубились в самый дальний уголок парка, присели на поваленное дерево и принялись истово, словно подростки, целоваться. Потом Данила скинул с себя пиджак, расстелил его на пожухлой уже траве и за руку притянул на это ложе слабо сопротивлявшуюся Тасю…

Тася не скрыла от Данилы, что всегда любила его и продолжает любить до сих пор, но судьба такая им выпала не быть вместе.

– То не судьба виновата, то я, я, глупец, искорёжил жизнь и тебе и себе! – сокрушался

Данила.

– И моя вина в том есть, – отозвалась с грустью Тася.

Но от встреч, подобно этой, отказалась наотрез. Не могла она жить в обмане, ложь претила ей. Да и ни к чему: теперь уже ничего не изменить, не исправить. Это по тропинке лесной можно и раз пройти, и другой, и третий. А вот жизнь наново не пройти, не дано это людям.

Данила не желал мириться с таким положением дел и с жаром принялся уговаривать Тасю бросить всё и уехать вместе, куда глаза глядят. Но рассудительная женщина остудила его пыл, вернув с небес на землю грешную.

– От кого же мы уедем-то? Ты уж дед, у меня вот-вот дочка родит… Да и лет нам на двоих ровно сто. Прошло наше времечко и с этим надо смириться.

Позже, когда сильно захворала его младшая дочь, Данила понял, что Тася была права. Не будь его рядом, возможно девочка и не выжила бы.

…Хлеб видимо только что привезли, он был ещё тёплый. Особенно чёрный. Дед Данила взял его целую буханку и батон прихватил. Укутал их в шарф, снятый с шеи: хотелось это хлебное тепло донести и до Татьяны.

Шёл он сколь мог скоро, помогая себе палкой. Ветер переменился и дул теперь в спину, подгонял Данилу, словно тоже желая, чтобы он не слишком выстудил хлеб дорогой. Когда он свернул на ведущую к дому Таси улицу, остановился, обомлев. В знакомый двор въезжал автобус с чёрной поперечной полосой. Тяжелое предчувствие сдавило сердце деда Данилы. И он шибче зашагал за автобусом, повторяя: нет, не может быть! Всего четыре дня назад виделись-то!

Траурный автобус стоял у Тасиного подъезда… У Данилы достало ещё сил взойти на детскую площадку и присесть на скамеечку, обзор с которой ничто не загораживало. У подъезда стояло уже много людей, разбившись на небольшие группки, они тихо переговаривались о чём-то, женщины прикладывали платки к глазам, мужчины сосредоточенно хмурились и в нетерпении поглядывали на двери подъезда.

Дед Данила догадался, чего они ждут, очевидно, вот-вот должны были выносить гроб. И тут же спасительная мысль вошла ему в ум. На третьем этаже в этом подъезде хворая старушка жила, старая-престарая, ещё старее, чем они и Тасей. Вспомнив это, Данила чуток приободрился. Но не успела отрадная догадка в голове прижиться, как из распахнувшихся дверей подъезда двое мужчин вывели еле волочившего ноги мужа Таси…

Потом вынесли гроб, красный, с чёрными лентами по углам. Дед Данила хотел было приподняться, поглядеть на неё в последний раз. Но ноги у него совсем ослабели, он не смог встать, даже опершись на палку. И с досады на немощь свою из глаз его покатились слёзы.

– Тася, Тасенька моя, – прохрипел надтреснутым голосом старик, – куда ж ты уходишь-то? Как же я без тебя-то теперь?

Гроб, укрыв крышкой, вложили во чрево траурного автобуса, провожавшие покойницу люди быстро расселись в его салоне, и уже через пару минут никого во дворе не было. Только сиреневый куст, некогда высаженный Тасей, вздрагивал на ветру голыми промёрзшими ветками, словно оплакивал покинувшую его заботливую хозяйку.

Дед Данила неподвижно сидел на скамейке, возле ног его валялась сумка с хлебом. Он обронил её, но не заметил этого. Он неотрывно смотрел на окна в первом этаже, за которыми ещё так недавно жила Тася. А теперь её там не было, её увезли куда-то далеко-далеко, увезли, чтобы закопать в землю. А он, старый дурень, даже толком проститься с ней не сумел. Нужно было покричать кого-нибудь, пусть бы помогли, подвели к гробу-то. Ведь в нём Тася лежала, его Тася! Господи, больно-то как, как больно!

Небо нахмурилось, позёмка закружила сильнее, окреп и ветер. Дед Данила не ощущал ни холода, ни пронизывающего ветра, он словно забыл обо всём, что его окружало, и неотрывно смотрел на сиреневый куст, возле которого видел Тасю, молодую, красивую, весёлую. Она улыбалась ему и подзывала к себе взмахом руки.

– Я приду, Тасенька, – прошептал Данила. – Скоро приду. И мы уже больше никогда не расстанемся с тобой, никогда…

Снежинка на ладони

С сентября на даче не жили. Лишь изредка наведывался кто-нибудь из Решетниковых проверить, всё ли в порядке: дачи в посёлке часто грабили. Впрочем, вряд ли кто позарился бы на их барахлишко. Старый чёрно-белый телевизор «Темп», несколько байковых одеял, да кое-какая летняя одежонка, годная разве что для огородного пугала – вот и всё богатство. Опасались иного: как бы бомжи не поселились в пустом доме. Такое тоже не редко бывало по зимнему времени.

Чаще других обязанности проверяющего ложились на плечи среднего из братьев Решетниковых, 42-летнего Игоря. Старший, Аркадий, по характеру работы большую часть времени проводил в командировках. А что касается младшего брата, Петра, то Игорю легче было самому съездить лишний раз, чем уговорить на поездку этого беспробудного лентяя. Родители же братьев в силу преклонного возраста в помощники не годились.

Однако уберечься от неприятностей всё же не удалось. Солнечный и тёплый сентябрь сменил пасмурный, в иные ночи почти по-зимнему студёный октябрь. И как-то раз в двадцатых числах его Решетников, приехав на дачу ранним, дышавшим морозцем утром, уже от калитки заметил разбитое стекло на террасе, а, зайдя внутрь дома, обнаружил многочисленные следы пребывания непрошенных гостей.

Осторожно, чтобы не обрезать руки, вытащил торчавшие в раме осколки стекла, сложил их на стоявший возле дверей столик, окошко забил куском фанеры, отпилив нужный размер от большого листа, находившегося в сарае. Затем отдохнул полчасика от трудов праведных. И – отправился в обратный путь.

О происшествии на даче Решетников сообщил братьям. Те в меру повозмущались, но ничего дельного не предложили. Как и своей помощи. Старший готовился к очередной командировке, а младший…

– И ты – наплюй. Тебе, что больше всех надо? – сказала Алёна, жена Игоря, симпатичная женщина слегка за тридцать находившаяся на пятом месяце беременности.

– Ну что ты такое говоришь! – возмутился Игорь. – Эту дачу ещё дед строил. Знаешь, каких трудов она ему стоила?!

– Сходи-ка лучше за хлебом, – не стала вступать в бесполезную полемику Алёна. – И кстати Серёжку домой гони: весь день с улицы не уходит!

На следующий раз всё повторилось. Опять вдребезги разбито стекло на террасе, опять комната забросана окурками. Что было делать? Обращаться в полицию? Толку-то от них! Самому дождаться пришельцев? В этом случае неплохо было бы хоть чем-то вооружиться. Кто знает, сколько их и так ли уж они безобидны?

Решетников снова забил фанеркой выбитое окно. Уезжая, оставил неизвестным взломщикам короткую записку, в которой просил не бить больше стёкла, а воспользоваться ключом, «…лежащим под ковриком при входе. А соберётесь уходить, пожалуйста, закройте двери». «Сам закроешь, не барин», – прочёл он написанный корявым почерком ответ, когда приехал на дачу в ближайший выходной.

Был он на этот раз вооружён, у приятеля одолжил стреляющий резиновыми пулями пистолет. Впрочем, по его виду враз не определить было, какими пулями он заряжен. На это Решетников и рассчитывал в случае чего.

Прождал он часов до семи, а в начале девятого, не солоно хлебавши, отправился домой: гости так и не явились. Почти на ощупь пробираясь к калитке, Решетников заметил на соседнем участке свет в окне дома. Может, это его бывшие квартиранты место дислокации поменяли, почуяв неладное?

* * *

Он сошёл с электрички и знакомым маршрутом отправился на дачу. Утро было солнечное с хорошим бодрящим морозцем. Вдоль заборов утопавших в пышных сугробах, вилась узкая, плохо утоптанная ещё тропинка. Дачные домики, словно толстыми белыми перинами были укрыты снегом. Ветви деревьев, густо припорошенные инеем, напоминали собой морские кораллы. Было тихо. Белое безмолвие лишь изредка нарушал птичий гомон да пронзительные свистки вечно спешащих электричек.

Решетников не был на даче около месяца, с того самого дня, когда, карауля бомжей, провёл много часов в стылом доме в бесполезной, как оказалось, засаде. В результате заболел, провалявшись с высокой температурой почти две недели. Потом Алёна неважно себя чувствовала, а в довершение всего Серёжка рассопливелся. Так незаметно месяц и пролетел.

Калитка чуть не до ручки была завалена снегом. И пытаться нечего было, открыть её. Решетников перекинул через высокий забор сумку – она мягко, с лёгким хрустом упала на той стороне. Затем, подпрыгнув, ухватился за край забора, сбив с него аккуратную полоску снега. Подтянулся, закинул ногу и, сделав небольшое усилие, оседлал забор. Отдышавшись, сиганул вниз, в высокий пушистый сугроб, ушёл в него по колено и, счастливо засмеявшись, рухнул на спину, раскинув руки. Холодная, колючая пыль тотчас же забилась за воротник, ошпарила лицо, заложила уши. Решетникову вдруг вспомнилось детство, возведённые во дворе снежные крепости, длинные траншеи, прорытые в огромных, в два, а то и в три его роста сугробах…

Он встал, отряхнулся, выудил из снежного озера сумку и направился к дому.

Дверь на террасе была заперта, разбитых стёкол не наблюдалось. Правда, пропал ключ, лежавший под ковриком. Но это – беда не великая, у него имелся запасной.

В комнатах оказалось холоднее, чем на улице. Окна сплошь затянуты были причудливыми ледяными узорами, на потолке в некоторых местах крупной солью проступил иней. Хорошо бы, конечно, растопить печку, погреться. Но возни-то сколько! Надо лезть открывать заслонку, добывать где-то дрова… Нет, овчинка выделки не стоит. Он же недолго собирался здесь пробыть. Убедился, что всё в порядке – сейчас можно и назад.

Где-то неподалёку, разорвав стылую тишину, пролаяла раз-другой собака. И – смолкла. Зябко, видимо, и ей, бедной, сделалось. Но почти тут же опять голос подала, совсем близко уже. Решетников, продышав на замёрзшем окне маленькую лунку, посмотрел на волю: может, какая приблудная псинка, учуяв дух человеческий, просится погреться? Но толком ничего разглядеть не удалось.

Он спустился с крыльца, по искрившейся снежной целине обогнул угол дома и остановился. Сквозь редкие зубья невысокого забора, разделявшие дачные участки, метрах в десяти по ту сторону он увидел сидевшего на складном стульчике за мольбертом человека. Одет он был в стёганную тёмно-синюю куртку с капюшоном, отороченным ворсистым серым мехом, в стеганые штаны такого же цвета, заправленные в высокие валенки. Лица его Решетников разглядеть не мог, он сидел к нему спиной. На мольберте был укреплён небольшой подрамник с холстом. Рядом на подставке лежали серебристые тюбики красок с разноцветными колпачками и разновеликие кисти. Огромная чёрно-серая овчарка подбежала к забору как раз напротив того места, где остановился Решетников, и залилась яростным лаем.

Он отпрянул за угол дома, а вскоре и вовсе вернулся в дом, гадая, кто бы это мог быть? Подошёл к окну в дальней комнате, через которое наиболее полно был виден соседский участок, та часть его, которая интересовала сейчас Решетникова. На удивление легко распахнул первую раму, затем хорошенько прогрел квадратик стекла на второй. Человек по-прежнему сидел за мольбертом, пристально смотрел на полотно, поднося время от времени, кисть к некоторым местам его. Овчарка, успокоившись, лежала у ног хозяина, зорко и внимательно оглядываясь по сторонам: сторожила на совесть. Решетников так и не смог разгадать, кто был этот человек? За хозяевами дачи, Глотовыми, людьми пожилыми, склонность к рисованию он никогда не замечал. Как, впрочем, и за их детьми. Внуки же Глотовых были ещё крохотные. Может быть, какой-то родственник напросился к ним на зимнее житиё?

И в этот самый момент, предполагаемый родственник Глотовых поднялся со своего стульчика, повернулся и превратился в… родственницу. Из отороченного ворсистым серым мехом капюшона на мир сквозь большие очки, покоившиеся на носике-кнопке, смотрели миленькие светлые глазки… Впрочем, весьма солидное расстояние, отделявшее художницу от Решетникова и препятствие в виде слегка замутнённого оконного стекла скрадывали многое из её облика, и он вполне мог принять желаемое за действительное. Возможно, на самом деле она не была столь мила, как рисовало Решетникову его воображение.

Незнакомка тем временем отправилась к дому, забрав с собою мольберт и подрамник с холстом. И до тех пор, пока Решетников, окончательно замерзнув, не собрался уезжать, больше не появлялась на улице. Это позволило ему сделать вывод, что, по крайней мере, сегодняшнюю ночь она собирается провести в пустынном посёлке…

Всю долгую рабочую неделю Решетников почему-то думал об этой смелой женщине. А в ближайшую субботу ранним утром, под недовольное ворчание Алёны, опять укатил на дачу…

Со станции шёл путями окольными, с тем, чтобы непременно пройти мимо соседского участка. Может очаровательная художница вновь сидит за мольбертом?

Нет, сейчас её не было. Но из широкой, сложенной из красного кирпича трубы дома в высокое хрустальное небо убегала струя седого, как борода былинного старца дыма.

Калитка была завалена снегом ещё с прошлого раза, и теперь сугроб не убавился, а, напротив подрос. Видимо метель погуляла на славу. Как и в прошлый раз Решетников перемахнул через забор, спрыгнув в ватный сугроб. Молодая берёзка, стоявшая возле террасы, согнулась в три погибели под толстым слоем снега и даже, кажется, тихонько постанывала от непривычной тяжести. Решетников, точно волшебным посохом, коснулся рукой веточек юной красавицы; берёзка, ободрённая помощью, встрепенулась, вмиг скинула с себя непосильную ношу и словно засмеялась от радости, благодарно помахивая голыми тонкими веточками своему спасителю.

Решетников взошёл на крыльцо и, открыв дверь, оказался в промёрзшем насквозь доме. Следов непрошенных гостей нигде не наблюдалось, они, видимо, ушли окончательно. Может быть, даже благодаря соседке-художнице и её верному псу. Сняв перчатки, он вытащил из сумки тайком от Алены, прихваченные жестяную кружку и кипятильник. Наполнив кружку осколками льда – вода в ведре, стоявшем на террасе, давно превратилась в лёд, – положил в неё кипятильник и, чтобы не замёрзнуть, стал прохаживаться по скрипучим половицам комнаты.

Вскоре послышался знакомый лай собаки. Сбежав с крыльца и завернув за угол дома, чуть не по колено, проваливаясь в снег и с трудом вытаскивая ноги, Решетников, осторожно выглянув, увидел незнакомку, как и в прошлый раз сидевшую на складном стульчике за мольбертом. Одета она была в ту же тёмно-синюю стёганую куртку с капюшоном, отороченным ворсистым серым мехом. Собака, насколько успел заметить Решетников, что-то вынюхивала под снегом в другом конце участка и его появления учуять пока не могла.

Понаблюдав за ней ещё какое-то время, он вернулся в дом. И весьма кстати. Вода в жестяной кружке уже давно вскипела. Решетников бросил в кипяток несколько щепоток зелёного чая, тоже прихваченного с собой, и прикрыл кружку плоской дощечкой. А несколько минут спустя уже пил небольшими глотками крепкий, хорошо настоявшийся чай, отогревался. Допив всё до последнего глотка, он вышел на участок. Стараясь быть замеченным соседкой, но, делая вид, что сам не подозревает о её присутствии, Решетников, насвистывая популярный мотивчик, не торопясь, отправился в сарай. Там пошумел изрядно, бросая на обледенелые доски пола то ящик, то жестяную банку, то слесарный инструмент.

Шум привлёк внимание овчарки. Яростно лая, она, утопая по грудь в мягком снегу, подбежала к забору, отделявшему один участок от другого – Решетников сквозь крупные щели сарая видел это. Видел и слышал он, как хозяйка собаки, отложив кисти, тщетно пыталась унять её. Взяв совершенно не нужную ему жестяную банку, где некогда купались маслины, Решетников вышел, наконец, из сарая, плотно заложив некрепкие двери его засовом и повесив большой амбарный замок. Собака, увидев чужака, зашлась в ещё более яростном лае. И художница вынуждена была уже встать и, подойдя к ней, взять за ошейник. Приказав ей замолчать – собака на удивление легко подчинилась, – она, мило улыбнувшись, попросила у Решетникова извинение.

– Ну что вы! – великодушно «простил» он выходку её четвероногого друга. – У вас прекрасный защитник! Кстати, что это за порода?

Разговорились…

Собака, оказавшаяся пятилетней восточно-европейской овчаркой по кличке Джерри, внимательно следила за каждым движением Решетникова – разговаривая, он по привычке немного помогал себе руками, – готовая, если что, броситься на защиту своей хозяйки. Но той, кажется, защита не требовалась. Джерри несколько раз вопросительно поднимала на неё свои чёрные, как угольки глаза, но соответствующей команды не получала. Смирившись с этим, она тяжко вздохнула, выпустив из ноздрей мощные струи белого пара, и в ожидании развития событий уселась на задние лапы у ног хозяйки. Однако долго беседовать стоя в снегу дело не благодарное. Собеседники вскоре озябли. Решетников, проявив инициативу, пригласил свою новую знакомую (её звали Надеждой Алексеевной, Надей позволила она ему так себя называть) в гости, приманивая, зелёным чаем. Но аргументы Нади оказались весомее: хорошо протопленная печь. Сговорились так: её печь, его чай.

– А ваш Джерри возражать не станет против моего визита? – косясь на огромного чёрно-серого пса, спросил Решетников. Та, услыхав своё имя, навострила уши, поднялась с задних лап и глухо зарычала, вопросительно поглядывая на хозяйку.

– Всё в порядке, Джерри, это – друг, – успокоила её Надя, указательным пальцем поправляя сползшие на кончик маленького вздернутого носика очки. А потом, когда Решетников уже ступил на чужую территорию – опять пришлось, как мальчишке, лезть через забор! – собака подошла к нему, деловито обнюхала, и только получив от хозяйки ещё одно подтверждение, что это друг, успокоилась. Позволила себя погладить, а затем умчалась в другой конец участка по своим делам.

Решетников и Надя, прихватив с собой складной стульчик и мольберт, вошли в дом, предварительно на крыльце стряхнув с помощью веника снег, налипший на обувь. Скинув на прохладной терраске куртки и шапки, вошли в жаркую, чуточку душную даже комнату, начинавшуюся сразу за оббитыми дерматином дверями.

Несмотря на то, что Глотовы были давними соседями Решетниковых, Игорь был в этом доме впервые. Он очутился в небольшой, почти квадратной комнатке, посередине которой стоял овальный, покрытый коричневой скатертью стол. Над столом на длинном шнуре свисал с оклеенного плотной желтовато-серой бумагой потолка розовый абажур. В комнате находилась ещё высокая кровать с железными спинками, массивный двухстворчатый шкаф тёмного лака и несколько стульев разного фасона и цвета. Пёстрые ситцевые занавески на окнах были наглухо задёрнуты. Надя щёлкнула выключателем, и ярко-жёлтое пятно света упало на центр стола, углы комнаты при этом погрузились в уютный полумрак.

Узкая дверь с двумя стеклянными оконцами вела из комнаты на кухню, где виднелась белая спина печи. Оставив на время гостя, Надя вышла готовить чай.

– Можно мне пока посмотреть ваши картины? – слегка повышая голос, спросил Решетников, заметив прислонённые к стене недалёко от шкафа несколько полотен.

– При таком свете вы ничего не увидите, – возразила Надя. – И потом там не всё ещё окончено.

– И всё-таки?

На полотнах были изображены в основном зимние пейзажи. И хотя Решетников слабо разбирался в живописи, ему очень понравилось. Одетые в белые шапки, чуть покосившиеся домики, раскидистые деревья, покрытые инеем, высокие, сахарные сугробы, искрившиеся под ярким зимним солнцем – всё это было как живое. Своё восхищение он выразил Наде, вернувшейся, наконец, из кухни с чайником в одной и стаканами в другой руке.

– Спасибо, – мило улыбнувшись, поблагодарила она.

За дверью несколько раз пролаяла собака, просясь в дом. Вбежав, она мельком оглядела Решетникова и, словно сказав: а, и ты тут! – легла на коврик у входа на кухню.

Сели за стол. Падавший от абажура свет позволял Решетникову видеть руки Нади, красивые, с длинными тонкими пальцами. Из неспешной беседы он узнал, где Надя училась «на художника», о выставках, в которых довелось ей поучаствовать, о её предпочтениях в живописи.

Решетников в свою очередь признался, что к людям искусства всегда относился с огромным пиететом, что в молодости даже пытался писать стихи. Как позже выяснилось, необходимым талантом для этого он, к сожалению, не обладал и, распрощавшись с мечтой о покорении поэтического Парнаса, направил свои стопы в технический вуз. А спустя несколько лет, некогда бредивший поэзией юноша, превратился в обыкновенного чиновника, подытожил свой недлинный рассказ Решетников.

– Наверно, в каждой работе есть творческое начало… – высказала предположение Надя, поставив стакан на блюдце и обхватив его ладонями, точно старалась их согреть.

– Да уж кто-кто, а чиновники, сплошь творцы! Такого уже натворили в стране… – засмеялся Решетников. И попросил: – Расскажите-ка лучше о ваших работах. Мне особенно понравилась вон та, с елью на переднем плане. А какая ваша любимая?

Разговаривали долго, так долго и увлечённо, что не заметили, как за окнами, наглухо задернутыми лёгкими ситцевыми занавесками, стемнело. Решетников засобирался домой. Подсвечивая небольшим карманным фонариком, свет от которого тусклым оранжевым

пятном ложился на снег, Надя провожала своего гостя. Темень была – хоть глаз коли. Сбежавшая со ступенек Джерри тотчас же растворилась в темноте, как кусок сахара в чашке чёрного кофе. Решетников возвращался тем же путём, что и пришёл: через забор. Когда, увязая в сугробах, добрались до него, из темноты вынырнула Джерри, видимо, тоже желавшая попрощаться со своим новым знакомым.

Спрыгивая на свою территорию, Решетников зацепился полой куртки за что-то и упал лицом в снег. Джерри подбежала к забору и, сочувственно заскулив, завиляла хвостом, не зная, чем помочь. Надя, с помощью фонарика тщетно пытаясь хоть что-то разглядеть в кромешной тьме, спросила, в чём дело? Решетников, проворно поднявшись на ноги и наскоро отряхнувшись, заверил её, что с ним всё в порядке.

– Я приеду в следующую субботу, – сказал он. – Вы ещё будете здесь?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.