Хизер Критчлоу
Убитые девушки

Heather Critchlow

Unsolved

Оригинальное название: UNSOLVED © Heather Critchlow 2023

© This edition is published by arrangement with Johnson & Alcock Ltd. and The Van Lear Agency, 2023

Изображение на обложке: © Marko Nadj

© ООО «Клевер-Медиа-Групп», 2024

* * *

Пролог

Лейла, 1986

Лейла прижимается щекой к каштановой шерсти лошади. От нее исходит такое умиротворяющее тепло! Она такая мягкая, так нежно ласкает кожу! Руби, стремясь скорее оказаться на просторе, уже возбужденно подрагивает и переступает с ноги на ногу, нетерпеливо отбивая копытами по гравию нечеткую дробь. Почти прижатая к частоколу, Лейла толкает ее в бок, пытаясь отодвинуть подальше от изгороди. И ощущает затаенную энергию кобылы, которая пока сжата, как пружина, но способна в любой момент сорваться наружу. Вспыльчивая, готовая продемонстрировать норов любому, кто вздумает гнуть свою линию, Руби в прошлом даже покусывала наездников. Но Лейле понятна ее импульсивность. Бывают дни, когда ей тоже хочется всех покусать. Да что там покусать – разодрать на мелкие-мелкие кусочки. Только бы вырваться, выгрызть себе путь к свободе.

Подтянув подпругу, Лейла запрыгивает в седло – изящно, без усилий. Стивен много раз ей говорил, что она выглядит на лошади настолько естественно, как будто родилась в седле. Правда, в последнее время к его восхищению примешивается что-то еще – то ли обида и негодование на то, как Лейла с ним обходится, то ли зависть из-за того, что есть одно место, где девушка ощущает себя счастливой и без него.

Лейле не приходится сжимать ногами бока лошади. Ей довольно взять поводья и подать кобыле мысленный сигнал: «Вперед!» Руби тотчас выбегает рысью со двора. А Лейла наслаждается ощущением ее силы и уверенности. Кажется, всего одно касание – и они обе взмоют в небо и обретут желанную свободу.

Но в этот момент из-за угла хлева появляется Джим с двумя охапками сена – по одной на каждом плече. Игривый ветерок отрывает от них мелкие пучки и разносит по сторонам.

Лейла так надеялась улизнуть с фермы до возвращения парня! Не вышло.

– Лейла, подожди! – выкрикивает Джим.

Его лицо снова темнеет от гнева. Джим сердится из-за того, что Лейла оставила его выгребать навоз из хлевов и скирдовать сено. Однако девушка уверена: он злится на нее не только из-за этого. Слова парня все еще звучат эхом в ее голове: «Ты динамщица, Лейла. Только дразнишь, но не даешь». Лейле вновь становится не по себе, внутри все сжимается, но она поворачивается в седле и машет Джиму, притворяясь, будто не расслышала оклика. Сегодня у нее нет времени на Джима. У нее ни на кого из них нет времени.

– Зараза, – сплевывает парень.

Но Руби набирает ход, и брошенное в сердцах слово догоняет Лейлу уже вялым и неразборчивым набором звуков.

На вершине тропы девушка останавливается – оглянуться на открывшийся вид. Руби рвется вперед, но всадница, натянув удила, удерживает нетерпеливую кобылу на месте. За двадцать один год, проведенный Лейлой среди этих холмов, пейзаж никогда не оставался статичным. Вот и сейчас глаза девушки различают за конюшнями тучи, несущиеся над лоскутным ландшафтом сельского Абердиншира, и пурпурный отсвет на горизонте: где-то вдалеке поливает дождь. Теперь, когда она на воле, Лейлу охватывает трепет при мысли о том, что ее ждет впереди.

Девушка обводит взглядом двор. И, удостоверившись, что за ней никто не наблюдает, направляет Руби к лесу, заставляя ее ускориться и перепрыгнуть через канаву и ограду с колючей проволокой. Когда лошадь взмывает в воздух в почти вертикальном подскоке, у Лейлы перехватывает дыхание. От опасности сердце на миг замирает. Но стоит Лейле скрыться от чужих глаз, и оно тоже пускается вскачь, подпрыгивая в бешеном ритме.

Они с Руби петляют между тесно растущими деревьями – по тропе, которая и на тропу-то не особо похожа: ею пользуются лишь они вдвоем. Дремучий, почти первозданный лес наполнен переливчатыми мхами – ярко-зелеными и мягкими там, где они покрывают толстым слоем камни и валуны. Ветви усеяны лишайниками, как будто некая подземная река внезапно изверглась наружу и развесила на них свои водоросли. С деревьев каплет влага, воздух кажется живым. Такое впечатление, словно все здесь, сговорившись, толкает девушку вперед, стремится одурачить ее, сбить с толку. Или с верного пути? При этой мысли Лейла содрогается.

Но тут Руби фыркает и трясет головой, требуя отпустить натянутые поводья. И странное предчувствие покидает наездницу. Копыта кобылы немного скользят на сырой земле, и Лейле приходится сосредоточиться – следить за тем, чтобы лошадь не споткнулась о корягу или о ствол поваленного дерева.

Когда все это остается позади, дыхание Лейлы выравнивается, и ее внутренняя потребность держать от всех оборону заметно притупляется. Шаг лошади становится легче, и они, слившись вместе в едином порыве, наконец воспаряют, удаляясь от вещей и людей, которые пытаются их удержать, приземлить и подчинить себе.

Лейла бросает взгляд на часы. Еще час до того, как ей нужно быть там, и при этой мысли ее охватывает сладкое волнение. У нее есть время, чтобы привести лошадь к опушке леса, а там она даст Руби волю, и та помчится дальше, по обширным полям, взрывая копытами мягкую почву. От галопа грудь девушки пронзает страх, ветер разъедает глаза до слез, струящихся по щекам, и тогда она на время забывает и о своем месте в этом мире, и о клетке, что становится для нее все более тесной и душной. Остается только движение, и ничего больше.

Уже затемно Руби возвращается на конный двор: без всадницы, в явной панике. Копыта кобылы нервно топчут землю, шерсть потемнела от пота, глаза бешено вращаются, изо рта брызжет пена, а тело сотрясается от дрожи. Выбежавшие из конюшни люди бросаются к ней.

Джим хватает повод, но Руби вырывается, пятится и испускает пронзительный крик от жуткой, нестерпимой боли. И только тогда все замечают на ее задней ноге глубокую рану: из подколенка сочится кровь. Вчетвером им удается загнать кобылу в конюшню, но в полночь принимают решение усыпить лошадь, потому что приблизиться к себе Руби никому не дает. Позже принимается и другое решение – прекратить поиски Лейлы.

Глава первая

Западный Мидленд

Кэл

Свернув на окруженную полями грунтовку, ведущую к дому, Кэл останавливается. С этой точки открывается хороший обзор, и в дымчатых лучах заходящего солнца все предстает идиллическим, умиротворяющим. Свет в студии Элли не горит. Необычно. Она всегда там, расцвечивает яркими мазками огромные полотна; ее лоб нахмурен, а разум всецело подчинен искусству, когда она готовится к очередной выставке или выполняет случайный корпоративный заказ. Элли такие заказы не в радость, и Кэл это знает, но в последнее время именно эти подработки жены позволяют им держаться на плаву.

Неохотно включив передачу, Кэл медленно подъезжает к дому с террасой в американском стиле, в который они оба влюбились с первого взгляда. Элли была уже на большом сроке беременности, носила под сердцем их дочь. И тогда этот дом показался обоим олицетворением их надежд и мечтаний.

Не успевает Кэл вылезти из машины, как из дома выскакивает Ракета: лабрадор виляет хвостом, льнет к нему всем телом, норовя лизнуть. Хоть кто-то рад его видеть! А в доме тишина, и она заставляет сердце Кэла сжаться – это чувство обреченности охватывает его всякий раз, когда по приезде домой он не видит или не слышит жену и дочь. За прошедшие шестнадцать лет его страхи свелись к обрывочным воспоминаниям из прошлого, но они возвращаются, и Кэл не знает, как избавиться от них.

– Элли? Кристина? – окликает он, следуя за собакой на кухню. И расслабляется, увидев жену за столом, пусть и не в лучшем расположении духа.

– Где ты был? Ты получил мои сообщения?

– Прости… – Он постоянно извиняется в последние дни. – Я был в библиотеке. Готовился к… завтрашнему дню. И поставил телефон на беззвучный режим.

По лицу Элли пробегает страх.

– Ты опять с ним встречаешься. – Ее голос дребезжит от недоверия.

– Я должен. – Поставив сумку, Кэл делает глубокий вдох и пытается сохранить над собой контроль. – Я не могу взять и все бросить. Попытайся понять меня, Эл.

Такой шанс журналисту выпадает порой раз в жизни. Но это нечто большее. Возможность понять. Он не должен останавливаться. И уже не может остановиться…

– Господи, Кэл! Я думала, ты послушал меня. – Щеки Элли розовеют, глаза наполняются слезами. А Кэла поражает то, что он не ощущает ее страдания, словно наблюдая за ним на расстоянии. – С тех пор как стали приходить эти письма, ты сильно изменился. Меня это очень пугает.

Но это не просто письма. Это расследование, «кроличья нора», свободное падение в кромешную тьму. Элли привыкла быть его защитницей, но на этот раз она не поддерживает мужа. А в его мозгу засели сцены преступлений, в ушах звенят пронзительные крики, перед глазами то и дело возникают изувеченные тела. Они теперь с ним постоянно и требуют ответов.

– Потому что я пропустил открытие твоей галереи? Я же извинился. Мне правда жаль, что так вышло.

Глаза Элли темнеют от обиды.

– Дело не только в этом, Кэл. Ты изменился. Ты стал другим. Пожалуйста, не ходи, не встречайся с ним завтра. Довольно!

– Я должен пойти. И ты это знаешь. – Кэл отворачивается, обескураженный внезапной вспышкой раздражения. Вообще-то он мягкий, подчас даже кроткий; вспыльчивость никогда не была ему свойственна. Откуда она вдруг взялась? Или в нем действительно говорит другой человек? Слова Элли вывели его из себя. – Всего несколько встреч, и я с этим закончу.

– А если к тому времени будет… слишком поздно?

– Что? – Кэл, резко повернувшись, вглядывается в лицо Элли. – Ты ведь так не думаешь.

Голос Элли срывается, она прячет лицо:

– Я уже не знаю, что думать, Кэл. Ты на себя не похож. Ты даже не поинтересовался у меня, почему я пыталась связаться с тобой.

– Извини… Что случилось?

– Крисси… Она пропала по дороге из школы.

– Что? – Сердце в груди Кэла заходится бешеным стуком: в его мире исчезновение человека чревато ужасными последствиями.

– Все в порядке. В итоге она вернулась домой. Прошла пешком полпути… Она наверху, но не выходит из своей комнаты. Я просто…

В голосе жены сквозит нервное напряжение: их дочь никогда не была трудным ребенком, и никто не знает, как реагировать на перемены в ее поведении. В шестнадцать Крисси замкнулась в себе, и любые попытки выяснить, что за проблемы волнуют дочь, только усиливают ее скрытность. Девушка не желает делиться с родителями своими секретами.

– Она хоть что-нибудь сказала?

– Нет, – мотает головой Элли, а по ее щеке уже стекает слеза. Жена быстро отворачивается и украдкой смахивает ее, как будто больше не желает делиться с мужем своими переживаниями.

«Может, обнять ее?» – проносится в голове Кэла. Это ведь так просто. Но пропасть между ними заставляет его лишь спросить:

– Может, мне попробовать с ней поговорить?

Кэл не хочет ничего предпринимать без позволения Элли: он чувствует, что утратил право что-то решать, раз его не было рядом с женой, когда он был так нужен, необходим ей.

Элли вздыхает с печалью и безнадежностью, которые Кэл старается не замечать.

– Попробуй, – прикусывает она губу. – Только, мне кажется, о школе лучше не упоминать.

Направившись к лестнице, Кэл слышит, как за женой захлопывается задняя дверь. На мгновение Кэл замирает у подножия лестницы. Его глаза застилает чернота, в голове мерцают и гаснут образы. Кэл пугается: они появились из ниоткуда.

Немного успокоившись, он поднимается наверх и тихо стучит в дверь дочкиной спальни. Раньше из нее всегда доносились то музыка, то болтовня, то звуки видео из YouTube. А сегодня там гнетущая тишина. Может быть, ему все-таки удастся вытащить дочь из спальни и они проведут вечер вместе, займутся чем-нибудь, изгонят эту сгустившуюся вокруг них и в них темноту? Кэл всегда умел достучаться до дочери – у них была особая связь.

– Уходи, мама.

– Это не мама, это я.

Не дождавшись ответа, Кэл спрашивает:

– Можно мне войти? – и медленно поворачивает ручку. – Раз ты не говоришь мне «нет», я вхожу.

Кэл быстро входит в комнату, и у него мгновенно перехватывает дыхание: Крисси сидит на кровати, обхватив руками колени и обратив к нему бледное лицо, на котором читается вызов. Живая реинкарнация другой девушки.

До чего же дочь похожа на Марго! Потрясающе похожа. Кэлу остается лишь изумляться силе генетики, когда он смотрит на волны рыжеватых волос, обрамляющие лицо дочери. И мысленно возвращается в прошлое – когда ему было всего девять лет и вскоре предстояло лишиться сестры.

Кэл устремляет грустный взгляд на стул у кровати. Раньше он всегда был свободным, «ждал папу» – Крисси нравилось, когда он, набросив на колени одеяло, теребил в руках ее любимую (на тот момент) мягкую игрушку. А теперь стул завален ворохом бумаг и скомканной одеждой.

– Я занята, пап.

– Дела есть всегда, а пообщаться?

Крисси только еще больше насупливается – ни намека на смягчение.

«Это неизбежно, – убеждает себя Кэл, садясь на кровать, хотя Кристи от него отворачивается (совсем как ее мать чуть ранее), – все дочери рано или поздно отдаляются от отцов. Это ничего не значит».

Он делает глубокий вдох и медленно выдыхает. Боится сказать что-то не то.

– Ты сегодня заставила поволноваться маму.

Не то…

Крисси фыркает:

– Маму, но не тебя. Потому что ты даже не отвечал на телефонные звонки и эсэмэски.

Кэл ощущает тягостное стеснение. Все это чересчур тяжело. Он не испытывал ничего подобного, с тех пор как пропала Марго. Еще миг – и его охватывает дикое желание закричать, встряхнуть дочь, пробиться к ней хотя бы так. И это пугает Кэла. Он не хочет уподобляться собственному отцу.

Кэл сдерживается и не кричит. Вместо этого он открывается дочери, чего не смог сделать в беседе с женой.

– Прости меня, – говорит он, – это из-за серии убийств, над которой я работаю. Они не выходят у меня из головы.

Некоторые жертвы были ровесниками Крисси. Схвачены по дороге в школу или домой, запуганы, замучены и брошены. Их образы отпечатались в его мозгу, как эпизоды из страшного фильма. Кадры узких запястий, связанных веревкой, от которой остаются следы на коже. Кэл сглатывает.

Крисси смотрит в окно, ее взгляд блуждает по багряным листьям бука, затеняющего боковой фасад дома. Несмотря на собственное состояние, Кэл понимает: с его дочерью не все в порядке.

– Что с тобой? Что происходит? Не в твоих привычках возвращаться из школы пешком.

Крисси резко поворачивает голову:

– Откуда тебе знать, что в моих привычках, а что нет? Ты меня не знаешь. Теперь уже совсем. – Кристи впивается в отца взглядом. В ее изумрудных глазах стоят слезы, которые девушка силится сдержать.

Кэл пугается этого взгляда. У него такое чувство, будто он подвел свою дочь, обманул ее ожидания. Только вот какие – ему неведомо.

– Я хочу помочь.

– Тогда оставь меня в покое, – отчеканивает в ответ Крисси и снова отворачивается, сосредотачивая взгляд на дереве, защищавшем ее с самого детства.

Кэл не знает, что делать дальше. Несколько секунд он сидит по инерции. А потом медленно встает и направляется к двери, ненавидя себя за растерянность, робость, вероятные, но еще не осознанные ошибки и надеясь, что дочь обернется и окликнет его, попросит остаться.

На пороге Кэл замирает и, раздираемый сомнениями, оглядывается назад. Эх, если бы кто-нибудь подсказал ему, что делать, как себя правильно вести! В памяти снова всплывает Марго: на десять лет старше него, яркая, никогда не унывающая, мудрая, замечательная! Она всегда была на его стороне. Кэл пытался убежать от боли, вызванной утратой сестры, но это оказалось невозможным. Боль только нарастает с годами, находит новые способы, как его одолеть. И сейчас, глядя на дочь, Кэл понимает: ему отчаянно недостает Марго. Была бы она сейчас рядом! Она бы все поняла…

Но… не исчезни тогда сестра, возможно, ничего этого вообще бы не было.

Глава вторая

Здание психиатрической больницы строгого режима навевает страх. Кэлу приходится собрать в кулак все свое мужество, чтобы к нему подойти. Да еще тело, одеревеневшее после многочасовой езды в машине, плохо повинуется. А рюкзак с записывающей аппаратурой упорно норовит сползти с плеча.

Поправив его, Кэл окидывает глазами викторианский фасад Бродмура. Задержавшись на арочных окнах, взгляд останавливается на впечатляющем входе; за ним находится человек, с которым ему предстоит встретиться. Знаменитая башня с часами интригующе поблескивает в слабом солнечном свете.

В каждый свой приезд сюда он почему-то был уверен: Дюбуа передумает, откажется от встречи в самый последний момент. А сегодня Кэлу даже хочется, чтобы именно так и случилось. Сказывается плохой сон, переживания за дочь. Но не только это. Кэл боится предстоящей встречи.

Пропускной контроль занимает больше времени, чем раньше. Кэл, как обычно, предъявляет документы охраннику, но тот изучает их так внимательно, словно никогда раньше не видел. Потом проверяет отпечатки его пальцев, дотошно сканирует багаж. Персонал больницы всегда начеку, предельно осторожен.

– Оставьте вещи здесь. – Мужчина указывает на открытый шкафчик.

Разрешение на использование простейшей записывающей аппаратуры потребовало многомесячной переписки и одобрения госсекретаря. Достав самое необходимое – направленный микрофон дальнего действия, – Кэл убирает рюкзак в шкафчик. Даже адвокатам не разрешается проносить с собой что-либо, кроме бумаги и ручки.

Оказавшись в пустой комнате для допросов, Кэл вынужден ждать. Ему нужно успокоить нервы, быстрее надеть на лицо равнодушную маску, иначе Дюбуа заметит. Этот человек как змей – наблюдательный, коварный, смертоносный. Кэл сознает, что за ним тоже ведется наблюдение: больница нашпигована камерами слежения, механические глаза фиксируют и записывают каждое движение. Разгладив ладонями брюки, он старается дышать ровно и глубоко.

Судя по тому, что ему известно, Кэл не может просто взять и уйти. Последнее время его рейтинг неуклонно падает. Он, пожалуй, одним из первых среди ведущих британских криминальных подкастов отказался от сухих документальных радиопрограмм в пользу нового формата подачи материала, но Кэла быстро настигла и захлестнула волна конкуренции. Его продюсер Сара едва скрывает свое нетерпение. Добрые люди донесли Кэлу: она расстроена тем, что ей его навязали. И воспользуется любым предлогом, чтобы сбросить с себя «мертвый груз». Карьера Кэла как ведущего повисла на волоске.

Но тут ему начали приходить письма. Дюбуа – Лесной Убийца, он же Лицо Зла – никогда не давал интервью. «Исключительной чести» пообщаться с серийным убийцей удостоился Кэл. В письмах мелькали намеки на возможность узнать о других жертвах убийцы – тех, кто бесследно пропал. Полиция предполагала, что их могло быть еще двадцать-тридцать человек. И как знать, вдруг Кэлу выпало стать тем, кто сможет их найти?

Даже Сара, казалось, воодушевилась. История этого серийного убийцы обещала поднять рейтинг подкаста. Но Дюбуа оказался скользким и изворотливым типом. Всякий раз, когда Кэл пытается сжать хватку, этот человек от него ускользает. Вместо того чтобы обнажить перед журналистом душу, он коварно норовит влезть в голову самого Кэла, и его сны теперь полны ужасающих подробностей, разрывающей сердце боли, воспоминаний.

Не успевает Кэл взять себя в руки, как в комнату заходит Дюбуа, пристегнутый наручниками к надзирателю. Его маленький рост и черты лица как у хорька обрели печальную известность – фотографию убийцы так часто печатали в газетах, что Кэл вздрагивает каждый раз, видя этот растиражированный образ и складки жира, которым Дюбуа оброс в психушке. Сегодня его кожа даже бледнее, а одет он в бесформенные, не поддающиеся описанию тренировочные штаны и растянутую футболку. И совершенно не похож на сильного, подтянутого мужчину, заманивавшего молодых женщин своей неординарной внешностью и шармом.

Большую часть времени Дюбуа проводит в одиночестве. Остальные пациенты больницы не проявляют к нему дружелюбия; на жизнь Дюбуа даже несколько раз покушались. Не в силах удержаться, Кэл опять косится на неровный, зазубренный шрам на шее этого человека – свидетельство того, что однажды беспрецедентные меры по его защите все-таки не сработали и одному из заключенных удалось прорваться сквозь кордон с осколком плитки из душевой.

Сообразив, куда устремлены глаза Кэла, Дюбуа горделиво запрокидывает голову назад, демонстрируя колоритный рубец со стальной твердостью во взгляде. С него никогда не снимают наручники при общении с Кэлом. Неважно, проходит ли их разговор в присутствии одного надзирателя или в комнате находятся другие люди. А за стеклом всегда стоит больничная команда, наблюдающая за своим подопечным и готовая в любой момент вмешаться. Правда, ни врачи, ни санитары больницы никогда не заговаривают с Кэлом. И порой он задается вопросом: может быть, они не одобряют его попытку дать право голоса злодею?

– Доброе утро.

Убийца кивает Кэлу. Не улыбается. Ждет. Цепь наручников, плотно сжавших его запястья, глухо позвякивает. На лбу Кэла проступает пот.

«Соберись!» – велит он себе.

– Как вы спали? – Он старается говорить вежливо, тщательно скрывая вдруг возникшее дурное предчувствие, ощущение, что сегодняшняя встреча – ошибка. Кэл к такому повороту не готов.

Дюбуа лыбится, обнажая острые клыки. Перед глазами Кэла всплывают следы укусов, оставленных убийцей на телах девяти молодых женщин – еще при их жизни! С трудом удержавшись от дрожи, Кэл мысленно напоминает себе: этого человека никогда не выпустят на свободу.

– Я, мистер Ловетт, практически не сплю в эти дни. Не испытываю потребности спать. Да и вы, похоже, не удостоили свой организм полноценным восьмичасовым сном. – Сиплый голос растекается как змеиное шипенье.

Не желая обсуждать свою бессонницу, Кэл придвигает к Дюбуа шоколадные плитки, как его проинструктировали.

– Я принес вам батончики «Твикс».

В глазах Дюбуа вспыхивает ярость. Его бешенство наполняет воздух вокруг, атмосфера вмиг накаляется.

– Я просил чертовы «Марсы».

Нет, не просил. Но пытаться переубедить его бессмысленно.

– Простите, – бормочет Кэл.

– Просто вы такой же, как они. Эти ничего нормально не делают, – сверкает глазами убийца. – Досадно, что и вы не в состоянии меня понять. Доведись вам идти по битому стеклу, вы бы лучше соображали.

Тон Дюбуа теперь скорее недовольный и обиженный, нежели угрожающий. Но его кулаки сжимаются, и цепь наручников снова клацает. Кэл подавляет приступ тошноты. На ум приходит Джанин Роллинс, одна из жертв Дюбуа. Ее стопы были сплошь искромсаны, патологоанатом извлек их них двести осколков стекла. Но это не худшее, что пришлось претерпеть бедной женщине.

Дюбуа пронзает Кэла взглядом, полным ненависти, он словно жаждет пробуравить его до нутра. Кажется, что напряжение между ними вот-вот пробьет воздух и создаст гигантский грозовой разряд. Кэлу хочется отвернуться, но он не в силах отвести взгляд. Не слышит ничего, кроме пульсирующего шума в ушах, и ощущает только жар от прилившей к голове крови.

Но затем преступник пожимает плечами и, к облегчению Кэла, придвигает к себе батончик. Дюбуа срывает с «Твикса» обертку и впивается в него зубами, в блаженстве закрывая глаза. Он жует с открытым ртом, и Кэлу видно, как липнет к его зубам карамель. Переход от ярости к расслаблению занимает у этого человека – настоящего чудовища во плоти – долю секунды.

Доев, Дюбуа открывает глаза и заговорщически – наигранно озираясь по сторонам – склоняется к нему. Кэл замечает проблески обаяния и опасной харизмы, все еще таящихся в нем. Хотя при раздутом, обрюзгшем теле с грязными ногтями и едким запашком это кажется гротескным.

– Что вы желаете узнать сегодня?

– В своих письмах вы намекали, что готовы поделиться еще не озвученными подробностями своего… своей истории.

Они оба понимают, зачем здесь Кэл, почему он приходит сюда вновь и вновь – ради людей, у которых пока еще нет ответов, но которым необходимо их получить.

Чудовище имитирует колебание, притворяется удивленным.

– Вы хотите узнать о моих… преступлениях?

Наклонив набок голову, Дюбуа заходится смехом, который режет слух, действует Кэлу на нервы. Он понимает, что Дюбуа доставляет удовольствие играть с ним: у закрытого в психушке монстра не осталось иных развлечений. Что ж, Кэл предвидел, чем чреват заключенный им договор, сделка с дьяволом. Но становится интересно – окупится ли это?

И он начинает задавать вопросы. Дюбуа отвечает на них механически, но Кэл видит, что внимание преступника рассеивается. Дюбуа не огрызается, не возражает, не кривит рот в ядовитых ухмылках. Ему явно скучно. Его пальцы тянутся, насколько позволяет цепь, к локтям и предплечьям, расчесывают сухую кожу, и отшелушенные чешуйки слетают на пол. Кэл старается показать, что ему невероятно интересны заезженные ответы, а сам ищет брешь, зацепку в шаблонной версии. С другими у него все всегда получалось. Он даже наслаждался азартом погони. Но в этом человеке есть нечто такое, что делает все попытки его раскусить тщетными.

– Расскажите мне подробнее о вашей матери, – говорит Кэл.

Эта тема запретная, но он в отчаянии. Дюбуа снова пожимает плечами, но то, как он ими поводит, убеждает Кэла: вот она, зацепка! Вот способ выведать у Дюбуа то, о чем он умалчивает.

– Вы были маленьким, когда она умерла. Возможно, вы ее не помните?

– Мне было двенадцать. И она не заслужила того, чтобы о ней вспоминали.

– Очень жаль.

Дюбуа начинает ерзать на стуле; пальцы монстра продолжают ковырять кожу. Дискомфорт и отвращение на его лице воодушевляют Кэла: это лишнее подтверждение того, что он на верном пути.

– Мой отец – интересный человек, – говорит Дюбуа, начиная грызть ноготь.

Его голос – опасно тихий – словно предостерегает журналиста от дальнейших вопросов. Но Кэл не останавливается.

– Правда? А что отец думал о вашей матери? – спрашивает он.

И почти сразу сожалеет о брошенном вызове.

Дюбуа с искаженным лицом резко вскидывает голову.

– Отец считал ее конченой потаскухой, – не выговаривает, а шипит он.

В его словах сквозит безудержная, абсолютная жестокость. Кэл знает, что делал Дюбуа, на что он способен. И тем не менее эта моментально взыгравшая ненависть, эти вздувшиеся на шее вены шокируют его. Но он берет себя в руки, подавляя внутреннее смятение.

А Дюбуа продолжает выплевывать свой яд:

– Она перетрахалась с половиной деревни.

– Но разве это правда?

Патрисия Дюбуа. Модель отвращения и похотливого сладострастия своего сына. В действительности у нее был любовник, но лишь один. Патрисия закрутила роман с местным фермером: по-видимому, искала утешения и надеялась забыть в его объятиях о муженьке, известном на всю округу своим крутым нравом.

– Я помню ту ночь. – Зрачки Дюбуа расширяются, и Кэл едва удерживается, чтобы не содрогнуться при виде змеиного выражения его лица. – Отец поднял нас с постели и заставил смотреть. Взял ремень и стал ее бить. Хотел, чтобы мать пожалела о содеянном. Она кричала. Знаете… я до сих пор слышу ее крики… они не смолкают – вот здесь. – Дюбуа стучит по голове скованной рукой. – А потом отец сказал ей, что она может уйти. Но без вещей, за которые он платил. Он забрал всю ее одежду. Раздел до нитки. Вытолкал на улицу в снег и заставил бежать. Голой.

От нездорового восторга в глазах Дюбуа сердце Кэла бьется сильнее. Он пытается представить себе отца, который будит маленьких детей, чтобы у них на глазах учинить жестокую экзекуцию над их матерью. Не нужно быть психологом, чтобы понять, откуда произрастают корни садизма Дюбуа. Он перенял это от отца. Дюбуа тоже заставлял свои жертвы бегать. Но никогда не позволял им убегать от себя.

– Как ваша мать умерла? – вполголоса интересуется Кэл.

Дюбуа выдерживает его взгляд.

– Несчастный случай на ферме. Такая жалость! Но, знаете ли, с тракторами надо обращаться осторожно… Видели бы вы ее лицо, когда она поняла… – фыркает монстр.

– Поняла – что?

Перед глазами Кэла возникает тракторный ангар, в голове роятся всякие мысли: «Нет… Дюбуа там не было. Там никого не было… Так, во всяком случае, считается».

Но, похоже, рассказ о смерти матери вывел этого человека из ступора. Дюбуа понижает голос до шепота – такого тихого, что Кэлу приходится напрячь слух, чтобы расслышать.

– Она была не первой, чтоб вы знали. – Монстр заглядывает Кэлу в глаза, как будто напряженно ожидает его реакции.

– Ваша мать? – На миг Кэл теряется, не понимая, о чем тот говорит.

– Не-е-ет, – произносит Дюбуа так, словно это очевидно. – Мэнди. – Он облизывает губы, и все журналистские инстинкты Кэла замирают в ожидании: вот она, плата за часы туманных откровений и за те образы жертв, которые ему уже не вычеркнуть из памяти, которые будут преследовать его до конца жизни.

Дюбуа переводит взгляд на стекло, за которым стоит санитар – неподвижный, сосредоточенный.

– Они думают, что первой была Мэнди. – Дюбуа выпрямляется и опять фыркает. – Вы все так думаете.

– Вы вместе учились в колледже. Она была неласкова с вами, – запинается Кэл, намеренно искажая факты.

Все было наоборот. Дюбуа проявлял нездоровый интерес к Аманде Лайонс. Она отвергла его, и Дюбуа выжидал несколько месяцев, чтобы поквитаться с девушкой. Он вынашивал свою обиду, лелеял ее, мечтая о мести. Но Кэл вынужден подыгрывать убийце.

– Она не первая, кто так обошелся со мной, – сверкает глазами Дюбуа. – Но в конце концов они все пожалели об этом. Я их заставил…

Аманду Лайонс нашли привязанной к дереву со следами жестоких пыток на теле. В легких девушки оказалась речная вода, но реки поблизости не было. Дюбуа перетаскивал ее с места на место – мучая, но не спеша убивать.

Кэл заставляет себя не думать об известных жертвах убийцы. Их души упокоит правосудие. Его задача – помочь другим, тем, за чью смерть это чудовище еще не понесло наказания, и их близким, до сих пор пребывающим в неведении об участи своих любимых дочерей и жен.

– Так кто же был первым?

Дюбуа пожимает плечами и снова откидывается назад, явно утрачивая интерес к разговору. Протянув руку к очередному батончику, он не спеша развертывает его и смакует.

Кэлу хочется закричать. Мысленно он уже обхватывает руками шею этого человека, сжимает все крепче и крепче, пытаясь выдавить из него правду. Реалистичность этой картины поражает журналиста. В Дюбуа есть что-то такое, что меняет собеседника. Он словно заражает своим вредоносным ядом.

Проходит несколько секунд, и глаза Дюбуа стекленеют в сладостной эйфории, а с губ внезапно слетает признание о другой жертве его маниакального расстройства:

– Одна женщина – ее муженек похаживал налево. – Наклонившись вперед, Дюбуа хрипло хихикает. – Они упекли его за решетку. Бедняга умер в тюрьме в прошлом году. В праве на апелляцию ему отказали. – При этих словах Дюбуа заходится смехом, как будто это шутка.

До чего же трудно направлять мысли этого человека в нужное русло! Они скачут хаотично, без всяких правил. Уцепиться почти не за что.

– Расскажите об этой женщине.

Дюбуа раздраженно мотает головой:

– Пожалуй, в другой раз. – Самодовольно улыбнувшись, он отворачивается к окну и напевает какой-то старый мотив.

Кэл его узнает, но вспомнить слова сразу не может. Наконец они всплывают в памяти: «Дейзи, Дейзи, дай мне свой ответ…»

Этот звук неуместен в маленькой допросной. Ноздри Кэла улавливают тошнотворный запах пота Дюбуа, смешанный с ароматом шоколада. В этом здании, где окна наглухо задраены и никогда не открываются даже для проветривания, воздух спертый и душный.

За окном комнаты видны двенадцатифутовые стены, охранные ограждения с колючей проволокой. За ними простирается лес, ближайшие деревья срублены для лучшего обзора. Все жертвы Дюбуа были найдены в лесных массивах. Все известные его жертвы… «Интересно, о чем он думает, когда смотрит на безжизненные пни?» – проносился у Кэла в голове.

– Лесной Убийца. Так меня окрестили, – говорит Дюбуа, словно прочитав его мысли.

И от этих слов кровь в жилах журналиста стынет. Сглотнув, он кивает. А когда Дюбуа снова отворачивается к окну, Кэл испытывает неподдельное облегчение: у него есть пара секунд, чтобы взять себя в руки.

– Они и половины не знают, – произносит механический голос. И, не дав Кэлу времени осмыслить эти слова, Дюбуа опять поворачивается к нему лицом. – Разве вы порой не ощущаете, что можете просто… сорваться?

Кэл не верит своим ушам. Дюбуа обладает даром ясновидения? Как ему удается улавливать то, о чем он думает? Тошнотворное, болезненное чувство, угнездившееся в нем после ухода Марго, опять шевелится внутри. Кэл так и не избавился от него. Оно просто дремлет в груди до поры до времени.

– Я думаю, что вы обманываете. – Взгляд Кэла прикован ко рту Дюбуа, который облизывает потрескавшуюся кожу на губах. – Да-да, обманываете. Но не меня, а самого себя, – с легкой ухмылкой добавляет монстр.

– Возможно, – с трудом выдавливает Кэл. Для поддержания контакта. Для истории.

– Это делают все люди. Масса людей. – Дюбуа снова оборачивается к окну. Кэлу хочется вдохнуть свежего воздуха. – Напомните мне, о чем вы хотели меня расспросить?

Опять двадцать пять! Каждый раз, при каждой встрече… Что ж, потешим и сейчас его самолюбие.

– Я полагаю, что моим читателям будет интересно ваше видение событий, – повторяет Кэл уже заученную фразу. – Почему вы делали такие вещи. Им хочется вас понять.

– Хочется… – Дюбуа снова подается вперед, и Кэла обдает волной затхлого пота. – Им хочется увидеть монстра под кроватью.

– Вы родились не монстром, – произносит Кэл, хотя сейчас, когда он сидит перед нераскаявшимся исчадием зла, ему в это не верится. – С вами что-то случилось. Вы что-то пережили. И это что-то послужило триггером. – Марго трепещет внутри Кэла.

Отпрянув назад, Дюбуа презрительно скалится.

– Я знаю, чего вы на самом деле хотите. Вы такой же, как и все остальные, – неодобрительно мотает головой убийца, как будто любопытство – величайшее из преступлений. – У вас есть собака?

– Да, одна, – в замешательстве отвечает Кэл.

Дюбуа фыркает:

– А у меня не одна. У меня много собак.

– Я в курсе.

На момент ареста у Дюбуа было семнадцать собак. Все они жили в его доме, хозяин явно обеспечивал им хороший уход. Но по отношению к людям, явившимся их забрать, собаки повели себя крайне агрессивно. Они бросались на проволочные стенки своих клетей, рычали, пускали слюну, норовили укусить спасителей. Уцелели только три собаки. Остальных пришлось усыпить.

– Нелегко найти прокорм для стольких собак, – говорит Дюбуа, пристально глядя на Кэла. – Мясо, я имею в виду. Приходится много охотиться.

Кэла тошнит. Он совершенно теряется: интервью выходит из-под контроля.

Стук в стекло заставляет Кэла вздрогнуть, а убийцу рассмеяться.

– Тик-так. Ваше время истекло. Заприте меня, а ключ выбросите. Мне без разницы. Кто из нас не погряз в мусоре собственной жизни? А потом нас самих эта жизнь отправляет, как мусор, на свалку. Разве не так?

При этих загадочных словах Кэл в замешательстве хмурит лоб. Ему отчаянно хочется покинуть допросную, но потребность узнать хоть что-нибудь удерживает его на месте.

– Назовите мне хотя бы одно имя, перед тем как уйти.

В дверном замке проворачивается ключ; в комнату заходят санитары. Дюбуа качает головой в печальной задумчивости:

– Имя? Но какое имя мне вам назвать, Кристофер?

Кэл цепенеет. Его больше не зовут Кристофером. Уже много лет. Голова идет кругом, мысли лихорадочно скачут. Откуда Дюбуа известно его прежнее имя? Как он узнал? Нежданное откровение и духота почти лишают Кэла способности адекватно реагировать на происходящее. А в комнате шестеро специально обученных медработников уже обступают Дюбуа плотным кругом. Но тут Дюбуа поворачивается, пронзает его взглядом, и все вокруг исчезает.

– Пожалуй, я назову вам одно имя, – говорит змей, шевеля языком над потрескавшимися губами. – Пока одно. – В его глазах сверкает странная притворная доброта. – Как насчет Марго? Это имя вас устроит?

Кэл застывает с открытым ртом, кровь отливает от лица, он не может произнести ни слова. Это правда? Он этого ждал? Кэлу хочется отмотать время назад. А еще бежать, бежать без оглядки. И больше ни ногой в эту чертову больницу. Все это было ужасной ошибкой.

Придерживаясь четкой, отработанной системы, надзиратели и санитары слаженно выводят Дюбуа из комнаты, не останавливаясь ни на секунду.

– Подождите! – кричит журналист, но их уже нет.

Кэла пошатывает, глаза застилает чернота. Он хватается рукой за стол, опускается на стул – обескураженный, смятенный, подавленный. До него доносится лязг массивного засова в конце коридора. Ответы на его вопросы остаются за запертой дверью.

Глава третья

Кэл возвращается тем же путем, каким дошел до допросной, механически забирает вещи из шкафчика и выскакивает на улицу, под холодный ветер. Он все еще в смятении, разум лихорадит. Откуда Дюбуа известно о Марго? Он не может ничего о ней знать. Это все неправда! Нереально. Прошло столько лет с тех пор, как он перестал быть Крисом Лонгакром.

Кэл мчится по жилым улицам, монолит Бродмура остается позади. Эти тихие кварталы вокруг больницы живут по своим особым правилам. Если из больницы сбегает пациент, здесь тут же начинают выть сирены, школы закрываются, двери запираются и все окна наглухо задраиваются. Прошло несколько десятков лет с тех пор, как сбежавший из Бродмура псих убил местного ребенка, но городок тот случай не забыл и продолжает – вынужден – жить с оглядкой. Он знает: самые плохие соседи – те, о ком всегда приходится помнить.

Кэлу нужно время, чтобы все обдумать и оценить, размотать весь клубок разговора с Дюбуа. Но во время двухчасовой поездки у него так и не получается взять себя в руки. В нем уже пустил корни страх – дикий, животный, ослепляющий разум. Кэл ощущает, как ужас сковывает, почти парализует его. Он чувствует растущее напряжение. Понимает, что несется к чему-то ужасному, но не готов к встрече с ним. Пока еще не готов.

Дома никого нет. Бросив сумку, Кэл подзывает собаку и идет с ней на прогулку по берегу реки. Незамутненная гладь воды должна бы его успокоить, но мир на сердце и в душе не вернуть. Ракета то и дело убегает вперед. Радостно виляя хвостом, собака ловит насекомых, кружащих вокруг, в любопытстве зарывается носом в камыши.

Их сопровождает тень сестры. Эхо жизни, которую Кэл намеренно оставил в прошлом. Марго – та причина, по которой он сменил имя, стал Кэлом вместо Криса. Но как Дюбуа об этом узнал? Кэлу невыносима мысль, норовящая оформиться и закрепиться в его сознании. И в попытке от нее избавиться он ускоряет шаг. «Кто из нас не погряз в мусоре собственной жизни? А потом нас самих эта жизнь отправляет, как мусор, на свалку» – эти слова преследуют Кэла, не дают успокоиться.

Нет, должно быть какое-то рациональное объяснение. Другое рациональное объяснение. Ведь он вовсе не пытался скрыть, утаить свою прежнюю жизнь, твердит себе Кэл. Просто до сих пор никому не приходило в голову ворошить его прошлое. А Дюбуа – этот человек, страдающий обсессивно-компульсивным расстройством личности и не ограниченный временем, – вполне мог удовлетворить свое любопытство в отношении интервьюирующего его журналиста. Дело только в этом.

И все же… Осознание того, что Дюбуа скрывал количество своих жертв, гонит Кэла вдоль реки все дальше, отравляет сознание. Что, если существует другая причина, по которой Дюбуа о нем знает?

Нет, только не это! Все что угодно, только не это!..

Споткнувшись, Кэл садится на корточки. Через секунду в его шею тычется влажный собачий нос. Кэл цепляется за ошейник Ракеты как за якорь, теребит бархатистые уши собаки, заставляет себя дышать. Лишь бы удержаться на ногах, не позволить волне боли и страдания захлестнуть его.

А потом, отпустив собаку и глядя на чистое небо, Кэл принимает решение: он соберет все об убийце, кипы статей, новые отчеты и копии полицейских досье, обрывочные биографические сведения и вновь их изучит. Досконально, скрупулезно. И тогда он будет вооружен, готов к очередному интервью с Дюбуа. Чтобы не получилось так, как сегодня. Когда этот человек ходил вокруг да около, юлил и скалился, но ничего конкретного не сказал.

Перед глазами Кэла возникает лицо Марго – не расплывчатое, как обычно, а ясно различимое, отчетливое, почти реальное. Кэл до боли стискивает зубы. И, подозвав свистом собаку, поворачивает к дому.

Атмосфера в доме напряженная. Кэл порывается поговорить с Элли, но каждый раз, когда он подбирает слова, его решимость тут же пропадает. А жена не спрашивает, как все прошло. Она сердится. Кэл сам прежде не посвящал в подробности своих расследований ни жену, ни дочь. И как это теперь изменить? Он не может описать им образы и сцены, отпечатавшиеся в памяти: забрызганные кровью березы, разодранную кожу и маниакальное наслаждение на опухшем лице Дюбуа при воспоминаниях о том, как его жертвы искупили «вину» перед ним.

Крисси не спускается к ужину, Элли удаляется в свою студию, и Кэл ужинает один – с ноутбуком и собакой у ног, измученный воспоминаниями этого дня. И ощущает, как внутри нарастает тревога. Кэл пытается обуздать беспокойство, отказываясь озвучить и тем самым сделать реальной его причину. А утром, провожая взглядом Крисси, идущую по грунтовке к школьному автобусу в сопровождении Ракеты, он испытывает внезапный порыв – окликнуть ее, вернуть назад. Ее образ снова двоится, воплощаясь то в дочь, то в сестру. Кэл хватается дрожащими руками за подоконник.

Ему пора по делам. Пока он собирается, Элли заливает воду в посудомоечную машину. Она не замечает испарину на его коже, а если и замечает, то не подает вида. Но, повернувшись, произносит простые до щемящей в сердце боли слова:

– Ты нам нужен.

– У меня встреча с Сарой. А потом я вернусь, поработаю немного здесь. Я не буду отключать телефон, – заверяет Кэл жену; он понимает, что она подразумевала совсем другое, но не знает, как ее успокоить.

Элли снова поворачивается к раковине, ее плечи бессильно опускаются.

– Удачи тебе…

На мгновение Кэлу кажется, что он видит выход, протянутую руку. И уже хочет сообщить жене: «Убийца знает мое имя. И имя Марго. Помоги мне, Элли, помоги!» Но слова застревают в горле, и Кэл плотно смыкает губы. Как и всегда.

В Бирмингеме царит вселяющее уверенность оживление. Задержавшись на площади Виктории, Кэл наслаждается комфортом и чувством безопасности при виде людей, снующих мимо. Но чем больше Кэл на них смотрит, тем мрачнее становятся его мысли. Какие тайны хранят эти люди? Какие секреты скрывают друг от друга?

Перед глазами Кэла изваяние полулежащей женщины. Кэл еще не привык к тому, что фонтан отключили и богиня оказалась на отмели: без воды и на ложе из листьев она выглядит непривычно. Покинув площадь, он бросает взгляд на часы: «Опаздываю». Металлическое тело торгового центра «Булл-Ринг» нависает над ним как причудливая, инопланетная форма жизни. Кэл ускоряет шаг – Сара ждать не любит. Так и есть: вон она, сидит в кафе за столиком у окна, посматривая на часы и постукивая по полу ногой.

Предыдущий продюсер Кэла спокойно просидел на своем месте вплоть до ухода на пенсию. То ли он понимал, что вмешательство могло разрушить его тщательно выверенный, откалиброванный стиль общения с подопечными и их семьями, то ли ему было попросту наплевать. Но каковы бы ни были причины, он устраивал Кэла во всех отношениях. Сара другая. Она хочет соучаствовать, подстегивать, продвигать, толкать.

Справедливости ради, Кэл тоже ей не очень нравится. Сара стремится достичь карьерных высот, звездных рейтингов, популярности, а он тащит ее вниз, из-за падения рейтингов оказавшись в уязвимом положении в телекомпании. Последней идеей Сары было сделать ток-шоу с интерактивом, аудиторией, принимающей участие в дискуссии ведущих. Кэл попытался ей объяснить, что едва ли найдутся желающие выложить десять фунтов стерлингов за то, чтобы посидеть в душном зале и послушать, как щетинистый парень в футболке альпиниста болтает о пропавших людях. Впрочем, Кэл немного слукавил – у него есть преданные фанаты. И он об этом знает. Только не испытывает ни малейшего желания встречаться с ними лично и развеивать их иллюзии.

Кэл петляет между стульями, стараясь не задеть измотанную мать с коляской и пронзительно вопящим ребенком. Ему придется рассказать все Саре. Он понимает: это нельзя держать в секрете. Кэл ощущает нервное возбуждение, хотя еще не выпил кофе. Ему кажется, что злобный взгляд убийцы каким-то неведомым образом заклеймил его. И Сара обо всем догадается, как только увидит его.

– Извините, – говорит Кэл, опуская на стул рюкзак и снимая куртку. – Вам заказать еще?

Сара, нахмурившись, постукивает кончиком лакированного ногтя по столу, где стоит крошечная чашечка – уже пустая.

– Да, эспрессо, – кивает она.

Кэл и удивляется, и восхищается: как ей удается приезжать из Лондона так рано и выглядеть настолько безупречно в белой рубашке, черных брюках и сапогах на высоченных каблуках? Украшения Сары – как произведения современного искусства, а сама она всегда бодра и энергична, словно только что выпила семь чашек кофе. «Она бы понравилась и Кристи, и Элли», – проносится в голове Кэла.

Ему приходится немного постоять в очереди. Он украдкой наблюдает за Сарой, уткнувшейся в телефон, – ее раздражение из-за его опоздания, похоже, только возрастает. Направляясь к столику с двумя чашками кофе, Кэл пытается мысленно выстроить цепочку правильных слов. Но прежде чем он успевает заговорить, Сара спрашивает напрямик:

– Как прошла вчерашняя встреча?

– Хорошо.

– Да неужели, Кэл? Я прослушала записи других интервью. Они ни о чем. Абсолютно бессодержательные. Одни намеки. Никакой конкретики.

– Это первые дни. Я втираюсь к нему в доверие.

Кэл содрогается от своих же слов. Какой частью себя ты должен пожертвовать, чтобы заслужить доверие убийцы?

– Нам нужно что-то интересное, яркое, душещипательное, чтобы поднять рейтинг. Людям нравятся конкретные примеры. Найдите мне красивое лицо и обезумевшую от горя семью, или нам не с чем и незачем выходить в эфир.

Кэл слишком резко ставит свою чашку с кофе, горячий напиток выплескивается на стол.

– Черт…

Сара молча протягивает ему салфетку, но Кэл чувствует ее презрение. Вдохнув, он пытается усмирить гнев, ведь она не понимает, что говорит.

– Это Дюбуа. Марк Дюбуа. Первое интервью за все время. Это уже большая удача. С новой жертвой или без нее…

Как же донести до этой ретивой карьеристки, насколько силен, непреодолим ужас, посеянный Лесным Убийцей? Люди и так будут слушать.

– Он назвал вам вчера какие-нибудь имена? Что-либо конкретное?

Вот он, шанс для Кэла – признаться, открыть Саре правду. «Ну давай! Говори! Объясни ей все», – подстрекает он сам себя. Но тут же слышит голос сестры. И вспоминает, как заглянувшее в окно кухни солнце играло в волосах Марго, а ее рука ставила перед ним тарелку с кашей. Кэлу кажется: стоит ему произнести имя сестры вслух, и он расплачется. И уже никогда не остановится.

Сара не обращает внимания на его терзания:

– У нас пока только два рекламодателя. Этого недостаточно. Мне нужны клипы, с помощью которых я смогла бы подцепить других. Нам пора психологически настраивать ваших фанатов.

Слова продюсера сыплются на него тяжелыми колкими градинами: расходы, издержки, сроки, аудитория, количество выпусков, продолжительность передачи. Время, время, время… А внутри него чувство вины, страх, желание сохранить свою тайну и понимание, что ему необходимо открыться. Противоречивые эмоции почти парализуют Кэла. А потом появляется еще одна мысль: что, если он расскажет все Саре, а она снимет его с программы? Сара на такое способна. Он не может рисковать.

– На следующей неделе у меня намечена еще одна встреча с Дюбуа. Я его разговорю.

А всю правду он ей расскажет потом. После этого.

Сара вздыхает. А затем резко отодвигает чашку с эспрессо. И, поднявшись, надменно смотрит на него с высоты своих головокружительных каблуков.

– Вы уж постарайтесь.

Глава четвертая

Кэл не сразу едет домой. Припарковавшись возле здания Центральной городской библиотеки в Хейвен-Серкус, он несколько минут любуется постмодернистским дизайном здания, напоминающим многоярусный пирог. А зайдя внутрь, направляется в отдел криминальной литературы, надеясь отыскать там историю похождений Дюбуа. На полке рядом с книгами о Йоркширском Потрошителе и Майре Хиндли он находит полдюжины исследований с попытками проанализировать и объяснить его действия.

Имя Дюбуа, его лицо знает в стране каждый. А вот в том, что кто-нибудь узнает его жертв, Кэл сомневается. Их жизни – лишь сноски к биографии убийцы. Но когда одно из этих имен, одна из этих прерванных жизней может принадлежать твоей сестре, понять, почему все внимание достается преступникам, гораздо труднее. Кэл осознает этот страх: потребность убедить себя в том, что ты очень бдителен, хорошо подготовлен и с тобой ничего подобного случиться не может. Увы, может. Кэл знает, что может.

В библиотеке Кэл бегло просматривает тексты, тщательно проверяет любопытные детали. Он ищет определенный временной период. Ему хочется удостовериться: он ошибается. Того, чего он так сильно боится, попросту не могло быть. Но поиски, похоже, тщетны: интересующий его год ни в одной книге не освещается. Кэл лихорадочно работает до перерыва на ланч: сканирует, делает выписки – наспех, едва разборчивыми каракулями, пропускает страницы с кровавыми подробностями. В середине последней книги помещены фотографии. Кэлу не хочется их разглядывать. И разум увещевает: не следует этого делать. Но руки автоматически переворачивают страницы.

Первым он замечает на снимке полицейского: молодой, с бледным лицом, он курит сигарету на заднем плане. Кому-то это наверняка показалось бы непочтительным, но Кэл прощает полицейского. Ведь этому двадцатилетнему парню выпало обнаружить тело женщины, лежащей под одеялом у его ног. Рядом аккуратно стоят ее туфли на высоких каблуках, а из-под покрывала виднеется синюшная, словно выбеленная хлоркой рука; под сломанные ногти на скрюченных пальцах забилась грязь.

Разум Кэла соотносит эту сцену с тем, что могло случиться с Марго, и его начинает трясти; перед глазами все плывет. Кэл прижимается к деревянной поверхности стола лбом и делает несколько медленных, продолжительных вдохов и выдохов. В таком положении он проводит несколько минут. Потом распрямляется, судорожно собирает листки бумаги, испещренные датами и вопросительными знаками, и дрожащей рукой ставит книги на полки.

Совершенно изнуренный, Кэл покупает в буфете сэндвич, чтобы съесть его в машине, и покидает атриум библиотеки, провожающий его гулким эхом шагов. Чтобы не вспоминать о Марго, Кэл переключается на мысли о Крисси. И на то, что подавило присущую ей прежде жизнерадостность, тихое, но абсолютное счастье. «Надо будет снова попытаться с ней поговорить; мне следует быть понастойчивей», – решает Кэл, откусывая сэндвич по дороге к парковке (он слишком голоден и не в силах утерпеть).

Да, он обязательно поговорит с дочерью! Позднее. Вечером. И они докопаются до сути, выяснят причину того, что с ней происходит.

В кармане вибрирует мобильник, и Кэл, помня о том, что обещал не пропускать сегодня звонки от жены, жонглирует сэндвичем и бутылкой с водой. Но на экране высвечивается другой номер. Как странно, что Энди надумал позвонить ему именно сегодня. Хотя голос в телефоне звучит устало и надсадно, воображение Кэла рисует ему образ, сохраненный памятью: высокий светловолосый парень, затащивший его в паб тем жутким летним днем, когда все остальные его просто не замечали. Кэл помнит, как Энди рыдал над кружкой с пивом: бойфренд его сестры сломался без Марго так же, как сломался и он сам. С тех пор они оставались на связи. Правда, созванивались нечасто, в последнее время – раз или два в год.

– Как поживаешь, Энди?

Кэлу слышится хрип Энди, которого не было, когда они в последний раз разговаривали. Энди так и не бросил курить. На самом деле он многого не сумел: найти новую любовь, жениться, наделать детей.

– Да вот, решил тебе позвонить. – Энди уже не хрипит, а кашляет. – Она мне приснилась минувшей ночью.

Кэл мог бы рассказать Энди о Дюбуа. Он один из немногих, кто почувствовал бы ужас так же остро. Но Энди – слабый человек. Стоит ли подвергать его подобному испытанию?

– Он приближается, помнишь? – По телефонной линии до Кэла доносятся печаль и смирение. И находят в нем зеркальное отображение.

– Да…

Энди никогда не забывает про ее день рождения. В этом году Марго исполнилось бы пятьдесят четыре года. Дата кажется значимой, тайна ее исчезновения до сих пор тяготит и незримо гнетет их обоих. Перед глазами Кэла всплывает образ женщины под одеялом, с бесполезной, уже ни на что не годной рукой, со скрюченными пальцами и сломанными ногтями.

Он сглатывает.

– Увидимся в парке? На ее скамейке?

– Я буду там.

Скамейка – их веха, привязка. Кэл ходит туда дважды. Сначала с матерью, а потом с Энди. Но никогда – с обоими вместе.

Вот она – проблема пропавших людей. Марго не заякорена в этом мире. И некуда пойти ее оплакать. До недавнего времени Кэл тешил себя мыслью, что сестру, возможно, и не надо оплакивать, ведь у ее истории пока нет конца. Кто знает, может быть, Марго просто сбежала от них, уехала без всяких объяснений. И живет где-нибудь без него и без Энди. Это лучший исход, который Кэлу рисовала фантазия. Но теперь он вынужден допустить худший вариант. Кэл не может поделиться своими предположениями с Энди. Пока не время. Иначе тот изведется, исстрадается. Предположения коварны – нужны факты. А их нет.

Кэл подходит к машине, нащупывает в кармане ключи.

– Ладно. Пора заканчивать, – говорит Энди, как и всегда в конце разговора. Правда, с чем пора заканчивать, не ясно. – Передавай привет своим женщинам.

Энди никогда их не видел. И никогда не просил Кэла познакомить его с ними. А если бы и попросил, то Кэл отказал бы. Он не позволяет Элли ходить с ним к скамейке, хотя жена из года в год просит его об этом. Ей очень хочется поддержать мужа. Но он продолжает разделять прошлое и настоящее. Криса и Кэла. На самом деле Криса больше нет. Его не стало, когда пропала Марго. И Кэл не знал бы, что делать с Крисом, если бы тот вдруг вернулся.

К тому времени как Кэл подъезжает к дому, он чувствует страшную усталость, безнадежность и опустошение. Кэл медленно поднимается на крыльцо, когда-то так восхитившее их с Элли. Воздух кажется тяжелым.

– Элли!

Дом отвечает тишиной. Слишком рано для возвращения Крисси из школы. Опустив свой рюкзак на пол в кухне, Кэл достает из холодильника две бутылки пива. Через пару минут за ним с громким стуком захлопывается задняя дверь – Кэл направляется по поросшей травой тропке к окраине их участка, где в старом сарае расположена студия. Высокая трава холодит его ноги, деревья преграждают путь своими когтистыми ветвями. Но Кэл следует по следам Элли, и зажатые в его руках бутылки с пивом глухо позвякивают.

Кэл хочет поговорить с Элли о Дюбуа. Ему нужно пробить стену, выросшую между ними. Кэл думает о том, как лучше завести разговор, подступиться к этой теме. И так сосредоточен на формулировании правильных фраз, что не сразу сознает, что́ видит сквозь стекло задней двери сарая. Квадратное окошко на уровне глаз настолько маленькое, что кажется крошечной рамкой в сравнении со стеной из стекла.

Сквозь эту рамку Кэл видит полотно, над которым работает жена, высотой, должно быть, футов пятнадцать и шириной вдвое меньше. На этом полотне хлесткие мазки и яркие пятна красок, какие были свойственны двадцатилетней Элли и которые исчезли из ее работ после рождения Крисси. У Кэла даже перехватывает дыхание; восхищение захлестывает его как волна. А затем он вздрагивает, отдергивает от двери руку. Потому что Элли стоит всего в нескольких метрах… и ее губы прижаты к губам другого мужчины, теребящего руками ее волосы.

Кэл отшатывается, но инстинктивно успевает подхватить бутылку, выскользнувшую из рук, не дает ей разбиться. Шокированный, он не может отвести взгляда, продолжая смотреть на целующуюся пару до тех пор, пока не ощущает стыд и ужас. А потом делает шаг назад и пускается в обратный путь неверной, шаткой поступью. А руки неприятно холодят нелепые бутылки. Нырнув в дом, Кэл ставит пиво на стол. Только бы его не заметили!

И в этот момент звонит его мобильник. Будь Кэл в трезвом уме и здравом рассудке, он бы не стал отвечать на звонок. Но у него нет времени подумать. Разум кричит «Нет!», а пальцы уже скользят по экрану. Это Сара. «Зачем ей звонить? Мы же недавно виделись», – не понимает Кэл, рефлекторно поднося к уху мобильник.

Он не успевает задать вопрос.

– Вы слышали? – почти кричит Сара.

Кэл слышит, как она запыхалась и ее каблуки цокают по асфальту.

– Слышал что?

Что его жизнь летит в тартарары?

– Дюбуа…

Что Дюбуа? Дал интервью кому-то еще? Нарушил их договор? Признался в других преступлениях? Мысли Кэла путаются, он не успевает осмыслить услышанное.

– Его нашли этим утром в камере. Об этом только сейчас стало известно.

– О чем?

– Дюбуа мертв, Кэл. Его нашли повесившимся на дверной ручке.

Глава пятая

Кэл нервно ходит по кухне. Его руки трогают лицо, теребят волосы. Собака поскуливает, глядя на его истерические, почти бесноватые движения. Образ жены, сплетенной в объятии с другим мужчиной, перемежается с образом Дюбуа, застывшего на коленях на полу своей камеры. Все тайны убийцы исчезли вместе с ним. Двойной удар для Кэла, двойной повод для расстройства. Жена ему неверна, и он лишился шанса выяснить, что произошло с его сестрой. Подкаст, надежда, планы – все на ветер. Все пошло прахом.

– Черт! – стонет Кэл с диким, звериным надрывом.

Собака вторит ему воем. Кэл обводит глазами комнату – она выглядит иначе, словно разом стала чужой. Кэлу хочется поговорить с Элли. Он любит ее. И ненавидит. Он вспоминает о словах Дюбуа, его презрении к женщинам. Нет! Так нельзя! Ему надо уехать из дома, иначе он сотворит что-то ужасное, непоправимое.

Кэл хватает ключи, ощущает, как они вонзаются в ладонь, и стремглав бежит к автомобилю. И вот он уже за рулем. Едет куда-то. Все добрые намерения рассеиваются. Жизнь, которую он так старательно выстраивал, рушится. Хотя… Кэл, наверное, всегда подозревал, что это случится. Впервые ему хочется опять стать ребенком, броситься за утешением к матери. Эх, если бы обратить время вспять! Оказаться в прошлом – до того, как все изменилось.

Кэл крепко стискивает руль. Примерно с час он колесит абсолютно бесцельно, выбирая дорогу наобум, пытаясь подавить боль, вину и обиду, пока эмоции не ослепляют его, затмевая все хорошее.

Наконец Кэл выдыхается. Он слишком устал, чтобы вести машину. Припарковавшись на стоянке у лесополосы, Кэл в изнеможении опускает голову на руль. В груди клокочет тоска: по Элли, по Крисси, по Марго. Но облегчить ее не получается даже слезами.

В салоне автомобиля становится душно. Надо бы открыть окно. Стекло с треском опускается, и от холодного воздуха его начинает трясти. «Это шок», – догадывается Кэл. И делает несколько глубоких вдохов-выдохов. В голове множатся, громоздятся ужасные мысли.

Солнце садится за лес. Люди с детьми и собаками возвращаются к своим машинам, они сменяются другими. И все кидают настороженные взгляды на одинокого мужчину, сидящего в автомобиле. Такие лесополосы предпочитал Дюбуа. Именно в такие места он привозил или притаскивал свои жертвы, которых потом находили привязанными к деревьям, с остекленевшими глазами и губами, застывшими в крике. Они умирали долго, тяжело, мучительно. Сколько раз Дюбуа бывал таким человеком в машине, на которого косились прохожие и о котором они вскоре забывали? Кэл закрывает глаза, старается выровнять дыхание. Он не может себе позволить упасть в эту кроличью нору. Потому что никогда из нее не выберется.

Уже смеркается, когда Кэл снова возвращается домой – с извинениями. Он не скажет о том, что видел. Ему нужно время, чтобы все обдумать и решить, как поступить. Но знание о неверности Элли ядом растекается по его венам.

Жену Кэл застает на кухне. Обеспокоенное выражение ее лица приводит его в замешательство. А вдруг она видела его за окном студии? И сейчас… Неужели именно сейчас все будет кончено?

– Я видела все в новостях, – говорит Элли, забирая у него рюкзак. – Что ты собираешься делать?

Кэл ошарашенно смотрит на жену и только потом замечает сидящую за столом Крисси – на ее лице та же обеспокоенность.

– Мне реально жаль, что все так обернулось, па. Это была настоящая сенсация. Твоя программа стала бы бомбой.

«Они о Дюбуа…»

Кэлу хочется заплакать, глядя на жену и дочь. Его семья объединилась в такой момент. Слишком поздно…

Кэл пытается выиграть время и собраться. Погладив его по плечу, Элли пересекает комнату, направляясь к винной стойке.

– Сара продолжает названивать, – бормочет Кэл. – Мне надо ей ответить.

– Мы заказали пиццу, – говорит Элли, протягивая ему бокал, обещающий забвение.

Красная жидкость расплескивается по стеклянным стенкам как кровь, когда Кэл его берет. На долю секунды пальцы Элли касаются пальцев Кэла. Он отдергивает руку.

– Я пойду в кабинет – мне нужно изучить все записи, посмотреть, что я могу с ними сделать.

– Нет проблем, мы принесем тебе кусочек пиццы.

Элли всегда на высоте в кризисной ситуации, она способна самоустраниться, не докучает излишней заботой и не донимает вопросами, пока все не закончится. Но сегодня Кэл не в состоянии это оценить.

В кабинете он выгребает из письменного стола бумаги и сваливает их прямо на пол – в очередной попытке отогнать от себя образ Элли с другим мужчиной. Кто он? Ярость соперничает с отчаянием. Кэл уже боится себя. Работа – единственное, что может отвлечь его на некоторое время.

Достав из рюкзака книги и записи, Кэл собирает все, что связано с Дюбуа, и начинает упорядочивать. Взяв лист бумаги, он рисует схему: убийцу и его известные жертвы, связывает их стрелками и линиями, записывает версии и обводит их кружками, допуская, что они в любой момент могут лопнуть как мыльный пузырь. А потом откладывает листок в сторону. Прислушивается. Обычно Кэлу нравится этап редактирования, отбора материала, добавление и сокращение ради создания истории. Но не в этот раз.

Он включает запись. Комната сразу наполняется хриплым, скрипучим голосом убийцы. Кэл вслушивается в его вкрадчивые интонации, бессмысленную болтовню и понимает: он тратил время зря. Их беседы сводились к разговорам по кругу, и в действительности Дюбуа говорил только то, что хотел сказать сам: скользкий, увертливый, коварный.

Это миф, будто вешаться надо на веревке, закрепленной на высоте, чтобы ноги не доставали пола. Кэл об этом знает. Дюбуа мог себя удушить при желании. Но что-то в его смерти смущает Кэла. Время для самоубийства Дюбуа выбрал странное. Он ведь развлекался, общаясь с журналистом, насмехаясь и провоцируя. Дать Кэлу слабый намек, а потом покончить с собой, не дождавшись развязки? В этом не было смысла.

Сердце Кэла стучит сильнее. Он доходит до той последней записи, когда Дюбуа, казалось, утратил чувство реальности, – странное пение разливается по комнате. Только, слушая его теперь, он видит лицо сестры, а его воображение рисует жуткую сцену: пальцы Дюбуа, впивающиеся в ее идеальную кожу, ужас в глазах Марго. Что, если последние минуты своей жизни она была с ним? Хуже этого может быть только абсолютная боль, которой он, похоже, еще не испытывал.

Дверь в комнату открывается, и в проеме возникает Марго – ее лицо обрамляют расчесанные волосы, на коже нет ни синяков, ни ссадин, в глазах ни ужаса, ни боли. Спустя миг Марго исчезает, а порог переступает Крисси с пиццей и полупустой бутылкой вина в руках. Она хмурится в замешательстве, услышав голос Дюбуа.

Резко кликнув мышью, Кэл ставит интервью на паузу. Дочь не должна слышать такое. Воцарившаяся в кабинете тишина избавляет его от мерзкого змеиного шипения. Кэл и раньше беседовал с убийцами, но Дюбуа не такой, как остальные. Другой. Он проник в голову Кэла и прочно укоренился там.

– Я принесла пиццу.

– Спасибо, Крис.

Вот оно – имя, от которого он отказался. Кэл дал его дочери. Теперь это ее имя. Кэл замечает ее хрупкость, печаль в каждом движении. А может, Крисси знает о матери? И в этом все дело? Интересно, ей стало бы легче, если бы он сказал, что все нормально и он в курсе? Дочь ставит коробку рядом с ним и, скосив глаза на его каракули, медлит. Кэл берет девушку за руку. Какая же она холодная!

– Ты в порядке?

Крисси кивает. Вены на ее шее кажутся бледно-голубыми на фоне молочной кожи. На лицо падает рыжеватый завиток, и девушка отбрасывает его в сторону.

– Ты ведь знаешь, Кристина, ты можешь рассказать мне все. – Слова возникают из ниоткуда. Кэл произносит их мягко, ласково, но дочь все равно вздрагивает, как лесная олениха. – Я говорил тебе это и вновь повторяю: нет ничего такого, что может встать между нами. И ты бы не смогла сделать ничего такого, чего я бы не понял. Ты же знаешь это, да, Крис? – Кэл сам не до конца понимает, что он пытается сказать. Но волнуется так, словно миру вот-вот наступит конец. Их миру. – Я здесь. Если ты во мне будешь нуждаться… Если тебе захочется поговорить. О чем угодно…

Крисси кладет ладони на ворох бумаг, долго изучает свои ногти под светом настольной лампы, наконец кивает:

– Спасибо, папа, – и исчезает, оставив Кэла наедине с ее образом и голосом Дюбуа – воплощением зла.

Несколько секунд он смотрит на дверь. А потом снова кликает мышью.

«Пожалуй, я назову вам одно имя, – насмехается голос. – Как насчет Марго?»

Глава шестая

Утром имя самого Дюбуа у всех на устах. Все новостные каналы, все ток-шоу обсуждают его смерть. Лицо убийцы – его прежняя версия – повсюду: и на плакатах, и на первых страницах бульварных газет. А ниже теснятся меньшие по размеру портреты: его жертвы улыбаются, не предвидя, какой ужас им придется пережить перед смертью. И они заслужили гораздо меньше газетных колонок, чем их убийца. У Кэла возникает непреодолимое желание разглядывать их. Теперь, возможно, он уже никогда не узнает, была ли в их числе его сестра.

Репортеры новостных каналов копают так глубоко, что даже берут интервью у давно вышедшего на свободу Джейсона Барра, который пятнадцать лет назад недолгое время делил камеру с Дюбуа. По коже Кэла пробегают мурашки от пристального внимания, уделяемого бывшему зэку, при виде его широких плеч в костюме и обходительности ведущего программы. Барр, отмотавший двадцать лет за то, что бил битой по голове женщин, когда те выходили из пабов или ночных клубов, упивается вниманием.

Кэл знает, что Сара хочет выпустить в эфир его записи, но игнорирует ее звонки. Его моральные силы на исходе. Он не может даже смотреть на жену. Кэл остается в своем кабинете в мансарде весь день, пытаясь набраться мужества, чтобы разрешить этот вопрос, ненавидя себя тем сильнее, чем дольше он медлит и откладывает решение, и слушая (в который раз!) записи своих бесед с Дюбуа.

В полночь он закрывает ноутбук и начинает рассматривать затейливые узоры из теней на стене. В висках пульсирует боль, левый глаз жутко дергается. Порывшись в рюкзаке в поисках анальгетика, Кэл запивает таблетки вином и устремляет взгляд в бокал, как будто ответы на его вопросы плавают в дубильной кислоте. В доме тишина. Жена и дочь уже легли. Кэлу тоже надо поспать, но его мозг продолжает работать как заведенный.

Эх, если бы он только мог вернуться в ту комнату для допросов, выведать у Дюбуа больше! Кэлу невыносима мысль, что этот убийца, этот монстр так легко упокоился. Он хотел бы, чтобы тот выстрадал смерть, претерпел адские муки, раскаялся и пожалел о содеянном. День рождения Марго совсем скоро. Пятьдесят четыре года. Ей следовало быть здесь. В животе у Кэла бурлит, к горлу подступает тошнота, но он все равно продолжает пить вино. И в этот момент его взгляд падает на книжные полки. Там в папках собрано множество дел: семьи, взывающие к его вниманию, отчаянно нуждающиеся в помощи.

Взгляд Кэла привлекает одна папка. На корешке значится дата: 1986. В этот год пропала Марго.

Лейла… Кэл громко произносит это имя, и оно оставляет в комнате незримый отпечаток. Ее родители связались с ним в прошлом году, убежденные в том, что он поможет им разгадать тайну исчезновения дочери. Кэл получает сотни подобных предложений, но большинство дел ему не подходят, оказываясь при детальном изучении чем-то совершенно другим. Папку с делом Лейлы Кэл хранит. Да, это интригующая загадка с вероятным подозреваемым, но не только. Что-то в Лейле напоминает ему Марго. Быть может, самостоятельность. Яростное отстаивание собственной независимости. И Марго, и Лейла – женщины, опередившие свое время.

Кэл пересекает комнату, скользит взглядом по цифрам на корешке папки. Родственники Лейлы уверены, что знают, кто ее убил, но тело не найдено, и им требуется помощь в поиске доказательств. Кэл берет папку с полки, просматривает распечатки, газетные вырезки и свои заметки, сделанные почти неразборчивой скорописью. Точка на карте, оконечность Северо-Шотландского нагорья по дороге в Инвернесс. Всего двадцать миль от Абердина, но так далеко от всего, что ему досаждает и мучит его. Кэл смотрит на контуры карты долго – пока они не сливаются, а его самого не начинает пошатывать от усталости.

К действительности его возвращает телефонный звонок. Это Сара. Опять. Должно быть, она увидела его в сети. Кэлу не хочется отвечать, но не может же он скрываться в мансарде вечность.

– Кэл! Почему вы не отвечали на мои звонки?

– Простите… – запинается он. – Надо было решить несколько… семейных вопросов. Так сложились обстоятельства.

– Неудачное время для телефонных переговоров… – Кэл знает, что Сара не станет ни о чем расспрашивать: ее не волнуют его обстоятельства. Она лишь больше раздражается. – Ладно. Мы должны выпустить в эфир записи интервью.

– Пока рано.

– Что вы хотите этим сказать? Что значит «пока рано»? Дюбуа мертв. Все кончено. Чего вы выжидаете? Телевизионщики интервьюируют всех, кто когда-либо с ним встречался. Даже какого-то опустившегося урода, сидевшего с Дюбуа в камере.

– Я видел это интервью. Наши материалы потеряются в этой шумихе. Давайте подождем. Они выстрелят по-настоящему, когда все уляжется.

Сара молчит. Кэл чувствует ее колебания, как будто маленькие металлические зубья шестеренок, заедая, проворачиваются со скрипом в ее прагматичном, бесчувственном мозгу.

– Я не уверена, – наконец выдает Сара.

– Дюбуа намекнул на другие жертвы. Дайте мне время на расследование.

– У вас нет никаких имен. Это пустая затея.

Кэл сглатывает. Перед глазами всплывает черно-белая фотография с места преступления: женщина, привязанная к дереву; подбородок опущен, на коже черные потеки. Лучше бы он его никогда не видел! А теперь этого не стереть из памяти, как ни старайся. Плечи Кэла сутулятся, когда он делает признание:

– Дюбуа назвал мне одно имя под конец.

– Что? Вы ничего не говорили мне об этом. Что за имя? Это же здорово!

Рядом с Кэлом появляется фантом женщины, по которой он так тоскует.

– Марго…

– А фамилия?

Теперь колеблется Кэл.

– Пока не могу сказать точно. Но я докопаюсь. Мне только нужно время.

Пару секунд Сара молчит, а когда она заговаривает, Кэл ощущает в ее голосе груз обязательств и страх провала. Он даже проникается к ней жалостью. Какая же она еще молодая! В ней вдруг говорит растерявшийся, ранимый ребенок.

– Но наша программа уже в сетке. Она должна выйти. Иначе наш проект закроют. Мы очень близки к этому, Кэл. Я не могу вам сказать, насколько близки…

Значит, их карьеры связаны. Взгляд Кэла падает на папку в руке. Сам того не сознавая, он положил ее на стол. Голова раскалывается от мигрени, уставший мозг гудит.

– Есть еще одно дело. Я занимался им какое-то время. – Кэл надеется, что Сара не почувствует в его словах преувеличения.

– Продолжайте.

– Речь о Лейле Макки. Она исчезла в 1986 году в Абердиншире. Поехала кататься верхом и пропала. Лошадь вернулась в конюшню одна, с пораненной ногой. Лейлу долго искали, но никто ее больше не видел. Родные девушки уверены, что знают убийцу. Это беспроигрышный вариант.

Кэл ненавидит себя за то, что произносит такие слова, за то, что допускает такое даже в мыслях.

– Сколько времени вам потребуется, чтобы подготовить выпуск? – Уязвимость улетучилась, сейчас заговорила та Сара, которую он знает.

– Месяц.

– Не пойдет.

– Ну три недели устроит? Две, если из кожи вон вылезти.

– Хорошо, две недели.

Сроки нереальные. Такие вещи занимают месяцы, а то и годы кропотливой работы. Нужно разыскать людей, наладить с ними контакт, склонить к откровенности. И действовать осторожно, аккуратно, а не нахрапом, ради быстрого результата. Спешка до добра не доводит. Кэл это прекрасно понимает. Но он не позволяет себе задуматься. И к нему уже приходит осознание: он не в силах оставаться здесь, и ему необходимо выторговать себе время. Он собирается это сделать, используя дело Лейлы.

Глава седьмая

Кэл сует стопку боксеров в угол потрепанного вещевого мешка. Ему крайне неловко под пристальным взглядом Элли, хочется все бросить как есть и вырваться из дома как можно скорее.

– Я думала, мы все обговорили. Ты не можешь взять и исчезнуть в любой момент, когда тебе заблагорассудится.

– Есть масса вещей, которые мы не можем и не должны делать и которые все-таки делаем.

– Что ты хочешь этим сказать? Что все это значит?

Кэл прикусывает губу, едва справляясь с искушением признаться жене в том, чему стал свидетелем всего пару дней назад.

Руки Элли уперты в бока, в карих глазах расстройство, даже отчаяние. Смерть Дюбуа встала между ними, тьма разлилась вокруг, поглотив все хорошее, что было. Кэлу невыносимо напряжение в голосе жены, оно словно привязывает его к ней, когда ему необходима свобода, чтобы все как следует обдумать. Он хватает несколько футболок, но рука Элли перехватывает его руку, и, боясь почувствовать ее прикосновение, Кэл резко отдергивает пальцы – он помнит, что видел через дверное окошко.

– Кэл, ты меня не слушаешь. Ты можешь остановиться хоть на минуту? Сколько раз мне надо повторить, чтобы ты наконец-то прислушался?!

– Я делаю свою работу, Элли. Это недолгая поездка.

– Но что-то не так. Ты изменился. С того самого момента, как начал общаться с этим человеком.

Элли говорит шепотом, почти шипит, потому что Крисси дома и она не хочет вмешивать дочь. Их нынешние разборки совершенно не походят на прошлые ссоры. Они оба на взводе. Или на грани?

– О чем ты?

– Ты носишь его в себе, Кэл. Такого раньше не было. Никогда. И это уже чересчур. Ты привносишь эту атмосферу в наш дом, в нашу жизнь. Я так больше не могу. Я не в силах жить с ходячим мертвецом, с тем, во что он тебя превратил!

Слова жены – острые стрелы правды. И Кэл ненавидит Элли за них.

– Прости, что я недостаточно хорош и весел для тебя. – Он повышает голос. – Если мое прошлое, моя потребность найти ответы на мучающие меня вопросы настолько тебе в тягость, я действительно очень сожалею.

В глазах Элли вспыхивает гнев. Всплеснув руками, она выпаливает:

– Я совсем не это имела в виду. Не приплетай сюда Марго. Я всегда поддерживала тебя в отношении нее. – Из глаз жены грозят брызнуть слезы. – И продолжала бы поддерживать, если бы ты мне позволил.

Кэлу становится стыдно, но он отмахивается от этого чувства, потому что не желает, чтобы более благоразумная Элли оказалась права, как всегда. Кэл хочет только одного – сбежать от нее куда угодно, хоть к черту на кулички. Он швыряет в вещмешок рубашку.

– Я не могу больше этого выносить, – произносит Элли настолько тихо, что ему приходится прислушиваться. – Ты совсем не слушаешь меня. И меня это пугает, Кэл. Мы живем так уже несколько месяцев. Нам нужно поговорить, нормально поговорить, или…

– Или что?

Кэл понимает, что сам подталкивает жену, загоняя их обоих в тупик. Внутренний голос пытается до него докричаться: «Остановись!» Но он звучит слабо и не может отрезвить Кэла.

– Или… может быть, уже все бессмысленно. – Глаза Элли наполняются слезами. Кэл чувствует ее отчаяние, но оно не вызывает в нем никаких ответных эмоций. И это его страшит – то, что ему все равно.

– Возможно, так будет лучше. – Слова срываются с его языка прежде, чем он пытается их сдержать.

– Что ты имеешь в виду?

– Я видел тебя, Элли. В студии. С ним.

Ее лицо краснеет, в глазах появляются вина и сожаление.

– О господи… Кэл! Прости! Это была минутная слабость. Я… Почему ты ничего не сказал? Я могла бы… – Элли протягивает к нему руку, но Кэл снова отдергивает свою.

– Кто он?

Кэл не желает знать и в то же время испытывает в этом потребность. Его мозг продолжает перебирать всех, кто мог быть тем мужчиной. Один из их друзей из деревенского паба? Кто-то из галереи? Кто же? Кто? Кэл уже ненавидит всех мужчин скопом. И ему нужен один – тот, на ком он мог бы сконцентрировать свой гнев. Всего один другой мужчина.

– Я не могу… Кэл, неважно, кто он. Это был глупый минутный порыв. Дело не в нем. А в нас. Прости меня, я совершила ужасную ошибку.

– Скажи мне, кто он.

Кэл видит, как меняются глаза жены – в них появляется та упрямая решимость, которая ему всегда так нравилась. Но в прошлом эта решимость никогда не была нацелена против него.

– Нет.

– Я имею право знать.

Кэл понимает: он зашел слишком далеко.

– Ты ни на что не имеешь права! – заявляет Элли и разворачивается на каблуках.

На ее щеке клякса ярко-зеленой краски, мешковатый комбинезон художницы, а длинные каштановые волосы развеваются при движении. Кэл провожает жену взглядом, слышит ее шаги на лестнице. Затем хлопает входная дверь, и через несколько секунд до ушей Кэла доносится рык заведенного мотора. Еще миг – и жалобный стон гравия под нажимом шин сменяется гнетущей тишиной.

Кэл машинально продолжает складывать вещи в мешок. Закончив, аккуратно ставит его в прихожей рядом с записывающей аппаратурой, которая займет почти весь салон автомобиля. Кэл контролирует каждое движение, стараясь не отвлекаться.

В дом через заднюю дверь заходит Крисси; в кудрях девушки играет солнечный зайчик, за ней трусит собака, тычась золотистой мордой в бок. Кэл рад, что дочь не присутствовала при ссоре.

– Куда это мама поехала?

– Она сердится на меня за то, что я уезжаю, – говорит Кэл, не зная ответа на вопрос дочери.

– Но тебе же нужно ехать.

Дочь с отцом встречаются взглядом. У Крисси глаза матери, и Кэл больше не способен догадаться по их выражению, о чем она думает. Как не может постичь и собственную жену. Внезапно его сердце сжимается от ужасного предчувствия потери. Если бы он и захотел остаться, то только ради нее.

Кэл кивает:

– Это важно. Это то, что я должен сделать. Мне очень жаль.

Крисси помогает ему погрузить вещи в машину. Ракета сидит на крыльце, и даже у нее во взгляде укор. Кэл гладит ее по голове:

– Позаботься о них, моя девочка.

На протяжении долгих лет Кэл удостаивался наград и создал целую онлайн-армию сыщиков, помогающих ему в розыске свидетелей, в поисках документов и ключей к разгадкам тайн, в анализе улик. Только у этого была цена.

Крисси отступает назад, скрестив руки на груди; ноги напоминают побеги фасоли между джинсовой мини-юбкой и парой ботинок на шнурках с двойной подметкой. В своей клетчатой рубашке и очках в черной оправе девушка выглядит невыразимо хрупкой и оторванной от жизни, судящей о ней лишь по книгам.

Кэл притягивает Крисси к себе, заключает в объятия; ее руки тоже обвивают Кэла и крепко сжимают.

– Будь хорошей девочкой, слушайся маму. Скажи ей, что я чуть позже позвоню.

Дочь не провожает его – сразу же забегает по ступенькам обратно в дом, Ракета ныряет следом. Крисси привыкла к этому – отец отбывает и возвращается под стать приливной волне.

В конце подъездной аллеи у почтового ящика Кэл замечает почтальона. Кэл едет медленно, чтобы достичь поворота после того, как пикап почтальона отчалит. Вот он уже покинул дом, а мысли о неверности Элли и их возможном разрыве все еще преследуют его. В горле першит, щеки горят, слезы душат, но не могут вырваться наружу. Такое с ним с тех самых пор, как пропала Марго: как будто что-что внутри заблокировалось. Он тогда запер в себе боль, и до сих пор никому не удалось найти к ней ключ, даже тем, кого он любит. Иногда это страшит Кэла, словно он утратил какую-то часть своей личности из-за отсутствия ответов.

Не заглушая мотора, Кэл выходит из машины и проверяет почту. Перебрав кучу рекламных проспектов и банковских счетов, он выуживает пару писем, адресованных лично ему, и бросает их на заднее сиденье. А потом на пару секунд застывает, оглядываясь назад.

Он бежит, предает свой брак, хотя ему следовало бы остаться и бороться. Но впервые за все минувшие годы Кэл гораздо сильнее страшится себя, нежели своей семьи. Если он себя не спасет, он разрушит и жизнь дорогих ему людей.

Глава восьмая

Абердиншир

Кэл направляется туда, где в последний раз видели Лейлу Макки. Он решает начать с конца. Кэл вылезает из машины и хлопает дверцей так, что стук эхом разносится по сельской глубинке. Простирающийся далеко за пределы взора ландшафт поражает Кэла своей ширью и безграничностью, заставляет сердце забиться в благоговейном трепете. Небо кажется огромным, ощущение необъятности пространства даже слегка пугает.

Проселочная дорога окружена каменными стенами, обвитыми колючей проволокой. Рядом ощетинился колючками желтый дрок, а небольшие домики местных фермеров так прилипли к склону холма, словно страшатся, что их в любой момент смоет водным потоком.

Кэл направляется по дороге к конюшням. Проходя под тенистым пологом леса, поднимающегося по крутому берегу, Кэл замечает на полях пасущихся лошадей, с шерстью, густо облепленной грязью. Владельцы этого хозяйства несколько лет назад уехали в Испанию, и теперь всем заправляет их дочь.

Сегодня Кэлу не хочется идти туда. Для начала ему нужно ощутить местный колорит, понять, с чем и кем предстоит иметь дело, оценить возможности и вероятности, сформулировать вопросы, которые он будет задавать. А еще ему необходимо поскорей проскочить начальные стадии процесса. Обычно он готовится лучше и тщательнее. Но на этот раз – и Кэл согласен в этом с Сарой – все будет по-другому: не так проработано, менее отшлифовано. Придется даже прибегнуть к съемкам скрытой камерой. Кэл вынужден сразу, с самого начала, вовлекать слушателей в свое расследование. Иного способа выполнить задачу нет.

Глядя вдаль, за линию столбов, Кэл мысленно переносится в невыразительную, похожую на тюремную камеру комнатенку, в которой они разговаривали. Он и Дюбуа. Кэл почти ощущает противный резкий запах антисептика в средстве для мытья пола. И его снова охватывает сожаление из-за упущенных возможностей. Вся страна радуется смерти Дюбуа, упивается его бесславным концом. А Кэл – вопреки всякой логике – все еще отказывается поверить в добровольный уход убийцы из жизни. Не таким он выглядел человеком, не был на той грани, когда выход один – суицид. Это позерство, это лукавство, это наслаждение при рассказе о том, как ловко он вводил в заблуждение опытных экспертов, даже требование шоколада – все это никак не вяжется с поведением человека, не собирающегося задерживаться на этом свете. Даже без учета его финальных язвительных реплик.

Мог ли кто-то удушить убийцу разорванной простыней? В больнице утверждают, что никаких ошибок надзора той ночью допущено не было. Но не слишком ли это удобно? Или Кэл обманывается? Люди могут впасть в депрессию в один миг и в таком состоянии способны на спонтанные выходки. Вытворят что-нибудь, а потом только задумываются. Такое случается сплошь и рядом, каждый день.

Дюбуа был значимой вехой на пути Кэла: если бы программа вышла, он мог стяжать себе и славу и богатство. Или, по крайней мере, стабильный доход и признание. Но последние слова монстра грозили преследовать его до конца жизни.

Кэл возвращается на дорогу, достает записывающую аппаратуру. Поэтические повествования стали его коньком, журналистской «маркой». Если остальные прибегали к сухому или нейтральному новостному репортерскому стилю, Кэл старался перенести слушателей в те места, которые видел сам. Поначалу это удивляло их, возможно даже лишило его некоторых закоснелых любителей посмаковать преступления без лирических отступлений. Но Кэл об этом не сожалел – для него люди за кадром значили все.

Глава девятая

Выпуск первый:

«Лошадь вернулась одна»

Одноколейная дорога, ведущая к конюшням Хайтэпов, – место пустынное даже в дневное время. Окаймляющие ее стены, каждый камень которых уложен вручную, довольно старые: они уже накренились, но еще не обрушились. И сплошь обросли зеленовато-голубым лишайником, походящим на океанские водоросли. Но до галечных пляжей Абердинского побережья, потрепанных солеными водами Северного моря, отсюда двадцать миль.

Тридцать пять лет назад породистая гнедая кобыла по кличке Руби вернулась на конный двор без всадницы и почти затемно. Лошадь дрожала, а из глубокой раны на ее ноге сочилась кровь. Поводья были спутаны, одного стремени недоставало. По рассказам конюхов, спина кобылы пенилась от пота, глаза, полные ужаса, дико вращались. Спекшаяся кровь свидетельствовала о том, что с момента получения раны прошло некоторое время.

Люди, отправившиеся на поиски всадницы, несколько часов бродили по окрестностям. Поначалу они были убеждены в том, что произошел несчастный случай – возможно, столкновение с машиной или лошадь, испугавшись чего-то, сбросила наездницу. Они предполагали, что раненая девушка не может самостоятельно добраться до дома. Когда стало холоднее, волонтеры вернулись за одеялами и флягами с горячим чаем, чтобы согреть бедняжку, когда найдут ее. Но никаких признаков происшествия не обнаружили – ни следов шин, ни поврежденных стен, ни взрытого или примятого дерна на обочинах. Постепенно расширяли зону поиска: девушка отсутствовала несколько часов, значит, могла заехать далеко в горы. Поэтому прочесали даже вересковую пустошь. А когда совсем стемнело, продолжали выкрикивать ее имя – Лейла Макки. Увы, никто не откликнулся на этот зов. За ночь поисковый отряд пополнился волонтерами с окрестных ферм и из гостиницы, в которой двадцатилетняя Лейла работала официанткой. В последующие дни они обошли и осмотрели все сараи и надворные постройки. Но и там не обнаружили никаких следов. Лейла словно растворилась в воздухе.

Несколько недель после исчезновения люди строили различные догадки и предположения. В основном о том, что Лейле захотелось другой жизни. Ее школьные подруги и приятели заметно продвинулись в жизни – кто-то поступил в университет, кто-то нашел хорошую работу, кто-то женился или выскочил замуж. А жизнь Лейлы почти не изменилась. Возможно, эти допущения сказались на ее не слишком усердных поисках. Но за три с лишним десятилетия банковский счет Лейлы, на котором лежали 917 фунтов стерлингов, остался нетронутым. И никаких кредитов на ее имя оформлено не было.

Семья Лейлы уверена, что знает виновного в ее бесследной пропаже. Этот человек до сих пор живет там, в тени одинокой горы. И родители Лейлы, Тэм и Джин, желают только одного – выяснить, что же все-таки случилось с их дочерью.

Это программа «Найти справедливость», и с вами ее ведущий Кэл Ловетт.

Глава десятая

Лейла, 1986

Лейла любит эту утреннюю пору. Если ей не надо обслуживать постояльцев гостиницы за завтраком или сильное похмелье не удерживает ее в постели, Лейла обувается, надевает куртку и устремляется по полю к конюшням – так рано, насколько возможно, не задерживаясь, чтобы поесть.

Даг, владелец конюшен, разрешает ей покататься верхом в обмен на какую-нибудь работу. Иногда Лейла дает уроки верховой езды, но избалованные, истеричные дети требуют терпения, а терпение – не ее сильная сторона. Поэтому, когда позволяет время, Лейла сама вызывается помочь в конюшнях – выгрести навоз, почистить стойла и лошадей, принести им сена и наполнить поилки водой. Девушка не боится тяжелой работы и не отлынивает от нее, отговариваясь дождем или снегопадом. И это одна из причин, почему она нравится Дагу. Лейла это понимает. В ясные, солнечные дни недостатка в помощниках нет. Но когда грязь по щиколотку и порывистый ветер сносит с ног, помощники испаряются. А Лейла остается.

Сегодня утренняя заря – не более чем тонкая полоска на горизонте; серые облака быстро мчатся по небу, освещаемому вспышками молний. Воздух колючий, но не такой кусачий и зябкий, как холодным зимним утром, когда темнота не спешит рассеиваться и Лейле кажется, будто она – единственный человек, оставшийся на планете.

– Доброе утро. – Даг уже выводит на нижнее поле двух лошадей. Его не будет минут тридцать, пока лошади не насытятся. – Выведи Руби и Джоя.

С благодарностью кивнув, Лейла проскальзывает в стойло Руби. Кобыла водит головой вверх-вниз: ей не терпится оказаться на воле, под открытым, пусть и мрачным небом. В холодном воздухе каждый выдох кобылы превращается в пар. Руби сама сует морду в недоуздок, снятый Лейлой с крюка на наружной стене конюшни, но, выйдя во двор, пугается пронзительного ветра.

– Тише, девочка. – Лейла поглаживает ее мягкую шелковистую гриву; на мгновение она зарывается носом в бок лошади – он так сладко пахнет! А потом еще раз приговаривает: – Тихо, моя девочка, спокойно.

Копыта Руби звонко цокают по бетону, пока она следует за Лейлой до конца блока, где Джой – старый и верный служака – терпеливо свешивает голову над дверцей своего стойла в ожидании недоуздка и повода. Конь спокойно выходит на улицу, когда Лейла отодвигает засовы. Он и сам бы дошел до поля, если бы ему позволили.

Джой тычется в Лейлу носом. Девушка с любовью гладит его морду и нащупывает в кармане угощение. Сбоку выгибает шею за своей долей Руби. Окруженная с обеих сторон лошадьми, с поводьями в каждой руке, Лейла выходит на грунтовку, ведущую к полю, с ощущением такого спокойствия, какое она испытывает лишь в такие мгновения, как это, вдалеке от людей и чувства бесцельности жизни, обуревающего ее со школы.

Часом позже все лошади уже выведены и накормлены, их стойла вычищены, в подстилки добавлены свежие опилки, поилки наполнены водой доверху. А окоченевшая от холода Лейла следует за Дагом на кухню фермерского дома, где его жена Сал жарит бекон, а дочери уже готовы выйти к школьному автобусу.

Даг придерживает перед Лейлой дверь, она молча проскальзывает мимо него на кухню, чувствуя на лице его дыхание, от которого сердце девушки екает. Свои грязные сапоги она оставляет на крыльце. Ступая по плиточному полу в носках, Лейла молча кивает девочкам и опускается на стул, не прекращая потирать руки, чтобы быстрее согреться. Одна колли обнюхивает ее, и девушка гладит ее по голове.

– Все в порядке, Лейла? – интересуется Сал, хотя она никогда не проявляла к ней особой теплоты и сердечности. – Бекон будешь?

– Спасибо, – говорит Лейла. Онемевшие пальцы уже покалывает, к ним возвращается чувствительность, и уютная кухня рассеивает ее скованность. – Что тут может быть не в порядке?

Налив себе чая из всегда стоящего на столе чайника, Лейла берет с решетки тост – за работой у нее разыгрывается волчий аппетит. Днем конюхи и наездники пользуются кухней при амуничнике, чтобы приготовить себе горячие напитки и разогреть в микроволновке еду. Доступ в хозяйский дом – привилегия, которой удостаиваются самые преданные и приближенные к Дагу люди. И Лейла знает, что другие работники негодуют из-за того, что она вхожа в дом. Иногда девушка задается вопросом: а Сал тоже негодует и возмущается? Она всегда держится с Лейлой холодно и натянуто. Не так непринужденно и доброжелательно, как с остальными помощниками.

Сал ставит тарелку с беконом на стол, а Даг, сев напротив Лейлы, передает ей пакет с булочками, чтобы она сделала толстые сэндвичи, сочащиеся топленым салом и теплом. Его ступни под столом касаются стоп Лейлы, и девушка поспешно подгибает ноги под стул. Выдавливая кетчуп на свою булочку, Лейла чувствует, что за ней пристально наблюдают. Вскинув глаза, она перехватывает взгляд Бриджит. Любопытство девочки быстро улетучивается, а щеки еще долго остаются пунцовыми.

Бриджит, должно быть, тринадцать. Лейла знает, что девочка завидует ее свободе, тому, что она может весь день провести с лошадьми. Лейла не раз слышала, как она выпрашивала у родителей позволения не ходить в школу перед конными шоу. А вот Бриджит понятия не имеет, что Лейла завидует ей из-за разницы в образе жизни.

Даг и Сал строги с обеими дочерьми, они возлагают на них большие надежды и постоянно внушают девочкам, чего они могут достичь и непременно достигнут. Лейла, только будучи отчисленной из школы под самый конец обучения и оставшись «у разбитого корыта», без всяких надежд на будущее, поняла, что такие родители – настоящий подарок. Не то чтобы ее собственные не проявляли интереса к ее учебе и не сумели ей его привить, оставляя полную свободу действий. Не то чтобы они за нее не переживали – они просто никогда не верили в то, что она вообще способна достичь успеха.

Она и не достигла. Лейла лодырничала, слонялась повсюду, курила и пила, наслаждаясь популярностью у сверстников и не замечая, что большинство из них строило планы и продолжало втихомолку учиться, несмотря на громкие уверения в том, что школа им не нужна. За последние пару лет эти друзья и подруги остались в стороне: большинство уехало из Абердина в Глазго или Эдинбург, завело новые знакомства, построило новую жизнь. И теперь, встречаясь с ними во время университетских каникул, Лейла ощущает себя даже более одинокой и брошенной на произвол судьбы, чем в их отсутствие.

– Девочки, пора, – указывает на часы Даг, и Бриджит со своей младшей сестренкой Паулой, ворча, суют ноги в сапожки, подхватывают пухлые школьные ранцы и надевают поверх своих курток непромокаемые накидки.

Солнце – как призрак: то появляется на небе, то исчезает, затянутое тучами. Непохоже, что пойдет дождь. Но это Абердиншир, и здесь все может измениться за полчаса. Переменчивая погода тут, пожалуй, единственная константа.

– Сколько времени ты проведешь у нас сегодня? – спрашивает Даг, набив рот сэндвичем, и Сал предостерегающе шлепает мужа по руке.

Лейла отвечает, лишь все прожевав и проглотив:

– Мне сегодня в вечернюю смену. – Обхватив пальцами кружку с чаем, уже согревшаяся и насытившаяся, девушка ощущает, как к ее щекам снова приливает жар. – Я могу пробыть столько, сколько вам нужно.

– Я подумал, ты могла бы потренировать Руби, и надо бы медленно проехаться на Пеструшке, посмотреть, не разрабатывается ли ее негнущаяся нога.

Сал внимательно смотрит на мужа:

– А кто будет делать с девочками уроки?

– А ты на что?

Сал жестом указывает на хаос, царящий на кухне после завтрака:

– Ох, у меня столько дел, да и от поездки верхом я бы не отказалась.

Лейла по опыту знает: Сал не поблагодарит ее за предложение прибраться на кухне. Есть невидимая линия, которую нельзя переступать: Лейла не член этой семьи. Девушка остро чувствует напряжение в комнате, вызванное тем, что хозяева расходятся во мнении о ней.

– Я могла бы сделать уроки, – предлагает Лейла. – Вы можете взять Пеструшку… – Ей не хочется отказываться от поручения, но она чувствует, что должна. – Или Руби.

– Нет. Я хочу, чтобы Лейла покаталась на Руби, – говорит Даг жене. – А ты бери Пеструшку. – Ударив рукой по столу, он резко отодвигает стул, давая понять: разговор окончен.

Сал поднимает стопку тарелок и относит их в мойку. Всплеск воды – единственный звук, нарушающий неловкое молчание.

Лейла с опущенной головой следует за Дагом до двери, избегая смотреть на Сал, ощущая яд в воздухе и в то же время трепеща от гордости.

Глава одиннадцатая

Лейла, 1986

Запыхавшись от бега из конюшни в душ, а оттуда в гостиницу, Лейла обвязывает тесемки фартука вокруг талии, не сводя сердитого взгляда с шеф-повара. Его красное лицо потеет все сильнее по мере того, как множатся заказы; маленькие белые бланки трепещут под слабым дуновением вентилятора, тарелки томятся в ожидании под инфракрасными лампами. Шеф по мясу заболел, а посудомойщик в самовольной отлучке. Опять.

– Это не входит в мои обязанности, – протестует Лейла.

– И в мои, черт возьми, тоже, – огрызается шеф-повар. – Но раз этот никчемный дармоед так и не появился, кто-то должен сделать его работу. Мы же не можем здесь скопить горы грязной посуды! Прекрати нытье и принимайся за дело.

Он звонит в колокольчик:

– Персонал!

Еще одна официантка поспешно подбегает к ним.

– Вам нужно уволить этого никчемного дармоеда, – шипит Лейла, вытаскивая кастрюли, сваленные в просторную мойку, и выковыривая комочки еды в попытке очистить слив. – Я не должна этим заниматься, – повышает она голос. – Черт возьми! Я накрасила ногти!

– Что я слышу? – вопит шеф-повар, приложив к уху потную руку. – Ногти она накрасила! Нашла отговорку. А на самом деле тебе наплевать. Как и всем остальным! Здесь никому ни до чего нет дела…

Стиснув зубы, Лейла нагружает на поднос столько тарелок, сколько может уместиться, запихивает его в промышленную посудомоечную машину и, потянув за рычаг, опускает откинутый верх. Затем нажимает на кнопку, и звук воды, бомбардирующей тарелки, мгновенно заполняет кухонный закуток, заглушая чертыханья и ругательства, с помощью которых шеф-повар подгоняет помощников. У одного из них после затрещины горит ухо. Вид у парня такой, словно он вот-вот расплачется.

– В любом случае, – снова нарушает криком временное затишье шеф-повар, пока Лейла залпом опустошает стакан воды и ставит его на высокую полку, – это твой гребаный бойфренд должен находиться здесь как прикрытие, а не я.

– Он не мой бойфренд.

– Я живу в соседнем коттедже и знаю, что происходит, ты, маленькая шлюшка.

Он так шутит с ней, стараясь загладить вину, но Лейла чувствует укол раздражения. Она не хочет, чтобы ее связывали со Стивеном. Это все несерьезно. Интересно, что еще он слышит сквозь стены?

Через два часа Лейла уже вся запачкана и забрызгана, лицо пылает от безжалостного пара, грязь разъедает кожу, а сочувственные взгляды остальных официанток вызывают только злость – ни одна из них не предложила ее заменить. Когда ее отпускают – всего на десять минут, – она выходит из кухни через заднюю дверь, вдыхает аромат сосен и яростно затягивается давно желанной сигаретой.

– Все хорошо, прекрасная Лейла?

При виде Глена, вынырнувшего из-за угла в темноте, девушка улыбается и отводит от лица прядь. Бармен катит пустой бочонок. Взгляд Лейлы задерживается на его мускулах, просматривающихся сквозь белую рубашку. Девушка надувает губы: «Ну почему я такая потная, с раскрасневшимся лицом?»

– Меня заставили мыть кастрюли, – жалуется она, с удовольствием наблюдая за тем, как неловко Глен переминается с ноги на ногу.

– Я не виноват. – Его голос звучит тихо, мягко, их взгляды встречаются, и Лейла не отводит глаз, наслаждаясь эффектом, который она производит на Глена. Он подступает ближе.

– Лейла, кофе!

Голос Ирен все сразу портит. Лейла закатывает глаза, тушит сигарету о стену и бросает бычок под ноги парню. А проходя мимо, прикасается к его руке.

– Подожди.

Лейла делает вид, что не слышит Стивена. И ускоряет шаг. Гравий только громче хрустит под ногами девушки, когда она все быстрее идет к машине. В руках у нее теплый маленький пакетик с остатками еды. Шеф-повар не всегда ведет себя как самодур. Иногда он отдает ей излишки еды для родителей. Мама Лейлы разворачивает эти свертки с благоговейным трепетом, а то и с явным восторгом. И раскладывает кушанья на блюда, как в ресторане. А Лейла всякий раз при этом расстраивается, даже ощущает себя неблагодарной. Возможно, потому, что она видит их каждый день, ест регулярно, а остатки соскребает с тарелок в ведро для помоев. Она не воспринимает эту еду как нечто особенное.

– Лейла, подожди!

Стивену приходится бежать, чтобы догнать девушку. Он цепко хватает ее за руку и разворачивает к себе. Лейла чуть не падает, но парень прижимает ее к груди.

– Какого черта, Лейла? Почему ты меня игнорируешь?

– Пусти! Я тебя не видела.

Лейла трет руку. Стивен наклоняется ее поцеловать. Лейла извивается, с трудом скрывая досаду и отвращение. Иногда ей не хочется, чтобы к ней прикасались, и нет желания ни с кем разговаривать.

– Ты придешь завтра в паб? – Стивен не сводит с Лейлы взгляда. Его руки крепко держат девушку, не давая увернуться. – Я не видел тебя целую вечность.

– Ты меня видел вчерашней ночью. Всю целиком.

– Ай, я не это имел в виду. – В объятиях парня Лейле становится душно и некомфортно, и она пытается его оттолкнуть. – Ну не будь такой злюкой!

– У меня был длинный тяжелый день. Мне надо отвезти это домой. – В лихорадочном поиске отговорки Лейла вспоминает про пакет, хотя есть уже поздно и его содержимое отправится в холодильник.

– Прекрасно, – отступает Стивен, покачивая головой так, словно вообще не понимает девушку.

Лейла и сама себя не понимает.

– Стивен, не загоняйся… Я приду завтра, после ужина. Ненадолго.

В глазах парня вспыхивает надежда. Помолчав, он переспрашивает:

– Точно?

– Я же сказала, что приду.

– Значит, увидимся.

Лейла хлопает дверцей машины сильнее, чем нужно. Она знает: Стивен провожает взглядом отъезжающий автомобиль. Рука все еще болит. Но Лейла пойдет к нему завтра, потому что это лучше, чем ничего.

Ее родители оставили свет в прихожей включенным. Так всегда после вечерней смены: время позднее, ей нужно лечь и заснуть, но она изнурена и возбуждена одновременно, ноги гудят и горят. И сон придет к ней в лучшем случае через час.

Лейла закатывает рукав и осматривает руку выше локтя – синяк уже цветет и очень болит при прикосновении. Девушка сует два кусочка хлеба в тостер и в ожидании, пока тосты будут готовы, массирует стопы, поднимая поочередно каждую, растирая своды, выпуклости, выемки и сгибая пальцы.

– Тебе лучше носить обувь на плоской подошве.

От неожиданности Лейла подскакивает. Ее мать спустилась вниз в своем розовом бархатном халате, застегнутом на пуговицы до самого горла, и стоит на пороге.

– Мама! Не подкрадывайся ко мне так! Долго ты там стоишь?

Лейла незаметно опускает рукав, скрывая синие отметины на коже.

– Недолго. Тебе лучше лечь спать, если ты собираешься утром кататься верхом.

– Ага. – Выхватив тост, Лейла намазывает его маслом. – Я так и сделаю.

Джин молча смотрит на дочь, а Лейлу охватывают противоречивые чувства: ей хочется, чтобы мама осталась, и в то же время ее подмывает развернуться и выкрикнуть: «Ну, чего тебе еще?» Отложив в сторону нож, Лейла надкусывает тост. Мать сердито суетится рядом – относит нож в мойку, накрывает крышкой масленку, убирает ее в холодильник.

– Мама, оставь! Я сама все сделаю.

Но Джин не слушает ее, берет салфетку, вытирает со стола жирные пятна и продолжает водить ею по абсолютно чистой поверхности.

– Мама, я же сказала: оставь. Я могу еще запачкать стол. Я все уберу за собой.

Стены словно немного смыкаются, сжимая пространство. Начинают давить на девушку.

– Ты же никогда не делаешь того, что обещаешь, разве не так? – Мать смотрит на Лейлу в поисках нового повода придраться. – И со своим аппетитом ты нас по миру пустишь. Оставь отцу хотя бы кусок булки на завтрак.

– Блин! – Ругнувшись себе под нос, Лейла уносит свою тарелку в гостиную и включает телевизор. Там еще идет ток-шоу о дурацких трюках, после которых участников госпитализируют.

Лейла ждет, что мать начнет распекать ее за язык, но, обернувшись, видит только салфетку, аккуратно повешенную на кран, – Джин ушла спать. За окном пульсирует темнота, а Лейла снова ощущает пустоту.

Глава двенадцатая

Лейла, 1986

– Он маленький говнюк.

Лейла улавливает обрывки разговора, стоя у задней двери гостиницы и пытаясь растянуть свой перекур насколько получится. Ее имя смешали с грязью, потому что она опять опоздала на утреннюю смену к завтраку. Шеф-повар отчитал ее как девчонку. И Лейла все еще не может отойти. Когда с ней обращаются как с маленьким ребенком, девушка обижается, чувствует себя загнанной в ловушку. И испытывает почти непреодолимое желание обругать всех и каждого. Вот почему она выскочила на улицу для передышки. А подслушанная болтовня вмиг снимает ее нервозность и разгоняет скуку.

– Это кто же маленький говнюк? – выкрикивает она, уже шагая по гравию туда, где в перерыве столпились работники ресторана.

– Вон тот идиот, – скрестив руки, фыркает Ирен.

А Глен показывает пальцем на прыщавого юнца, с угрюмым выражением на лице пялящегося на ящик с пустыми бутылками.

– Да уж, дури в нем много, а нам от него одни неприятности.

– Кто это?

– Племянник одного из приятелей босса. Поэтому мы вынуждены терпеть его выходки. Иначе этого героя здесь бы уже не было.

– Тс-с-с, – предостерегает другой бармен. – Он может тебя услышать.

Парень пинает ногой ящик, и стекло звякает о стенку.

– Осторожно! – восклицает Глен. – Если бутылки разобьются, ты будешь выковыривать осколки из гравия.

Вскинув голову, парень смахивает с глаз прядки растрепанных волос:

– Не буду.

– Видела? – Повернувшись к своему ученику спиной, говорит Лейле Ирен, многозначительно приподнимая брови. – И это его первая рабочая неделя. Самоуверенный маленький говнюк.

Паренек подходит к ним:

– Кто она такая?

Он тычет пальцем в Лейлу, и девушка чуть не прыскает со смеху от того, с каким важным видом дерзкий молокосос ее разглядывает. Он, должно быть, года на три-четыре младше нее.

– Ты хоть с одним ящиком закончил? – Глен внушительно одергивает юного наглеца.

Тот, подняв руку вверх, отступает назад и отвечает с вызывающей развязностью:

– Все в порядке. Не лезь в бутылку, дедуля. Побереги нервишки. Я делаю.

– Он занимается этим уже битый час. А должен был управиться за пять минут максимум, – кривится Глен.

– Кому-то нужно сбить с него спесь, – говорит Лейла, пока все они провожают взглядами грубияна, возвращающегося вальяжной походкой к погребу.

Глен гасит окурок.

– Это мог бы сделать я, если он продолжит в том же духе, – вздыхает он. – Да только меня за это попрут с работы. Лучше к ней, пожалуй, вернуться. Странный день для свадьбы – четверг, хотя… не думаю, что это отразится на количестве выпитого спиртного.

Ирен эхом повторяет его вздох и, потерев подбородок, добавляет:

– Вечер будет долгим.

– Я бы с этим не мирилась, – заключает Лейла, увидев, как парнишка огрызается в ответ обычно спокойному, невозмутимому Глену.

– Любые идеи приветствуются.

– Хорошо, я что-нибудь придумаю. – Засмеявшись, Лейла возвращается на кухню.

Смена выдается адской. Настроение у всех паршивое, потому что свадьба задерживается и еда может испортиться. Шеф-повар опять невыносим, ругается на чем свет стоит. Дежурный менеджер пытается его успокоить, и Лейла пользуется моментом, чтобы выскользнуть в танцевальный зал и вдохнуть немного свежего воздуха. Едва она распахивает дверь, ведущую в коридор, как мимо проносится одна из самых юных официанток – еще школьница, обычно подрабатывающая по выходным, но сегодня помогающая на свадьбе. Щеки девушки пунцовые, глаза полны слез.

– Что с тобой? – окликает ее Лейла, но девушка не замедляет шаг и отворачивается. – Хейзел, что случилось?

– Ничего, мне нужно в туалет.

Лейла хмурится. Развернувшись, она замечает «маленького говнюка», спрятавшегося в темном углу коридора. Его наглый, бесстыжий взгляд вызывает у нее оторопь.

– Что ты сделал?

Парень ничего не говорит, лишь пожимает плечами, а затем его взгляд останавливается на ее груди, а рука скользит по яйцам. Так быстро, что Лейла думает, будто ей показалось. А в следующую секунду кто-то выкрикивает ее имя.

– Тебя зовут, – лыбится парень.

Она не может выбросить его из головы. Свадебное застолье продолжается. Но, даже стоя у стены, держа в руках поднос с напитками и слушая очередную версию шаферской речи, которую она слышала тысячу раз, Лейла вспоминает сцену в коридоре и заводится все сильнее. Она наблюдает за парнем, моющим бокалы за барной стойкой. Выйдя в зал, чтобы собрать грязные фужеры, он перехватывает ее взгляд и ухмыляется. Хейзел ходит с опущенной головой.

К тому времени как блюда с яствами опустошаются и ансамбль начинает настраивать инструменты, ненависть и отвращение Лейлы к «маленькому говнюку» достигают точки кипения. Сухая погода позволяет им проводить гостей на лужайку, чтобы убраться и сдвинуть столы на танцплощадке. Лейла рада передышке – у отца невесты чересчур блудливые ручонки, а больше половины гостей уже навеселе. Мимо с подносом пустой посуды проходит Глен. Поймав его взгляд, Лейла спрашивает:

– Он продолжает тебя подкалывать?

Глен закатывает глаза:

– Не то слово. Довел меня до белого каления. Он не может держать рот на замке. Вообще.

– По-моему, он обидел Хейзел.

– Что он натворил?

– Она не говорит. Но на всякий случай не подпускай его к ней.

– Постараюсь. А ты уже придумала, как его приструнить?

Глен шутит, но Лейла уже загорелась идеей.

– Да, есть у меня одна мыслишка…

Глен подходит к ней вплотную, и Лейла, наклонившись, посвящает его в свой план. Она улавливает запах его лосьона после бритья. Рука Глена то и дело задевает ее руку, и, когда свет становится приглушенным, а первые гости возвращаются назад, девушка трепещет от возбуждения.

– Лейла! – кричит из кухни главная официантка. – Ты можешь передохнуть, когда они заиграют.

– Передай остальным, – бормочет Лейла Глену, – встречаемся на стоянке после окончания смены.

Слух быстро разносится, улыбки и ухмылки помогают им выдержать напряженную смену. В час ночи музыканты сворачиваются, и гости, пошатываясь, разбредаются по своим номерам или оседают в ночном баре, чтобы продолжить пить. Лейла застает молодоженов, прячущихся за пальмой, хихикает при виде оголенного бедра невесты и их покрасневших лиц, когда они поспешно ретируются.

Толпа на стоянке небольшая – официантки, бармены да пара поваров. Хейзел ушла домой рано, сославшись на сильную головную боль. «Маленький говнюк» не подозревает, что произойдет, и Лейла смакует шок, отразившийся на его лице, когда Глен и еще один бармен хватают его за руки, а остальные, смеясь, обступают их полукругом.

– Что происходит? – В тоне парня уже не слышно прежней заносчивости, он в явном замешательстве, и Лейла довольно хихикает.

– Долой! Долой! – скандирует она; остальные подхватывают.

Парень наконец смекает, в чем дело, и пытается удрать. Но путь к отступлению преграждают повара. «Говнюк» в меньшинстве, но продолжает лягаться и вырываться.

– Штаны долой!

Кто-то умудряется стащить его брюки до лодыжек. На этом надо бы остановиться. Безобидного предупреждения хватило бы с лихвой. Но адреналин и возбуждение, похоже, затмевают всем разум. Возможно, дело в поведении самого парня. Он выкрикивает непристойные ругательства, извивается, привнося в постановочную кару гораздо больше драматизма, чем Лейла себе представляла. Парня держат за руки два человека, так что ему не сбежать. Да и кто его отпустит? Лейла им такой команды не давала. На трусах парня забавный утенок Дональд Дак. Лейла думает о Хейзел, о ее стыдливых слезах и полной безучастности к предстоящему акту возмездия. А потом девушка перехватывает взгляд Ирен и качает головой, замечая беспокойство на ее лице:

– Мы просто немного повеселимся. Не воспринимай все так серьезно, Ирен.

– Да, но…

Лейла отмахивается от нее. Приложив ко рту руки домиком, она призывает:

– И трусы тоже долой!

На самом деле Лейла не ожидает, что ее приказ будет выполнен. Но она сейчас верховодит, дергает марионеток за ниточки. И никто не задает вопросов. Все слушают только ее указания. Один из официантов бросается вперед и резко стаскивает с парня трусы. А потом они отпускают его и расступаются.

Возможно, сказывается темнота. Или всеобщее возбуждение. Но только когда смех затихает, все понимают, что парень плачет. Скрючившись, с искаженным лицом, содрогаясь всем телом, он с трудом натягивает трусы непослушными руками.

И тогда наступает тишина. Все разом смолкают, осознавая: все зашло слишком далеко.

– Черт, – бормочет кто-то, пока проученный «говнюк» шмыгает носом. Лица парня не видно за завесой спутанных волос. – Эй, ты в порядке?

– Это была всего лишь шутка. – Скрестив на груди руки, Лейла выступает вперед. – Разве тебе не смешно?

Парень оборачивается, вскидывает на нее глаза.

– Ты конченая сука! – выкрикивает он, и девушка пятится под напором ненависти, исказившей его лицо.

Глава тринадцатая

Кэл

Коттедж еще крепкий, но некогда побеленные стены под воздействием осадков приобрели грязно-бежевый цвет; деревянные оконные рамы прогнили, во дворе появились сорняки высотой с целый фут, а на подъездной дороге как попало брошена техника. Припарковавшись на обочине, Кэл всматривается в суровый горизонт: уходящие вдаль поля, беззащитные перед непогодой. В снежную пору сюда, должно быть, вообще не добраться: основные дороги оказываются занесенными, а крутая проселочная колея коварна и непредсказуема.

Кэл еще в машине прицепил и включил микрофон. И, шагая к двери, он описывает все, что видит, упоминая даже о колокольчиках, не способных больше звенеть, потому что их веревочки перевились и завязались в тугие, не склонные распутываться узелки.

На стук в дверь отзывается низкорослый мужчина. Его лицо изрезано глубокими морщинами боли и гнева, не рассеявшимися за несколько десятков лет. Волосы седые, на подбородке топорщится грубая щетина, клетчатая рубаха несвежа.

– Мистер Макки, я Кэл Ловетт. Мы разговаривали с вами по телефону.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.