Влада Евдокиева
За зеркалом истин

Странно. Очень странно. Хотя стоит ли удивляться? За тридцать лет моей жизни уже столько всего произошло.

Я лежала в кровати, обессиленная, потерянная, и устало смотрела в темноту своей комнаты. Нынешняя ночь ничем не отличалась от предыдущих: та же бесформенная кофейная гуща. Те же сны: страшные и неприятные. Хотелось бы еще знать, что они значат.

На столике справа от кровати стоит фотография мамы в овальной деревянной рамке. Ночь превратила ее, как и все вокруг, в сплошное темное пятно. Только память тьме не подвластна. Даже с закрытыми глазами я помнила каждую черточку родного лица.

Из всех фотографий, хранившихся в семейном альбоме, я выбрала именно эту. Она привлекла мое внимание еще в детстве. На всех снимках мама выглядела почти одинаково: милый курносый нос, губы, приподнятые улыбкой, зрелая пшеница волос падает на плечи. А на этом фото она была другой. В чем же отличие? Думаю, в глазах. Да, так и есть, в глазах. Здесь они особенные. Тихие и теплые, как небо в ясную погоду.

Когда мама погибла, мне едва исполнилось шесть лет. И с тех пор ее фотография стоит на столике у моей кровати. Будучи девочкой, я каждый вечер укладывала снимок на подушку рядом с собой и засыпала. Так мне казалось, что мама рядом, а закрывая глаза, я слышала голос – она напевала мне колыбельную.

Спустя двадцать четыре года я снова чувствую себя той самой девочкой: маленькой, одинокой, ничего не понимающей. Да, я не стала исключением из миллионов тех женщин мира, которые, пытаясь понять причины своих проблем, регулярно смотрят в небо и задают один и тот же вопрос: за что? Почему небеса ополчились против меня и посылают одно несчастье за другим?

Не знаю, как остальным, но мне небеса отвечали. С помощью снов. Их я видела каждую ночь. Чаще всего это были кошмары. В видениях я попадала в какие-то ямы, пещеры, подвалы, встречала пауков, змей и прочую нечисть. Если подобные сны можно было как-то объяснить, то другой факт никакой логике не поддавался: я всегда просыпалась ровно в три часа ночи.

В некоторых культурах пробуждение в строго определенное время связывают с посланиями от предков. Якобы их можно получить именно в эти часы. Если это так, то как найти переводчика для расшифровки весточек?

Наука же твердит, что организм имеет особенные физиологические циклы и еще что ранние пробуждения сигнализируют о различных болезнях. Изучая список возможных недугов, я остановилась на гастроэзофагеальном рефлюксе и решила дальше не продолжать.

В общем, лучше бы я никого ни о чем не спрашивала, а мне бы ничего не отвечали. Наши языки все равно слишком разные и непонятные. Но теперь уже поздно: я так долго и настойчиво доставала небеса, что они решили так же долго и настойчиво мне отвечать.

Сегодня мне снилось ранее утро. Я выехала из города на новенькой, еще блестевшей от лака красной машине. В реальной жизни у меня не было прав, но во сне это совершенно не важно.

Пустынная трасса с гладким, будто отшлифованным асфальтом. Стриженая трава вдоль нее и деревья с одинаковой конической кроной. У дороги свободно гуляют животные. Их названий я не знаю, но они похожи на антилоп: такие же легкие, стройные и грациозные.

Я не подозреваю, что это сон, хотя вся картина происходящего говорит об этом. Ровный асфальт, конечно, существует наяву, но выбоин, трещин и бесконечных заплаток, встречается не мало. В моем родном Новокузнецке, траву за пределами города вообще не стригли, а гуляющие вдоль трассы антилопы – это нечто запредельное.

Итак, на горизонте, среди редкой голубизны неба, покрытого облачками-близнецами, всходит белое солнце. Серебристые лучи падают на землю мерцающим блеском и ослепляют меня. Пока я, прищурившись, пытаюсь разглядеть дорогу, перед машиной неожиданно, словно свалившись с неба, появляется стена. Огромная, каменная и полностью перекрывающая путь. Моя нога тут же потянулась к педали тормоза, но таковой на месте не оказалось. Я пытаюсь выйти из авто, но дверь заклинило, а расстояние до стены стремительно сокращается. Понимая, что столкновения не избежать, я крепче вцепляюсь в руль и зажмуриваю глаза, ожидая удара.

Время идет, но ничего не происходит. Ничего и близко похожего на аварию. Ни удара, ни толчка – ничего. Только легкое покачивание, как будто перед машиной возникла не твердая глыба, а трамплин в воду. Не понимая, что происходит, я открываю глаза и осматриваюсь. Вокруг каменный свод. Стены с выступающей вперед породой указывают на то, что я внутри пещеры. Прохладная влажность, смердящая сероводородом, подтверждает мою догадку.

Мне страшно. Но пугает вовсе не место, в котором я нахожусь. Полукруглое пространство пещеры оцеплено огромной паутиной, а моя машина, мерно покачиваясь, стоит в центре сплетенного членистоногими ковра. Я боюсь не только пошевелиться, но даже вздохнуть. Сижу неподвижным истуканом, продолжая удерживать руль.

Краем глаза я замечаю движение с правой стороны. Встреча с гигантским пауком ничего хорошего не сулила, но у меня нет выбора, и я решаюсь повернуть голову.

Кажется, повезло. Это всего лишь бабочка. Белая, маленькая, с графитными прожилками на потрепанных крыльях. Она неслышно трепыхалась в паутине, пытаясь вырваться из смертельного плена.

Но едва я только облегченно вздохнула, вернулась в прежнее положение, как у меня появился новый повод ужаснуться. Вместо своих рук я увидела крылья.

«Что это значит?» – не веря глазам, думаю я и опускаю взгляд чуть ниже. Там, на водительском кресле, под нитями паутины, извивается и мелко подрагивает червеобразный отросток, похожий на брюшко бабочки.

«Да что вообще здесь происходит?» – не понимаю я.

«Ты бабочка, ты бабочка! – слышу я голос в своей голове. – Ты в паутине! Спасайся, дергайся, кричи!»

«Нет, нет! – говорит другой голос. – Не делай резких движений, иначе еще больше запутаешься!»

Второй голос побеждает: я остаюсь неподвижной. Что теперь? Ждать, когда паук обнаружит меня? Представляя, как он впрыскивает в мое тело пищеварительные соки, после чего я становлюсь жидкой и хищное существо высасывает меня, становится совсем не по себе. Не очень-то легко взять себя в руки, когда над тобой висит угроза, а ты ничего не можешь сделать, кроме как разве что надеяться на чудо.

Наяву я давно поняла: то, что до других доходит быстро, до меня – медленно. Я могла годами смотреть в одну и ту же лужу и искренне верить, что это – кристально чистая вода. И только когда разозлившаяся на такую тупость жизнь тыкала меня в нее физиономией, я наконец-то понимала: о, да это ужасная, грязная и вонючая лужа! Во сне ничего не менялось. После всего, что я увидела, понимание пришло не сразу. Но все же пришло. «Какая бабочка? Глупость несусветная! С чего бы вдруг я превратилась в нее? Это же просто сон!»

Открыв глаза уже в реальности, я несколько секунд лежала без движения и всматривалась в темноту. Затем начала сгибать пальцы, сжимать их в кулаки. Руки – вовсе не крылья, приснится же… Хм, бабочка… Никакая я не бабочка! Я в своей комнате, в своей кровати, вот и фотография мамы.

* * *

Включенный ночник прогнал темноту в дальний угол, и стены, согретые горчичной теплотой, обрели форму прямоугольника. В первую минуту пришла блаженная расслабленность – такую дарит родная обитель после утомительного и сложного путешествия. А во вторую я уже поворачивала к себе будильник и усмехалась: три минуты четвертого, кто бы сомневался. Не знаю, на что я надеялась, каждый раз делая одно и то же.

Было понятно, что заснуть теперь не получится. Я взбила подушку, поставила ее к изголовью кровати и бухнулась на нее спиной. Чем заняться в три часа ночи? Опять смотреть на обои? Там, на стене, порой разворачивалось что-то вроде представления. Только создавалось оно не посредством теней, отбрасываемых руками актера, а с помощью мозга, который, используя зрительное восприятие, рождал иллюзию, заставлял видеть то, чего нет. Если долго смотреть на трафаретные лилии, они начинают превращаться в лица людей или в забавные рожицы. Конечно, такое себе занятие, но все лучше, чем ничего.

В последние два месяца я была как начинающий, неопытный эквилибрист, который балансирует не на канате, а по тонкой, невидимой грани между реальностью и сумасшествием. За это время открылось многое. Например, я узнала, что за препятствие мешает мне сохранить то самое равновесие. Им являлись мои собственные мысли. В какой-то момент закралось сомнение: а собственные ли они? Ведь эти мысли были такими непонятными, даже чужеродными и атаковали меня словно врага. Возможно ли, чтобы собственный мозг вел войну против самого себя, сея беспорядочность, страх и хаос? Думы проявлялись по большей части в ночные часы, словно дьявольское порождение темноты и бессонницы. Сколько психологических трюков я только не перепробовала, но отключать себя от негативного потока так и не удавалось. Если сейчас, в три часа ночи, не найти себе занятия, снова будет так же: голова заполнится невыносимым жужжанием сбившихся в единый рой мух. И вот тогда… тогда захочется кричать. Громко, истошно. Чтобы вытолкнуть из себя все наболевшее, надоевшее, не дающее спокойно жить и дышать. Но позволить такую «роскошь» в квартире, окруженной соседями, по понятным причинам нельзя.

Представление из рожиц быстро надоело, летящий рой уже был слышен, и я быстро поднялась с кровати. Собрала в пучок запутанные волосы и тихо, прислушиваясь к собственным шагам, вышла из комнаты. Дверь я нарочно не стала закрывать полностью: свет ночника хоть и тусклый, но в чернющем коридоре сориентироваться поможет.

Из родительской спальни доносилось мирное похрапывание отца и вторившее ему протяжным эхом сопение Карины. В коридоре у зала стало светлее: эту комнату освещал уличный фонарь у подъезда. Я прибавила шагу и тут же запнулась о маленькую подушку, оказавшуюся под ногами. Если бы не ковер с длинным густым ворсом, заглушивший грохот падения моего тела, я перебудила бы весь дом. Уткнувшись носом в шерстяные волоски, первым делом я мысленно отправила пару нелицеприятных словечек в сторону мачехи. Только она могла оставить на полу эту злосчастную подушку.

После смерти мамы папа долго не решался на второй брак. Он – один из тех редких мужчин, которым женская забота особо не требовалась: сам готовил, убирал в квартире, ухаживал за собой. Одним словом, его совсем не тяготили домашние хлопоты. И все же, спустя одиннадцать лет, отец женился. Ничего плохого в этом не было. Но в моей голове занозой застрял один вопрос: чем он руководствовался при выборе супруги?

В день знакомства с мачехой мы с папой повздорили. На тот момент это была самая крупная наша ссора, и хотя мы сохранили хорошие отношения, но то доверие и откровенные разговоры, что случались раньше, как-то ушли сами собой. Поэтому, по молчаливому согласию, мы никогда не обсуждали тему его выбора.

Отвечая на свой вопрос, я могла лишь предположить, что в папе остался нерастраченный потенциал отцовства. Им объяснялось его скоропалительное решение вступить в брак, принятое именно в тот период, когда я окончила школу и готовилась выпорхнуть из-под родительского крыла. Возможно, была и другая причина: папа думал сделать это раньше, но не хотел меня травмировать и ждал, пока я повзрослею. И все же я склонялась к первому варианту.

Мой язык ни разу не повернулся сказать «отец женился». К этой ситуации лучше подойдет слово «удочерил». Карина старше меня на семь лет, но пожелала навсегда остаться ребенком. Была ли это женская хитрость или просто природная инфантильность, неясно. Скорее всего, одно следовало из другого.

В силу последних событий мне пришлось вернуться к папе. Жить в одной квартире с мачехой оказалось поистине трудной задачей. Особенно меня злило ее притворство и показная несостоятельность во всем. Она никогда не убирала за собой и, мало того, часто специально устраивала бардак, зная, как я к этому отношусь.

Поднявшись с пола, я прислушалась. Кроме тиканья часов и собственного тяжелого дыхания (как будто перед падением я сделала несколько забегов по комнате) никаких звуков слышно не было. Терпимо болело колено. При ощупывании ничего серьезного не обнаружилось. У меня отлегло от сердца и я наконец-то продожила путь туда, куда двигалась изначально, – на балкон.

Ночь сразу же обожгла холодом разгоряченное после сна тело. Запоздалый май разгорится ближе к обеду, а сейчас было градусов семь, не больше. Стоило захватить пальто, но протяжный скрип шкафа наверняка бы разбудил папу. Он охотно брался за стряпню, а посмотреть дверцы, издающие при открывании звук работающего трактора, руки у него все время не доходили.

Я присела, пошарила рукой за картонной коробкой с домашним хламом и достала припрятанные вчера сигареты. Затем поднялась, открыла окно и прикурила. Город спокойно спал, укрывшись ватным покрывалом облаков. На скате крыши соседнего дома очерчивался светлый круг луны, просматривающейся среди облаков.

Интересно,– подумала я, – а есть ли шанс у городского жителя, не имеющего навыков выживания в диких условиях, заблудиться в тайге и благополучно оттуда выбраться без фактора везения и помощи спасателей? Думаю, есть. Тайга, какой бы девственной и дремучей она ни была, все-таки материальна. К тому же всегда можно вспомнить школьные знания и по мху определить, где север, а где юг. А еще можно забраться на высокое дерево и оглядеться. А если есть спички, то и развести костер. Можно идти вдоль реки, в конце концов. А что делать тому, кто потерялся в себе, в своем бессознательном? Вот так мы и живем. Проявляем интерес к далеким звездам, но не изучаем вселенную, которая намного ближе, внутри нас. Интересуемся жизнью тех, кто не имеет к нам никакого отношения. Знаем, как выглядит и сколько стоит последний смартфон, но не знаем самого нужного: кто мы. Мы даже не понимаем, как помочь себе в минуты душевной боли. Так что же с нами не так?

Где-то на потолке послышалось прерывистое жужжание мухи, а вскоре появилась и она сама. Скатываясь по раме, насекомое билось о стекло, недовольно гудело, крутилось, выписывая пируэты, и наконец оказалось на подоконнике рядом с моим локтем.

– Привет! – мелко стуча зубами, прошептала я. – Тебе что, тоже одиноко? Давай знакомиться. Меня зовут Даша.

Я выпустила в окно клубок дыма и продолжила:

– Еще совсем недавно я была обычным человеком, а два месяца назад стала необычным. Только вот совсем не в положительном смысле этого слова. Представляешь, муха, моя уникальность в ненормальности. Да, да, я не шучу. Перед тобой психически нездоровый человек со сложно именуемым диагнозом – диссоциативное расстройство идентичности, а если проще – расщепление личности. Теперь из Даши я могу превращаться совершенно в другого человека. Единственный плюс: приходящая личность всего одна. Надеюсь, так и будет дальше. Тем не менее это все еще за гранью моего понимания, – я пожала плечами. – Как такое возможно? Почему так происходит? Да и вообще, не слишком ли жестокий приговор для молодой женщины?

Я потушила сигарету, спрятала окурок в целлофановый мешочек, который специально носила в кармане для этой цели.

– А как ты думаешь, муха, справедливость существует на планете Земля?.. Молчишь. Вот и я не знаю. Никто не знает.

Ночная темнота неспешно отступала, на горизонте показалась седая прядь рассвета. К семи часам он подкрасится синевой, а к девяти засветит ярким солнышком и согреет остывшую за ночь землю. Только я, как отколовшийся и закатившийся под навес кусок льда, так и останусь в тени.

Запрокинув голову, я посмотрела в безграничную, все еще темную глубину неба.

– Эй, вы! Кто-нибудь мне ответит? Справедливость существует или нет? Поймите вы, мне действительно важно знать хоть что-то. Только хватит, пожалуйста, отвечать мне ночными страшилками! Качните, что ли, уже ветром балконную раму. И вам нетрудно, и мне понятно – да или нет? Всего один порыв… Ну пожалуйста!

Минуты две, я с надеждой смотрела на раму, затем обреченно вздохнула и опустила голову.

– Понимаю, глупо. Еще бы. Вас не интересуют одинокие больные души, к тому же разговаривающие с мухами.

* * *

Я вернулась в комнату и залезла под уже остывшее одеяло. Уличный воздух окончательно прогнал из меня остатки сонливости. На часах начало шестого, до того, как все проснутся, остается два часа. Так чем же все-таки заняться? Ах да, вот же! Я поднялась и подошла к книжной полке. Поверх ряда книг лежал недавно выписанный мной том работ известного психиатра Карла Густава Юнга. Я взяла его и снова юркнула под одеяло.

Все мои попытки самостоятельно разобраться в хитросплетенной работе человеческого мозга стояли на месте. Противоречивая информация о психических расстройствах из интернета запутывала еще больше, и в конце концов я решила обратиться к основоположнику аналитической психологии. Несмотря на то, что Юнг являлся последователем Фрейда, которого называли сумасшедшим извращенцем, он все же шел своим путем. Да и мое отношение к Фрейду было не таким однозначным. Перечитывая знаменитые цитаты основателя психоанализа, я как никогда прежде ощутила неизмеримую глубину его разума. Что касается «сумасшедшего извращенца», он обозначил критикующей его публике понятный ответ: «Каждый нормальный человек на самом деле нормален лишь отчасти».

Не буду скрывать, эта цитата приобрела для меня совершенно другой, особенный, почти сакральный смысл. Когда сходятся время и обстоятельства, не упавшие до этого в душу фразы ложатся там плавно, глубоко и навсегда, открыв нам иную, разумную суть. По крайней мере, теперь я чувствовала себя не одиноким куском льда, а куском среди кусков, пусть даже под навесом.

Когда-то бабуля, желая в чем-либо поддержать меня, говорила: «Выхода нет только из могилы». Эта мудрость, включающая в себя личный опыт и опыт предыдущих поколений, по сути, мало чем отличалась от научного психоанализа. А в минуты отчаянья так и вообще помогала даже больше.

– Главное, не сдаваться, – повторяла я себе каждое утро, лишь только открывала глаза.

Главное, заполнить пустоту. Если уж не смыслом, то хотя бы задачами, пусть даже самыми обычными, пустяковыми. Иначе пустота заполнится мусором, а он вовсе не так безобиден, как мы привыкли считать, – теперь я точно знаю. Энергия ненужности враждебна, что вполне объяснимо. Как мы относимся к мусору, так и он к нам. Но и это еще не все. На полях, забитых мусором, отлично прорастают семена ненависти.

Последние дни, упрямо стиснув зубы, я начинала с зарядки. Затем протирала несуществующую пыль в и без того сверкающей квартире, садилась за компьютер или книгу и погружалась в чтение. И пусть эти поставленные на день задачи были ничтожно просты, они спасительной метлой избавляли меня от мусора, а вместе с ним и ненависти ко всему миру.

* * *

Когда постучали в дверь, я дочитывала главу романа Шарлотты Бронте «Джейн Эйр». Первый раз я прочитала его в шестнадцать лет, затем в двадцать, и вот решила перечитать снова. Работы Юнга в рассветные часы оказались слишком сложны и утомительны. Уже на четвертой странице я поняла, что ничего не поняла. Мой бедный мозг, перегруженный психологией, начал протестовать.

В комнату вошел папа в длинном сером халате с белыми полосками. В вытянутой руке он торжественно держал большую кружку с надписью «Люблю своего котенка» – подарок Карины на его день рождения. Вот так, совсем неожиданно для меня, солидный и уверенный в себе мужчина превратился в маленького пушистенького котеночка.

Его черные, как воронье крыло, волосы заметно разбавила седина. Скулы и подбородок покрывала жесткая щетина. Неухоженный вид родителя вызвал во мне смешанные чувства жалости и протеста. Его открытая забота о душевнобольной дочери отталкивала меня от него все дальше и дальше.

– Когда проснулась? – как всегда деловито осведомился он.

– Только что, – солгала я, умолчав о бессонной ночи и уж тем более о надоедливых кошмарах.

Папа отдал мне заполненный до краев сосуд с мутным, зеленоватым варевом и прошел к окну. В нос ударил резкий запах прошлогоднего, перепревшего сена.

– Что это? – брезгливо сморщив нос, спросила я.

– Мед, мята, ромашка и что-то там еще. Пей и не вредничай, – бросил он через плечо, раздвигая плотные портьеры.

Утро брызнуло ярким залпом света и ослепило меня.

– Ну вот, так-то лучше! Сидишь в своей норе как крот. Подойди ко мне, посмотри, какая погода!

Я отставила кружку в сторону, неохотно поднялась, подошла к окну и встала рядом с отцом. Весеннее утро и правда светилось яркими цветами. Чистая голубизна неба, свежая зелень травы с желтыми шапочками махровых одуванчиков, распустившаяся листва на деревьях. Даже через оконное стекло чувствовался аромат весны.

Мое внимание привлекла длинноногая девочка-подросток. Она с ранцем за плечами медленно брела по тропинке и плавно выводила рукой в воздухе что-то похожее на ноты. Я невольно улыбнулась и посмотрела на отца:

– Кажется, она пишет воздушную музыку, – сказала я.

Настороженный взгляд папы скользнул острой бритвой по моей щеке. Я тут же прикусила нижнюю губу. «Дура! Каждый раз одно и то же. Сперва думай, потом говори. Вначале стоило обратить его внимание на девочку, а уже потом размышлять вслух».

Это началось после того, как я заболела. Его бурная реакция была понятна, но постоянный контроль над каждым произнесенным мной словом все равно вызывал раздражение. «К своей супруге он более снисходителен, – думала я, в порыве эмоционального негодования переключившись на неприятный для себя объект. – Его совсем не беспокоит бред, выскакивающий тоннами из ее головы. Он либо его не замечает, либо просто отмахивается».

Я и часа не могла спокойно находиться рядом с Кариной. Именно по этой причине каждый вечер я уклонялась от предложения папы посмотреть с ними фильм, вместо того чтобы сидеть одной в комнате. Карина или комментировала вслух и так понятное для всех действие, или задавала глупые вопросы вроде «А зачем он туда пошел?», «А почему она решила, что он убийца?». Папа без всякой толики раздражения мелко все разжевывал и перекладывал ей в рот. Иногда мне казалось, что сознание его подверглось необъяснимому, гипнотическому воздействию этой женщины. Яркие впечатления от солнечного утра по понятным причинам быстро испарились. Девочка скрылась за углом дома, и чтобы не пускаться в надоевшие объяснения, я решила сменить тему.

– Ты купил билеты в театр?

– Нет еще. Хотел прояснить количество. Ты уверена насчет Вадима? Почему не позвонишь ему и не скажешь, что все позади? Он же твой муж, Даша, он переживает!

«Как же я устала! Папа решил заново прокрутить старую пластинку. Можно ли объяснить то, чего объяснить нельзя? Он все равно не поверит. Да и расстраивать его лишний раз совсем не хочется. Правда бывает разная, иная может и убить, так что подавать ее лучше дозированно, как яд, постепенно приучая организм к действию, это я хорошо усвоила».

– Просто я не уверена, что все позади, так зачем давать пустую надежду? – сказала я вслух. – А по поводу переживает – большой вопрос.

– Мне кажется или ты правда перегибаешь палку?

– Все наблюдатели чужих отношений именно так и говорят, а вот непосредственные их участники считают свои действия невероятно мягкими, – ответила я и отвернулась от окна в комнату.

– Даш, а может, уже хватит лечить меня своими психологическими штучками? – дернул он плечом. – Как отец я не могу понять ваших отношений. Сейчас как никогда вы должны быть вместе!

– Согласна, папуль, но есть некоторые обстоятельства. Давай просто закроем тему.

Обычно после наших перепалок по поводу Вадима он сразу уходил, но сегодня изменил своей традиции. Мне показалось, папа хочет о чем-то поговорить. Но почему медлит?

– Дашка, а как ты смотришь на утреннюю прогулку? – нерешительно предложил он.

– Нет, па, извини, – виновато покачала я головой.

Стоило мне показаться за пределами квартиры, как в мою сторону тут же направлялись любопытные взгляды соседей. В такие моменты я чувствовала себя диковиной зверушкой на арене цирка. Возможно, заблеяв овечкой или захрюкав свинкой, я смогла бы удовлетворить их ожидания, но, увы, после непродолжительного осмотра они, разочарованно опустив головы, проходили дальше, а я оставалась переживать и грустить из-за того, что сорвала представление. Это, конечно же, шутка. На самом деле мне хотелось убежать как можно быстрее и больше никогда не появляться на глазах у этих людей.

Отец разочарованно махнул рукой и, шаркая тапками по полу, подошел к моей кровати. Присел на самый краешек, положил на колени подушку и начал тщательно утюжить ее ладонью.

«Неужели решился?» – нервно переминаясь с ноги на ногу, думала я, пытаясь поймать взгляд, изредка поднимающийся от подушки и смотрящий мимо меня.

Когда наши глаза наконец встретились, отец заговорил. Говорил он быстро, словно боялся, что я не дослушаю.

– Доченька, думаю, ты поймешь меня правильно. Самостоятельно мы не справимся, ты и сама знаешь. Если хочешь, поедем в Москву. Или в Германию… Не знаю… Мы все продадим, у нас будут деньги, не переживай.

В безнадежном тумане его зрачков читалось сомнение и даже стыдливость. Но не было и маленькой искорки надежды.

– Почему ты тогда отказался от моей госпитализации? – спросила я тотчас окаменевшим голосом.

– Дашка, ты чего? Я и сейчас против. Речь не про то, чтобы упечь тебя в больницу, мне даже мысль такая не приходила в голову. Хотя на этом настаивал друг твоего мужа. Как его… Олег. Вернее, он не друг, а двоюродный брат. Да какая разница.

Рука отца еще активнее задвигалась по подушке и наконец сжала ее.

– Сейчас я говорю о хорошем профессионале. Больше никаких молодых специалистов, пусть даже подающих большие надежды. Доченька, ты таешь с каждым днем. Почти не ешь, сидишь одна в своей комнате, каждый день зачем-то намываешь квартиру. Мне больно на тебя смотреть, а как помочь, я не знаю.

Отец опустил голову и перестал двигать рукой. Напряжение, достигшее за время его речи пальцев моих ног, резко спало. Замерзшее тело вновь ожило.

Слова «психиатрическая больница» вызывали у меня неподдельный ужас. Я предполагала, что если «вторая личность» вернется, папа, скорее всего, согласится на госпитализацию, и тогда… При мысли об этом становилось худо.

Долго думая о том, есть ли способ избежать заключения в палату, я пришла к самой, как показалось, оригинальной идее. Надо договориться заранее со своей второй личностью, иначе потом такой возможности не будет. А как это сделать, если не письменно? И я написала. В письмах вежливо обратилась к «гостье», кратко объяснила ситуацию и попросила по возможности вести себя во время визита миролюбиво, иначе ничем хорошим, как для нее, так и для меня, посещение не закончится. Еще я немного рассказала о себе, предложила невидимой собеседнице дружбу и потом разложила письма по карманам. Кто знает, когда все произойдет в следующий раз. Страховка еще никому не повредила.

Окончательно успокоившись, я подошла к кровати, взяла кружку с лечебным отваром и сделала несколько глотков. На удивление, вкус оказался приятнее, чем запах. Он напоминал детскую зубную пасту, мятную и сладковатую одновременно.

– Не переживай, – подсела я к папе. – Можно поискать профессионала, только продавать ничего не нужно.

Он нежно убрал прядку моих волос за ухо и притянул меня к себе.

– Посмотрим, – сказал он. – Может, займешься поисками? Все равно весь день сидишь в интернете.

Определиться с кандидатом получилось ближе к вечеру. От многочасового сидения за монитором у меня затекла шея. Я поднялась из-за стола, размяла плечи, сделала несколько круговых движений головой и позвала папу. Он долго и с недоверием рассматривал фотографию солидного дяденьки в очках с круглым лицом и подбородком вместо шеи.

– Неприятный тип, – наконец вынес свой вердикт родитель.

Я улыбнулась.

– Думаю, внешность в нашем случае не играет роли. Присядь, посмотри сам.

Отец погрузился в чтение статьи о докторе, а я встала за его спиной и еще раз пересматривала текст. Искомого человека звали Анатолий Сергеевич Кравчук. Психолог, психиатр с солидной практикой и положительными отзывами.

– Посмотри еще здесь, – я ткнула пальцем в строку биографии. – Он начинал работу в той же больнице, что и Лидия.

– Надо же, точно. Прямо сейчас позвоню ей, – папа взволнованно похлопал по карманам халата. – Где опять мой телефон? Черт тебя бери, Карина! – громко пробасил он, повернув голову в направлении двери. – Неси мой телефон!

Через две минуты с недовольной гримасой, но правильной походкой от бедра в комнату вошла мачеха. Вытянутые в пухлый вареник губы обиженно проворковали:

– Котик, не надо так кричать, я же не глухая. У меня, между прочим, тоже есть дела.

Не желая лишний раз накалять обстановку между мной и мачехой, я прикрыла ладонью насмешливую улыбку. Свободное время Карина посвящала внезапно открывшемуся «дару фотографа». Теперь ее социальные сети с завидной регулярностью пополнялись снимками с разъяснительными комментариями: «Я с новой сумочкой», «Я гуляю по парку», «Я принимаю солнечные ванны». Каждое «Я…» делилось на десяток кадров, отличавшихся только поворотом головы или местом положения правой руки.

Довольно продолжительное время, начиная с первой встречи, меня не покидало чувство, будто именно я, а не она старше на семь лет. Только спустя годы я поняла: под маской безобидной глупенькой девочки прячется совершенно другая личность. И это не единственное открытие. Оказалось, маска настолько врастает в человека, что становится его неотъемлемой частью. И еще: глупость нельзя недооценивать. Для сохранения баланса природа позаботилась и о таких людях, наградив изворотливостью и наглостью. Думаю, данная популяция без этих качеств просто бы не выжила. Бабушка говорила: «Не пытайся понять людей, прогоняя их через фильтр своего понимания. Фильтр быстро забьется, а ты ничего не поймешь». Это истина: мой фильтр действительно вышел из строя.

– Вот, – Карина бросила на кровать черный мобильник и сверкнула недовольным взглядом в мою сторону.

Каюсь, но в тот момент я не удержалась и, убрав ладонь, продемонстрировала ей насмешку, чем нещадно исказила только что миленькую физиономию.

* * *

Соседка с первого этажа Лидия, в прошлом медицинская сестра психиатрической больницы, услышав в трубке имя Анатолия Сергеевича Кравчука, не стала дожидаться следующего дня и, отложив дела, поднялась на два этажа. Женщина заселилась в наш дом десять лет назад и с тех пор получила негласную роль участкового терапевта. К ней заходили померить давление, попросить совета по поводу деток, выскочивших из-под родительского контроля, обсудить злоупотребляющих алкоголем мужей, да и просто поговорить. Лидия участливо принимала всех, но рекомендациями особо не разбрасывалась. Она обладала особым светом, к которому, как мотыльки, слетались жильцы нашего дома. Ухоженная, тихая, задумчивая. Даже когда соседка сдержанно улыбалась, ее серые глаза оставались немного грустными. Спустя годы Лидия почти не изменилась, лишь уголки губ опустились, а между бровями пролегла глубокая морщинка. Женщина жила в однокомнатной квартире вместе с маленькой беспородной собачкой по кличке Джуди.

Лидия внимательно выслушала речь папы, в которой он кратко обрисовал причину интереса к ее старому знакомому и попросил сохранить все в секрете. Она тактично кивнула, не пожелав расстраивать соседа тем, что эта якобы семейная тайна давно гуляет по просторам нашего и не только дома. Устроившись на кухне за накрытым для чаепития столом, женщина предупредила, что, возможно, мало чем поможет.

– Расскажу все, что знаю, а выводы, Андрей, ты сам сделаешь. Начало девяностых для всех – непростое время. Я тогда совсем молоденькой девчушкой была и появление в больнице молодого симпатичного врача приняла, как полагается, с трепетом в груди. Да и не только я: все женщины его просто боготворили. Обходительный, вежливый. Но спустя несколько месяцев мнения о нем резко поменялись в противоположную сторону. Причиной стало не совсем обычное поведение доктора. Ходил он так, знаете, неторопливо и бесшумно, словно хищник, высматривающий добычу. До сих пор не понимаю, как ему это удавалось, – пол у нас в отделении был старый и скрипучий. В общем, когда Кравчук внезапно оказывался рядом, все пугались. Не знаю, как другие, но лично я не могла переносить его странный взгляд. Он вызывал чувство, похожее на стыд. Будто я натворила что-то ужасное и врач про это знает. Даже спустя столько лет помню этот взгляд, – Лидия поежилась. – В стране началась перестройка, предприятия закрывались, и народ, в прямом смысле оказавшийся на улице, начал злоупотреблять алкоголем и появившимися в свободном доступе наркотиками. Анатолий Сергеевич из больницы уволился. Организовал свой бизнес – «Лечение алкогольной и наркотической зависимости с помощью кодирования». Даже в газетах о нем писали. Моя подруга, наша коллега, которую он пригласил в дело, рассказывала, что деньги у них текли рекой. Людей тоже можно понять, многие готовы отдать последнее, только бы спасти близкого. А вот помог ли кому-то в действительности Анатолий Сергеевич – тайна под семью замками, – Лидия грустно улыбнулась. – Да ты, Андрей, и сам помнишь то время, – она посмотрела на папу. – Бизнес Кравчука продержался долго – людская наивность безмерна. Тогда же появились новые русские – отдельная раса, голубая кровь, – женщина задумчиво покачала головой. – Страшно подумать: значительная часть человечества действительно больна, и совсем не временно… Что ж, новая раса, новые смыслы. Новым мужчинам – новые жены. Молодые, длинноногие. Эпоха демонстрации миру материального и физического превосходства. Наши ценности и морали оказались чудовищным заблуждением, а не свободой. Чего можно ожидать от такого общества? Семьи начали распадаться. И тут населению понадобились психологи. Анатолий Сергеевич не был бы Анатолием Сергеевичем, если бы не почувствовал золотую жилу. Алкоголиков и наркоманов лечить бросил, перешел на граждан, нуждающихся в психологической помощи, – женщина откусила краешек помадного кекса, стряхнула с пальцев невидимые крошки и вновь задумалась.

– Лидия, извини, – отец воспользовался ее минутным молчанием. – А что собой представляет Кравчук как врач?

– Не знаю, Андрей. Все, что знала, рассказала. Неизвестно, как у него сейчас дела. Клиника закрылась, но «особых» клиентов он вроде бы еще принимает, – она уныло посмотрела на папу. – Не уверена, сможет ли он помочь. Решать в любом случае вам. Подруге позвоню, если нужно, она поговорит с ним.

* * *

В кране шумела вода, я мыла посуду и периодически посматривала на папу. После того, как Лидия допила чай и попрощалась, он уже минут пять, облокотившись на стол, дырявил взглядом сахарницу.

– Может, не стоило ей звонить? Ведь у каждого свое мнение, – не выдержала я.

– Может, и не стоило. Просто хотел убедиться, что этот доктор не чертов прохиндей. Но, видимо, не судьба. Завтра посмотри других. Мы все равно найдем!

Мне стало жаль потерянного времени, да и отец совсем приуныл. И я решила: будь что будет.

– Врачам не чуждо все земное, не будем никого осуждать. Раз принимает клиентов, значит, они к нему идут.

– Думаешь, стоит попробовать?

– Лучше попробовать и жалеть, чем не пробовать и жалеть, – повторила я чьи-то запоминающиеся слова.

* * *

Закончив уборку в зале, я отключила пылесос и посмотрела на Карину. Она лежала на диване, подняв скрещенные в коленях ноги, и листала ленту социальной сети. Рядом с ней, в опасной близости к краю, громоздилась оранжевая горка мандариновой кожуры. Почувствовав мой взгляд, мачеха досадливо сморщила лоб:

– Чего тебе?

– Ничего, – пожала я плечами. – Не забудь убрать мусор. И вообще, у нас есть кухня с обеденным столом.

– Да-а-аша-а, – протянула Карина своим писклявым голоском. – Ну почему ты такая зану-у-уда-а-а?

Не успела я открыть рот, чтобы ответить, как в дверном проеме возник папа. Он обладал уникальной способностью оказываться рядом именно в тот момент, когда наш разговор с названной родственницей перерастал в ссору.

– Девочки, девочки, не ругайтесь! Давайте к столу, пора завтракать. Даша, не забудь: через час выезжаем.

Впервые за долгое время его глаза наконец оживились, а на чисто выбритой коже заиграл здоровый румянец. Мы переместились на кухню. Разложив по тарелкам пышный омлет с ветчиной и помидорами, отец строгим тоном предупредил:

– Доедаем до последней крошки, ничего не хочу слышать про ваши диеты!

Я непроизвольно напряглась и, подцепив вилкой самый большой кусок, быстро отправила его в рот. Так, по крайней мере, у меня не будет возможности ничего комментировать. Его манера обращаться к обеим, когда наставления адресовались конкретно супруге, скажу честно, слегка подбешивала.

– Ну как, вкусно? – подмигнул папа, приняв скорость поедания мной пищи за проснувшийся аппетит. – Ты сегодня хорошо кушаешь, молодец!

Оставленная без внимания Карина, не в силах побороть змеиную природу, тут же брызнула ядом:

– У Даши широкая кость, ей нужно внимательнее относиться к количеству потребляемых калорий.

– Прежде чем считать калории, их надо наесть. Посмотри, на кого она стала похожа: кости да кожа!

– Андрей, ты ничего не понимаешь в женской красоте! Правда, Даша?

Заботливая мамочка решила продемонстрировать перед мужем хорошее отношение к доченьке. Но боже!!! Как же надоели эти игры! Поблагодарив папу, я молча встала из-за стола и ушла в ванную. Закрывая кран, услышала за стеной шепот.

– Андрей, я стараюсь как могу, ты ведь и сам видишь. Но она порой бывает просто невыносима. Мне страшно находиться с ней наедине: мало ли что взбредет в голову больному человеку!

– Прекрати, Карина, прошу тебя, – отец негромко кашлянул.

Подождав несколько секунд, я вышла.

– Пап, я переоденусь и подожду тебя на улице.

– Хорошо, милая, я уже заканчиваю.

Проходя мимо зала, я увидела разбросанную на полу кожуру. Несложно догадаться, как она там оказалась.

* * *

Просторный кабинет тонул в мягкости турецкого ковра. Свисающая с потолка огромная хрустальная люстра лениво разбрасывала лоскутки света по мебели из массива дерева, в классическом английском стиле.

Еще у порога квартиры я обратила внимание на идеальную чистоту и строгие ряды мужских туфель на полках обувницы. Однозначно, женщина здесь не жила, а уборку делала горничная. По всей видимости, дела у доктора шли по-прежнему хорошо. Объективность Лидии не вызывала сомнений, однако теплилась надежда, что не все так однозначно. Доверять душевные тайны человеку, зацикленному на материальных благах, даже если он – врач, было весьма опрометчиво.

Я сидела и расстроенно смотрела в затянутое каплями винтажное окно, придающее кабинету еще больший шарм. На несколько мгновений дождь затихал, а затем с новой силой принимался отбивать глухую дробь по стеклу.

– Дарья, голубушка… Можете смотреть на меня? – с искусно прикрытым раздражением спросил сидящий напротив мужчина. – Прошло уже десять минут, а вы все так же демонстративно не желаете идти на контакт. Позвольте напомнить: встретиться со мной было вашим желанием, не так ли?

Я перевела безразличный взгляд на расплывшееся в кресле тело и поправила:

– Отчасти, Анатолий Сергеевич. Правильнее сказать: это желание папы.

Мужчина нервно поправил сползшие на нос очки, а я приготовилась смиренно выслушать его нравоучения. Только ничего подобного не случилось, а лицо доктора осветилось милейшей улыбкой.

– Думаете, я не понимаю, как вам тяжело? Я все прекрасно понимаю и знаю: сейчас вы ничего не хотите, ни на что не надеетесь. Знаете, Дашенька, от вас ничего и не требуется, кроме доверия.

«И немаленьких денежек», – пронеслось в моей голове.

– Не стоит сопротивляться, это не приведет к улучшению состояния. Папа действительно желает вам добра.

По мере разговора изменилось не только лицо Кравчука – поменялся и тембр голоса: сейчас он напомнил мурлыкание довольного кота под гладящей его рукой хозяйки. Казалось, даже дождь звучал теперь по-иному, как-то мелодичнее, что ли.

– Расслабьтесь. Сядьте удобно в кресле, если желаете, закройте глаза и просто расскажите о себе. Так сказать, небольшую биографию.

Врач прервал свое урчание и, подобно любопытной птахе, заглядывающей в окно, смешно наклонил голову на бок. Такое сравнение вызвало у меня невольную улыбку, которую он тут же заметил.

– Какая приятная у вас улыбка, Дашенька. Совершенно другой человек. А как она вам идет, даже представить не можете, просто сущий ангел!

Я ненавидела лесть, чувствовала ее всей кожей, вплоть до желания почесаться. Но лесть психолога была другой: слишком открытой, наивной, почти детской. Да и в моей биографии великих тайн не скрывалось, так что почему бы и нет.

– Родилась в 1988 году, – начала я.

– Сейчас вам тридцать?

– Да. Мама работала фельдшером на угольном предприятии, – продолжила я. – Папа на тот момент был пилотом гражданской авиации. Когда мне исполнилось шесть лет, мама погибла при взрыве. Через три месяца к нам переехала бабушка. Она купила домик в двадцати километрах от города, и я стала жить у нее. Отец вернулся на работу, но каждые выходные проводил со мной. Через одиннадцать лет он женился на девушке младше себя на пятнадцать лет. Отношения с мачехой у нас, к сожалению, не сложились. В тот же год я поступила в Кемеровский государственный университет – филиал в городе Новокузнецк, на отделение юриспруденции, который благополучно окончила. В двадцать лет вышла замуж, в браке была счастлива. В настоящее время являюсь безработной. Два месяца назад у меня случилось психотическое расстройство. Папа хотел сохранить все в тайне, и муж пригласил родственника, психотерапевта по специальности. Олег, так его зовут, диагностировал диссоциативное расстройство идентичности. Вот и вся биография.

После моих слов собеседник нахмурил брови, но тут же кивнул:

– Спасибо, Дашенька. Скажите, а до того, как произошло психотическое расстройство, в вашей жизни были проблемы, не считая отношений с мачехой? Возможно, вы испытали стресс, страх или кто-то сильно обидел?

– За пять месяцев до этого умерла моя бабушка.

– Сочувствую, – Кравчук взял небольшую паузу и вновь продолжил: – А в настоящее время вас что-то беспокоит?

Я с непониманием посмотрела на него.

– Что может беспокоить человека с психическими проблемами? Наверное, в первую очередь как с этим жить?

– Нет, нет. Оставим пока диагнозы. Хочу уточнить: смерть бабушки сильно на вас повлияла? Может, появилось раскаянье, чувство вины и это не отпускает? Так бывает, когда уходят близкие.

– Когда я вышла замуж и переехала к супругу, бабушка осталась одна. И да, мне кажется, в ее смерти есть и моя вина.

– Но вы ведь образованная девушка и понимаете, что наша жизнь рано или поздно заканчивается. Так устроен мир. Мы либо принимаем его, либо страдаем, лишая себя всех радостей.

Мне не хотелось обсуждать больную тему, к тому же я не была согласна с доктором. Бабушка – единственная, кто принимал меня такой, какая есть, со всеми недостатками, капризами, ничего не требовала взамен и любила. К сожалению, осознание того, кем для тебя являлся человек, приходит слишком поздно. Настолько поздно, что ничего исправить уже нельзя, и каждый раз, вглядываясь в себя, видишь только огромную пустоту, заткнуть которую ничем не можешь.

Бабушка начала готовить меня к своей смерти примерно за полгода. Показывала собранный чемоданчик с одеждой для покойника, просила не устраивать пышных похорон и, главное, не плакать. На вопрос «почему?» ответила, что не сможет спокойно смотреть, как плачет ее девочка, и будет от этого страдать. Вместо того, чтобы отнестись к ее словам серьезно, по возможности найти время и быть рядом, я только отшучивалась, трусливо отгоняя от себя страшные мысли.

Посмотрев на врача глазами, наполненными влагой, я сказала:

– Не хочу касаться этой темы. Вы спросили, что меня беспокоит? Меня беспокоит страх. Страх неопределенности. Под моими ногами находится зыбкое, бескрайнее болото, и я не знаю, как из него выбраться. Когда просыпаюсь среди ночи, чувство обостряется.

Анатолий Сергеевич вопросительно сдвинул брови.

– Почему именно ночью?

– Не знаю, – пожала я плечами. – Возможно, потому что все случилось ночью, когда я спала.

– Сколько времени вы находились в этом состоянии?

– Десять дней.

И хотя мужчина ничего не ответил, я увидела на его лице сомнение.

– Анатолий Сергеевич, а можно тоже вопрос?

– Конечно, конечно, Дашенька. Слушаю очень внимательно, – он откинулся на спинку кресла и сложил скрещенные пальцы на живот.

– Вы действительно можете мне помочь? Некоторые ваши коллеги утверждают, что психические расстройства не лечатся, а лишь купируются транквилизаторами, приводя пациента к стойкой ремиссии.

– Очень рад, что вы подготовились к нашей встрече. Только позвольте спросить, милая Даша, какие конкретно коллеги так говорят?

– Разные, я особо не запоминала имена. Вся информация есть в интернете.

– Так я и подумал, – иронично усмехнулся Кравчук. – Что ж, не имею права препятствовать интересам клиента, но, если позволите, выскажу свое мнение.

– Конечно, Анатолий Сергеевич, слушаю очень внимательно, – скопировала я его иронию.

Доктор развернулся вполоборота и показал рукой на длинный, во всю стену, шкаф с книгами.

– Вот здесь собрана уникальная литература ведущих мировых специалистов. И знаете, что интересно? А интересно то! – не давая возможности вставить слово, продолжил он. – Среди них встречаются абсолютно разные мнения. Но! – врач поднял вверх пухлый палец, не отводя пристального взгляда от меня. – Эти авторы посвятили жизнь изучению психологии. Не месяц и не год, а всю жизнь! И, как понимаете, исследовали они не по интернету. Парадокс состоит именно в том, что их мнения разнятся. Вам это о чем-либо говорит?

– Нет, – пожала я плечами.

– Вот! – довольно улыбнулся доктор. – Это говорит о том, что психология не так проста, как кажется на первый взгляд. И хотя наука не стоит на месте, ясного и четкого понимания того, что происходит в наших головах, не очень-то прибавилось. Вот, к примеру, вы.

Он еще раз открыл папку с моими результатами МРТ головного мозга и анализами, которую при записи попросил захватить с собой.

– С вами все в порядке! У вас нет хронических заболеваний, вы не принимали никаких психотропных препаратов, на учете у психиатра не стоите. Насколько я владею информацией, вы также не жаловались на бессонницу, ни ваши родные, ни вы сами не замечали причин, которые могли бы спровоцировать данное поведение. Тем не менее это произошло! Конечно, есть и врожденная предрасположенность, но, полагаю, не в вашем случае. Прежде чем ставить диагнозы, мы должны во всем разобраться. Хочу сказать, диссоциативное расстройство – очень редкое заболевание и при всем уважении к коллеге, так сразу не определяется. Давайте на время забудем про то, что вам говорили до меня, и начнем сначала. Если вы действительно хотите, чтобы я помог, то должны быть предельно честны. Подумайте, может… вы все-таки что-то утаиваете и по каким-либо причинам не хотите рассказать?

В глазах Кравчука всего лишь застыл вопрос, но меня вдруг охватил стыд – именно об этом говорила Лидия. Замешкавшись, я даже вспомнила пару давно забытых проступков, за которые было неловко, и, кажется, покраснела. Между тем взгляд Анатолия Сергеевича смягчился, разбавился отеческой заботой. Прям этакий толстячок-добрячок.

– Знаете, Дашенька, ни для кого не секрет, что родные, близкие люди порой не совсем корректно ведут себя с нами: обижают, не ценят. Как же выяснить, что мы на самом деле для них значим? Можно что-нибудь придумать, например, заболеть. Но не по-настоящему, а как бы заболеть. Понимаете, о чем я?

Чего-чего, а такого поворота я точно не ожидала. Даже стало как-то обидно. Я так долго пыталась смириться со своей ненормальностью, мысленно примеряла смирительную рубаху, а он намекает на симуляцию. В отличие от доктора, искусно прятать эмоции под разными масками я не умела, и все тут же отразилось на лице.

– Нет-нет, конечно, это ни в коем случае вас не касается, – быстро ретировался врач. – Хотя ничего предосудительного я здесь не вижу.

– Напрасно, Анатолий Сергеевич, вы ищете черную кошку в темной комнате. Я ничего не утаиваю.

– Верю, Дашенька. Верю. Но поймите правильно. Вы пришли за помощью, а я хочу ее оказать. Когда вы, например, обращаетесь к хирургу, он также проводит обследование. Возможно, даже сделает больно – и это нормально. Иначе не помочь. Поэтому если вам что-то не понравится в нашей беседе, отнеситесь к этому с пониманием. Договорились?

Я просто кивнула.

– Хорошо. Расскажите же, что с вами произошло? Помните, что рассказывали родные?

Я опустила голову, сжав пальцы в кулак. Наступил момент, с которым я пока не определилась: что ему можно говорить, а что нет? Анатолий Сергеевич – человек науки, а мне, по собственному убеждению, требовался медиум. То, что произошло, подходило под имеющийся диагноз, но было одно большое НО. И оно не давало покоя. И так грызли сомнения по поводу того, поверят ли мне, а после намека на симуляцию они только усилились.

– Даша, посмотрите на меня, – тихий голос прервал мои размышления. – Не мучайте себя. Давайте поступим так. Вы пробовали писать дневник?

– Да, пробовала, в детстве. Может, два или три раза.

– Прекрасно. Думаю, это облегчит задачу. Сейчас вы для меня – чистый лист, но на нем должна быть история. И ее вы напишите сами. Поработаете археологом, если хотите. Только копать будете не почву, а память, и не с поверхности, а с самого дна. Слой за слоем, слой за слоем. Начните с детства. С того дня, который запомнился больше других. А пока будете заниматься раскопками, мне бы хотелось поговорить с коллегой, который вас диагностировал. Можно его телефон?

Я замялась. Номер Олега был только у Вадима, а общаться с ним я пока не готова. Что ж, попрошу папу.

– Вот и замечательно, – принял мое немое согласие Анатолий Сергеевич. – Так наши дела пойдут быстрее. Вы также должны понимать, что многое зависит от вашего желания себе помочь. Без него, увы, моя помощь бесполезна.

Я посмотрела в сторону. На стене, следуя строгой симметрии, висели несколько миниатюр. Крайняя больше других привлекла мое внимание. Сдержанно-холодные тона, но только на первый взгляд. Неизвестный художник изобразил восходящее солнце над темными водами океана. Первые, еще слабые лучи смело наступали на ночную мглу, прокладывая золотистый путь к берегу. Я вдруг подумала: какой бы широтой и властью ни обладала тьма, ее время неизбежно закончится. Так бывает: миг, поворот головы, и сознание меняется в противоположную сторону.

– Извините, Анатолий Сергеевич, я действительно не очень разговорчива. И вы правы: мне удобнее выразить все на бумаге, – произнесла я.

Он сделал в календаре отметку с буквой Д и положил ручку на стол.

– Буду ждать вас в четверг. Как на это смотрите?

– В четверг? А какой сегодня день? – скривилась я в горькой усмешке.

– Сегодня у нас пятница.

– То есть почти через неделю… Что ж, хорошо, до свидания.

Я поднялась и направилась к выходу, но, не дойдя двух шагов до двери, обернулась.

– Анатолий Сергеевич, вы пока ничего конкретного не можете сказать по моему поводу?

– Ну, голуба моя, слишком многое требуете от старика… Терпение и еще раз терпение. Прочитаю ваши мемуары и, возможно, скажу больше.

* * *

Ладонь плавно заскользила по гладкой поверхности перил, а моя душа неожиданно запела. В этом подъезде можно бесконечное количество раз подниматься и спускаться по лестнице: никто не разглядывает, ничего не думает и не говорит. Здесь вообще никто ничего обо мне не знает. Неужели только от возможности свободно передвигаться мое настроение улучшилось? Вот, именно таким образом жизнь и ставит нас на место!

Да уж, лимит удовольствий для людей ограничен. Когда повседневность становится скучной, у нас забирают мелочь, на которую никто прежде не обращал внимания. А когда возвращают, мы от радости готовы прыгать. Никогда не забуду восторг, который испытала от посещения бани после длительного туристического похода, где приходилось спать в палатке и умываться в холодной горной реке. Хотя до этого баню терпеть не могла. А постельное белье? Оказалось, оно невероятно пахнет свежестью. Что уж говорить про электричество, мягкую удобную кровать и большое зеркало. Вернувшись, я еще неделю испытывала неземное блаженство от возможности пользоваться тем, что всегда было рядом.

Железная дверь подъезда плавно закрылась за мной. Сделав несколько шагов, я остановилась. Линия высоких домов ограждала двор от центральной улицы, шума и гари выхлопных газов проезжающих автомобилей. Дождь закончился, но небо все еще оставалось мучнистым и серым. Влажность, пропитанная горькой смолой первых листьев и древесины, витала в воздухе. Дышалось легко и приятно. Из просевшей плитки, заполненной водой, к березке у лавочки стекала тонкая, как нить, струйка. У бабушкиного забора тоже росла береза, только ствол ее был белее, а ветви клонились к земле. Мы с подругой детства Тоней частенько спасались под зеленой кроной от палящего солнца.

Воспоминания детства нарисовались живым паровозиком в моей голове, и я вдруг почувствовала нестерпимое желание прижаться к стволу дерева, обнять его, напитаться магическим покоем природного естества. Во дворе, за зеленым участком, гуляли две молодые мамочки с колясками. Одна что-то импульсивно рассказывала другой, активно жестикулируя. Они были заняты собой и вряд ли обратили бы на меня внимание, но исполнить свое желание я все равно не решилась. Прошла чуть дальше, исчезнув из зоны их видимости, и закурила. Я начала это делать в тот день, когда нашла сигареты в кармане своего халата. Там их оставила моя вторая личность. Сначала я хотела выбросить полупустую пачку, но, вспомнив, как ОНА открывала окно и душевно затягивалась, поглядывая на звезды, решила оставить и попробовать. Горечь во рту и легкое головокружение разочаровали, но тем не менее на следующий день я повторила. Потом еще и еще. «Придет время, – успокаивала я себя, – брошу. Только не сейчас. Сейчас они скрашивают мое одиночество».

Бросив бычок в урну и разжевав мятную резинку, я обогнула угол дома и вышла на парковочную площадку. Отец спал на заднем сиденье машины, запрокинув голову. Я разбудила его, дернув за ручку двери. Некоторое время он смотрел на меня удивленным и мутным взглядом.

– Извини, немного задремал, – вытягивая шею, произнес папа. – Как все прошло?

Я села вперед, пристегнула ремень и проводила взглядом проезжающий автомобиль.

– Нормально. На чертова прохиндея вроде не похож.

– А конкретнее?

– Больше ничего, следующая встреча в четверг. Он спрашивал телефон Олега. Позвони Вадиму, пожалуйста.

– Мне кажется, это хороший повод позвонить самой. Долго еще собираешься скрываться?

Отец пересел за водительское кресло. Я прикрыла глаза. День начинал терять свои краски.

– Пап, а знаешь что? Отвези меня к бабушкиному дому.

– Даже не думай, – резко отрезал он. – Ты еще слаба, незачем лишние волнения. Там же все напоминает о бабушке… это больно.

– Прекрати, я не маленький ребенок, все будет хорошо. Обещаю.

– Даша, доченька, послушай, я обязательно отвезу, но в следующий раз. Тем более на сегодня куплены билеты в театр, ты же сама просила.

– Папа, прошу тебя, – перебила я. – Мне это необходимо.

– Что ж, хорошо, – вздохнул он. – Поедем, но ненадолго.

Отец завел мотор и тут же заглушил. Утянул с моих колен сумочку, достал из нее сигареты и закурил. Я была готова провалиться сквозь землю.

– Так ты знал?

– Даша, если ты забыла, я твой папа. И да, я знал, – он отвернулся к окну, скрывая свое недовольство.

– Расскажешь, как узнал? Только не говори, что рылся в моих вещах.

– Ну, знаешь! Это уже слишком. Мне рассказала Карина. Только прошу, отнесись к этому с пониманием. Ей не все равно, что с тобой происходит.

Я закатила глаза.

– Ох… Спасибо, что напомнил. А Карина не уточнила, кто давал мне эти сигареты?

– Уточнила.

– То есть она призналась?

– Дочь, что ей оставалось делать, если ты угрожала ножом?

В моих глазах потемнело. Дело не в постоянном вранье мачехи, не в обиде на папу, доверяющему ей больше, чем мне, и даже не в безысходности. Все было намного страшнее. Первый раз за все время их брака мне захотелось воплотить бредовую фантазию этой женщины в реальность. И от таких мыслей я испуганно содрогнулась. Папа же, как назло, продолжал испытывать мое терпение.

– Даша, давай вернемся к доктору и спросим, можно ли тебе остаться в доме бабушки, которую ты очень любила и…

– Папа-а-а-а-а! Прекрати! – больше не владея собой, закричала я. – Так больше не может продолжаться! Посмотри на меня! Все хорошо. Я не собираюсь беспокоить человека по дурацкой причине. Если хочешь, позвони ему, но я не буду возвращаться!

Не ожидая подобного (первый раз я повысила на него голос), папа испуганно моргнул, открыл пепельницу и судорожно запихал туда еще дымящуюся сигарету.

– Дом стоит пустым уже полгода, нужно навести в нем порядок. После похорон я там не появлялся.

Я задвинула пепельницу и помахала рукой, выгоняя табачный дым в окно.

– Разберусь. И порядок наведу. Просто отвези меня туда или я доберусь сама.

– Хорошо, отвезу. Но вечером за тобой приеду.

– Нет! – категорично отрубила я.

Мне совсем не нравилось то, что со мной происходило, не нравился тон, которым я разговаривала с отцом, но внутри что-то щелкнуло, и я вдруг поняла: быть той, что раньше, больше не могу.

– Папа, мне жаль. Жаль, что ты не хочешь слышать, но я приеду, когда сама захочу.

– Ведешь себя как маленькая девочка. Там нет продуктов и вообще, – пожал он плечами. – Давай хотя бы заедем в магазин. Дашка, ты же понимаешь, я переживаю, – его голос предательски дрогнул. – Я не могу потерять тебя еще раз.

Внезапно приступ злости улетучился. Остались сожаление и усталость. Положив голову на плечо отца, я тихо произнесла:

– Папуля, перестань. Бабушкин дом – это и мой дом, я там выросла. Я просто скучаю.

Он повернул ключ в замке зажигания.

– Пусть будет, как хочешь. Только знай: звонить буду каждый час!

– Давай хотя бы каждые три, – чмокнула я его в щеку.

– Три так три.

Папа нажал на газ, и мы выехали на центральный проспект. Неожиданно сзади раздался пронзительный визг тормозов. Белая «Лада» резко вильнула вправо, прижимаясь к обочине.

– Кажется, мы только что избежали столкновения, – покосилась я в зеркало. – Не знаю, как твои уши, но мои полыхают от посланий водителя.

– Пусть соблюдают скоростной режим, – произнес родитель искусственно спокойным голосом. – Носятся как угорелые.

– Ты серьезно? – развеселилась я.

– Ладно, – улыбнулся он. – Да, разиня! Не заметил, довольна?

* * *

Впереди по дороге показалась желтая коробка минимаркета. Парковочная площадка около него оказалась забита грузовыми автомобилями, и нам пришлось оставить машину на обочине. Захлопнув дверь, я посмотрела на здание, закрытое со всех сторон металлом.

– Бабушка говорила, раньше магазины строили с большим количеством окон.

– Так то было раньше. А сейчас коммерсанты придумывают разные хитроумные приемы. Говорят, отсутствием окон они отделяют покупателей от внешнего мира, что увеличивает продажи. По мне, так это полный бред. Полезной площади больше, вот и вся причина.

Мы вошли внутрь и двинулись по узкому коридору стеллажей и холодильных витрин. Я бросила в корзинку несколько йогуртов, молоко, овсяные хлопья и небольшой кусочек сыра. Наступающий на пятки папа добавил ананасовый сок, батон и куриный рулет.

– Ничего не говори, – предупредил он. – Ты от своих йогуртов стала похожа на бродячую собаку.

– У бабушки в подвале полно всяких солений: есть варенье, картофель и компот, так что сок можешь поставить назад.

– Пусть будет, – не согласился отец. – Ты его любишь.

Я не стала терять время на споры и подошла к полке с канцелярией. На глаза попался блокнот в мягкой тканевой обложке серого цвета, декорированный кожаной вставкой и удобным кармашком для ручки. Смотрелся довольно прилично. Найти на него ценник как всегда оказалось проблемой. Покрутив в руках стильную книжку, я положила ее на место. Увидела общие тетрадки, отсчитала три штуки и взяла еще две ручки. Что ж, настрой у меня, кажется, серьезный. Посмотрим, во что он выльется.

Бабушкин дом встретил печальными глазницами заколоченных окон. Сердце тревожно заколотилось: не превысила ли я свои эмоциональные возможности? Это был не просто дом. Это – мир детства, радости, тепла, запаха пирогов и счастья. Мир, тесно связанный с человеком, которого я больше никогда не увижу. Перед калиткой, не удержавшись, я подошла к березке и прошлась ладонью по мелким трещинкам ствола.

– Привет. Вот я и приехала.

Демонстрируя перед папой внешнее спокойствие, я оставила пакет с продуктами на крыльце и отправилась в сарай. Там, среди тяпок, лопат и граблей, под деревянными ящиками для рассады отыскала небольшой топорик.

– Держи, – протянула я отцу хозяйственный инструмент, стряхивая с себя пыль. На самом деле никакой пыли не было: я просто пыталась скрыть дрожь в руках.

Приколоченные к раме деревяшки тяжело поддавались, гвозди скрипели под ржавым полотном лезвия, являя свету грязные окна. Внутри дома было прохладно и сыро.

– Зачем вы забили окна? – обратилась я к папе, который вошел следом.

Он поежился.

– Мало ли… Ценностей нет, воровать нечего, а вот устроить логово и поджечь жилище бомжи вполне могут.

Как и многие избы, строившиеся лет пятьдесят назад, бабушкин дом начинался с длинной прямоугольной кухни. Всю правую часть стены до входа в зал занимала русская печь. «Хозяюшка моя, помощница», – ласково называла ее бабушка. Слева под окном стоял обеденный стол. Цветы на подоконнике засохли без хозяйки и торчали одинокими палками.

Стены бабушка белила по старинке – известью, подкрашенной в бледно-голубой цвет. Несколько раз я предлагала поклеить обои, но она отказывалась. Говорила: «Бумага впитывает запахи, а я тут стряпней занимаюсь. Потом что, менять обои? Нет уж, лучше пройдусь кисточкой – известь все ароматы съест». За кухней начинался большой квадратный зал. Та стена, что за печью, делилась ровными проемами на две спальни. В проемах висели бежевые занавески, отделанные бахромой. Мужчин у нас не было, поэтому ткань, изначально игравшая роль дверей, служила просто украшением. Ближняя спальня – моя. В ней стояла высокая кованая кровать с изящными узорами на изголовье. Она осталась от прежних хозяев, у бабушки не поднялась рука избавиться от такого раритета. Папа заказал для меня трюмо с похожими узорами. Мы покрасили оба предмета золотистой краской, бабушка сшила белое воздушное покрывало, также обрамив его золотой каемкой, и назвала мою комнату царскими покоями, а меня – принцессой. Папа подтянул к груди края распахнутой ветровки.

– Холодно здесь.

– Сейчас, – бросила я, собираясь бежать на улицу за дровами. – Надо печь протопить, и сырость уйдет.

– Может, я принесу?

– Да ладно, я лучше знаю, где что лежит.

Через пять минут печка затрещала сухими поленьями. Из топки потянулся едкий белый дымок, а отец быстро шагнул к двери.

– Дашка, выходи, мы сейчас задохнемся!

– Не открывай дверь! – успела его опередить я. – Будет хуже! Лучше присядь. Дым идет вверх. Сейчас открою поддувало, и все протянет. Печь долго не топили, да и на улице теплее, чем внутри, поэтому дымит.

– Откуда ты знаешь? – папа недоверчиво посмотрел на меня и присел на корточки.

– Ну ты даешь! – хмыкнула я. – Как не знать, если прожила в этом доме четырнадцать лет. Ты что, забыл?

– Не забыл. Только не знал, что бабушка доверяла тебе печь.

– Она сама топила, но я-то все видела. Посмотри: больше не дымит. Теперь можно и проветрить.

Папа поднялся и толкнул рукой в дверь.

– Даша, ты точно знаешь, что делать? Вдруг она снова задымит, а ты в это время будешь отдыхать или вообще заснешь? Может, все-таки передумаешь?

– Не, не передумаю. Еще разочка два подкину и больше не буду, не переживай. Лучше скажи: чай будешь?

Я взяла чайник и подошла к крану.

– Нет, – он досадно поморщился. – Я поеду. В отличие от тебя мне тяжело здесь находиться.

– Понимаю, – согласна кивнула я. – Езжай и ни о чем не беспокойся.

Не говоря больше ни слова, отец вышел из дома. Я из окна проводила взглядом отъезжающую машину и присела за стол.

– Здравствуй, бабуля.

В доме, где долго не жили, а в углах стен пауки наплели паутину, мой тихий голос звучал непривычно и даже гулко.

– Я все помню, бабуля, – продолжала я, не узнавая собственный голос. – Помню и плакать не буду, я ведь обещала. Но ты и представить не можешь, как сложно выполнить это обещание, как мучительно сверлит внутри, как запертая боль разрывает на части. Не могу принять твое отсутствие. Ты все равно будешь жить в моей голове, в моей памяти. Если не возражаешь, разговаривать с тобой я буду только вслух. Так привычнее. Буду задавать вопросы и за тебя на них же отвечать. Я ведь знаю все ответы. Если хочешь, даже буду на себя ворчать. Хочешь?

Как бы я ни крепилась, как бы ни держалась, но непослушные слезы больше не могли ждать. Под сердцем заскулил, заплакал одинокий, брошенный волчонок. С каждым моим выдохом его вой рос, наполнялся силой.

Не знаю, сколько прошло времени. Очнулась я оттого, что больше не могла дышать. С дрожью в коленях я поднялась к окну и дернула ручку. Створка, заклеенная малярным скотчем, крепко держалась на месте. Сверху болтался отлипший край ленты, и, ухватив его, я быстро прошлась по всей длине. Последние сантиметры замяла в бумажный шарик. Окно открылось, и я вдохнула свежий воздух. Как младенец, на время отлученный от матери, с жадностью припадает к ее груди, так и я не могла надышаться живительным бальзамом разнотравья. Чувствовала, как что-то, сломавшееся и деформированное внутри, выправляется, встает на место. Родной дом возвращал меня к жизни.

* * *

Первым делом я собрала с пола полосатые дорожки. Вынесла их во двор, развешала на дощатой ограде и принялась выбивать пыль.

– Эко, девка. Так все доски переломаешь! – услышала я голос за забором.

На зеленой лужайке в нескольких шагах от меня стоял дед Митя. Опираясь на сучковатую палку, он озорно, по-мальчишески улыбался.

– А я уже цельный час вокруг дома кружу. Проморгал, значит, когда ты приехала. Смотрю: ставни открыты, дым из трубы валит. Кто это, думаю, хозяйничает? Хотел уже за ружьем бежать, а это, оказывается, Дашка явилась… Ну и ну. Печку-то чего затопила? На улице вроде жара.

– Да сыро, дед Мить. Вот и решила протопить.

– И то верно, – потер он кулаком подбородок. – Ты как, насовсем или так, посмотреть?

– Посмотреть и прибрать заодно.

– Хорошее дело. Дом-то что, продавать думаете?

Я пожала плечами.

– Не знаю, пока еще не решили. Да и кому он нужен, старенький уже.

– Ну это ты, девка, зря, – обиделся сосед. – Тут одно место сколько стоит! Зеленая зона, опять же до города недалеко. Река совсем близко. Только захоти – с руками и ногами оторвут. Я слышал, за вашими огородами землю начали продавать. Могу представить, какие хозяева соседничать с нами будут. Понагонят технику, и прощай тишина. Загубят природу, настроят своих коттеджей, света белого не увидишь. Эх, жизнь… Все теперь не то. На кокаиновую дурь похоже.

– На какую? – рассмеялась я.

– На какую, на какую – на такую! Все живут как обкуренные, размышлять не хотят. Телевизор смотреть тошно стало. Вот скажи, Дашка, разве это нормально, что девицы наши так себя поганить стали? Кто им внушил, будто губы, похожие на обезьянью попу, – это красиво? А завтра им скажут, что птичий клюв лучше, чем нос. Даже не сомневаюсь – побегут переделывать. В очередь встанут, деньги начнут копить. А парни-то не лучше. Я давеча в город по делам выбрался. Стою, значит, на остановке, рядом вроде как девка ошивается. В одежду белую одета, волосы распустила. Ну так, ничего, симпатичная. Правда, больно худая. Телефон тут у ней зазвонил, отвечает, значит. А я что-то понять не могу: голос грубый, как мужской. И, главное, говорит: «Я все сделал и сдал уже». Так это что же, получается, паренек оказался? А если б я был помоложе и захотел познакомиться? Тьфу ты! Конкурс, что ли, у них какой на слабоумие? И не стесняются ничего, все напоказ. Так чего ж тогда стенами отгораживаются, раз такое дело? Построили бы общий барак в одну комнату – и дешевле всем, и выставляться не надо, все на глазах. Разве такое нормально? Эх… – махнул рукой пенсионер. – Одно хорошо: не увижу, что дальше будет, помирать скоро. Ладно, ты прости старика, наболело.

– Да все нормально, дед Митя.

– И на том спасибо. Я в тебе и не сомневался, мозги у тебя всегда вроде работали. Ладно, пошел я. Если что, заходи, чайку попьем. Бабка Шурка обрадуется. По бабушке твоей, Катерине, сильно скучает. Пусть земля ей будет пухом, – перекрестился он. – Светлым человеком была. А ты, если чего, сказывай. Может, помощь какая нужна. Не стесняйся.

– Спасибо, – улыбнулась я. – Сегодня не обещаю, много дел запланировала, а в следующий раз обязательно забегу.

– Смотри сама. Не буду отвлекать, коли так.

Опираясь на палку, он направился к своей калитке, а я еще долго смотрела на сгорбленную спину старика. Шел он медленно, с трудом передвигая больную ногу. Дед Митя молодым пареньком прошел всю войну, несколько раз был ранен. До пенсии отработал на металлургическом заводе и несмотря на возраст держался молодцом.

– Здоровья тебе, дед Митя, – бросила я вслед.

Пока собирала дорожки, вспомнила давнюю историю, связанную с дедом Митей, которая по сей день вызывала улыбку. Умел наш сосед, обычный случай превратить в анекдот.

Как только на улице теплело, дедушка частенько выходил за свой забор посидеть перед сном на бревнышке. Как он сам говорил, пофилософствовать о жизни на свежем воздухе. На нашей небольшой, отрезанной от центра улочке находилось шесть дворов. В самом дальнем и самом большом доме из красного кирпича жила Люба Рындина – единственная дочь судьи Рындиной. Мне тогда было двенадцать лет, и я еще походила на тощую селедку, а пятнадцатилетняя Люба, уже с формами девушки, цвела и пахла. Ходила дочка судьи важно, как мама: царственно выправленный стан с пышной грудью, гордо запрокинутая голова. Больше всего меня поражало то, что соседка никогда не смотрела под ноги. Не спотыкалась, не проваливалась в ямку, чем частенько грешила я. Как будто на пальцах ее ног находились невидимые глазки, указывающие путь. Яркой внешностью Люба не отличалась: блеклые волосы, водянистые, ничего не выражающие глаза. Но что-то особенное в ней все-таки было. Что-то, чего я не могла тогда уловить своим детским, еще непорочным взглядом.

Когда она проходила по улице, держа под руку своего красавца-кавалера, я и моя подружка Тоня томились девичьей завистью. Любкин поклонник дарил ей огромные букеты цветов, рисовал сердечки на цементной площадке перед домом, писал признания в любви. Глядя на бурный роман ничем не примечательной соседки, у нас с Тонькой сводило скулы. Мы бы очень хотели испытать хотя бы малую частичку Любкиного счастья. Мои же ухажеры на тот момент кидались портфелями, ставили подножки и дергали за косички.

Конец нашим с Тонькой мучениям положил дед Митя, который, сам того не желая, управился всего за одну ночь. Вот что он рассказывал:

– Ночь, значит, такая нехорошая была: ни луны, ни звезд. Темнота хоть глаз выколи. Не спалось мне никак. Вышел я на улицу в своей пижаме подышать свежим воздухом. Присел на бревнышко, как обычно. Сижу себе, никого не трогаю, философствую о жизни. Вдруг слышу – гравий похрустывает, как вроде идет кто-то. Я, значит, насторожился, всматриваюсь, кто это у нас тут шастает, да еще в такую темень. Привстал, стало быть, и вижу темный силуэт, вроде как мужской. Дошел он до меня и замер. Ну, знамо дело, я напрягся: чего ему надо-то стало? Шел, шел, а то вдруг раз и остановился. Я уже хотел было спросить, чего тебе, мил человек, надо. Да в этот миг как раз схватились рядом коты, будь они неладны! Наш Тимошка, похоже, встретился с Рындинским, все они мирно жить не могут. Ну и взвыли они, как черти на флагетоне. В другое время да при других обстоятельствах разве обратил бы я на них внимание? А в тот момент сам напряженный стоял из-за прохожего этого. Ну, стало быть, от неожиданности-то и взмахнул руками да выпрыгнул вперед. Получается, прямо на этого человека. То ли он кошачий вой за мой принял, то ли его пижама белая напугала, да только он как заорет: «Мама!!!» У меня аж в ушах зазвенело. Да так рванул с места, что под ногами искры от камней засверкали. Понял я, конечно, что напугал кого-то, а извиниться-то как? Разве мне, старому, догнать его при такой-то прыти? Решил значит до утра подождать.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.