Сел Ворд
Карт-бланш на шедевр

Глава 1

Нельзя было сразу определить, что там происходит. В зеленых кущах хаотично носились слишком мелкие светлые и суетливые фигуры. Элементы производили впечатление чересчур тонких детализированных конструкций. Едва вытягивая композицию, контраст и избыточность изоблечали временной период ее написания. Отсутствие четких установок, архаичность, роднящая образы со средневековой книжной миниатюрой. Заметно было недостаточное количество четких основ линейной перспективы, но общая картина несла явно различимый иллюстративный характер, как об облике и задумке этого сада, так и о многочисленных увеселениях, которые в нем возможно было практиковать. Картине было далеко до творения Босха, но ее пространственное построение чем-то напоминало мир его сада. Взгляд бегал по картине в точности, как и ее празднично и праздно настроенные обитатели, казалось, без четких целей и определенных однозначно идентифицируемых намерений. Тем не менее, формально фигуры и их беготня справлялись с целью демонстрации возможностей использования этой локации. Хотя, конечно, увиденное явно отличалось по композиции от той картины этого же итальянского мастера, которая была относительно недавно атрибутирована. Здесь прогуливается пара влюбленных, а там дамам в сени раскидистого навеса, щедро обвитого зелеными насаждениями, подают пышное угощение на сияющем блюде. Фигуры были удалены от зрителя на разные расстояния, при этом мало отличаясь друг от друга по размеру, но смотрелось это даже более необычно и вызывало больше вопросов, чем если бы они были и вовсе одинаковой величины. В новой сенсационной находке такого уже нельзя было заметить. Между двумя полотнами было какое-то едва заметное сходство, в основном, в ошибках перспективы явно выдуманного пейзажа, в какой-то колеблющейся нерешительной технике. Мазки как будто написанные дрожащей рукой с похмелья после сильного перепоя. Недостаточно растушеванные лессировки, ещё не обретшие качества сфумато, с едва заметными кромками, как очертания верхней челюсти нёба. Типичный для этого периода художник, но здесь, именно в этой картинке, можно было усмотреть какие-то намеки на его архаичность, роднящую эту живопись со средневековой традицией и книжной миниатюрой. Хорошо долгое время помня имя этого живописца, в этот наиболее неподходящий момент он его запамятовал. Саркандаджо или Гирлянделли? Нет, таких художников, кажется, раньше и вовсе не существовало. Он долгое время помнил имя этого художника, но на весь этот столь редко таким бывающий здесь жаркий ясный день, кажется, оно начисто вылетело из его забитой всевозможными полезными практическими сведениями головы. В ней все обычно располагалось по полочкам. Мучительно припоминалась фамилия такая типичная для этого времени и сферы изучения. Не так уж и удивительно, ведь до сих пор изучаемы и известны многие итальянские художники второго порядка из того периода, легко их перепутать. Это не то же самое, что путать Ван Гога с Гогеном или Мане с Моне. Это уже совершенно иной уровень, хотя сам процесс мало чем отличается от запамятования имен собственных и наименований из совершенно несмежных живописи специфических областей. Возможно, виновата аномально душная погода, хотя я и не исключаю других мнений на этот счет. Это была даже не единственная жалоба.

Ощущение времени с самого начала было потеряно, только сейчас, отвлекаясь от попыток тщетного припоминания этого табуированнного имени, все ходя вокруг да около, но неизменно мимо него, отчаявшись найти ответ, он снова был посещен ощущением хода времени. Сколько часов уже успело пройти в процессе рассматривания этого изображения? Ходя расходящейся спиралью от начала места поисков, когда впервые закралось ощущение того, что что-то было упущено, он теперь думал об этом. Собственно, одно только имя не решала главной его задачи. Имя было ключем и отправной точкой, каждое имя, которое ему встречалось, прошло очень похожий путь обрастания какими-то свойственными лишь ему характерными приметами и атрибутами, путь к доведению до всеобщего сведения, славы, становлению классикой. Как бы то ни было, картины при всех их различиях имели достаточно сходств, чтобы хотя бы по технике приписать их одному и тому же мастеру, хотя более парадная демонстрационная композиция была все еще не по времени близка средевековой традиции, ее фигуры чем-то напоминали, к тому же, изображения с карт таро того периода, вроде, колоды Висконти-Сфорца или Миланского таро. Во втором же полотне при общем сходстве места действия и гаммы, совершенно по-другому был обыгран ракурс более реалистично смотрящейся, но, безусловно, узнаваемой декорации, а события приобретают сюжетность, сильно выходящую за рамки простой демонстрации чисто функционального предназначения этой садовой структуры. Здесь уже события разворачиваются в гораздо менее специфически целевом ключе предназначения, озадачивая, давая значительно большую пищу для размышлений и пространства для воображения. Экспрессия движений героев, как и их динамичные позы, были заметно реалистичнее. Разница в величине фигурок и воздушная перспектива были здесь гораздо заметнее выражены, обладая большей натуралистичностью и естественностью. Краски на картинах заметно потемнели, частично отходили пузырями, на которых уже намечались лёгкие трещинки кракелюров. При этом на поверхности были заметны лёгкие слои темной патины. Все эти качества полотен были визуально ему заметны даже на таких плохих нечетких фотографиях сомнительного качества, которые были в несколько раз меньше, чем сами эти полотна в натуральную величину. Нужно было достать более четкие крупные фотографии высокого разрешения, в идеале было бы увидеть и изучить оригиналы. Пока это оставалось проблемой.

Протяжно разносящийся хрипло дребезжащий телефонный звонок только что завис и остановился в воздухе, а взгляд его уже блуждал в полосе света, упрямо просачивающегося сквозь занавешенное тяжелыми плотными гардинами французское окно небольшой сад, и медленно плывущую в комнате пыль, где рядом с кустом шиповника кишело броуновским движением роем облака ядовито-зеленых мошек, как те фигурки, которые хаотично носились на первой картине, которую он только что рассматривал через лупу, держа альбом на коленях. Против них, наконец, сначала возник, а затем смело зашел внутрь через окно, не встретив на своем пути существенных препятствий, легкий невесомый силуэт. Затем кто-то произнес мелодичные звуки его имени. Совсем забыл о том, что нужно было еще сегодня сделать, сейчас он осознавал себя совершенно неподготовленным к посещению этой галереи. Приглашение было удобным поводом узнать побольше о ситуации и встретиться с Ф. К.. Оценить ситуацию, которую скрыть в таком месте было бы проблематично. Месту свойственно все выворачивать изнутри наружу, оно настраивает участников балагана проявлять себя и изоблечать в театрализованной форме, но не все способны увидеть то, что имеет смысл скрывать, а только те, кто знает, те, кто заинтересован в получении ответов на правильные вопросы. Наверное, именно такие знания о тех, кого уже нельзя расспрашивать лично, ищут ему подобные в холодных пыльных или липких фолиантах неприятных наощупь. Хотя далеко не всегда эти знания дают практически применимые плоды. Как прихотливые тропические растенния в северных широтах, они лишь изредка расцветают и плодонясят, принося своим искателям больше горестей и досад, чем практической пользы и счастья. Хорошо было бы понять хотя бы, что к чему, а будет ли от этого прок, это заранее, само собой, известно не будет, по крайней мере, не гарантируется. Появление нового, но хорошо знакомого лица, немного вывело его из оцепенения и медитативности, существует время и движение, которому что-то дает импульс. Конечно, же преходящесть мероприятия с его увеселениями, возможности которого временны и ограничены какими-то предустановленными рамками. Там он может увидеть несколько человек, которых он хорошо знает и запомнил в лицо, хотя они близко и не общаются. Он может вспомнить прямо сейчас их мимику, смех и некоторые характерные черты их поведения, хотя им, скорее всего, к счастью, нет до него никакого дела, вряд ли они имеют о нем четкое представление. Это ему чего-то постоянно требуется от них. Чаще всего он остается один, а они постоянно ходят парами, как будто по отдельности от всего остального, как в системах двойных звезд, их существование полностью исключено.

Довольно диковинно и странно, что люди не могут оставаться одни или ощущают себя неполноценно в одиночестве. Он же напротив чаще чувствует себя неудобно с любым посторонним, который своим присутствием в пределах одного ограниченного помещения нарушает систему его обособленного пространственного мироощущения. То, о чем недвусмысленно вещал ему сейчас его поверенный, постепенно выводя из состояния гипнотического транса, в основном, сводилось к требованию его обязательного присутствия на этом меропирятии, к которому он так внезапно для себя оказался совершенно неподготовлен. Поверенный Г. требовал от него как можно скорее выметаться и либо идти к себе от него, так как он все уже посмотрел, как и обещал, если он передумал, либо, как можно скореее идти в галерею, чтобы ничего не пропустить. Так как он сам до этого, клятвенно заверяя, умолял чуть ли не силком притащить его туда, если он вдруг не захочет туда идти в самый последний момент, так как для него там будет что-то важное или интересное. О чем-то до отъезда ему надо было переговорить с самим К. Ф., который, скорее всего, появится на мероприятии, там редко что-то происходит без его вмешательства или присутствия. Довольно долго не было никакой возможности найти эту пресловутую персону или же пообщаться с ним лично. Но сейчас его отсутствие действительно можно было бы посчитать тревожным сигналом и поводом для беспокойства. Около месяца он всеми доступными способами выслеживал эту таинственную фигуру, буквально дежуря в местах, где К. Ф. обычно появляется. В кофейнях, где он слывет завсегдатаем, на замызганных углах, где толпится подозрительно выглядящая публика, в парках у уединенных лавочек. В любых пригодных для поисков местах не нашлось никаких признаков его посещений за эти полтора с лишним месяца. Это именно тот период, в который так необходимо было о чем-то его распросить, предварительно угостив за свой счет, выдав себя за его старого знакомого, о котором тот просто запамятовал. То, что так часто удавалось ему с другими популярными персонами, для которых множество людей из их окружения превращается в свиту, становится менее персонифицированным в частных лицах. Как в воду канувшая знаменитость, чье имя он уже не в состоянии забыть. Это было бы гораздо сложнее, чем забыть имя итальянского художника, жившего в 16-м веке. Это имя он вряд ли забудет, так как слишком часто приходится слышать это набившее оскомину имя в разговорах, сплетнях и прочих маленьких незначительных ситуациях просто уже шумовым фоном. Личность спасает от нежелательных последствий подобных ситуаций невыразительная в реальной жизни внешность, так резко контрастирующая с тем образом, который приобретает она в рекламах, брошюрах и каталогах аукционов. Это усложняет его задачу, которую сейчас можно было бы образно обобщить в категориях собирания крупного пазла из множества разрозненных кусочков. Для восстановления облика общей картины при этом не хватает лишь нескольких утраченных элементов головоломки. Не столь очевидно, где они, были ли в коробке изначально.

Надо скорее собираться, в конце концов, если бы он наряжался было бы даже подозрительнее. В его обычном унылом угрюмом взъерошенном виде вряд ли кто-то найдет для себя там что-то свежее и интересное, поэтому можно будет свободно пользоваться своей невзрачностью молчаливого наблюдателя, если по-другому никак не проявишь внешне своего нетерпеливого напряжения. Не было, кажется, никаких уважительных причин не хотеть этого делать, но, идти на выставку не было совершенно никакого желания. По пути от уютного кабинета, где только что так удобно было ему размышлять о витьеватых садовых расходящихся тропинках искусства, он строил гипотезы о том, чего не мог бы с точностью знать наверняка. Ему попадались яркие визуальные системы законченных локаничных образов, цепляющих взгляд виньеток, детали и символические образы происходящего. Знаковые для него, которые его сознание наделяло значимым для него смыслом и интерпретировало в актуальном только для него контексте. Как и вторая картина, которая для своего времени и круга становилась притчей и ставкой в политической игре, также окружающая действительность подкидывала ему свои собственные резоны, уменьшающие его и без того колеблющуюся решимость.

Он поспешил дойти пешком через дворы, чтобы не ждать, когда она окончательно иссякнет. Та самая галерея располагалась ближе к центру, но слегка в отдалении, в более тихом месте, чем наиболее исхоженные и проходные. Они зачастую нечистые, с расшатанными ручками, озадачивающими ценниками, граничащие с крохотными салончиками, где продавались гипсовые слепки и художественные принадлежности. Там было много не самых юных и юных, но уже казавшихся пожилыми, абитуриентотов творческих направленностей. Места выглядели удобными и обжитыми, но сверкающими лоском роскоши их назвать было проблематично, так как их месторасположение было не только преимуществом. Сказывался переизбыток не самых благонадежных посетителей, постоянно посещавших эти места шумными беспорядочно передвигающимися толпами.

Та самая галерея была несколько иного формата, к примеру, сюда обычно не приходили без приглашения, но не по принуждению, а по собственному желанию. Слишком хорошенькая вывеска и витрина, чистота и обилие декоративных элементов при условии отсутствия избытка пространства, странная планировка отбивали желание запросто зайти сюда с улицы. К тому же, у входа стояла стойка админимстратора с журналом для записи посетителей и книгой отзывов. Райские кущи масляной живописи, как в оранжерее или парнике освещались сквозь двойное массивное стекло от пола до потолка. Галерея была спланирована по принципу лофта и имела помимо первого этажа и цоколя еще и второй ярус, на который вела темная ажурная винтовая лестница. Разойтись крупной группе малознакомых людей на этом совсем небольшом участке было бы крайне сложно, особенно, если они тучные, неловкие или нетрезвые. На первом этаже была представлена преимущественно станковая живопись, а на втором и по бокам от лестницы располагалась богатая коллекция расположенных друг над другом фарфоровых и фаянсовых статуэток, которые устрашающе подрагивали на своих воздушных стеклянных постаментах с креплениями от пола до потолка. Казалось, что они парят в воздухе. Это санфаянсовое безобразие бракованных ночных горшков плавно перекочевало внутрь второго яруса, где имело чуть более устойчивое основание, но все равно пространства было так мало, что мысли о присутствии этих шедевров где-то у тебя под локтем, сковывало движения, как при присутсвии вечно лезущих под локти раздражающих детей каких-то посторонних слишком шумных и наглых людей. Казалось, что при любом неловком движении ничего не стоило столкнуть такую статуэтку локтем прямо в холл первого этажа, где обычно и стояла толпа народа.

На втором ярусе плотно располагались столики, как в кофейне. Здесь подавили несколько разновидностей кофе с добавлением алкоголя и некоторые освежающие алкогольные коктейли. В целом, нагромождение декора плохо просматривалось при взгляде с улицы. Вид с улицы больше напоминал идиллию райских кущ и вход в райские врата, изнутри же это больше походило на какую-то специфическую разновидность кича. Назывались эти скульптуры в духе абстрактного экспрессионизма. Это были достаточно лаконичные и универсальные названия, какие часто встречаются у оттенков декоративной косметика, к примеру, "зимний день" или "вишневый всплеск". По одному внешнему облику скульптур было крайне сложно догодататься об их наименовании, а если бы названия не были бы указаны, то и вовсе невозможно было бы понять даже примерную задумку автора. Не было, кажется, указано ничего кроме этого названия. Не выдно было года создания, имени автора, стоимости. При желании, вероятно, об этом можно было бы распросить у администратора салона, но нужно было иметь какую-то решимость и намерение купить, готовность к тому, что можешь услышать или более сильное любопытство.

Глава 2

Итак, помимо более постоянной экспозиции керамики, на первом этаже галереи была представлена крупная сборная экспозиция с разными малоизвестными художниками, объединенными здесь единой тематикой дождливого дня.

Сегодня, к счастью, было солнечно. Хотя вечер уже приближался, сохранялась довольно жаркая погода. Дождливые дни здесь происходят нередко, что помогало художникам с материалом. Ф. К. был наиболее маститым и примелькавшимся среди них. Об остальных было мало известно, но в узких кругах о каждом из них могли быть связаны друг с другом пару фактов.

Зал был основательно забит наверху, а в вестибюле толпились потные нарядные посетители, сыпя блестками, пудрой и распространяя благоухание лака для волос. Рассыпаясь в каких-то льстивых интонациях, он вошел незамеченным, вслушиваясь в обрывки их суетливых разговоров.

– Только не обойдите нас, как в истории с той принцессой, где влюбленный в нее подговорил своих друзей, чтоб они изобразили разбойников, а он ее спасителя.

– Ах, как приятно снова всех вас видеть.

– Это, где она в итоге со всеми из них?

– Кроме него. Он еще в монастырь ушел после этого.

В уютном вестибюле с интерьером в теплой цветовой гамме был выставлен целый ряд почти монохромных депрессивных полотен, объединенных единой темой "дождливый день". С миру по нитке удалось наскести изобильную в количественном плане экспозицию, хотя все вместе, в перспективе, это кривосколоченное друг с другом современное изобразительное искусство смотрелось диковато. В немного более сыром и уходящем в тень цоколе только с точечной подсветкой самого полотна располагалась другая, персональная, менее временная выставка с контрастно иной стилистикой, африканскими цветами и минималистической спецификой. Ноэль много говорила об этой выставке в последнее время, что никогда не было для нее характерно.

Требов продолжал беспокойно рассматривать наряженную в пух и прах разномастную толпу, выглядящую несогласованно. Это было небезынтересное зрелище. Он немного замялся и смутился, взглянув на свои неопрятные манжеты, неловко попытался поправить свой начавший казаться ему не соответствующим мероприятию будничный наряд, но потом оставил всякие попытки, осознав тщетность своих усилий и незначительность успехов в этом нелегком занятии. Его внимание привлекла группа людей за соседним столиком. Всем своим видом они напоминали оперных певцов, кого-то из организаторов и их поклонника. Они пили, смеялись и громко разговаривали. Возможно, разговаривать громко – профессиональная привычка людей с такого рода талантами.

По их разговору я понял, что эта рослая темноволосая женщина с пухлыми вздымающимися от мимики щеками, напоминающими навощенное яблоко, исполняет в какой-то постановке одноименной оперы Тоску. Ее партнер по сцене с бровями естественно завивающимися, как у Мефистофеля, вероятно, уморительно рассказывал, какой доброй и нерешительной она сначала была. Им пришлось многократно повторять ключевую сцену. Всякий раз режиссер-постановщик кричал о том, что она недостаточно яростно и решительно нападает на своего партнера по сцене, пару раз даже показывал ей, как надо это делать правильно. Видимо, его старания не прошли даром, так как уже на долгожданной премьере оперы самому рассказчику удалось всерьез испугаться намерений Тоски. На сцене в день премьеры она уже слишком правдоподобно и яростно пыталась с ним разделаться, он бегал от нее по всей сцене и чуть не упал. После окончания этой истории, показавшегося преждевременным, они все расхохатались, немного помолчали. Трое из них будто понимали друг друга без слов и некоторое время в молчании украдкой переглядывались какое-то время, делая вид, что отвлечены на что-то другое.