Я обещал быть
Павел Недоступов

Составитель и автор предисловия Ксения Комарова

Оформление обложки Литературный портал ЛитКульт

Вёрстка Яна Малыкина

© Павел Недоступов, 2024

ISBN 978-5-0062-7393-1

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

ПРЕДИСЛОВИЕ

Трудно писать «Павел Недоступов». Для меня и ЛитКульта он был Паша. Придя на сайт, он почти сразу стал редактором и одним из тех, кто делает пространство вокруг кипящим и живым. Его рассказы – точно такие же. В них всегда есть боль, нерв, поиск, тревога, но главное – свет.

Паша писал тексты с детства, пробовал себя в стихах, переводах, потом сосредоточился на прозе. Долгое время он жил без компьютера и набирал рассказы на клавиатуре телефона. Он делал это виртуозно! Мог не спать ночь, придумывая очередную миниатюру. Не раз заходила речь о том, чтобы замахнуться на крупную форму – написать роман, попробовать издать его. Сборник рассказов – не самый выигрышный ход для новичка, это знают все. Паша искал дорогу к роману. В последний год он создавал мир, где пылали очистительные костры, пробуждающие память. Он постепенно заселял придуманный город персонажами, главным из которых был Солдат. Я верю, что именно в такой костер он и шагнул, чтобы окончательно соединить жизнь и литературу.

Одной из главных тем Пашиного творчества была любовь. Он к ней отчаянно стремился, но счастливые развязки не рождались – за редким исключением. Его герой или погибает сам, или теряет любимую. Любовь, как и прекрасный уютный бар на границе миров, была для него мечтой, организующей жизнь и творчество.

Наверное, если бы он сам собирал эту книгу, многие вещи в нее не вошли бы. Он был строг к себе и часто удалял из сети рассказы, которые его по каким-то причинам не устраивали. Потом, правда, возвращал. Зная примерное время написания рассказов, я могла расположить их в хронологическом порядке, чтобы читатель проследил динамику творчества. Но я решила сделать иначе. Сборник открывается лучшим Пашиным рассказом – «Непарный орган», а завершается тремя миниатюрами, которые много значили для него. Крохотный текст «Исключение из правил» он считал выражением глубоко спрятанных личных истин.

В последних его рассказах – война и смерть. Есть мнение, что писатели способны предсказывать финал своей жизни. Но здесь, похоже, другое. Паша сначала пережил войну на бумаге, а потом впустил ее в свою судьбу. Ход, обратный тому, который сделал его любимый Ремарк. Но быть бледной копией Ремарка или Буковски он не хотел. Я думаю, ему просто не хватило времени, чтобы развернуться.

Удивительно, насколько разными получились рассказы. Мне часто казалось, что он бил в одну точку, но такое впечатление складывалось от того, что наиболее пронзительные вещи имели сходный мотив – острое переживание одиночества. Были и другие формы – юмор, вестерн, детектив, фантасмагория. Стиль Паши прекрасно узнаваем везде. Ему не удавалась анонимность.

Эта книга обещала быть. И вот – она перед вами. Паша продолжает жить в своих текстах и говорить с нами своим глубоким, красивым голосом.

ПОСВЯЩЕНИЕ ОТ ОЛЬГИ ОРЛОВОЙ

Все, что происходит в наших жизнях, – не случайно. И я это теперь знаю точно. Судьба, Вселенная, Господь, Случай – я не знаю, кто или что, но явно сила свыше подарили мне сказочную, волшебную и самую лучшую главу моей жизни под названием «Паша»… Зрелые чувства – это особый вид искусства, доступный и понятный далеко не каждому… Чувствовать душами, любить мыслями, прикасаться друг к другу взглядом и сходить с ума от этого дано избранным. Паша подарил мне это незабываемое и ни с чем не сравнимое чувство, и я бесконечно благодарна ему за это. Для меня он был, есть и будет идеалом мужчины: мужество, амбициозность, целеустремленность, жесткость, прямолинейность сочетались в нем с бесконечной нежностью, романтизмом и великодушием. Для меня Паша – человек-океан. Непознанный, но очень понятный и бесконечный…

Посвящается Паше Karakum Недоступову

Крошится воздух прозрачный и снегом падает

Медленно-медленно. Спешки не требует вечность.

Думать о том, что «все будет» скажите, надо ли?

Ярко, тепло, безболезненно и безупречно.

Счастье стекает секундами. Жизнь на паузе —

Может потом все и сложится, но не сегодня.

Молимся, плачем, грешим и бездарно каемся —

Просто однажды становится слишком больно.

Руку мою отпускать не спеши. Растерянно

Смыслы пытаюсь понять, а они отсутствуют.

Наша любовь до конца еще не измерена —

Души припаяны крепко друг к другу чувствами.

Больно, когда красоту пожирают вороны —

Поздно кричать и просить, умолять Всевышнего.

Все. Разлетаемся брызгами на две стороны.

Жди. Мы вернемся потом цветущими вишнями…

3 апреля 2023 года

ОТ РОДИТЕЛЕЙ

Дорогой сыночек, наш герой, мы гордимся тобой! Ты всегда был честным, прямым, стойким в своих убеждениях, поступал по совести. Твоя тяга к знаниям, любовь к литературе, которую с раннего детства тебе привила твоя бабушка Нина Павловна, и постоянное саморазвитие превратили тебя в домашнюю энциклопедию – на любой вопрос ты всегда знал ответ. Мы знаем, что воспитали настоящего мужчину. Внутри нас с папой все кричит и рвется от боли… Это был твой выбор. Выбор человека-героя. Любим тебя и будем любить всегда…

НЕПАРНЫЙ ОРГАН

Отмучился и износился апрель. Пришел май с его праздниками, влюбленными парочками и короткими ночами. Я снова был один. Острая, болезненная фаза миновала. Свое положение я воспринимал только, как факт. Высота Джомолунгмы 8848 метров – факт. Я снова один – факт. Ничего больше. Сухая констатация. Данность с которой бессмысленно спорить. Нужно принять и идти дальше. Поменять сношенные набойки и двигаться вперед. Даже если там ничего не ждет. Имеет значение лишь движение. Иначе стагнация, агония, сумасшествие. И я старался идти. Коряво и неумело, но я шел.

Месяцем раньше не стало кота. Он умер очень тихо. Так же, как жил. Ясным субботним утром я нашел его лежащим в углу комнаты. Он смотрел на меня и его глаза светились каким-то всепрощающим пониманием. Вот безгрешная душа. За неполные четыре года никому не причинял зла и никому его не желал. Был неприхотлив и ласков. Прожил простую, непритязательную жизнь. И теперь умирал лежа на дешевом линолеуме в углу комнаты съемной квартиры. Домашний кот, он никогда не видел других животных. Только меланхолично наблюдал из окна за скандальными воронами во дворе. Вполне возможно его доконала тоска.

Он все смотрел и смотрел на меня. Эти чертовы глаза явно что-то знали. Знали и понимали больше всех. Очень глубокий последний вздох поставил точку. Так наверное дышат горы.

Странная и ненужная смерть. С людьми так тоже бывает.

Иногда я видел этот бар. Старый. Стены обшиты деревянными панелями. Свет приглушен. За барной стойкой симпатичная добрая девушка. За столиками все кто ушел из моей жизни. Мужчины и женщины. Те, кого я любил. Нескольких уже нет в живых. Но большинству просто оказалось не по пути со мной. Здесь еще много свободных мест. Но я знал – к финалу будет аншлаг. Все, кто должен здесь быть, придут. А я появлюсь последним. Они веселы и разговорчивы, курят и выпивают. Славная музыка разбавляет негромкую речь. Мой кот теперь тоже здесь. Симпатичная добрая барменша кормит его вареной курицей. Я очень хочу присоединиться к ним. Но еще рано.

Первое время я банально и прозаично кирял. Благо график работы (день – ночь – отсыпной – выходной) позволял скрывать от коллег мою синьку. Пить одному особое и сложное удовольствие. Здесь важен и правильный настрой, и подходящий фон, и способность удержаться от выхода на улицу. Отработав ночную я заходил в магазин. Продавщице я примелькался и она улыбалась мне приветливо-сочувственно. Как инвалиду.

Дома я выгружал добычу. Ноль семь водки, ноль пять коньяка, шесть банок пива, два литра колы и полкило пельменей. Учитывая предыдущую бессонную ночь на два дня мне хватало.

Я принимал душ и завтракал. Включал ноут. Справа от него водка и лимонад, слева – пепельница и сигареты.

Я пробовал бухать под музыку, пробовал в тишине, пробовал под боевики и комедии. Пока не вспомнил детство. Старые сериалы. Вот отличная терапия.

«Детективное агентство «Лунный свет», «Вавилон 5», «Твин Пикс». То, что доктор прописал.

Три недели алкогольного затмения сделали свое дело. Планеты выстроились в ряд. Путь был ясен и прост. Дорога, вымощенная стеклом, вела к закату. И пройти ее я был обязан. С крестом на спине. В конце концов это удел каждого разумного индивида Общества Развитого Капитализма. Пройти ее и уступить следующему.

«Вавилон 5». Как давно это было. Скоро и из него сделают безвкусную высокобюджетную полнометражку.

Впервые настоящую красоту я распознал в две тысячи третьем году. Тогда я служил в армии. Случилась драка с гордым представителем кавказского народа. Мы оба получили свое. Ему достался перелом носовой перегородки, я довольствовался рассечением под левым глазом. В восемнадцать лет еще переживаешь за свою внешность. Если не зашивать, рана шириной в палец оставит уродливый шрам. Пришлось отправляться в санчасть.

Полночь. В процедурной меня осмотрел дежурный врач. Будем шить.

Серьезная, чуть холодная и высокомерная медицинская сестра – высокая, стройная женщина, лет тридцати пяти – строго на меня посмотрела.

– Обезболить мы тебя не сможем. Кожа вокруг глаз очень нежная и чувствительная. Придется потерпеть. Справишься?

А я уже забыл о рассечении, потому что смотрел в ее карие пропасти.

– Ложись, – сестра указала на кушетку, а сама встала у изголовья.

Я лег. Врач с кривой иглой подошел и ободряюще улыбнулся. Сестра положила свои прохладные ладони на мои виски и начала медленно массировать.

– Расслабься и смотри на меня, – ее голос немного потеплел.

Это и была истинная красота. Лучшая анестезия от любой боли. Мгновенный снимок озарения. Откровенное и интимное чувство. Сиюминутный абсолют. Две прохладные ладони. Острая игла. Карие зрачки. И запах больницы.

Напоследок врач сказал:

– Юноша, глаза то у вас два, два уха, две почки, но берегите непарные органы!

Спустя четырнадцать лет окошко тайны приоткрылось вновь. Тогда она еще была моей женщиной. В ее внешности и поведении, в манере речи и жестах сквозила какая-то первобытность. Щепотка дикости и грубости в наш цивилизованный век. Мне нравилось. Я любил за ней наблюдать. То была не моментальная вспышка, как в две тысячи третьем. Ее красота осязаемая, бытовая. Красота на каждый день, но от того более близкая и родная. Она не покидала ее. Когда та мыла посуду и сушила волосы, когда заправляла постель и курила на балконе, когда выходила из автобуса и делала покупки. Тотальная красота.

В две тысячи третьем умерла Кэтрин Хепберн. И Нина Симон. Красота смертна.

В выходной я позвонил хозяйке и попросил разрешения выкинуть ее старый диван. Моя бедная спина больше не могла терпеть еженощные пытки. Болело все: лопатки, поясница, ребра.

В магазине «Мир сна» настырный продавец пытался впарить мне некую чудо-кровать, заменяющую и личного психолога, и жену, и укол феназепама. А судя по лукавому взгляду улыбчивого паренька следующая модель этой фирмы сможет излечивать рак. Из кармана пиджака я вынул небольшую фляжку и демонстративно глотнул коньяка. Продавец смутился и отошел к конторке. Я мог спокойно прогуляться по рядам белоснежных матрасов. К черту кровать, просто возьму матрас потолще и положу на пол. Разницы никакой. Эстетика в данном случае не моя проблема. Я оплатил покупку и договорился о доставке.

Трудно представить, насколько сложно в наше просвещенное время найти комплект белого постельного белья. Пошлые узоры, цветочки, облака заполонили все. После четвертого магазина нервы мои были на пределе. И все же я с честью выполнил роль покупателя.

В семь вечера привезли матрас. Я застелил его темно-синей простыней, воткнул подушку в наволочку. Оставалось приготовить еду на завтра. Питаться я старался хорошо. По возможности. К тридцати трем годам понимаешь, что свое тело нужно любить и заботиться о нем. Еще бы объяснить это моему алкоголизму. В полдесятого я рухнул на обновку. Непростое это дело – участвовать в экономической жизни страны. Непростое и бессмысленное. Спина согласна загудела, но на утро была благодарна.

А тем временем мир продолжал пылать. Он горел и сочился кровью, выблевывая из себя все новые порции кошмара. Жажда власти, денег и религиозного экстаза выражалась в тротиловом эквиваленте, отливалась в пули, заливалась в баки автомобилей. Люди не хотели покоя. На всех континентах, в столицах и провинции. Естественных причин смерти уже не хватало. Ее подстегивали и торопили, всаживая шпоры в бока. Швыряли в топку человеческие поленья. Какой-то парень в каком-то городе держал транспарант – «Хватит убивать людей, еб***е ублюдки!». Он знал, завтра и его могут вывести из игры. И найти фрагментарно в вагоне метро.

Купить себе пару молчаливых друзей вместе с новым домом и средой обитания проще простого. Посетите зоомагазин. Я стал счастливым обладателем маленького аквариума со всеми прибамбасами (свет, компрессор и т.д.) и двух одинаковых рыбок. Два маленьких неоновых светлячка теперь мерцали в темноте моей конуры, совершая свое бесконечное броуновское движение. Рыбки. Почти одноклеточные. Их жизнь понятна и однозначна. Как лезвие хорошо заточенного ножа. Как точка.

Я дал им имена. Эдмунд-1 и Эдмунд-2. То были рыбки Шредингера. В любой момент времени каждая из них была одновременно и Эдмундом Первым и Эдмундом Вторым.

От смерти рыбок отделяло лишь тонкое стекло. Разбей его, и они умрут. Точно так же, разбивая границы привычного мира людей, мы убиваем их, даже оставляя в живых.

Рыбки. В этих тварях что хорошо? Умирая, они не смогут смотреть на тебя всепрощающим понимающим взглядом.

Мы здорово умели заводить друг друга. Ночь плавилась, как сыр, а наши игры нагнетали в комнату жар.

– Да в меня уже и втыкать ничего не надо!

Мы смеялись и продолжали. Это уже был не секс. Что-то за гранью, потустороннее, из другой реальности. Мир делился на до и после. Мы выносили себя за скобки и забывали, о том, что придется вернуться в контекст.

Я лежал сверху и целовал ее ключицы, словно дотрагивался до ядра галактики. Эти две косточки казались мне самым уязвимым местом на свете.

Она засыпала. В такие моменты отчаянно хотелось верить. Как жаль, что я никогда не умел себе врать.

Прошло восемь месяцев. Несмотря на санкции, экологические проблемы и социальную несправедливость Эдмунды еще жили. Я тоже был на плаву. Скрупулезно, механически точно, я выполнял предначертанное – готовил омлет по рецепту отца.

Зазвонил телефон. На дисплее ее имя. Я растеряно огляделся. Неужели она что-то забыла у меня в квартире? Какую-нибудь вещь. Мелкую, но в некоторых моментах совершенно необходимую. Непарный орган забился быстрее. В надежде на то, что забыли меня, я потянулся к трубке.

– Алло.

Молчание.

– Говори, раз позвонила. Я слушаю.

– Ой… блин, извини. Номером ошиблась.

Отбой.

Надо бы законодательно запретить бывшим ошибаться номерами. И ввести за это смертную казнь.

Омлет у меня всегда получался что надо. Я впервые за очень долгое время включил телевизор. Хотелось услышать человеческую речь. Диктор новостей с тревожной интонацией что-то говорил. Я прибавил громкость и перестал жевать. Вот и выход. Выход всегда есть. Пусть и неприятный, но всегда.

«…всеобщая мобилизация. Всем военнообязанным надлежит самостоятельно явиться в отдел военного комиссариата по месту жительства для…»

ИГРА В АССОЦИАЦИИ

1

Мы удобно расположились на диване, и девушка тут же водрузила мне на колени свои ножки тридцатьшкольного размера. Я нажал «Play», и она жадными глазами впилась в экран. Она все делала жадно. Говорила, дружила, жила.

Майя Владимировна работала секретарем городского суда, и ее стол скорее напоминал пункт приема макулатуры, чем рабочее место. Объем перерабатываемых ею документов ввергал меня в ужас. Я пару раз бывал у нее и видел этот бумажный Эверест. Но природная любовь к порядку и титаническая усидчивость сделали Майю незаменимым помощником. Не думаю, что ей нравилась работа. Скорее успокаивала. Вносила в ее бестолковую внутреннюю жизнь иллюзию логики и дисциплины.

В своей параллельной реальности, никак не связанной с юриспруденцией, Майка писала стихи. Она не тешила себя пустыми надеждами о «великом поэтическом будущем», однако справедливо признавала за собой некоторую оригинальность и свойственный только ей стиль.

Едва доставая макушкой мне до груди, энергоемкостью и энтузиазмом Майка могла переплюнуть любого.

Ни разу в жизни не сидела она ни на какой диете. Ела много и с удовольствием. И при этом обладала очень ладной фигуркой, хотя и несколько миниатюрной. На аккуратном, строго очерченном высокими скулами лице в обрамлении прямых каштановых волос царствовали огромные глазища. Два карих гипнотизера. Маленький прямой носик со слегка хищными крыльями ноздрей говорил о спящем внутри буйном нраве.

Во Франции, в небольшом городке Севр, что в предместьях Парижа, располагается Международное бюро мер и весов. Помимо всего прочего, в его зданиях хранятся платиново-иридиевые эталоны килограмма и метра. Рядом с ними должен быть эталон улыбки. Улыбки Майи. Чтобы все человечество имело возможность сравнить свою улыбку с эталоном и устыдиться. Такая это была улыбка.

2

Я часто смотрю на свое отражение в зеркале. Часть моего мозга работает совершенно нормально. Этой частью я вполне адекватно осознаю: «Да. Это мое лицо. Это мои брови и глаза, мой нос и мои губы, мой лоб и мой подбородок. Так я выгляжу. Таким меня видят другие. Это и есть я». Но другая часть только тихо посмеивается из своего темного, холодного закутка. Тогда я начинаю сомневаться – а мое ли это лицо? И отчетливо понимаю – конечно нет.

Представьте себя голого в примерочной. Какой-то безликий продавец подает через шторку вешалки. На них одежда. Все, что полагается: трусы, носки, брюки, сорочка, свитер.

– Одеваемся. Молча. Без возражений, – слышите вы приказной тон. Вы наряжаетесь. Вся одежда вашего размера. Идеально сидит. Как влитая. Вот только вам не нравится цвет брюк. И рубашку вы хотели не в полоску, а в мелкую клетку. И свитера-то вы любите не с круглыми вырезами, а с треугольными. Вы смотрите на себя и думаете: «Нет. Не мое». Но сделать ничего нельзя. Продавец неумолим. Да и нет его нигде.

Вы выходите на улицу, и все видят вас таким. Надо бы крикнуть, чтобы знали: «Это все не мое. Я не такой. Мне всучили. Я не выбирал». Но разве кто поймет? Конечно, нет.

И вы ходите по улицам в чужом выборе. Он ни на гран не соответствует тому, что у вас внутри. А потом приходит понимание – окружающие тоже одевались в том магазине. Их обслуживал тот же неумолимый безликий продавец. И вам остается одно. Носить эти вещи аккуратно. Вовремя стирать, хорошо отутюживать. Беречь от грязи и моли. Других ведь не будет. Никогда.

Такие мысли будило во мне отражение. Что ни говори, а радостного в них мало.

3

Майка во что бы то ни стало решила праздновать мой 29 день рождения. Уговорить меня на выход в свет ей не удалось, но я согласился на скромный домашний ужин и праздничный просмотр фильма.

Большие продуктовые супермаркеты всегда меня угнетали. В отличие от Майки. Пока я еле волочил ноги, угрюмо толкая перед собой тележку, полтора метра Майки мелькали то в одном, то в другом углу, возвращались ко мне с добычей, сгружали ее и вновь уносились в толпу покупателей. Один раз я даже немного испугался за нее. Из холодильника с заморозкой торчали подозрительно знакомые пятки. Я молча потянул за одну. Отфыркиваясь, она выбралась наружу и с победоносным видом повертела передо мной пакетом креветок.

– Снизу самые свежие.

Она стряхнула с волос налипшие льдинки и смеясь добавила:

– На кассу, дядечка, на кассу.

Нагруженные покупками, мы присели перекурить на лавочку у моего подъезда, по зимнему времени свободную от патриархов нашего дома. Два облачка сигаретного дыма шустро поднимались к голым ветвям большого старого тополя.

– Странно, – я подошел к дереву. Пальцы нащупали на коре вырезанные кем-то буквы. – Эм. Эм. Эм. Я тебя так иногда называю. Моя мелкая Майка.

Надо же, курю здесь каждый день почти, а только сегодня заметил. Майя поднялась с лавочки и внимательно изучила буквы.

– Их давно вырезали. Смотри, дерево потемнело, и буквы уже наполовину заросли. Совпадение.

Она пристально посмотрела на меня и несильно ударила по плечу смешным маленьким кулачком.

– Значит, прозвища мне придумываешь втихаря!

4

Среди моих мыслей мало радостных. Не складывается у меня с оптимизмом. Бывают люди с врожденным пороком сердца. А у меня, видимо, врожденный порок души. Ведь душа – это и есть мысли. Если вдуматься. Кто даст гарантию, что моя голова работает как надо? Может, я сумасшедший? Нет никаких видимых отклонений от нормы? Так я хитрый псих. Вижу, как ведет себя большинство. Копирую, подстраиваюсь, растворяюсь в толпе. Но внутри мыслеобразование происходит совершенно по другим законам. И если цепочка ассоциаций у нормальных людей одна, то мои мысли цепляются друг за друга совсем по-иному. Как проверить и узнать? Записать мой мыслительный процесс в виде зрительных образов, а потом сравнить с выборкой записей контрольной группы. Убежден, вскроется явный порок души. Но технологии пока этого не позволяют. И при моей мнительности я медленно, но верно скатываюсь в паранойю. Забавно будет сойти с ума из-за навязчивой идеи о том, что я, возможно, псих. Замкнутый круг. Значит, надо его разорвать. Резко отупеть, чтобы перестать думать. Что там у нас по этой части? Алкоголь – долго. Травка – долго. Кокаин – нет денег. Ну, думаю, дезоморфин быстро уладит эту проблему. И создаст кучу других. Куда бежать, где прятаться? Непонятно. Еще бы. От мыслей, от души не убежать. Продать ее? Да кому она на хрен нужна. И с доплатой не возьмут. А все-таки живу. Худо-бедно. С чужим лицом и пороком души и (вот удивительное дело) даже, бывает, получаю удовольствие.

5

Иногда я задумываюсь о том, какая сила держала нас вместе. Все-таки я был на пять лет старше. Не занимался творчеством и вел вполне себе приземленную, прозаическую жизнь. Считал себя скучным, малопривлекательным субъектом. Тем более странной выглядела наша привязанность. Майка редко говорила о себе, а я не расспрашивал. Захочет – расскажет сама. Но и этих крох, обрывков разговоров было достаточно, чтобы догадаться. Дело в том, что я от нее ничего не требовал. Не пытался изменить или исправить, подчинить или руководить. Я принимал ее целиком и полностью. Такой, какая есть. Без оговорок и условий.

Майя искала этого всю жизнь. Тихой гавани, где она могла быть собой. Казалось бы, человеку для спокойствия необходима такая малость – всего-то возможность не притворяться кем-то другим. Но эту малость не купишь «даже за сто тыщ мильонов».

Стоит ли говорить о том, что я любил Майку?

Стоит ли говорить о том, что я ее хотел?

Правильно. Не стоит. Я молчал. Но с удивлением отметил, что молчание не тяготит меня. Ни душевных страданий, ни безумных поступков, ими вызванных, у пациента не наблюдалось. Мы и так были вместе. Мы и так были нужны друг другу. В разговорах ни я, ни Майка никогда не пытались как-то определить наши отношения. Дать им название. Нас обоих устраивал статус-кво. Случайно встретившись на дороге, мы взялись за руки и двинулись дальше вместе. Пока нам было по пути. Честно говоря, я до одури боялся потерять Майку. Риск лишиться светлой радости, которую я приобрел с ее приходом, перевешивал сомнительные приобретения признания.

6

Удовольствия бывают разными. Можно составить классификацию, поделить на группы и подгруппы. Наверняка найдется на свете человек, который уже потратил на это время. Нас, психов, много. Грубо говоря, существует три больших класса удовольствий. Низкие, высокие и комплексные.

Низкие обусловлены простыми инстинктами, присущими почти всем живым существам. В этом плане человечество шагает в ногу с братьями своими меньшими. Мы получаем удовольствие, удовлетворяя инстинкты. Эти удовольствия кратковременны, зато практически ежедневны. В основном именно на этот класс рассчитана вся существующая реклама. Мы кайфуем, когда трахаемся, когда вкусно едим, когда в жару пьем прохладный напиток, когда облегчаемся в сортире, когда уставшие ложимся спать.

Ничего постыдного в этом нет. Против природы не попрешь. Удовлетворение инстинктов сопровождается получением удовольствия для стимулирования роста популяции. Если бы мы не получали удовольствие от секса, разве стали бы мы просто так совершать эти нелепые телодвижения? То-то же.

Второй класс – удовольствия «высокие».

Тут все несколько сложнее. Качество удовольствий этого класса напрямую зависит от уровня интеллекта и глубины внутреннего мира, от широты взглядов и интересов. Прямо пропорциональная зависимость. Физик-теоретик, решивший трудную математическую задачу, музыкант-виртуоз, исполнивший сложнейшее симфоническое сочинение, ценитель живописи, посетивший выставку работ Караваджо – все они получают колоссальное удовольствие высочайшего уровня. Это случается относительно редко, однако наслаждение длится значительно дольше. Но здесь кроется некоторое противоречие. Я вполне допускаю, что быдло-гопник после выступления «Бутырки» примерно так же счастлив, как и утонченный сноб после концерта органной музыки. И только все понимающие поклонницы Стаса Михайлова снисходительно улыбаются в сторонке. Уж они-то знают толк в «высоких» удовольствиях.

Последний класс – комплексный.

Вечер пятницы. Ты встречаешь любимую девушку и ведешь в ресторан, где вы угощаетесь семгой гриль под кисло-сладким соусом, а затем наслаждаетесь шедевром культового режиссера в удобных креслах кинотеатра. Вы молоды и красивы. Дома ждет полная страсти, сладкая ночь.

Итого: весь вечер в комплексе – одно сплошное удовольствие.

Можно выделить целую плеяду удовольствий (творческие, спортивные, тщеславные, экстремальные, альтруистические и т. д.) однако все они, так или иначе, входя в эти три класса.

Я употребил слово «удовольствие» 12 раз. Именно такое количество людей каждый час, по данным Всемирной Организации Здравоохранения, кончают жизнь самоубийством в Южной Америке.

7

…и напоследок курьезный случай на радиостанции Екатеринбурга. Ведущий дневного шоу 36 раз подряд пустил в эфир песню группы Pink Floyd «Hey you». Сотрудникам радиостанции не удалось проникнуть в студию, поскольку ведущий забаррикадировался изнутри. На все уговоры открыть дверь и угрозы увольнения он отвечал громкими выкриками – «No pasaran!» и «Никого нету дома!». Ей-богу, с таким человеком я бы сумел подружиться. Это были все новости к этому часу. Я напоминаю, что вы слушаете радио «Беверли». Радио «Беверли» – вперед, за мечтой! Наш эфир продолжает нестареющий хит 95 года от певицы Жени Ланской.

К югу от границы
В небе две птицы
С одним на двоих
Крылом.
На запад от солнца
Стена в два оконца
С одним на двоих
Крыльцом…

8

Вы знали, что в Южном полушарии другое небо? Там вы не увидите Большую Медведицу и Полярную звезду. Другие созвездия, другие миры. Временами у меня появляется желание убежать из заснеженной страны, встать и, подняв голову к небу, увидеть Южный крест, свет которого шел ко мне тысячи лет.

Помню тот день в школе на уроке географии. Это знание стало для меня откровением. Вот чудо на которое стоит посмотреть. Чудо не нуждающееся в сверхъестественном объяснении. Чудо ожидающее тебя по ту сторону экватора. Видимое только ночью, оно словно дает тебе освежающую пощечину. Посмотри, как я прекрасна и многолика. Посмотри, как я холодна и надменна. Посмотри на меня, сын. Твоя Вселенная.

И это откровение до сих пор со мной. Молча следует за спиной. И седой звездный свет холодит спину. Я не забываю о бездне над головой. Ни на минуту. Очень тяжело нести это знание. Нести всю полноту далеких галактик на узких плечах. Искривление позвоночника обеспечено.

9

– Мне кажется, я немного лесбиянка.

Я отвернулся от телевизора и посмотрел на Майку. Шутит? Не похоже. На лице виноватая улыбка. Пальцы нервно покручивают простенькое серебряное колечко. Я нажал на паузу, и Натали Портман застыла в нелепой балетной позе.

– Рассказывай, Даррен Аронофски подождет.

– Я влюбилась в незнакомую мертвую женщину! – испуганно выпалила Майка. А я увидел, как в ее глазах ярко блеснула соленая искорка.

– Ты. Влюбилась. В женщину. В мертвую женщину.

Повторил я для себя. Раздельно и с выражением. Чтобы дать время мыслям прийти в порядок.

– В незнакомую еще, – жалостливо добавила она.

Лед тронулся, и я стал вспоминать, есть ли у меня чистый платок.

Впервые страна услышала о Жене Ланской осенью 94 года. Девятнадцатилетняя певица сама писала музыку и тексты для своих песен. Критики отметили самобытность и яркую образность музыкального материала. В стихах угадывался глубокий философский смысл. Голос Жени выгодно отличался от бесцветных кричалок вульгарных поп-принцесс девяностых. Сильный, но вкрадчивый, мелодичный, но с интригующей, чуть надтреснутой хрипотцой, он сразу завоевал сердца неравнодушных слушателей. Певице прочили прекрасное будущее, а рок-тусовка готовилась сделать ее своим кумиром. Женя успела записать альбом и дать один сольный концерт.

20 июля 1995 года, сжимая в руке раскрытый зонтик, Женя Ланская шагнула из окна своей квартиры на 16 этаже. Приехавшие на место специалисты аккуратно упаковали 49 килограмм костей и мяса в непрозрачные полиэтиленовые пакеты. Дворник кооперативного дома два часа отмывал кровь с асфальта. Судмедэксперт не обнаружил следов алкоголя или наркотиков. 27 июля состоялись скромные похороны. Шел дождь. Мать Жени Ланской стояла у могилы дочери под тем самым зонтом, который абсолютно не пострадал при падении. Майе Владимировне шел пятый год.

– Я услышала ее песню по радио, – Майка сумела унять слезы, и лишь подрагивающие плечи напоминали о недавней истерике. – Ну и как водится, нашла всю информацию о ней в интернете. Ее не так уж много. Любительская запись концерта. Два десятка фотографий и короткая биография. Родился, вырос, жил и умер. Типа того. Скачала песни единственного альбома. Нашла на «Озоне» диск. Понятно – подержанный, зато оригинальный. Скоро должна получить. Но запись я смотрела раз пятнадцать. Ну и влюбилась как дура. Сама не заметила. Когда опомнилась, было уже поздно. Накрыло меня с головой. Теперь вот ощущаю себя инфантильной идиоткой. Разве я не понимаю, как это все глупо! Но ничего не могу с собой поделать. Ничегошеньки.

Мы сидели на кухне и курили.

– У тебя водка есть? – спросила вдруг Майка.

Я кивнул и полез в холодильник. Разлил по рюмкам успокоительное, поставил в микроволновку приготовленные накануне ежики, нарезал огурцы, хлеб и несколько кругляшей сливочной колбасы. На миг задержав дыхание, Майка бабахнула рюмку и тут же затянулась. Докурив, она подцепила вилкой ежик и с отсутствующим взглядом принялась жевать.

– Два дня назад я была в квартире, где она жила, в той, что на 16 этаже. Мама Жени устроила там музей. Я не удержалась и украла книгу. Сняла ее с полки над письменным столом и незаметно сунула в сумку. Как подумаю, что она ее читала, листала те же страницы – волоски на руках поднимаются. Это «Затерянный мир» Конан Дойля.

Я вздохнул. С какой стороны ни смотри – совершенно безвыходная ситуация. В начале двенадцатого Майка засобиралась домой. Я вызвал такси, и она уехала, подарив мне на прощание поцелуй в щеку и терпкое ощущение беспомощности.

После этого Майка исчезла. Так же бесследно, как дым от ее сигареты.

Но об этом я узнал только через четыре дня. Склонность к неожиданному затворничеству была нормальным агрегатным состоянием Майки, поэтому я не особенно удивлялся, слушая равнодушные гудки телефона. Тревогу забила ее старшая сестра Лариса, когда Майка не пришла к ней на юбилей. Дома Ларисе никто не открыл. Она отправилась в городской суд, но там сообщили, что Майя Владимировна уже три дня не появлялась на службе. Тогда Лариса позвонила мне. Мы сидели в кафе около дома, где Майка снимала квартиру.

– Я сообщила в полицию. Тебе, наверное, надо будет сходить к ним. Формальности, понимаешь?

– Я все сделаю, не переживай.

– Сестра дала мне вторые ключи от квартиры, на всякий случай. Ты сходишь со мной? Надо убедиться, что ее нет там.

Я понимал, чего боялась Лариса. И тоже не хотел обнаружить холодное тело Майки. Но квартира была пуста. Порядок, который Майя старательно поддерживала дома, только усиливал чувство потери и обреченности. На маленьком столике рядом с торшером лежал «Затерянный мир» Конан Дойля. Тот самый. Я взял его себе. На улице я молча обнял Ларису, и мы расстались.

10

У каждого свои мертвецы. Так устроен мир. Если сейчас у вас нет своего мертвеца, то в будущем он обязательно появится. Будь уверен. Это так же неизбежно, как ветрянка.

Мой случился почти 10 лет назад. Лучший друг. Умер ненужной и бессмысленной смертью. В мае 2005 ему исполнился двадцать один год, а в августе его закопали в землю на высоком берегу Волги. А ведь он очень мне нужен. Я часто прихожу к нему на могилу. Летом четыре километра вдоль дамбы. На каждый по две сигареты. Иду и думаю, думаю, думаю. Я не остров. А без друга оказался со всех сторон окружен злой водой.

Несчастный случай. Дурацкое словосочетание. Несчастный случай – это когда ты поскользнулся и разбил коленку. А когда ты попадаешь под поезд и тебя хоронят в закрытом гробу – это гребанная ужасная трагедия. Для мамы, для жены, для друзей. Но в первую очередь это трагедия для тебя. Для здорового, красивого, жизнерадостного парня. Потому что ты вдруг перестал быть. Я очень хочу поверить, что ты где-то есть. Там, куда бородатый дядька отправляет хороших людей. Я пытаюсь поверить и не могу. Слишком часто случалось плохое, когда ждал хорошего. Жизнь исчерпала свой кредит доверия.

Ничего не изменилось с твоим уходом. Все так же сменяют друг друга времена года, люди как были идиотами, так ими и остались. И лишь Земля вращается теперь чуточку медленнее. Потому, что ты перестал по ней ходить. И когда окажусь за экватором, то обязательно буду искать тебя во всех незнакомых созвездиях. Среди всех неузнанных звезд.

У каждого свои мертвецы.

11

Прошел уже месяц, как Майка исчезла. Как-то я жил все это время. Мое тело ходило на работу, готовило еду, принимало душ, брилось, одевалось. Рот отвечал на обращенные ко мне вопросы – это мозг услужливо подсовывал давно заученные, стандартные фразы. И никто в целом мире не замечал, что меня там нет. В этом чужом, ненужном теле. Я словно воздушный шарик, привязанный к нему длинной ниткой, болтался где-то позади и отстраненно раскачивался при ходьбе.

Завели уголовное дело по факту пропажи человека. Один раз звонила Лариса. Просила о встрече. Но смотреть в заплаканные, уставшие глаза этой женщины было выше моих сил. Каждый день я с содроганием следил за выпусками криминальных новостей и каждый день с облегчением благодарил судьбу за то, что у моей надежды будет «завтра». Я включал сборник Dire Straits и медленно падал в ненадежный, зыбкий сон.

Меня разбудил глухой звук. Я открыл глаза и непонимающе уставился на зашторенное окно. Вроде что-то упало… Я посмотрел вниз. На линолеуме лежал «Затерянный мир». Подняв книгу, я заметил, что между страниц торчит краешек какой-то плотной бумаги. Это был старый пожелтевший конверт. И на нем знакомым до боли почерком аккуратно написано мое имя.

«Привет. Если ты читаешь это письмо, значит, догадался забрать книгу, и я все рассчитала правильно. У тебя, наверное, куча вопросов, и ты весь извелся, переживая за меня. Но и у меня самой больше вопросов, чем ответов. А эпистолярный жанр дается мне с большим трудом. Скажу только, что это шестое письмо, которое я пытаюсь тебе написать. В тот день, когда вернулась от тебя, я сразу уснула. Так была вымотана. Проснулась я уже здесь. Догадываешься? В квартире Ланской 11 июня 1995 года. Тут на стене отрывной календарь висит. Странно, но я сразу поверила – все происходит на самом деле. Не было ни шока, ни удивления. Только холодное осознание реальности. Я попала в прошлое. Куда так стремилась. Дура. Меня никто не видит. Но я не какой-то там дух, сквозь стены проходить не получается. Пробовала. Просто меня здесь быть не должно, потому и не видят. Повисла между двух пространств. Не тут и не там, у вас. Вечно я вляпаюсь. Зато влюбленность как рукой сняло. Понаблюдала я за этой певицей. Пустая она, как старый высохший колодец в казахских степях. Помнишь те буквы на большом тополе? Это я их вырезала, в тот же день, как здесь очутилась. Взяла кухонный нож, пришла к твоему дому и вырезала. Я пока не могу вернуться. Я словно воздушный шарик, привязанный к Ланской длинной ниткой, болтаюсь где-то позади и отстраненно за всем наблюдаю. Что-то держит меня рядом с ней. Все закончится, когда она умрет. Она расшибется в лепешку, ниточка оборвется, и воздушный шарик станет свободным. Если она вдруг передумает прыгать, я сама подам ей зонт и вытолкаю в окно. Пусть полетает, чертова Мэри Поппинс. Сегодня 12 июля, через неделю я вернусь. К тебе. Только ты очень жди. Жалко, что наша связь односторонняя. Прошлому не пишут писем. Прошлому не дать пинка. Ты, главное, жди. Потому что я очень по тебе скучаю. МММ»

Я бережно сложил письмо, убрал его в конверт и вернул книгу на полку. Сел в кресло и положил руки на колени. Я приготовился ждать.

ТАК ПРОХОДИТ

Было начало осени две тысячи восьмого года. Я шел по проспекту, отмеряя стуком каблуков свою одинокую жизнь. Светло серое небо, умытое недавним дождем, радовало глаз. Дышалось легко, словно я только что вышел из склепа с застоявшимся кислым воздухом в еловый лес. Я улыбался. Совсем чуть-чуть, кончиками губ, но улыбался. Осень. Такая долгожданная и понятная. Осень, милая сердцу и душе. Таким как я лето не приносит радости. Летом одинокие становятся одиноки вдвойне. Для нас лето не маленькая жизнь, а маленькая смерть. И лишь осень намекает на правду, смывает налет бессмысленности с окружающей реальности, убирает с улиц лишних людей, дает возможность вздохнуть и умиротворенно оглядеться вокруг. Она делает мою жизнь настоящей.

И я выхожу из дома, оградившись от шума города наушниками плеера. Прохожу квартал за кварталом. Гуляю без цели, просто так. Иду и слушаю любимые песни, вспоминаю друзей, события прошлого, смотрю на дома и деревья, кутаюсь в любимое серое пальто, пытаясь защититься от порыва прохладного северо-западного ветра. Вдоволь набродившись, я оставляю темный от дождя асфальт дожидаться меня в одиночестве и захожу в одно из излюбленных мною кафе выпить чашку кофе и почитать любимую книгу. Согревшись, я выкуриваю пару сигарет и возвращаюсь домой. Дома готовлю что-нибудь и ужинаю перед телевизором, выбрав какой-нибудь хороший фильм из своей подборки. Так обычно проходит мой выходной, но в этом году на сентябрь пришелся отпуск, так что я исчерпал все запасы книг и сегодня решил отправиться за покупками.

Когда одиночество наносит особенно сильный удар я все же выбираюсь в люди. Довольно редко, но такое случается, тогда я покупаю в метро билет в театр и смотрю какую-нибудь вещь или иду в кино или на пару ночей становлюсь обитателем рок бара, где мешаю алкоголь и музыку. Но чаще всего я посещаю эти огромные торговые центры и брожу там часами. Вот и сегодня я направляюсь в один из таких муравейников. Громадина торгового центра, безвкусное стеклобетонное чудище, давила и угнетала. Обклеенная со всех сторон придурочными рекламными плакатами, она походила на дом спятившего миллионера. Я остановился у крыльца и закурил, обдумывая куда надо зайти в первую очередь. В итоге решил начать с книг, затем музыка и наконец фильмы.

Докурив, я щелчком отправил окурок в урну и, конечно же, промахнулся. Автоматические двери с тихим шелестом пропустили меня в этот уездный филиал Вавилона, а толпа потребления тут же равнодушно приняла нового голодного собрата, и я безропотно позволил ей донести меня до эскалатора.

На большинство проплывающих мимо людей смотреть было страшно. Их совершенно пустой взгляд пугал меня до чертиков. Так, должно быть, смотрят убийцы маньяки, когда им выносят приговор, но и у них наверняка что-то плещется во взгляде. Глаза окружавших меня были пусты абсолютно. Словно все их чувства вымели метлой.

Зато во взглядах людей спускавшихся по соседней лесенке вниз поселилось спокойствие. Больное спокойствие насытившихся вампиров. Это царство зомби разбавляла лишь молодежь. Задумчивые, веселые, грустные, заплаканные молодые люди были еще живы. Их живые души как бальзам на сердце. Мы еще повоюем.

На нужном этаже народу было немного. Видимо, ювелирные украшения, кожгалантерея и книги не пользовались особой популярностью, первые по причине дороговизны, последние по причине… Даже не знаю, может, по причине вымирания читающих как класса.

Я обожаю книжные магазины, я прощаю им все: засилье ширпотреба типа «Как вести себя так, чтобы тебе было хорошо, а другим еще хуже»; десятки гарри поттеров на стеллаже «Самые популярные книги месяца»; Минаева, Робски и Собчак в дорогом издании под надписью «Современная русская проза». Главное что там есть Литература и атмосфера счастья. Атмосфера настоящей человеческой радости, которая не мешает никому жить, покоя, который не претендует на весь мир, покоя к которому ты пришел сам, счастья, не внушенного тебе телевизором, но выбранного и найденного сознательно и самостоятельно.

Я выключил плеер, аккуратно, чтобы не запутались, свернул наушники и убрал в карман.

В магазине было не больше шести человек, учитывая его огромную площадь, это просто смешно. Пара невнятных студенток с корзинами в руках недалеко от входа, усердно сопя, запасались канцтоварами. Ручки, наборы простых и цветных карандашей, скотч, ластики и точилки, степлеры с запасными обоймами, скрепки и клей, файлы и папки, блокноты и бумага для принтера и все это в количествах способных обеспечить средних размеров армию офисных трудяг на пару лет. Зря я все-таки не смотрю новости, может, там объявили о катастрофическом неурожае канцелярских изделий в этом году.

Чуть дальше, у полок с пособиями по здоровому питанию, в нерешительности стояла девочка сорока с лишним лет и с таким же весом. Почему-то я решил что она сыроед и еще пара месяцев здорового питания сделают свое дело. В противоположном конце зала два парня искали что-то среди учебников по различным видам права, тихо перешептываясь. Вообще книжные магазины, как и библиотеки, действуют на людей волшебно. Только стоит человеку переступить их порог, как тут же рукоятка громкости уходит в крайнее левое положение и даже отъявленные хулиганы, забредя в них по какой-то случайности, умолкают или разговаривают шепотом.

Напротив «Зарубежной прозы» я остановился, краем глаза заметив довольно милую девушку в черном берете. На вид я дал бы ей лет пятнадцать. Наверное, выбирает книги по школьной программе. Я стал рассматривать полки, прикидывая сколько книг стоит сегодня купить. Я брал книги одну за другой, взвешивал их в руке и наслаждался приятной тяжестью. Открывал, перелистывал, вдыхая аромат свеженапечатанных историй. Их запах сродни запаху жареного мяса, если ты не ел неделю, он такой же волнующий, зовущий и желанный.

Потоптавшись около стеллажа минут десять, я остановился на трех книгах: «Улисс» Джеймса Джойса, много о нем слышал и давно хотел прочесть; «Синайский гобелен» Эдварда Уитмора и сборник рассказов Эдгара По. Я уже собирался идти на кассу, в последний раз окидывая взглядом полки, как почувствовал легкое неуверенное прикосновение к своему локтю. Повернувшись, я увидел перед собой ту самую, симпатичную девушку в черном берете.

– Простите, вы не могли бы мне помочь, – тихим чувственным голосом произнесла она, – мне так неловко, утром я забыла надеть линзы, а в этой книге очень мелкий шрифт. Прочитайте мне аннотацию, пожалуйста.

Девушка протянула мне том в темно синем переплете и смущенно опустила глаза.

Я взял книгу, перевернул титульный лист и прочел:

– «Роман, который многие критики называли и называют «главной книгой Олдоса Хаксли».

Холодно, блистательно и безжалостно изложенная история интеллектуала в Англии тридцатых годов прошлого века – трагедия непонимания, нелюбви, неосознанности душевных порывов и духовных прозрений.

Человек, не похожий на других, по мнению Хаксли, одинок и унижен, словно поверженный и ослепленный библейский герой Самсон, покорно вращающий мельничные жернова в филистимлянской Газе.

Однако Самсону была дарована последняя победа, ценой которой стала его собственная жизнь.

Рискнет ли новый «слепец в Газе» повторить его самоубийственный подвиг? И чем обернется его бунт?»

Я вернул книгу.

– А вы читали? – внимательно выслушав девушка подняла на меня глаза.

– Именно эту его книгу – нет, но он мастер и я уверен, что она хороша. Можете смело ее брать. А если вдруг вам не понравится, я верну деньги, – шутка вышла корявой, но черный берет очень искренне улыбнулась и я успокоился.

– Как же вы меня найдете, если даже не знаете моего имени? – в ее пепельно-карих глазах заплясали веселые чертики.

Я немного смутился, но тут же нашелся:

– А вот я сейчас угощу вас чем-нибудь, и вы как порядочная девушка оставите мне номер вашего телефона!

– Меня зовут Аннушка, – не переставая улыбаться она взяла меня под руку и повела к выходу.

Расплатившись, мы направились в местный общепит.

За едой Аня молчала, лишь изредка, чуть наклонив голову на бок, с интересом поглядывала на меня. Первые впечатления схлынули, и теперь я никак не мог взять в толк, что я здесь делаю и как я тут оказался. Пока мы покупали пиццу и молочный коктейль, Аня рассказала, что учится на втором курсе философского факультета, что незнакомые люди постоянно ошибаются в ее возрасте, что причиной этому, видимо служит ее небольшой рост – всего 160 сантиметров – и миниатюрное телосложение.

Тем временем я смог более подробно рассмотреть ее. Без берета и пальто Аня выглядела еще трогательнее. Черные, ниже плеч, волосы красиво и свободно струились, обрамляя почти детское круглое лицо с наивно распахнутыми озорными глазами, совсем маленький носик, чувственный рот и подбородок с едва заметной милой ямочкой. Портрет дополняла кокетливая родинка над верхней губой у правого уголка рта.

– Значит, тебя зовут Олег, ты в отпуске, тебе двадцать пять и твое хобби угощать незнакомых девушек пиццей, – она смешно вытянула губы и, прикончив свою порцию маргариты, тянула из трубочки молочный напиток.

– В точку, – мне нравилось ее слушать. Ее голос, очень музыкальный и спокойный, интриговал. В нем чувствовалась тайна и присущая только молодым девушкам особенная, почти мистическая сила.

– Ты не похож на любителя книг.

– По-твоему, парни которые любят читать это всегда долговязые, сутулые, длинноволосые, прыщавые и неопрятные подростки?

Аня рассмеялась.

– В точку.

– Тогда спешу тебя разочаровать. Я читаю с пяти лет и бросать это дело не собираюсь, а прическа… я может и не стригся бы под полубокс, но мои волосы решили что им будет лучше расти в разные стороны, поэтому когда они отрастают больше сантиметра я начинаю выглядеть слегка нелепо.

– Ты смешной, – Аня вдруг встала из-за стола, подошла и поцеловала меня в щеку.

Я замер и, наверное, покраснел. Совершенно не представляю, как вести себя в подобных случаях. Но Аня сама пришла мне на выручку, и я был ей за это благодарен.

– Не напрягайся, я такой человек. Если чувствую что-то – не могу удержаться. Мне захотелось тебя поцеловать, и я поцеловала. Не расстреляют же меня за это.

Мы разговаривали о книгах и музыке, о театре и кино. Пару раз поспорили, но в основном наши мнения совпадали. Аня часто шутила и смеялась, иногда надолго задумывалась над моей фразой, а потом отвечала умно и содержательно. Я не заметил, как пролетело полтора часа, зато успел поймать себя на мысли, что мне не хочется ее отпускать. Так уютно мне давно ни с кем не было. Да и ей похоже нравилось наше общение.

– Выпьешь еще что-нибудь? – у меня пересохло во рту от долгого разговора и хотелось пить.

– То же, что и ты, – Аня едва заметно улыбнулась и, взяв сумочку, стала что-то искать.

Очередь была не слишком большой, и минут через семь я с двумя стаканами легкого пива стоял у нашего столика, только там уже никого не было… Не было Ани, не было ее пальто и уборщица уже успела убрать со стола, лишь пакет с тремя книгами сиротливо пристроился на стуле.

Я расстроился, не понимал, что случилось, почему она ушла, почему не сказала ни слова?

Я присел за стол, поставил пиво и начал массировать виски. Когда болела голова, этот массаж мне неизменно помогал. Но сегодня все манипуляции были зря. А может и не было никакой Аннушки? Может быть, мне все привиделось? Мало ли, что творится в голове, что-то перепуталось, и слабенький электрический импульс пришел не туда, куда должен был. Я стал озираться в поисках зеркала. На противоположенной стене отыскалось одно. Я вскочил и подбежал к нему. Чуть ли не прислонил к нему свою левую щеку и скосил на него взгляд. На коже чуть заметно, но все-таки виднелись следы ее помады. Хорошо хоть не спятил. Еще бы понять, отчего она сбежала.

Негромко играла музыка. «Song to say goodbye» лилась из динамиков, вынося приговор моему образу жизни и мировоззрению. Когда грустно, я всегда слушал Placebo, то ли для того чтобы мне стало еще печальнее, то ли чтобы знать, что кому-то тоже бывает хреново.

Я сидел в кресле под светильником, пил неразбавленный ром, а в пепельнице дымилась недокуренная сигарета. Весь вечер я размышлял о своем неожиданном знакомстве с Аней и об ее внезапном исчезновении. Черт возьми. Я так старательно отгораживался от окружающего мира, а какая-то юная пигалица за неполные два часа разрушила все мои оборонительные редуты и забрала покой.

Перебрав все возможные варианты, я признал правдоподобным лишь один – ей было скучно, и когда я ее пригласил, она подумала «почему бы и нет», но потом я ей надоел, и чтобы не утруждать себя объяснениями Аня решила уйти по-английски. Ладно. Не больно-то и хотелось. Я допил ром, докурил и, чтобы окончательно успокоиться, решил прочитать один из рассказов мистера По. Взял книгу открыл и на форзаце прочел:

«Пройдет неделя, и если ты все еще будешь хотеть меня видеть, встретимся у станции метро ГЕОЛОГИЧЕСКАЯ ровно в шесть вечера.

Аннушка.

P.S. Ты гладко выбрит, мне нравится».

Я улыбался. Совсем чуть-чуть, кончиками губ, но улыбался.

– А тебе не говорили, что рисовать в книгах – дурной тон? – я сразу узнал Аню. Она стояла ко мне спиной и не заметила, как я подошел. Одета девушка, как я и ожидал, была просто, но со вкусом: белые туфли на каблуке средней высоты; светло голубое платье, чуть ниже колен; короткая шерстяная курточка, выгодно подчеркивающая осиную талию и завершавший образ, длинный вязаный шарф. Аня будто бы создавала вокруг себя некое пространство. Пространство, абсолютно не связанное с настоящим, не привязанное ни к месту где мы находились, ни ко времени. Это был ее личный пятачок рая, в котором она, безусловна, была Евой. Нет, не Евой, а более загадочной и непонятой Лилит. Первой после Бога. Куда бы она ни шла, что бы ни делала, ее постоянно окружал кусочек нездешнего, но прекрасного мира. Казалось, зайди в него, и его благодать станет для тебя откровением, защитит и укроет от проблем и невзгод враждебного и чуждого душе мира. Но я все равно боялся осквернить этот чудесный радужный мыльный пузырь своей неуклюжей поступью. Ветер, спускавшийся сверху, нежно играл с ее волосами, вплетаясь в них струями-лентами, словно желая заплести косу, спускался ниже, теребил подол платья и, наконец, поднимал вихрь багряных листьев, заставляя их танцевать хоровод вокруг стройных ножек в белоснежных туфлях. Так, наверное, танцевали древние забытые племена вокруг костра или идола своего божества. Такой я увидел Аннушку спустя неделю после нашего знакомства. Она медленно повернулась и с неизменной улыбкой произнесла:

– Считай это памятной надписью. Дряхлым старичком будешь меня вспоминать.

– Может быть, пока я не стал дряхлым старичком, пойдем прогуляемся?

Аня молча взяла меня за руку, делясь теплом своей ладошки. Мы перешли через дорогу, спустились по небольшой каменной лестнице и оказались на красивой аллее, усаженной липами. Аллея тянулась вдоль берега небольшого канала. Деревья, сомкнувшись медно-золотыми кронами, превратили ее в сказочный коридор. Мы не спеша шли по асфальтовой дорожке, словно морщинками, испещренной мелкими трещинами. Солнце уже совсем не грело, завершая свой путь по бледно-голубому небу, но воздух еще хранил тепло. Мимо нас то и дело проходили парочки и проезжали велосипедисты, и каждый раз Аня теснее прижималась ко мне, словно боясь потеряться в потоке людей. Мне нравилось чувствовать ее рядом, нравилось идти молча, не размениваясь на пустые фразы, не задавая глупых вопросов. Ее присутствие почему-то успокаивало. Как будто сейчас зима, кругом, до горизонта, снег, а я сижу в доме у камина, укрытый клетчатым пледом. Когда я был один, где-то внутри меня, на периферии постоянно жила тревога. Причина этой тревоги мне неизвестна, но с Аней она исчезала. Таких людей в моей жизни было мало. Я их очень ценил и дорожил ими как мог. Всю неделю я не находил себе места, выкуривая по тысячи сигарет в день. Не мог спать и читать, не мог слушать музыку и выйти на улицу. Не мог понять, чем же меня зацепила девушка в черном берете. Только теперь я сумел опознать давно забытое чувство, неожиданно разбуженное Аней. Но я все еще боялся признаться себе в этом, не смел поверить, что так быстро смогу полюбить. Внутренний голос твердил прописные истины, о том что я ее совсем не знаю, о том что это поверхностное увлечение, спровоцированное долгим отсутствием женского внимания, но с каждой минутой, проведенной с ней, он звучал все тише и тише, становился слабым и немощным. С каждым шагом по этой аллее я все яснее понимал, что хочу проводить с ней все свое свободное время, понимал, что не хочу, чтобы сегодняшний вечер заканчивался.

– Эй! О чем ты там думаешь в своей голове? – Аня внимательно смотрела в мои глаза.

– О тревоге и клетчатом пледе, – почти не соврал я.

– Хм. А я подумала ты размышляешь, как минимум, о нанотехнологиях. Наморщил лоб, брови сдвинул к переносице. Больше так не делай, я слышала от этого кожа на затылке может треснуть. Давай где-нибудь сядем, жутко курить хочется.

Мы расположились на первой попавшейся свободной скамейке. Аня присела на краешек в пол-оборота ко мне, а я облокотился на спинку. Достав из кармашка куртки мятую пачку и вытащив сигарету, она стала задумчиво стучать фильтром о ноготок большого пальца. Я закурил.

– Чувствуешь это? – Аня тоже прикурила и неглубоко затянулась.

– Что? – не понял я.

– Осенних листьев горько-сладкий дым, – девушка подняла голову, будто принюхиваясь.

– Наверное, недалеко жгут листву, хотя у меня нос заложен. Ничего не чувствую.

– А я чувствую и это так здорово. Пахнет беспечностью, детством. Когда уже вечер и мама зовет домой, а ты еще вдоволь не нагулялась и не хочешь уходить со двора, потому что боишься, что завтра будет не так хорошо как сегодня, – Аня вздохнула и улыбнулась, – у тебя же было детство? Ведь было?

– Конечно. Наверное.

Я совсем не люблю курящих девушек, но, наблюдая как курит Аня, я получал эстетическое удовольствие. У нее выходило это очень органично. Не вульгарно и не пижонски. У них с сигаретой получалась гармония. Наверное есть такой тип людей, которым идет курить, как некоторым идут очки, и в них они выглядят красивее и интереснее.

– Ты давно куришь? – я сделал последнюю затяжку и направил окурок в урну.

Аня на мгновение задумалась, легким движением пальчика стряхивая пепел.

– С полгода наверное. Я начала курить, когда посмотрела фильм Джармуша «Кофе и сигареты». Потом решила бросить, но передумала.

– Почему?

– Ну, во-первых, мне нравится, а, во-вторых, должно же что-то связывать меня с реальностью. Сигареты – это такая тоненькая ниточка, не будет ее, и воздушный шарик оторвется и улетит высоко, высоко. Попробуй его потом поймать.

Я посмотрел на нее и со всей серьезностью произнес:

– Я бы тебя ни за что не отпустил.

Аня сжала мою ладонь и, подвинувшись ближе, прикоснулась своей щекой к моей. А губы ее чуть слышно прошептали «Спасибо, Олег». Я ничего не ответил, а только крепко обнял ее за плечи. По темнеющему небу проплывали редкие почти прозрачные облака. Вдалеке послышался вой сирены. Наверное, где-то случился пожар или кого-то убили, или у кого-то прихватило сердце, а мы просто сидели обнявшись, отгороженные от реальности теплом друг друга. Я уже не мог вспомнить, когда в последний раз сидел с девушкой на скамейке. Словно моя память погребена в чемодане на чердаке неизвестного мне дома под ворохом ветхих одеял и матрасов. Как случилось, что я стал забывать себя? Как случилось, что я превратился в отшельника? Как случилось, что я стал бояться действительности? Ответов у меня не было. Ни одного. Но рядом сидела Аннушка. Мой билет обратно. И я во что бы то ни стало должен успеть запрыгнуть на подножку уходящего поезда. Поезда, который вернет меня к жизни.

Небо стремительно темнело. А улицы, наоборот, наполнялись светом. Дома, получив возможность покрасоваться, наряжались в огни всевозможных цветов. Памятники и скверы, проспекты и бульвары – все включались в эту игру. От обилия света разнообразных оттенков немного рябило в глазах. Но это было красиво. Наступит утро и все уснет. Проснутся люди и начнут другую жизнь. Не такую красивую, но такую предсказуемую.

Я вызвался проводить Аню до дома, но она позволила лишь посадить ее в метро. Перед входом в подземный переход я попросил ее номер телефона.

– Давай лучше я запишу твой! Так будет надежнее, тем более у меня нет сотового, – ответила Аня, выуживая из кармашка пачку сигарет и огрызок простого карандаша, неизвестно как оказавшегося у нее в куртке.

– Как нет сотового? – опешил я, – даже у меня есть!

– Вот нету и все тут! Он был конечно, но сломался. Я хотела отдать его в ремонт, потом забегалась с курсовой и забыла. Первый месяц было совсем плохо, ломка такая, наверное. А потом отпустило, и все пришло в норму. Жили же мы как-то раньше без них.

– Хм, может тоже попробовать. Все равно звонить особо не кому. Ладно записывай, – я продиктовал номер. А девушка, стянув целлофан с пачки, быстро записала. Протянула мне, я проверил и вернул обратно.

Я мялся. Хотел спросить, когда она позвонит, но Аня, видимо, все поняла и, ободряюще улыбнувшись, сказала:

– Не переживай, я завтра обязательно позвоню. Так что будь начеку, – она улыбнулась и добавила. – Пойдем, кое-что покажу.

Схватив за руку, Аня потащила меня в переход. Я понятия не имел, что там может быть интересного и поэтому поспешил за ней.

В переходе почти не было людей. Будний день, вечер, осень. Все разбежались по домам. Спустившись по лестнице, мы оказались на небольшой площадке перед следующими ступеньками, уводящими вправо вниз. У стены, метрах в трех друг от друга, стояли два человека. Ближе к нам находился парень с золотой серьгой в левом ухе с гитарой в руках. Опрятный, в чистом джинсовом комбинезоне, он мне сразу понравился. Второй был его антиподом. Грязный, нечесаный, в заляпанной, когда-то черной косухе, он был жалок. Лишь одна деталь привлекла мое внимание. На одном из ремней, державших на его плечах аккордеон, виднелась надпись. Я заметил лишь ее краешек. Светло-зеленые буквы складывались в слова: «SIC TRANSIT GLO…»

Пока я его разглядывал, Аня подошла к парню с гитарой и что-то прошептала ему на ухо. Гитарист кивнул, улыбнулся и, коснувшись струн, запел.

– Слушай! – ткнув меня локтем в бок, с придыханием сказала Аня.

Я замер. Его голос, тронутый легкой хрипотцой, с нервом, с надрывом говорил о любви. Даже не вслушиваясь в слова, это было понятно. Любовь и печаль. Печаль и любовь. Короткими, хлесткими автоматными очередями они проносились в каждой строчке этой песни. Били наотмашь, целясь в сердце. И попадали. Гитарные аккорды что-то терзали внутри меня, так что я не смел пошевелиться, боясь ненароком спугнуть это чудо. Боковым зрением я увидел Аню. Она впитывала музыку, казалось, всем телом. Ее лицо было очень ясным, но в то же время в нем чувствовалась какая-то непоколебимая решимость. Она вся превратилась в натянутую тетиву, так похожую на струны гитары.

Знакомые слова песни просились на волю, но подпевать я не мог.

I know,

You love the song but not the singer

I know,

You′ve got me wrapped around your finger

I know,

You want the sin without the sinner

I know

I know…

Хотелось, чтобы песня не заканчивалась. Чтобы она всегда была с нами. Так пел этот парень в джинсовом комбинезоне. Сразу чувствовалось, насколько он понимал и любил жизнь. Аннушка подошла к парню, вынула из кармана горсть свернутых банкнот и, присев, положила их в футляр от гитары, лежавший перед ним. Я взглянул в него. Аня только что отдала парню не меньше четырех тысяч. Я тут же залез в карман, намереваясь тоже вознаградить музыканта, но девушка перехватила мою руку.

– Оставь! Считай эту песню моим подарком, – я взял ее за руку, и мы пошли к входу в метро.

– Эй, ребятки! Коль вы такие богатые, подайте и мне тыщенку, – тип с аккордеоном внезапно догнал нас и вцепился в мою руку, – а я вам, так и быть, мурку сыграю!

Я резко развернулся, убирая Аню левой рукой за спину, и спокойно, но твердо произнес:

– Извини, но не сегодня!

Пару секунд он смотрел на меня, а потом, что-то бурча себе под нос, направился к выходу. Я повернулся к Ане и только хотел сказать что-то успокаивающее, как она кинулась мне на шею и начала целовать. Целовала глаза и шею, щеки и лоб, волосы и уши. Я только крепче прижал ее к себе и ждал, когда она успокоится. Аня зарылась лицом в мое пальто и уткнулась носом в свитер. А я как можно нежнее прошептал:

– Не бойся, я с тобой!

Я шел домой пешком. В голове не было мыслей. В голове звучали строчки песни. Ударяясь о стенки черепа, они эхом множились и повторялись, вызывая в памяти образ Аннушки. И я был счастлив. Я знаю это определенно. В тот вечер, впервые за много лет, я был счастлив…

…I know,
You cut me loose in contradiction
I know,
I′m all wrapped up in sweet attrition
I know,
It′s asking for your benediction
I know
I know…

Пустынный в это время года городской пляж приютил нас безветренным сентябрьским днем. Мы сидели у кромки воды и пили пиво из алюминиевых банок. Песок из-за недостатка солнечных лучей выглядел серым, а река, вдумчиво несущая свои воды к далекому морю, почти черной. Воде, которую мы видели сейчас, не долго суждено оставаться такой. Через несколько дней она станет частью чего-то большего. Вольется, смешается и станет другой. Она еще ничего не знает об этом. Не знает своей судьбы, но безропотно идет ей навстречу.

– У тебя есть мечта? – Аня, подтянув к себе колени, смотрела на противоположенный берег, пытаясь там что-то разглядеть.

Я сделал глоток и постарался ответить.

– Я не могу высказать ее словами. В привычном понимании у меня мечты нет. Обычно люди имеют в виду нечто материальное. Не знаю… Скажем стать рок звездой или выиграть миллион. Понимаешь, о чем я?

– Не совсем, – девушка на секунду задумалась, пытаясь сформулировать свою мысль. – Тогда скажи мне, что, по-твоему, такое мечта?

Тут уж пришлось задуматься мне. Я достал сигарету, повертел в руках спички. Закурил.

– Не уверен, что смогу правильно объяснить. По мне, мечта – это такое состояние души, когда ты, не обманывая себя, можешь сказать «Я счастлив!».

– Господи, ну и наворотил. Просто сказал бы что мечтаешь быть счастливым, – Аня недовольно фыркнула и стала правой ножкой ковыряться в песке.

– Не все так просто, юная леди. Счастье счастью рознь. Бывает счастье мгновенное, а бывает долгоиграющее.

– Это как? – она с интересом посмотрела на меня. Обычно, когда на меня смотрят, я стараюсь отвести взгляд, но сейчас в надежде на понимание я искал в ее глазах что-то близкое и родное.

– Мгновенное – это когда ты, допустим, увидела талантливый фильм и ходишь под впечатлением целый день, или дождливым вечером подобрала на улице промокшего котенка. Принесла домой, обогрела, накормила, а он, уютно посапывая, уснул у тебя на груди. Счастье долгоиграющее – это как раз состояние души, которое так быстро не проходит.

Мне показалось, что глаза Ани вспыхнули, и в их темноте промелькнула так желанная мной искорка надежды.

– Разве так бывает?

– Хочется верить, что бывает, иначе наша жизнь всего лишь большая глупость длинною в несколько десятков лет.

Аня встала и принялась собирать камушки, выбирая только плоские.

– Знаешь, я ведь тебя обманула, когда сказала что не могу прочитать аннотацию в той книге. Просто нужен был повод познакомиться. Ты мне понравился. Очень.

– Пожалуй, я не стану обижаться на тебя за этот обман.

Аня, чуть наклоняясь, пускала «лягушек» вдоль поверхности воды. Получалось у нее здорово. Каждый камень, прежде чем исчезнуть в реке, не меньше пяти раз подпрыгивал. У меня так никогда не выходило.

– Я рад нашему знакомству.

– Тогда поделись со мной своими планами на будущее, – девушка оттряхнула руки и присела на прежнее место.

Сколько раз я сам себе задавал тот же вопрос и, в очередной раз не отыскав ответа, прятал его на самую высокую и пыльную антресоль своего сознания.

– Не знаю… Я не знаю, что тебе сказать. Всегда жил по принципу «война план покажет».

– Странно. Я думала, что все люди чего-то хотят. Я хочу преподавать. Мне кажется, из меня выйдет отличный преподаватель, – неожиданный порыв ветра швырнул на нас пригоршню песка. Аня зажмурилась и ладошками закрыла лицо. Отряхнувшись, я сказал:

– Я как вода в реке. Плыву по намеченному руслу, особо не задумываясь о завтрашнем дне. Наверное, это правильно. Но по-другому не получается.

Когда мы уходили с пляжа я заметил, как большая жирная чайка с черной кляксой на крыле взгромоздилась на ветку ивы, росшую у самой воды. Откуда здесь чайки? Хотя в наше время лучше ничему не удивляться, не то обязательно будешь выглядеть глупо.

– Ты непременно станешь замечательным преподавателем! – я взял девушку под руку и помог подняться на лестницу, уводившую нас на набережную. Аня благодарно улыбнулась.

Старый красный трамвай, осколок советского прошлого, вез нас в центр города. Аня сидела у окна, пальчиками издеваясь над несчастным билетом. Мы медленно, но верно продирались через забитые машинами улицы. За окном пошел дождь. Он методично поливал стекло под загадочной надписью «запасный выход». Был бы такой в жизни. Но его нет. Поэтому, прежде чем куда-то войти, стоит сто раз подумать, сможешь ли потом выйти через ту же дверь, или придется ломать стены.

– Где ты живешь? – девушка прервала мои размышления.

– Совсем рядом, через остановку. На Оденской улице. А почему ты вдруг спросила? – людей в вагоне было много, да и сам трамвай полнился каким-то жужжанием и электрическим треском, так что приходилось наклоняться к самому уху Ани чтобы та что-то услышала.

– Я вот думаю, догадаешься ты меня пригласить в гости, или мы будем круги по рельсам наворачивать?

Я не нашелся что ответить, но Аня с лукавой улыбкой продолжила:

– Каждая порядочная девушка к исходу третьего свидания уже для себя решила – готова она заняться любовью со своим ухажером или нет. А если кто-то тебе скажет, что это не так, знай – она ханжа. Это тебе для общего развития.

Вот и поделом мне. Совсем отвык общаться с девушками.

До моей квартиры мы добрались промокшими насквозь. Я велел Ане снять все мокрое, вручил ей полотенце и отправил в ванную сушить волосы, а сам принялся организовывать ужин. По дороге мы забежали в магазин, где приобрели бутылку сухого белого вина и сыр. В холодильнике отыскалось филе морского языка. Я бросил его в раковину размораживаться и стал готовить тесто для кляра. Тем временем моя гостья закончила приводить в порядок свою прическу и принялась осматривать мое нехитрое жилище. Двухкомнатная квартира досталась мне от родителей. Я сделал ремонт и поддерживал в ней порядок. Если занимаешься этим регулярно, то уборка не отнимает много сил и времени. В одной комнате расположился удобный темно-коричневый диван с парой кресел, компьютер, аудиосистема и книжный шкаф. На темно-зеленых стенах жались друг к другу фотографии и картины в рамках всевозможных размеров и оттенков, с паспорту и без. В другой – только кровать с толстенным матрасом и одежный шкаф.

– Ты меня приятно удивил! Ты действительно такой чистоплотный, или сегодня утром была обязательная полугодовая уборка? – Аня бесцеремонно отодвинула меня от плиты и заглянула под крышку сковородки, наверняка скептически оценивая мои кулинарные таланты. Я скрестил руки на груди и про себя усмехнулся. Что-что, а рыбу я готовить умею.

Мы сидели на диване и доедали морского языка. На журнальном столике приютились тарелка с сыром, бокалы с вином и гроздь винограда в конфетной вазе на высокой ножке. До этого Аня задернула шторы и включила светильник. Выбрала музыку, и комната наполнилась невыразимо легким манящим джазом. «Так-то лучше!» – и она одарила меня самой проникновенной из своих улыбок. Я смотрел на нее и понимал, как дорог мне этот человек. Смотрел, как она отпивала глоток из бокала, и на ее губах застывала мерцающая на свету капелька вина. Все в ней было знакомо и до мурашек близко, но я все равно боялся. Боялся, что когда в осеннем небе появиться луна, она скажет «Прощай!» и уйдет. Вернется на свою звезду, а я останусь один. Наедине с недопитым вином и, ставшим почему-то неуместным, джазом. Джаз закончился, и Элвис затянул «Can’t Help Falling in Love». Мы обнялись и вполголоса стали подпевать королю. Аня похлопывала правой ладошкой по моему колену в такт музыки, а я наслаждался нежданной радостью. Песня закончилась, но мы еще раз спели третий куплет.

– О чем ты думаешь? – спросила Аня.

– Осень, вино, старый рок-н-ролл, до чертиков красивая девушка. Что еще нужно? Вот о чем. А ты?

Отсмеявшись, она тихо произнесла:

– А я о том, как образно и красиво на английском звучит простое слово «влюбиться». Fall in love. Упасть в любовь. Здорово они придумали. Словно сорвался с края и падаешь в глубокий колодец. Падаешь и падаешь, а на самом дне тебя ждет любовь. С тобой случалось такое?

– По-моему, я уже на дне самого глубокого колодца.

Потом был, как сотни ледников холодный, горячий как тысячи вулканов, нежный до боли в сердце и страстный до ломоты в зубах поцелуй. Потом была любовь. Были крики и мольбы. Были обещания и клятвы. Потом свет ночника золотил персиковый пушок на плечах любимой. Потом она уснула, а я, лежа с закрытыми глазами, вдыхал врывавшийся в открытую форточку воздух ночной осени. Сон пришел ко мне, когда к нашим окнам подкрался рассвет.

Аня растолкала меня ни свет ни заря. Я пытался сопротивляться, но девушка сунула мне под нос часы. Я с трудом сопоставил в уме стрелки с цифрами напротив и понял, что уже пол девятого. Видимо, Аня проснулась намного раньше. Она была одета и наносила последние штрихи макияжа. Я встал, натянул джинсы, подошел к ней и обнял. Мы смотрели в зеркало и молча улыбались. Я вдыхал аромат ее волос, их запах убедил меня, что все случившееся не плод моего воображения, а самая приятная реальность.

– Позвонишь сегодня? – я крепче прижал ее к себе. Аня повернулась, чмокнула меня в губы и в нос.

– Конечно. Не хочу уходить, но должна. Мне к первой паре. Позвоню не раньше восьми. Сходим в кино? Сегодня в «Космосе» повторяют «Залечь на дно в Брюгге».

– Конечно сходим!

– Все, тогда до вечера.

Мы поцеловались еще раз, и она ушла.

Но Аня не позвонила. Ни в восемь, ни в десять. А в полночь раздался звонок. Я взял трубку.

– Алло, это Олег? – незнакомый уставший голос.

– Да. Здравствуйте. А кто вы?

– Вы меня не знаете, я Анина тетя. Она мне рассказывала о вас.

– Что с ней? Почему вы звоните? – нехорошее предчувствие сдавило виски. –Послушайте, сегодня около девяти часов вечера Аню убили! – голос прервался на всхлипывания и рыдания, но мне было все равно. Я держал трубку, не находя в себе сил нажать клавишу сброса. Сделай я это, и просто дикие и ужасные слова станут реальностью…

Не помню, как пережил ту ночь. Где был и что делал. На ботинках была грязь. Видимо, шок погнал меня на улицу. Я очнулся одетый у себя в кресле. Все вокруг было пустым, холодным и ненужным, пустячным и жалким. Мир съежился до размеров кухни, где дым десятков сигарет помогал мне собраться с мыслями. Я взял сотовый и, набрав последний входящий номер, договорился с Аниной тетей о встрече. Вот что я от нее узнал. Аню нашли в подворотне, в квартале от станции метро в десять часов вечера. Милиция предполагает обычное ограбление. Ее ударили сзади. Смерть, скорее всего, наступила мгновенно. И никаких следов найти не удалось. Ни отпечатков, ни орудия убийства, ни следов борьбы. Ничего. Только в паре метров от тела девушки обнаружили ремень со странной зеленой надписью «SIC TRANSIT GLORIA MUNDI». Но в милиции сказали, что потерять его мог кто угодно и вряд ли убийца знаток латинских выражений. Следователь объяснил тете, что на скорый результат надежды нет, что такие преступления вообще плохо раскрываются. Выслушав рассказ женщины, я вернулся домой. В голове набатным звоном гудела мысль – Ее больше нет. Я сел за компьютер и в поисковике набрал латинское выражение, которое услышал от Аниной тети. Почему-то захотелось узнать, что оно означает. Послушная программа выдала ответ – «Так проходит земная слава». Пол минуты я пустыми глазами смотрел на эти четыре слова, и слышал, как внутри меня сердце-метроном отбивает привычный, неизменный ритм. И вдруг меня накрыла ледяная волна воспоминания. Грязный, взлохмаченный баянист хватает меня за руку и просит денег, а на его плече тот самый ремень. Так проходит земная слава… Решение созрело мгновенно, оставалось дождаться вечера.

Рукоятка короткого охотничьего ножа холодила и оттягивала ладонь, придавая решимости и уверенности. Я не знал, как именно убью его. Мне было плевать. Выследить и воткнуть нож в спину или сделать это на глазах толпы. Главное просто убить. Лишить эту тварь возможности ходить, дышать, спать, улыбаться, думать. Лишить его возможности быть. Это не было злобой. Холодное осознанное решение уничтожить ненужный сорняк. Выдернуть с корнем и вышвырнуть в кучу таких же паразитов. Улица сузилась до ширины моих плеч, а в ее конце горела моя цель – большая белая буква «М». Никто не попался мне по дороге, или я уже не мог ничего видеть. Неважно. После Аннушки все стало неважным. Люди, события, судьбы. Все стало пеплом и тленом. Лишь буква «М» призывно горела, белым мертвецким огнем. Я уже подходил, не сомневаясь, что найду его там. И я оказался прав. Он стоял на прежнем месте, только сегодня с ним рядом не было талантливого паренька в джинсовом комбинезоне. Был лишь он. В грязной косухе и в драных штанах. Я встал перед ним. Молча смотрел в его осоловевшие от алкоголя глаза. Хотел чтобы он меня вспомнил и догадался, зачем я здесь. И он вспомнил. Влажные поросячьи глазки спустя пару секунд наполнились пониманием и страхом. Он стал пятиться к стене. Я улыбнулся и шагнул к нему, вынимая из кармана нож и… и резко развернулся от неожиданности, услышав знакомый голос:

«I know,
You love the song but not the singer
I know,
You′ve got me wrapped around your finger
I know,
You want the sin without the sinner
I know
I know…»

Пока я смотрел на убийцу Ани, пришел тот парень и, узнав меня, решил спеть песню, которая так понравилась нам в прошлый раз. Я словно обмяк. Мужик в косухе все еще со страхом смотрел на меня. Он не пытался убежать, не пытался кричать. Он ждал. На бетонном полу перед ним лежала коробка с мелкими монетами. Я опять полез в карман, а мужик вжался в стену еще сильнее. Я вытащил бумажник и бросил его в коробку. Кивнул парню с гитарой и направился к выходу, а слезы, скатываясь по щекам, солью обжигали губы…

Я не знал что будет со мной дальше. Упаду ли я в самый глубокий колодец еще раз или, словно поверженный и ослепленный Самсон, буду покорно вращать мельничные жернова. Но одно я знал точно. Так закончилась моя осень и наступила зима.

СЫН СВОЕГО ОТЦА

Все истины, которые я хочу вам изложить, – гнусная ложь.

Курт Воннегут. «Колыбель для кошки».

1

Ночь принесла прохладу. Ночь принесла покой. Широким саваном она накрыла землю, скрыв от взгляда очертания далеких гор. Вместе с ней пришла тишина. Лишь шорохи нарушали ее. Изредка раздавался вой одинокого шакала или шуршание полевки. Запахи стали ярче. Ароматы оливы и акаций острее щекотали нос.

Он сидел на земле перед своей хижиной и вглядывался в черную ткань неба, а может быть, пытался заглянуть в свое прошлое. Вечером светло-голубое, выжженное солнцем почти до белизны, небо было ясным. Ариэль не понимал, почему теперь он не видел на нем звезд. Человек перевел взгляд на пальмовую рощу. Придет зима, и ее не станет. Жители селения вырубят рощу, чтобы согреть свои дома. Все исчезает. Он хорошо это знал. За неполных семьдесят лет Ариэль потерял слишком многое. То, что было, проходит. Всегда. А может быть звезды – это глаза Бога, и ему просто надоело смотреть на нас. Возможно, и его божественному терпению пришел конец. Задумавшись, старик снова поднял глаза к небу, в надежде разглядеть хоть одну, пусть даже и самую тусклую звезду. Небо ответило пустотой. И только огромная рыжая луна давила на память, выжимая по каплям горький концентрат прожитых лет. Ариэль вспоминал день, когда жизнь его закончилась. Тогда, сорок девять лет назад он не мог этого понять. Но становясь старше, проживая год за годом, теряя по крупице себя самого, он все сильнее убеждался, что бывают жизни, которые сводятся к одному единственному дню. И этот день определяет все оставшееся существование. Тысячи раз он видел этот день в своем прошлом. Такая же невыносимая жара упала на побережье Иордана, и такие же беззвездные ночи накрывали его. Ариэль вышел из дома рано утром, чтобы успеть насладиться остывшим за ночь воздухом и прогуляться вдоль ручья в тени виноградной лозы…

2

Он очнулся в темноте. Ощупав руками стены, мужчина понял, что находится в темнице. Каменный мешок, в котором его заточили, едва позволял встать во весь рост. Шершавая поверхность стены упиралась в низкую массивную дверь. Исследуя свою тюрьму, он наткнулся на кувшин. В нем была вода. Утолив жажду, пленник сел на сухой песчаный пол и попытался собраться с мыслями.

Он вспомнил вечер в доме своей любовницы. Кубки, наполненные вином, отблеск факелов на серебре зеркал, голые юные тела окружали его. Они были повсюду: на коврах, покрывающих мраморный пол; на покрытом леопардовыми шкурами ложе; в креслах напротив заставленного яствами стола. Блестящие от пота, они извивались, подобно клубку змей, пытающихся согреться. Девушки и юноши предавались любви. Жадные языки сплетались в поцелуях, плоть сливалась с плотью, срывая с юных губ похотливые стоны. Жар очага, смешиваясь с жаром оргии, дурманил и без того затуманенный ум. Запахи вина, дыма и женских соков превращали реальность в сон. Он вспоминал себя в этом действе. На мягких подушках он ел сочный персик, пока юноша с бархатистыми, как ночь, волосами ублажал его. Он вспомнил имя этого красиво человека. Его звали Ариэль, сын Лота. Мужчина встретил его за два дня до этого вечера на берегу ручья в тени виноградной лозы. Юноша был один и, не замечая незнакомца, пел, соревнуясь с ручьем в звонкости и чистоте звука. Мальчик по сравнению с ним. Соблазнить его не стоило труда. Немного лести и похвалы, немного таинственности и напускной доброты. И вот девственный юноша уже его раб, раб любви, которую он ему внушил. В этот богатый город он пришел из Адмы. Последний город пятиградья легко покорился ему. Самые невинные девушки и юноши уже были с ним. На следующий день он хотел уйти. Его ждали другие города. Но планы нарушила десятка стражников. Они ворвались в дом, когда пресытившиеся утехами и вином молодые люди лениво ласкали друг друга. Он не успел даже встать и перед тем, как провалиться в забытье, увидел прекрасные глаза Ариэля.

Мужчину звали Хейлель Ха-Элохим. Наверное, не нашлось бы на свете женщины посчитавшей его некрасивым. Тридцать прожитых лет не оставили заметных следов на его лице. Оно было по-юношески свежим. И только солнце выкрасило кожу в приятный бронзовый цвет. Темные волосы чуть ниже плеч гармонично дополняли умные, цепкие карие глаза. Острые скулы смягчала ироничная полуулыбка, не покидавшая лица даже в моменты задумчивости. Рост, ширина плеч, мышцы, угадывающиеся под нехитрой одеждой, все говорило о силе и стати Хейлеля. Несмотря на свое пленение, он был спокоен. Дотронувшись до головы, он убедился, что кровь успела высохнуть. Сделав еще пару глотков из кувшина, облокотился о стену и вновь погрузился в воспоминания, перебирая их в своей памяти, как драгоценные камни…

Это утро встретило Лота нестерпимой жарой. Горячий южный ветер швырял ему в лицо пригоршни песка. Воздух, наполненный солевыми испарениями, щипал глаза. Платок, которым Лот прикрывался, не мог защитить все лицо, и слезы из раздраженных красных глаз застилали его взор. На узкой торговой улочке, заполненной истеричными криками торговцев, он постоянно натыкался на прохожих. Сегодня его раздражало все. Дети, вертящиеся под ногами, запахи пряностей и рыбы с торговых рядов, собственное неуклюжее толстое тело. Он чувствовал, что воняет потом, и злился еще сильнее. Причиной такого настроения главы совета старейшин города был позор. Позор Ариэля. Позор, который теперь станет позором всей семьи. Но прежде всего косые взгляды, ухмылки и шепотки навлечет на себя он. Шестьдесят лет он прожил в этом городе, зарабатывая себе репутацию уважаемого человека. Практичного и осторожного старейшину год назад выбрали главой совета. Наконец его мечта сбылась, но не успел он насладиться плодами своей победы, как его сын за одну только ночь перечеркнул все его старания, всю его работу. Накануне его дом посетил начальник стражи и поведал ему о странном незнакомце, третьего дня прибывшем в город пешком со стороны Адмы. Он рассказал о том, как его люди заметили незнакомца в компании Ариэля и двух молодых нищенок. Рассказал о том, что выследили их в доме вдовы торговца сукном с площади Бен-Амми. Припугнув служанку, им удалось узнать, что твориться в доме. Сначала Лот не поверил. Он хорошо знал своего сына. Скромный застенчивый юноша сторонился людей, предпочитая им общество птиц и зверушек на берегу ручья за северными воротами города. Но начальник стражи говорил убедительно. Тогда Лот попросил вернуть сына домой, а незнакомца тайно убить. Но начальник стражи объяснил ему, что убивать путешественника опасно. Его могут начать искать родные или покровители. Случиться могло всякое, и для начала они решили заключить его в тюрьму и допросить.

Стоит ли говорить, что прошедшей ночью Лот не сомкнул глаз. Глава совета надеялся решить проблему до возвращения в город царя Бера. И таким образом скрыть от него свой позор. Он все рассказал жене, обвинив ее в поступке сына. Сорвав на ней свое негодование и страх огласки, глава старейшин немного успокоился и стал дожидаться вестей от начальника стражи.

– Вот увидишь, мы убьем негодяя, и концы в воду. Никто ничего не узнает, – говорил он супруге. Через три часа после рассвета в дом вошел посыльный и вручил Лоту письмо.

Жадным взглядом он прочел его:

«Дорогой друг. Наш знакомый пришел в себя и полон желания побеседовать с нами. Жду тебя через час. Моав»

Взяв платок и накидку, Лот бросился прочь из дома, а встревоженная жена спустя пару мгновений тоже куда-то засобиралась.

Дом начальника стражи, как и здание совета, располагались на единственной площади в городе. Кроме них, площадь окружали дома знатных торговцев и высоких армейских чинов. Увидев приветственно улыбающегося Моава на ступенях крыльца, Лот все же взял себя в руки. Надежда на удачный исход дела оставалась. И надежда весомая. Все же Моав своей должностью начальника стражи обязан именно ему, а значит, сделает все для сохранения тайны. Обнявшись, двое мужей вошли в дом, уединились в просторной комнате и уселись за стол. Пригубив холодного вина, Моав тихим спокойным голосом произнес:

– Лот, друг мой! Чтобы сохранить твою тайну и не покрыть твое имя позором, мы должны действовать быстро. Не узнав достаточно о пленнике, нельзя лишать его жизни. Он может оказаться кем угодно. Не будем рисковать, допросим его вдвоем. Если он мелкий никчемный человек – наша проблема решена. Убьем его и забудем это досадное недоразумение. Если же он окажется знатным вельможей или крупным торговцем из другого города, извинимся и отпустим…

Услышав последние слова, Лот вскочил с места, и собрался было кричать, но начальник стражи жестами успокоил его и призвал сесть на место.

– Итак, друг мой, мы извинимся и отпустим его и даже заплатим за принесенное оскорбление. Но выйдя из моего дома, он не проживет и часа, как с ним случится какая-нибудь смертельная неприятность.

Хитрая улыбка на лице Моава выражала самодовольство и уверенность в своей правоте. Рассудив, Лот нашел идею друга более чем разумной и, согласившись, пожал ему руку.

– Тогда немедленно отправимся туда, где ты его прячешь. Пока не решен этот вопрос, я даже дышать нормально не могу, – глава совета в подтверждение своих слов шумно вздохнул и выдохнул.

На что невозмутимый начальник стражи с ехидной улыбкой ответил:

– Не надо никуда идти. Он у меня в подвале. Сейчас его приведут, а пока выпей вина. Бояться должен он, а не ты.

Хейлеля ввели двое крепких стражников с короткими мечами наголо и усадили напротив хозяина дома и Лота.

Один из стражников добротно связал пленнику ноги и руки.

– Выйдите за дверь и оставайтесь там. К нам никого не пускать и по первому зову сразу сюда, – скомандовал Моав.

Хейлель с интересом рассматривал своих пленителей, но, видимо, быстро охладев к ним, принялся блуждать взглядом по убранству комнаты. Лота такое поведение озадачило, а Моава, напротив, воодушевило. Первого по причине осторожности, второго – самоуверенности.

– Итак, – властным тоном начал Моав, – расскажи мне и главе совета, кто ты и что делаешь в нашем городе?

– Меня зовут Хейлель Ха-Элохим. Я путешественник и к вам прибыл из Адмы, – спокойно, не опуская гордой головы, отвечал пленник, – и если бы не ваши молодцы, я бы уже был на пути в Иерихон.

Лоту понравилась сговорчивость Хейлеля и его готовность отвечать. Моав наоборот, расстроился, рассчитывая заставить отвечать пленника силой своего авторитета, он потерял прекрасную возможность блеснуть собой перед покровителем.

Заметив нерешительность начальника стражи, Хейлель спросил:

– Так мне объяснят все-таки, за какой проступок я схвачен помимо своей воли?

Снова взяв себя в руки, Моав решил все же узнать о своем противнике больше.

– Это успеется. Расскажи вначале о себе. Откуда ты родом? Кто твои родители? Чем занимался на родине, перед тем как стать скитальцем?

Хейлель невозмутимо ответил:

– Мой отец живет далеко отсюда. И его имя вам ничего не скажет. Своей матери я не знал вовсе. Когда-то давно я был воином, но это в прошлом.

«Замечательно, – подумал Моав, – теперь он мертвец». «Я спасен, – вздохнул Лот, – труп никому ничего не расскажет» Впервые за вечер их мысли вторили друг другу. Бросив лукавый и довольный взгляд на Лота, Моав обратился к пленнику уже без какого либо намека на уважение:

– Этот добрый человек, – кивок в сторону главы совета, – обвиняет тебя в преступной связи с его чадом – Ариэлем. Я как ревнитель порядка в городе обвиняю тебя в бродяжничестве и нарушении мирной, богоугодной жизни его жителей, в нарушении душевного спокойствия порядочных людей. Ты не только соблазнил молодых девушек и юношей, но и предавался разврату в доме вдовы Лилит на этой площади. Рядом с храмом и зданием совета старейшин. Это серьезнейшее преступление, требующее соответствующего жестокого наказания. Есть тебе что ответить?

Моав смотрел с вызовом, но Хейлель тем же ровным тоном с улыбкой на лице ответил ему:

– Никого не принуждая силой, я предавался любви. Я любил их в тот вечер. И люблю их сейчас. Разве любовь не богоугодное дело? И разве не все равно, где любить друг друга, рядом с храмом или вдали от него?

Лот не выдержал и бросил в лицо пленника несколько жарких, гневных фраз:

– Что знаешь ты о любви, бродяга? Бог против разврата между мужчинами! Мой сын никогда бы не полюбил тебя! Ты его опоил! Опоил!! Нельзя любить и вдову, и шлюх, и моего сына! Нельзя!!

– Можно, – пристально глядя в глаза Лоту проговорил Хейлель, – и будь вы поумнее, я полюбил бы и вас!

От такой наглости Лот покраснел, и Моав от греха подальше позвал стражу, чтобы та, подождав десять минут, увела пленника обратно в подвал. А сам начальник стражи достал из кошелька маленький пузырек с мутной желтой жидкостью и показал его Лоту. Тот понимающе улыбнулся. Все было решено. Они убьют этого наглеца и вывезут тело за город. Моаву предстояло все устроить, а Лоту не мешало отдохнуть и успокоиться. Все обсудив, глава совета и начальник стражи расстались до вечера.

Пока происходил этот разговор, жена Лота Мария встретилась со своей сестрой – женой Моава и узнала у нее все подробности случившегося. Обе они уже долго были замужем и имели свои тайны, как и способы их добыть. Мария, женщина богобоязненная и по-своему добрая, не могла спокойно воспринять новость о готовящемся тайном убийстве чужеземца. Какие бы чувства она ни питала к нему, она понимала, что в грехе виноват, кроме него, и ее сын. И уж тем более она не хотела, чтобы ее муж был причастен к такому постыдному заговору и убийству. Поразмыслив и обсудив дело с сестрой, она приняла единственное доступное ей решение – предупредить пленника. Написав несколько строк, она отдала пергамент сестре, взяв с нее обещание лично передать его Хейлелю.

Вот как получилось, что, вернувшись в темницу, он обнаружил под кувшином с водой пергамент с наскоро начертанными словами:

«Чужеземец, тебя убьют. Если можешь – беги, если нет – прости меня и сына моего, Ариэля. Мария, жена Лота»

Несколько мгновений красивое лицо Хейлеля оставалось бесстрастным. Но в следующую секунду взгляд его просиял, и он звонко, по-детски рассмеялся.

Попытка Марии спасти пленника была обречена. Дверь и стены темницы не имели изъяна, да и никто не входил к нему с ножом или мечом. После допроса правая рука Моава плеснул в кувшин несколько капель яда, и красивый Хейлель Ха-Элохим уснул с тем, чтобы больше не встать.

3

Ночь принесла прохладу. Ночь принесла покой. В окрестностях города у подножия холма соленый морской ветерок легко дразнил молодой кустарник. Его несмелые порывы то поднимали, то опускали кусок грубой ткани, которым было накрыто мертвое, успевшее остыть тело Хейлеля. Полная луна светила ярко, выхватывая из темноты все еще красивое лицо путешественника. В нем не изменилось ничего. И только неестественная поза, в которой он лежал, напоминала о смерти.

Неожиданно ветер стих, и все вокруг замерло, словно решив умереть вместе с Хейлелем. Но тут в вершину холма, затмевая яркостью луну, ударили сразу две молнии. И моментально превратились в фигуры людей. Ослепляя сиянием склоны холма, фигуры плавно спускались к подножию. Свет, исходящий от них, по мере приближения к телу мужчины становился все мягче, и когда они оказались подле него, практически иссяк, угадываясь только в глазах и в цвете длинных прямых волос. Одна из фигур наклонилась к Хейлелю и, что-то прошептав тому на ухо, отошла назад. В ту же секунду тело мужчины дрогнуло, он открыл глаза и легко поднялся с земли, будто очнувшись от здорового целительного сна. Хейлель Ха-Элохим улыбнулся и произнес:

– Здравствуй, брат Уриил. Здравствуй, брат Михаил.

– Здравствуй и ты, брат Сатанаил, – в один голос произнесли ангелы, но лица их оставались серьезны.

– Слушай меня, Сатанаил, – продолжил Михаил, – Отец наш прощает тебе непослушание. Ты снова будешь служить ему, но уже здесь, на земле. Ты будешь опять искать грешников, соблазнять их и забирать к себе в чертоги, исполняя волю Его. Милостью своей он возвращает тебе всю дарованную от рождения силу. На противоположенном берегу Мертвого моря тебя ждет Гавриил. Он объяснит остальное. А нам надо закончить здесь. За то, что посмели убить сына Его, города пятиградья будут стерты с лица земли. А теперь, ступай брат.

Сатанаил, помолчав немного, обратился к Михаилу:

– В Содоме живет юноша, его зовут Ариэль…

– Он грешник, – прервал Михаил.

– Он очень красивый грешник, – мягко улыбаясь, поправил его брат.

– Хорошо. Он спасется. Теперь иди.

– И еще передай Отцу, что я ненавижу его.

– За что?

– За то, что у меня не было матери.

Закрыв на секунду глаза, Денница вспомнил свои крылья, и вот они уже уносили его прочь от Содома навстречу Мертвому морю.

Спустя несколько минут Сатанаил наблюдал с высокого скалистого берега, как вдали полыхают Содом, Гоммора, Адма и Севоим. Он вздохнул, совсем по-человечески и, расправив крылья, слетел вниз. Впереди его ждала не очень приятная, но такая нужная работа…

ЛУБОФ, КАНГАЛ, УТКИ

– Я не могу и не хочу тебя полюбить!

А я знал, что сейчас же ее поцелую. И после – еще. А завтра будут новые двадцать четыре часа. Обнулится таймер, будто и не было прошлого. Прошлое прошло и закрепилось во мне, как накипь на стенках старого чайника.

Тротуарная плитка плавилась под каждым шагом, проваливая в себя мои ноги. Рядом с ней тонуть в городской суете означало остаться счастливым. Шарушками осыпались сомнения. Если высоко подпрыгнуть и удариться оземь со всей силы, моя скорлупа треснет, я оголюсь перед ней. Хотя и так уже. Наизнанку. Все внутренности мои рассмотрела под низким, объятым тучами солнцем. Даже пальцем успела куда-то ткнуть. Своим заинтересованным, индивидуально живущим пальцем. Осталась ли довольна содержимым? Черт ее знает. Смотрю на нее сбоку – идем-то плечо к плечу. Все хочу руку ее схватить, но боюсь уже не найду сил отпустить. Такую не отпускают. Вцеплюсь зубами хлеще кангала. Обливайте водой, стреляйте, разжимайте рычагом челюсти, прижигайте железом тело – не отпущу. Сдохну прямо здесь. На неизвестном перекрестке у неизвестного ларька. Но пока идем.

Ведет меня в парк. Маньячка? Было бы любопытно. Смеюсь. Она рассказывает что-то о себе. Чего я раньше не знал. Фамилии, травмы, работы, детство, книги, учеба, картины. Всего так много в неполных пятидесяти килограммах, в полутора с хвостиком метрах. Чуть притормаживаю и оглядываю ее сзади. Может, тележку за собой катит? Куда это все умещается? Быть может, в глаза. Один – ирония, второй – сарказм. Ладно бы два, как у всех, так ведь еще вырастила себе на высоком лбу третий, невидимый посторонним. В копне волос, я подозреваю, небольшие рожки, или что у них там проклевывается, у прозревших? Никелированные антеннки, возможно.

Сворачиваем в какой-то парк, броуновский поток лишних тел мельчает. Достаем сигареты и огонь. Пентакль. Она, я, парк, сигареты и огонь. Мир сейчас зависит от нас, за пределами наших взглядов он теряет контрастность и тает в ненужности, сереет густым туманом, таится и ждет, когда мы снова решим посмотреть. Выдернуть его из небытия.

Вижу, как она курит. Больше года с ней, а этот спектакль разворачивается впервые. Радуюсь, что в зале я единственный поклонник. Прима неподражаема. Затягиваясь, она заостряет и без того булатные скулы. Я сглатываю, а она выдыхает. Так Гея выдохнула Землю. Так Шива душил врагов. Я все еще не могу говорить.

Грустные утки не хотят улетать. Доедают брошенный в стальную воду батон. Переговариваются кряками. Они бедны словами. А я богат. Но с ней я селезень. Косноязычный, почти немой. Жаль, не знаю язык жестов.

Открываю пачку и тяну в рот очередную помощницу. Никотин немного успокаивает, а вместе с дымом возвращается память. Я говорю:

– Помнишь свой давний сон? Где я от тебя ухожу с какой-то бабой, не оборачиваясь и не замечая.

Она хмурится воспоминанием и медленно кивает.

– Не сбылся! Вот.

Секунда, секунда, секунда. Смех.

– Бе-бе-бе, – отвечает.

Мне становится хорошо. Я наконец-то беру ее за руку, но все же оглядываюсь украдкой – нет ли кого с пистолетом или ведром воды. Парк пуст. Она. Я. Грустные утки.

Детство осталось детством. Давно. Но почему сейчас опять хорошо? Как тогда.

– Пойдем, я приготовлю тебе рыбу и приглашу на танец. Это должно сбыться. Это – судьба.

НОЧЬ / УТРО

Ночь.

– Кто на этот раз?

Я не знал, что ответить. Кто? Мы, наверное. Наверное, мы.

Я сказал:

– Мы. На этот раз мы.

Она долго молчала. Дольше, чем я мог ей позволить. Ее путанные волосы, темноту впитавшие, прятали лицо. Угадывался только кончик длинного носа. На такой хорошо взгромоздиться бабочкой и уснуть безмятежно. Кончик блестел пойманным светом скупых звезд. Словно отполированный пастой ГОИ. Давным-давно я полировал ею бляху ремня. Отрезал полосочку от старой шинели, намазывал зеленым комком ворсистый материал. В золотом сиянии бляхи отражалась вся доблесть, отпущенная нам Марсом.

– Значит, мы вернемся и снова станем людьми?

После ночи приходит утро, и призраков сменяют люди.

– Расскажи еще что-нибудь о своей жизни до меня.

Она все еще думала, что до нее у меня была какая-то внятная жизнь.

– У летчиков отпуск всегда в «…бре». Мы лето видим из кабины вертолета. Не видим даже. Лишь замечаем вскользь. Из всех летних удовольствий самое ощутимое для нас и самое сомнительное – жара. На борту температура порой поднимается до пятидесяти. В конце семичасовой смены парашют в чашке хоть выжимай. Про лто я и не говорю. Спасали только душевые, понатыканные на летном поле. Вода, в выкрашенных черным цистернах, нагревалась за день. Мы ополаскивались и шли в учебные классы на разбор полетов.

В такое вот лето мы скинулись и купили старенькую «шестерку». На ней в редкие выходные выезжали за город. А после полетов, уже ночью, навещали старый городской пляж. Артем, Вова с Дианой и я. В багажнике лежали гитара и мешок угля. Диана прихватывала с собой сосиски, огурцы, помидоры, хлеб. По дороге покупали водку.

Раскаленный песок остывал, мы раздевались и остывали вместе с ним. Разводили огонь, нанизывали на прутики сосиски, Диана под светом налобного фонарика нарезала салат. Пока Артем настраивал гитару, мы выпивали и смотрели на Волгу. После полуночи комары куда-то испарялись, ветер прятался в высоком небе и к нам не спускался, трудолюбивая луна мостила серебряной плиткой неверную рябую тропинку от себя к нам. Артем начинал петь. Мы все выпивали еще по рюмке, а я шел к воде. Сначала осторожно ступал на самый краешек слабых волн. Прислушивался к сердцебиению, а когда оно выравнивалось с деликатным шелестом реки, я смело заходил по грудь и нырял в отраженный космос. Нырял с открытыми глазами. Ночью можно было осязать тьму. Она мягко окутывала тело, заполняя собой все складки и морщинки, все поры, обволакивала каждый волосок. Сливалась с тобой, открывала потайные шлюзы. Я подплывал к буйку. Цеплялся за его шершавые бока. Видел, как в воду заходит Диана. Ее белый купальник напоминал издалека созвездие. Тогда я снова нырял. И видел там, в неразгаданной глубокой тишине, тебя, еще не встреченную, но предсказанную, обещанную.

Потом приходил дождь. Спокойный, уверенный в себе. Он лил без истерик, ровно, надежно. Мы встречал его, как старого друга.

Я замолчал. Приподнял ее волосы и поцеловал в шею. Взял за руку. Провел указательным пальцем от сгиба локтя до центра ладошки.

– Это карта. Найдешь меня?

– Ничего не могу обещать.

Этого было достаточно. Этого должно хватить.

Утро. А времени все нет и нет. Оно инвариантно и абсолютно. Мы сделали его таким. Времени нет. Нам просто понадобилась еще одна условная единица. Разменная монета жизни. Множим сущности и носимся с ними, как с чем-то важным.

В утреннем небе ржавеют звезды. Скоро над укутанным дымкой горизонтом закудрявится рассвет, пунктуальное солнце покажет свой идеальный горб. А мы так и будем шептать друг другу обездоленными губами. На память оставлять истории о себе. Какими мы были когда-то.

Эстетично курим. Крутим пальцами зажигалки. Цепочки слов ждут свободы. Заложники сдавленного горла, мечтают вырваться на волю, прозвучать, стать волнами и угаснуть в разлитой тишине. Выпасть осадками, пустить кривые корни и тянуться виноградными лозами, карабкаясь, хватаясь, цепляясь. Дать в итоге плоды.

Дым ее сигареты пах иначе. И струился не так густо. Изящнее и тоньше. Мой же вился голодными клубами, заполняя собой, копируя себя. Алчный, требовательный, предвзятый.

– Я однажды чуть не утонула. Какая-то женщина спасла. Так страшно было.

«Теперь-то чего бояться?» – думаю я. Теперь смерть не страшна. Теперь опаснее то, что ей предшествует.

Весна стремительно ширилась, крепла и набирала силу. А мне хотелось осени. Той, в которую приятно выходить. Хотелось ее запахов и оттенков, ее коротких, но наполненных дней, ее застывших в янтаре очертаний. Хотелось леса, затянутого тонкой, искрящейся паутиной, чтобы, фыркая, убирать ее с лица. Хотелось знакомого мягкого шороха под ногами, сухого треска костра, сизых предгрозовых туч. Хотелось затяжного дождя и ленивого рикошета капель.

Но осени не было. Было стылое утро с простым завтраком на двоих. И с прощанием. Своим для каждого.

– В детстве я любил ходить в школу пешком. Родители редко меня провожали. Отца часто не было дома. Он возил в Москву грецкие орехи. Уезжал месяца на два-три, пока все не продаст. Мама много работала. Оставляла мне монетки на трамвай, но я ходил пешком. Потому что несколько раз проезжал свою остановку. Взрослые набивались темной гурьбой и, как я ни старался держаться ближе к дверям, меня всегда оттесняли в глубь вагона. Из-за маленького роста я не видел, где мы проезжаем, а голос из динамиков не всегда разборчиво объявлял остановку. Я чувствовал, что скоро выходить, но страх мешал попросить, чтобы дали пройти. И я покорно ехал дальше. Выходил вместе с толпой галдящих мужиков у проходной какого-то завода и опрометью бежал назад. Второй класс. Зинаида Владимировна. Я жутко боялся ее упреков и осуждения. А еще была девочка. Я знал ее со средней группы садика. Красивая армяночка. Рита Касян. Разве мог я опоздать и опозориться перед ней?

Поэтому ходил пешком по бесконечно длинной улице Зеленый яр. Но тут тоже случались неприятности. Где-то на полпути к школе стояло несколько цыганских домов. Цыганята не учились. Они с утра до ночи шатались по округе. И каждый раз я ловил на себе их насмешливые взгляды. Слышал непонятные грубые слова. Каждый раз готовился к драке. Но трамвая боялся больше. И выбирал цыган.

У всех во дворах тогда росли абрикосы и черешня. И груша, и каштаны. И, конечно, шелковица. Ее темный сок выкрашивал тротуары на всю длину, будто раненая ночь, пробегая, оставила кровавый след.

На уроках английского, в лингафонном кабинете, мы заучивали смешные стишки.

Window – door,

Ceiling – floor

Из школы я всегда торопился домой. Там меня ждал щенок Флинт и сто тридцать семь вкладышей от жвачек в обувной коробке. А еще детективы Энид Блайтон. А может быть и папа. Он всегда что-то привозил для меня и для мамы. Мне – ковбойский пластмассовый карабин странного синего цвета, маме – огромную хрустальную люстру. Мне – настольный баскетбол, маме – шикарный набор косметики, в виде бордового сундучка с кучей выдвигающихся полочек. А однажды отец подарил мне электронную игру «Полет на Марс». Я жал на кнопки, и мигающий огонек торпеды несся через черноту космоса к звездному кораблю. Когда огромная батарейка садилась я еще полгода мог спокойно лизать ее оттопыренные контакты и щипать язык. Лучшие друзья знали, что у меня всегда есть такая роскошь. Они просили ущипнуться, и я щедро их угощал.

– У тебя все просто. Ты знаешь, чего хочешь. А у меня просто никогда не бывает. И в голове сумятица.

«У всех все просто. У всех все сложно» – думаю я.

Она смотрит на балконные окна, тушит сигарету и говорит:

– Надо бы их отмыть. Все в разводах и пятнах.

Я безразлично киваю. Слова бессмысленны и пусты. Это не наш балкон и не наш дом. Снятая на трое суток квартира забудет нас, как распоясавшаяся весна, забывает недавнюю зиму.

– Пойдем завтракать.

ОСТРОВ

– Вам что-нибудь нужно, прежде чем мы начнем? Сигареты, вода?

– Да. Хорошо бы пачку сигарет.

– Пожалуйста. Готовы?

– Да.

– Итак. Почему вы согласились на интервью?

– Ну… Суд же закрытый был. А я хочу чтобы люди знали – никакой я не террорист.

– А кем бы вы себя назвали? Газетчики окрестили вас «Летним подрывником». За три месяца вы взорвали сколько? Пять мостов?

– Я никем себя не назову. Вы просто расскажите мою историю правдиво, не коверкая.

– Договорились. Вы тогда отвечайте, ничего не скрывая. Какой мост был первым и почему?

– Первым? В деревне Репьевка, под Москвой. Я бывал там давно с друзьями. Вот и запомнил. Он короткий совсем. Над оврагом. Высота небольшая. Мне для тренировки он идеально сгодился. Я же этим никогда не занимался. Понимаете? Я на приборостроительном мастером работал. Мне опробовать нужно было все: смесь; детонацию; направленность взрыва. Для следующих, настоящих целей, очень важна хорошая подготовка. А этот мост, он как бы самый невинный из всех. Его грех самый незначительный. И все же грех.

– Это вы о чем? Что за грех может быть у моста?

– Вы потом поймете, о чем я. А с этим крохой у нас все замечательно вышло. Было такое время перед рассветом, знаете, когда ночь еще холодит шею, а лицо уже чувствует приближение солнца. Я всегда работаю в эти часы. Примерно с четырех до полшестого. Все еще спит. Но потенциал пробуждающейся жизни уже здесь. Гудит в атмосфере. Бьется в сердце робкими толчками. Новый день на низком старте.

Я установил заряды и забрался на пригорок, чтобы все получше рассмотреть. Переживал сильно. Травинку какую-то грыз. Горькую, горькую. А затем гулкий, протяжный хлопок и густые облака цементной пыли. Обломки в разные стороны. И мост проваливается сам в себя. Схлопывается. Только очень медленно, нехотя. С ленцой. Пыль оседает во влажном воздухе и остается лишь этот разбитый труп моста. И две стороны оврага. Разделенные, сиротливо смотрят друг на друга в упор. Но изменить ничего не могут. Не в их власти. А я рад ясному осознанию – все у меня получится. Все я смогу.

– Впечатляет. А где брали взрывчатку? Не в магазин же ходили?

– Вы как дети. В двадцать первом веке возможно все. Я сам делал. И смесь, и детонаторы, и запалы. В сети всю информацию нашел. И на обычных сайтах, и в даркнете. В библиотеке вузовской посидел. Элементарно.

Компоненты купить тоже не проблема. Если старательно поискать, окажется, что в большом городе полно мелких кустарных предприятий, торгующих за наличку и без отчетности реактивами в промышленных масштабах. Такие вопросов не задают.

– И что же, совсем не возникало проблем? Или вы эдакий Мориарти, преступный гений?

– Зря иронизируете. Проблем хватало. А меня хватало на их решение. Я прилично ломал голову над поиском места под лабораторию. С доставкой устройств к объектам акций тоже пришлось повозиться. Но тут не нужно быть семи пядей во лбу. Достаточно терпения, рассудительности и ума, чуть более смышленого, чем у среднего ксиваносца. А с ними соперничать не сложно, уверяю. Большинство тупы или ленивы. Чаще и то, и другое. Я сильнее переживал за случайных свидетелей. Обычные люди, порой, замечают больше полицейских. Кроме того, я тщательно подбирал цели. Не самые популярные, поменьше камер, пожиже движение. Я не замахивался сразу на Шекспира, понимаете? Шел от простого к сложному.

Следующими были два пешеходных мостика в Питере.

– Они-то вас и прославили, верно?

– Вероятно. Я не мониторил новости. Вы слушаете?

С этими вычурными горбунками возникла другая сложность – одновременный подрыв. Я хотел, чтобы они разлетелись на куски с точностью до секунды. Но человек, копошащийся сначала под одним мостом, затем под соседним, наверняка вызовет подозрения. Спасла обычная спецовка и светоотражающий жилет. Перевоплотился в коммунальщика, и тебя уже словно и нет. Хах. Смешно, правда? В общем, все получилось.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.