Незабываемые истории
Рассказы
Сергей Евгеньевич Тарасов

Дизайнер обложки Сергей Евгеньевич Тарасов

Фотограф Сергей Евгеньевич Тарасов

© Сергей Евгеньевич Тарасов, 2024

© Сергей Евгеньевич Тарасов, дизайн обложки, 2024

© Сергей Евгеньевич Тарасов, фотографии, 2024

ISBN 978-5-0062-7302-3

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Гаубица Д-30

Заканчивался пятый курс института. Мне пришлось нелегко на этом последнем курсе – я попал в конце четвертого курса в больницу, и, чтобы продолжать учебу, надо было или уйти в академический отпуск на год, или на пятом курсе пройти последний семестр четвертого курса и одновременно изучать предметы пятого курса.

Уходить в отпуск я не желал – хотелось окончить институт со своей группой. И мне пришлось уже на пятом курсе изучать дисциплины четвертого курса, сдавать по ним курсовые, зачеты и экзамены. И одновременно изучать предметы пятого курса, со сдачей по ним тоже зачеты, курсовые и экзамены. Скоро наступала пора защиты дипломов, надо было начинать писать дипломную работу.

Дел у меня было просто невпроворот. Приходилось иногда ночевать в институте, особенно когда я писал дипломную работу по месторождению полиметаллов в четырнадцати километрах от Северного Ледовитого океана.

Я упирался, как мог. Сдавал зачеты и экзамены за четвертый курс, и одновременно писал курсовые, сдавал экзамены и зачеты за пятый курс. Многие студенты начали писать диплом, и я тоже начал. Но у меня была дипломная работа, очень интересная. Полиметаллическое месторождение, находилось на Полярном Урале. У меня были шлифы, аншлифы, образцы руд с него и огромное желание окончить институт со своей группой. Изучал в основном аншлифы – такие отполированные куски руды, описание шлифов с этого месторождения мне бескорыстно предоставил аспирант нашей кафедры Валера.

Описание аншлифов, фотография их занимало много времени. Учился на пятом курсе, и учеба у меня занимала весь день, и прихватывала ночи. Был не один такой – половина нашей группы училась днем и оставалась ночами в лабораториях института.

Когда нарисовал карту, оформил всю работу над рудами этого месторождения, началась защита дипломов. Я повесил все свои чертежи на стену, фотографии шлифов и аншлифов, диаграмму с образованием рудных минералов месторождения. Потом рассказал комиссии суть моих работ и выводы. Комиссия оценила мой научный труд на пять. Через год, или позже, я узнал совершенно случайно, что моя работа заняла где-то первое место. Но уточнять где, мне было лень, да и не было на это времени.

Последним звеном, связывающим меня с институтом, оставалась военная кафедра.

Особенно я смущал военных с нашей военной кафедры своим внешним видом. Когда на пятом курсе наш поток выстроился на военной кафедре перед началом занятий, то наш куратор чуть не упал, увидев мою, голову во второй шеренге. На ней были густые черные волосы до плеч, тогда как все студенты в строю были с короткой стрижкой, как и положено будущим офицерам. Он меня заставил сразу пойти и постричься. Но все студенты закричали из строя, что это парик. И под ним стрижка под ноль и страшные шрамы после операции.

Он принял это к сведению, и разрешил изучать на кафедре материальную часть гаубицы Д-30 и расчеты для стрельбы.

Военная кафедра у нас была по средам. И этот день был для студентов нашей группы очень интересный. Начинались занятия с того, что преподаватель в военной форме сразу обращал свое внимание на мою неуставную причёску, и отправлял меня стричься. Ему объясняли, что это парик, и он после этого, смирившись с моим неуставным внешним видом, продолжал занятия.

Очень скоро все офицеры нашей военной кафедре примирились с моим видом, и уже не обращали внимание. Учёба на военной кафедре продолжалась. Мы учились стрелять из гаубицы, занимались строевой подготовкой, и офицеры знакомили нас с пистолетами и автоматами.

Летом нас ждал учебный полигон, на котором в течение полутора месяцев мы должны заняться тактикой, строевой подготовкой и практической стрельбой из гаубицы. Нас всех переодели в военную форму, и стали ходить строем в столовую. Короче, это была армия.

Мне это не нравилось, так как уже прослужил в ней два года. И я стал думать о том, как бы мне увильнуть от всего этого. Служившие в армии нас в группе было со мной пять человек. Старосту назначили командиром взвода, остальные три студента, отслужившие в армии, стали командирами отделений. Я был как пятая нога – для меня командирской должности не нашлось. А шагать строем вместе со студентами, которые не служили, я не хотел, и командовать мною моим приятелям было неудобно. И я стал сразу же дедом, второй раз в жизни.

На утреннее построение выходил вместе с нашей группой. Но не занимался с ними зарядкой, строевой подготовкой, и в столовую шел один, в то время как наш взвод под песни шагал строем в столовую, где я уже их ждал за столом, доедая завтрак, или обед с ужином. Мне надоели эти построения и марши еще в армии, где я служил. Но там еще была служба – учения, стрельбы и постоянные тревоги – учебные и настоящие. А здесь строевой подготовкой заниматься мне не хотелось.

И я попросился в увольнительную. Съездил домой, отдохнул, приехал обратно, пожил со всеми в палатке. Надоело быстро, и вновь попросился в увольнительную. Придумал для этого отличный повод – мне надо было лекарства, а их должен выписать лечащий врач. Полковник сказал мне, когда выписывал увольнительную, чтобы я приехал обратно со справкой, которая меня освободила бы от военных сборов.

В городе зашел к военным врачам, которые прочитав мою истории болезни, написали такую справку, и я приехал обратно к этому полковнику. Отдал ему справку, которая освобождала меня от дальнейшего прохождения военных сборов, попрощался со всеми и отправился домой.

Но все равно приехал обратно на один день. Были стрельбы из автомата, и мне страшно хотелось вспомнить молодость и подержать опять боевое оружие. Последний раз стрелял из автомата в армии. Наша рота в течение двух лет в четверг отправлялась на стрельбище и стреляла по мишеням. До сих пор помню номер моего автомата СЕ3746, хотя прошло уже более сорока лет.

Я приехал как раз вовремя. Взял в руки автомат, выпустил из него положенные десять патронов, разрядил его в конце стрельбы, и поехал домой, довольный.

Так что мне не пришлось получить офицерское звание – остался со своим военным билетом на всю оставшуюся жизнь, до шестидесяти лет, когда в военкомате меня сняли с воинского учета. Но я не жалею. Я отдал родине два года армейской службы.

Галерея первооткрывателей

На входе в геологическое управление висели портреты геологов – первооткрывателей месторождений. Всех этих геологов я знал, с некоторыми работал, и всегда утром глядел на них, когда открывал дверь и шел на работу. Приятно быть первооткрывателем месторождения – можно получить внушительную премию, почет и уважение. Кроме всего прочего, если месторождение было очень нужное стране, то вокруг него могли построить город, и стать его почетным гражданином. Я проходил мимо этой галереи с портретами миллион раз и все сокрушался, что меня там, среди них, нет.

Закончился мой последний полевой сезон, после него была зима со сдачей проб в лаборатории, обработка полевых материалов и написание окончательного геологического отчета. Всем геологам нашей геологоразведочной партии уже было известно, что партию после сдачи отчета расформируют, и всех, кроме ведущих специалистов сократят, или переведут в другие партии управления.

В конце весны, когда отчет был написан, стало ясно, кого сократят, а кого оставят и переведут в другие геологические партии. Надо было готовиться к худшему – к сокращению. И зимой, на всякий случай, я стал к этому готовиться. Мое желание попасть в компанию первооткрывателей не пропало, но если гора не идет к Магомету, то Магомет должен сам пойти к ней. Это был хорошая пословица, и я решил, что пора мне самому предпринять шаги, чтобы попасть в эту галерею геологов – первооткрывателей.

На моем столе уже стоял компьютер, на котором работал с текстом глав для будущего геологического отчета и принтер. Я ознакомился с законами: кодексами, законом РФ «О недрах», постановлением правительства РФ о выплате поощрительного и денежного вознаграждения, инструкцией о выплате этих вознаграждений, и принялся писать заявки на открытые мной лично месторождений полезных ископаемых.

Две мои заявки касались месторождений кирпичных глин: месторождение Среднее Поле и Западно – Черданцевское. Я несколько лет партии работал над этим сырьем, когда в стране начался строительный бум, и организации, предприниматели приобретали импортные кирпичные линии. Им для этого требовалось сырье, и я для них искал новые месторождения, запасы которых еще не стояли на балансе. На этих новых месторождениях была проведена разведка, и глины по всем своим характеристикам подходили для изготовления кирпича.

Остальные три заявки были составлены на урановые руды. Одно будущее месторождение я назвал своей фамилией – «Тарасовское»: его я нашел в предпоследнем полевом сезоне на Полярном Урале. Второе «Газетинское» нашел в геологическом маршруте в 1996 году, и не сомневался, что буду его первооткрывателем. Третье называлось Фирсовское Северное, – я нашел его тоже в геологическом маршруте. Рядом было известное проявление урана, но мне повезло: нашел рядом с ним интенсивную, неизвестную гамма-аномалию, в пробах которого было промышленное содержание урана. Я посчитал, что это новый объект, и на него тоже следовало подать заявку.

Мой главный геолог был в курсе моих начинаний. Но я и не спрашивал у него никаких разрешений – по закону любой человек, геолог он или нет, может подать заявку на выявление признаков месторождения полезного ископаемого, или выявившего редкое геологическое обнажение, минералогическое, палеонтологическое образование. Просто никому не хочется начинать эту бодягу, связанную с бюрократией. За свою долгую геологическую жизнь я даже не слышал, чтобы кто-то из геологов хотел стать первооткрывателем по личной инициативе. Но почему-то мне не попробовать?

Я отдал все копии законов, постановлений и инструкций, связанных с первооткрывательством своему главному геологу – он, когда нашел месторождение урана, не являлся его первооткрывателем. И может, он последует моему примеру – подаст заявку.

Затем я сходил к начальнику геологической партии, в которой работал с кирпичными глинами и главному геологу этой же партии. Они с интересом прочли текст моих заявок, и пожелали мне успехов. Все заявки я послал письмами в Департамент по недропользованию по Уральскому Федеральному округу (Уралнедра), оно находилось на втором этаже нашего управления. А я сидел на третьем…

Как-то я даже не представлял себе, во что я ввязываюсь. Несмотря на мое знание законов, каждый чиновник старался сунуть мне палки в колеса, я в этом убедился очень скоро.

Сначала я получил письмо от заместителя начальника Уралнедра. Он мне сообщил, что на балансе эти два месторождения кирпичных глин не стоят, и отчетов о геологоразведочных работах на них в геологических фондах нет. Конечно, на балансе их не было – это совершенно новые объекты. Если бы они были на балансе, то значит, за их открытие геологи уже получили, как минимум премию. Я прочитал письмо несколько раз, но не стал писать жалобу, берег силы для урановых месторождений.

Моим именем названное рудопроявление тоже не прошло чиновников Уралнедра. Этот же заместитель написал мне, что надо обратиться в Тюменьнедра, на территории которое оно находиться. Я недолго думая, отправил заявку туда, и стал готовить лацкан моего парадного пиджака к значку первооткрывателя. Но все сорвалось – в своем письме начальник Управления по недропользованию по Ханты-Мансийскому автономному округу написал, что документы, которые я послал, не соответствуют одному из пунктов Правил выплаты денежных вознаграждений закона « О недрах», и им было принято решение об отказе в рассмотрении документов.

Выяснять, что у меня не так с документами, я не стал – Тюменская область была далеко, и ввязываться в долгую переписку с Тюменьнедра было себе дороже. Гораздо лучше было получить добро от Уралнедра, хотя бы на одну заявку. К Фирсовскому Северному проявлению у меня еще профессиональный интерес, – по-моему, с ним еще надо было разбираться. Оно было экзогенным, – уран адсорбировали растительные остатки: отложения болот, и всякие обугленные остатки. Когда в геологическом маршруте я нашел интенсивную гамма-аномалию, отобрал в эпицентре ее пробу на анализ. Материал пробы представлял собой почти черную массу – почвенный слой с остатками ила, сгнивших веток и тому подобное. Когда начальник отряда, геофизик, приехал туда после меня, и рабочий выкопал небольшой шурф, геофизик отобрал пробу, в которой было очень высокое содержание урана. Я потом, уже зимой посмотрел его документацию в паспорте аномалии, – и обратил внимание на цвет материала этой пробы. Материал был светло-коричневого цвета, то есть, это не были пойменные отложения ручья, в пойме которого находилась аномалия. Это, судя по цвету, была либо глина, либо кора выветривания подстилающих горных пород.

Чтобы сказать, наверняка, надо было еще посетить этот эпицентр и выкопать шурф поглубже, а еще лучше – несколько, или пробурить там неглубокую скважину. К моему глубокому сожалению, зимой уже не было на это времени – через несколько месяцев наша партия подлежала сокращению, а нам надо было еще написать итоговый геологический отчет.

И когда я получил от заместителя начальника Уралнедра, о том, что моя заявка на Фирсовское Северное рудопроявление урана отклонена по причине, что оно находится на ранее известном участке недр, я не стал оспаривать отказ и писать жалобу. Из пяти моих заявок осталась одна – Газетинское рудопроявление урана, и я был полон решимости добиться права на его открытие, стать его первооткрывателем: оно было совсем неизвестное ранее, и у меня был шанс. Поэтому, когда этот заместитель начальника Уралнедра объединил в своем отказе и Фирсовское Северное и Газетинское рудопроявление, я оставил первое рудопроявление в покое, а все свои силы бросил на Газету.

Теперь, когда я проходил мимо фотографий геологов-первооткрывателей, то стал обращать на их должности – они были все главные геологи объединения, начальники экспедиций или, на крайний случай, начальниками геологоразведочных партий. Среди не было никого из рядовых геологов, которым улыбнулась удача наступить на руду в геологическом маршруте, как мне. Они просто были организаторами работ, в ходе которых было найдено месторождение. В этой работе участвовали десятки или сотни специалистов – геологи, геофизики, минералоги и простые рабочие. Выявить вклад каждого в открытие месторождение было трудно, и первооткрывателем автоматически становился начальник этой той структуры – геологической партии, экспедиции, просто, по сути, менеджер.

Я вспоминал теперь, как трудно было стать настоящим законным первооткрывателем геологу, которая нашла первой якутские алмазы. Но ей еще повезло, в конце концов, не без посторонней помощи, стать первооткрывателем первого в России коренного месторождения алмазов – трубки «Мир». Мне еще предстояло за этот лавровый венок побороться.

Теперь, когда прошло более десяти лет со дня, когда я отправил свою заявку в Уралнедра, и я пишу этот рассказ, предо мною лежит целая стопка бумаг с отказами. Я писал не только в Уралнедра, а моего письма удостоился замминистра природных ресурсов и экологии Российской федерации. Получив очередной отказ, я обратился с жалобой сначала в прокуратуру своего района, и оно потом отправлено в генеральную прокуратуру в Москву.

Меня поражала настойчивость Уралнедра, которое мотивировало отказ всякими предлогами – то месторождение было уже известно, то обнаружено в уже известном районе, то ставилась моя роль в этом открытии. И когда я писал в Москву об этом нахальстве, московские чиновники отправляли все материалы снова в Уралнедра, а они снова придумывали новую причину, или повторяли старую и писали мне очередной отказ. В последнем, подписанном начальником департамента по недропользованию по УрФО, было вообще сказано, что моего личного участия в открытии не было, а абзацем ранее, в том же письме было написано, что мое личное участие составляло в фиксировании показателей прибора, и что это было только моей профессиональной обязанности, как геолога.

Летом 2011 года я поехал в экспедицию, где раньше работал, встретил там ведущего геолога, который был моим шефом в тот год, когда мне повезло, – я нашел Газетинское рудопроявление. Он был главным автором итогового геологического отчета, в котором он так и написал, что именно я нашел этот объект. Он после сокращения нашей партии работал ведущим геологом и занимался золотом в другой организации. Эта экспедиция нашла золото на севере нашей области, Москва выделила деньги на его оценку, он описывал керн и отбирал пробы из керна. Его кабинет был в десять раз больше, чем раньше, и он был рад меня снова увидеть. После того, как он показал мне образцы с золотом, я рассказал ему о том, как у меня продвигается дело с первооткрывательством.

Он слушал, а потом спросил, известна мне сумма денежного поощрения за открытие. Конечно, я знал, это была очень скромная сумма – десять тысяч рублей, но мне их было и не надо – мне было важно стать официальным первооткрывателем. Мне показалось, что он не одобрял мою борьбу с бюрократами, и считал это бесцельным времяпровождением. Кроме всего, он напомнил мне о минеральном составе урановой руды – из нее было экономически невыгодно извлекать уран.

Это мне было тоже известно из официального ответа московских руководителей Минприроды. В нем было написано, что рудопроявление не рассматривается как перспективный участок для постановки последующих геологоразведочных работ – оно имеет локальный характер не относиться к перспективному урановому геолого-промышленному типу. В заключение был сделан вывод, о том, что открытие месторождения при данном типе определения невозможно, и как следствие, департамент не может признать за мной факт открытия признаков месторождения.

В конце концов, я устал биться в каменную стену. Мне всегда отказывали и находили для этого все новые предлоги – будто в задачу бюрократов входило блокирование любой попытки доказать мою правоту и оспорить мое открытие всеми способами. После моей встречи с моим шефом у меня оставался лишь единственный способ – это обратиться в суд. Я знал отличного судью, на которого мог положиться, и она могла положить всех этих чиновников на лопатки одной левой. Успех моего судебного иска на сто процентов был гарантирован.

Но после долгих раздумий я отказался от этой гарантированной идеи. Не из-за того, что я не хотел судейского разбирательства с моими бывшими начальниками, а потому, что мною был бы сделан прецедент. Многие бы из геологов ринулись отстаивать свои права, тогда бы российский бюджет просто лопнул от количества денежных выплат. Это было табу в современной оркестровке – никому, без приказа сверху не присуждать первооткрывательство месторождений.

Я попробовал, и у меня ничего не вышло, к великому сожалению. Меня утешает лишь только факт, что в геологическом отчете без всяких проволочек, совершенно ясно написано, что именно я нашел неизвестную ранее радиоактивную аномалию, которая потом перешла в ранг проявления урана, что и явилось причиной постановки на этой площади геологических работ. В этих работах геолог Юра, который был со мной в первом геологическом маршруте, нашел еще одну, такого же типа аномалию, и она получила потом официальное название рудопроявления.

Трудно, к сожалению, отстаивать свои права на этом свете. Но это делать надо, так как в противном случае, все останется, как есть, а о тебя будут в дальнейшем вытирать ноги. Я не жалею, и всегда вспоминаю своего приятеля, тоже геолога, мудрого, как сто китайцев или евреев, что при находке камень сначала добывают, а потом кричат об этом на всех перекрестках. Но он не имел в виду радиоактивное сырье, а скорее всего, драгоценные камни, или золото.

Придется мне над этой замечательной идеей поработать, найти драгоценные камни или золото. Но заявку не подавать, а тайну унести с собой в могилу, как это уже сделали многие геологи или золотоискатели. Время на это у меня еще есть.

Газета

Болезнь начала ослаблять свою хватку, и спустя год я решил попробовать найти работу. Устроился на биржу труда, где получал направления в ту, или иную организацию, где не хватало рабочих рук. В то время было очень много безработных, и между ними была острая конкуренция. Работодатели стремились найти себе специалистов среди множества безработных инженеров. Мне пока не везло – я имел инвалидность, и мне везде отказывали.

В конце мне надоело сидеть на пособие, и я был согласен на любую оплачиваемую работу. Я выбрал на приеме организацию, которая готова была принять на работу инвалида, с самой большой оплатой труда, и отправился туда с направлением.

Это оказалась частная фирма, которая делала из металла всякие нужные в хозяйстве вещи. Владельцами ее были два молодых парня – лет по тридцать с небольшим, которые раньше работали на заводе. У них были свои металлообрабатывающие станки, – несколько прессов, гильотина, и они неплохо зарабатывали, производя всякие металлические шкафчики и панели для приборов. Фирма развивалась, они взяли в аренду помещение побольше, и искали рабочих, которые бы могли работать на прессах.

Меня они приняли. Сначала просто разнорабочим, но потом хотели меня сделать слесарем. Я работал раньше с металлом, и особенно любил изготавливать охотничьи ножи, которых наделал в свое жизни множество. В шестом классе познакомился на уроках труда с токарными станками. Их было два вида – два новых, маленьких, и один большой, – старый. Старый станок был очень большой для меня для того, чтобы на нем учиться. Это был настоящий профессионал среди станков, сделавший на своем веку много всяких деталей. А на маленьких я чувствовал себя уверенно.

На одном из уроков делал какую-то деталь, и хотел поправить лампу, которая светила на резец. Подкладка рукава моего школьного пиджака зацепился за деталь, и мою правую руку потащило вперед и вниз. Скорость вращения детали была маленькой, и я успел рвануться изо всех сил назад. Это меня и спасло. Рукав пиджака остался на месте, а вот подкладку у него вырвало. Я выключил станок, и с опаской посмотрел на то место, где мне чуть не сломало руку. И не только ее. Это был урок на всю жизнь, который я усвоил твердо и навсегда.

Собственников этой фирмы не особенно трогало, что у меня была третья группа, ведь я выглядел очень здоровым и крепким. И я проработал у них целый год. Правда, ездить на работу мне было далеко – ангар, где была мастерская, находился на другом конце города, и я тратил утром полтора часа на то, чтобы добраться. А для того, чтобы доехать домой после работы, надо было потратить как минимум два часа. Но я привык со временем. Мне нравилось работать на прессах, делая разные отверстия у деталей, и загибать сталь на загибочном прессе. Не любил только я гильотину, за ее название, и за ее острые ножи. При мне одному рабочему отрубило палец, и его увезли в трампункт. А он имел большой опыт работы на всяких металлорежущих станках. Но и на старуху бывает проруха.

В обед я грел пельмени, которые варил дома по вечерам, потом раскрывал очередной журнал на французском языке и читал. Это были нормальные парни, но я как рабочий им не подходил – им надо было людей попроще, чем я. Со мною они относились хорошо, но у меня был за плечами большой жизненный опыт, институт, армия, и умение руководить большими коллективами. И через год они попросили меня, чтобы я уволился – я был для них чужим, ягодой не с их огорода.

Они, правда, не знали, что я сам решил уволиться, сразу после отпуска. Этого я не говорил никому, поэтому все прошло так хорошо, что я и не ожидал. Я получил в один день и зарплату, и расчет, и мы расстались добрыми друзьями.

Через день я зашел в отдел занятости, нашел в списке нужных профессий геолога, и отправился в хорошо знакомую геологическую экспедицию, где я начинал свой трудовой путь. Начальнику отдела кадров было приятно встретить своего давнишнего работника. Она посмотрела мои документы и отправила к ведущему геологу, который руководил проектом, на который и набирались геологи.

Я им подходил по всем статьям: – закончил кафедру ядерной геологии по поиску урана, и работал по этой специальности в геофизической экспедиции. Знал все приборы, которые у них были. Ведущий инженер представил меня главному геологу партии, и я начал устраиваться. Прежде всего, надо было пройти медицинскую комиссию.

Мой лечащий врач не стал писать в справке, что у меня была болезнь, остальные врачи тоже, и я прошел комиссию удачно, и очень быстро. Через день я был принят в штат и познакомился с начальником своего отряда, тоже геологом. В тот год полевого сезона не планировалось – шел интенсивный сбор информации в геологических фондах. Я ездил в командировки в Тюмень, Челябинск, иногда работал там по месяцу и более. Но большую часть работы я проводил в фондах ПГО Уралгеология. В этом управлении меня знал каждый второй – я там работал раньше, в одной из партий, и чувствовал себя там, как рыба в воде.

Лето пронеслось очень быстро. Я снимал комнату в центре, после работы ездил купаться на Шарташ, или приезжал к родителям на выходные. Зимой я начал ездить в командировки, особенно часто и надолго посещал Челябинск.

Настала весна, и впереди было начало полевого сезона. В отряде уже был полный набор геологов и геофизиков. Порядок в этой организации был более суровым, чем в тех которых я работал раньше. И это было понятно – ведь эта контора искала уран, а не всякую глину и мрамор.

Начальник партии выдал Славе – он был у нас главным среди геологов в отряде, немного денег для покупки полевых сумок, и всякой необходимой мелочи. Я ездил по городу, покупая ее в разных магазинах. В конце недели я созвонился с хозяйкой комнаты, которую снимал, оплатил за месяц, который прожил, и заплатил за следующий месяц. Утром собрал свой рюкзак, взял полевую сумку и пришел в контору, около которой уже стояла целая колонна машин, готовая отправиться на нашу базу под Сысертью, где мы должны немного пожить перед работой в тайге.

База была очень большой. Там стояло несколько больших одноэтажных домов, куда мы вселились, большая мастерская, лесопилка и масса тяжелой техники – буровые станки, трактора. Был даже небольшой пруд, в котором мы стали плавать по вечерам. Ворота базы были под постоянным контролем большой и грозной псины. Нечего и было думать пройти мимо нее незамеченным. Я постепенно – в течение несколько дней установил с ней дружеские отношения, и общался с ней, когда выходил, или заходил в наш дом. Меня часто нанимали в провожатые те геологи, которые пренебрегли дружбой с нашим четвероногим охранником: – лишь в моем сопровождении они попасть в дом, она их не пропускала, и хотела их растерзать на мелкие части.

Однажды я совершил ошибку: – возвращался с карьера, в котором добывали камень для строительства дороги, и нес в своей руке большой штуф горной породы. Мирно ко мне относившая ко мне прежде собака залаяла на меня, и не стала пускать на территорию базы. Я отступил за ворота и прошел на базу через маленькую калитку и там же оставил камень, который нес.

Но она помнила меня с камнем в руках, и когда я проходи мимо, она стала мне угрожать – своим лаем, и своими острыми зубами. Восстановил я прежние дружеские отношения с ней дня через два – с помощью лести и колбасы. Мир и дружба были восстановлены.

Всем геологам – нас было пять человек, выдали навигаторы, и мы стали учиться пользоваться ими – сначала дома, а потом в учебно-тренировочном маршруте. Это был такой небольшой симпатичный прибор жёлтого цвета, который по спутникам определял координаты точек геологических наблюдений. Очень оказалась полезная штука. Раньше мы обходились без них, определяя свое местонахождение по топографической карте, снимали азимут по компасу, и считали шаги от ориентиров. При этом возникала большая погрешность, сейчас можно было сразу снимать координаты, пользуясь таким умным прибором.

Неделя на базе прошла незаметно, в один прекрасный день мы начали ходить в маршруты. Доезжали до начала маршрута и дальше шли с радиометром. В конце маршрута нас уже ждала машина, на которой мы возвращались на базу.

Маршруты были разные по протяженности и трудности. Обычно максимальная длина их не превышала десять километром, но один маршрут был очень длинный – у него была длина около тридцати. И разбить его на части не получалось – там не было дорог, по которым можно было проехать. Достался он мне и Юре. Он тоже был геолог, но в маршруты раньше не ходил, у него была другая специализация в горном институте. Ему надо было вначале немного походить со мной. Я был, по сути, его наставником. Наша маршрутная пара была самой молодой, сильной и имела самые длинные ноги. Мы с ним надеялись, что сможем этот маршрут пройти за один световой день.

Нас высадили около поля, за которым начиналось большое болото, – мы должны его перейти. Я надел на себя радиометр, наушники, Юра закинул на спину рюкзак с нашим обедом, и наша одиссея началась.

Поле с овсом осталось позади, перед нами было болото, с узкой тропинкой. У нас были на ногах короткие сапоги типа кирзовых, обычно такие выдают строителям на стройках. Потому мы их сняли, закатали штаны повыше, и благополучно босиком перебрались через самое глубокое место в этом болоте. За ним в метрах в пятьсот начиналась деревня, носящая название Газета. В ней было домом двадцать, и все они были с ветряными генераторами. Электричества в деревне не было, но пользоваться им немногочисленным обитателям никто не запрещал, и они устроили себе ветряные электростанции, запасая энергию аккумуляторами.

Мы шли по главной, единственной улице и разглядывали деревню. Когда ее миновали, у обочины я заметил яму с разрушенными гранитами. Я тотчас ее задокументировал, отобрал пробу и проверил радиоактивность этих гранитов. Никакого намека на аномалию. Своим навигатором я установил координаты и записал в полевую книжку. На этом закончилась наша мирная прогулка, и мы зашли в сосновый лес. Я шел вдоль дороги с радиометром по лесу, слушая треск наушников, а Юра шествовал по лесной дороге. Было тепло, тихо, и мы расслабились.

Через полчаса нашу дорогу пересекала широкая просека, которая взбиралась на гору. На этой горке, судя по топографической карте, был какой-то небольшой карьер, или развал горных пород, и нам было необходимо там побывать. Но было время обеда, и мы сначала плотно пообедали тушенкой и чаем, посидели с сигаретами около костра. А потом пошли по просеке осматривать этот небольшой карьер. Я шел по тропинке впереди, с радиометром, слушая равномерный треск в наушниках. Вдруг тихий и равномерный треск стал громким, и треск слился в одну мелодию. Шкалы на радиометре не хватало, и я переключился на другую шкалу.

Мы нашли аномалию. Так как мне этих аномалий на прежней работе попадало великое множество, то я действовал быстро. Обошел ее, выяснил примерные размеры, нашел эпицентр, и быстро выкопал молотком небольшую ямку, для того чтобы из нее взять пробу на анализ. Записал все в полевую книжку, определил координаты по навигатору, и поспешил подальше от этого радиоактивного места.

Не успел даже разогнаться по тропинке, как в моем ухе вместо треска раздался вой. Еще аномалия.

Я посмотрел на шкалу прибора. Там стрелка уперлась в правый край шкалы. Пришлось переключить на другую шкалу. Гамма-активность составила больше пятисот микрорентген, это было много. Пошарил гильзой прибора вокруг, потом начал ходить по кругу. Большей активности, чем около ветки, которую я бросил там, где сначала мерял, не было. Снял радиометр, достал геологический молоток и стал рыть почву. Сразу же наткнулся на камень – вернее, большую глыбу.

Я буквально наступил на урановую руду во втором геологическом маршруте. Такой подарок фортуна дает не всем геологам. Мне крупно повезло.

Надо было от глыбы отколотить образец, или несколько – для анализа в лабораторию, и для изготовления шлифа. Но это оказалось непростым делом. В конце концов, я отколотил небольшой образец. Засунул его в Юрин рюкзак, потом достал навигатор и полевую книжку. Требовалось определить поточнее координаты аномалии, и записать все в полевую книжку. Когда я с этим покончил, мы с Юрой отправились по просеке, на вершину горы.

Там оказался небольшой карьерчик, в котором были граниты с матрацевидной отдельностью. Радиоактивность была нормальная для гранитов, и ничего интересного для нас тут не было. Отвалов тоже не было, и, по-видимому, здесь добывали камень на дорожное покрытие, или для другой цели. Я отобрал пару образцов, зарисовал пару стенок и дно карьера, и с этим обнажением было закончено. Мы покурили на вершине горы, и отправились на свою дорогу продолжать маршрут.

Нам надо было пройти больше двадцати километров, и следовало поторопиться. Мы шли по лесной дороге, и скоро должны были найти старый дом, который был отмечен на карте. Между тем небо нахмурилось, потемнело, и пошел дождь – сначала мелкий, но потом он стал усиливаться. Пришлось зайти вглубь леса и там укрыться под деревьями. Прождали минут десять, но дождь только усиливался, и нам не оставалось ничего другого, как продолжать маршрут под дождем, иначе мы бы не успели до вечера выйти к месту, где нас ждала машина.

Мы шли по дороге уже долго, а дом не показывался. Я достал карту, но нанести на нее координаты нашей остановки было неудобно – бумажный лист карты быстро покрывался капельками влаги. Мне стало жалко карту, и я ее спрятал в полевую сумку. Мы шли до наступления темноты, и вышли на лесную просеку. Дорога закончилась. Я еще по пути заметил, что дорога имеет немного другое направление, чем ей положено иметь, судя по карте. Это означало, что мы пропустили поворот, или пошли по другой дороге. Надо было вернуться назад, или пройти по просеке, чтобы выйти на свою дорогу.

Мы свернули налево по просеке, и пошли дальше по ней, потом, когда уже стемнело, пришлось остановиться, чтобы устроить ночлег. Развели костер, достали продукты, которые остались от обеда, и скромно поужинали. Дождь перестал, и надо было устроиться, чтобы поспать. Я устроил себе типа нар из сухих жердей, и устроился перед костром. Юре не хотелось спать, и ему никогда, по-видимому, не приходилось ночевать в тайге в таких спартанских условиях.

Летом светает рано. Я проспал несколько часов и чувствовал себя отдохнувшим. Юра так и не смог уснуть, и провел бессонную ночь у костра. Мы вскипятили чай, доели все, что у нас осталось, и пошли по просеке. Через два километра мы вышли к дому, который был отмечен на карте, и рядом с которым мы должны пройти еще вчера. Около дома был затопленный карьер, в котором когда-то давно добывали бурый железняк. Пошли по дороге дальше. Впереди было еще пятнадцать километров маршрута.

Только к вечеру мы вышли к месту сбора на автостраду. Здесь была заправка, и я сел на бордюр, снял наконец-то сапоги, и размотал портянки. Всю дорогу я проклинал изготовителей этих сапог. Каблуки у них были высокие для того чтобы ходить, и вообще они не были к этому приспособлены. Только я протянул свои уставшие ноги, подошел Юра и сказал, что подъехала машина, которая обычно паркуется на нашей базе.

Мы отправились к водителю, договорились с ним, и поехали домой. В нашем доме никого не было. Как позже оказалось, нас начали искать утром, когда мы не пришли вечером к месту сбора. Пока нас искали неизвестно где, мы с Юрой плотно поужинали, отдохнули, и когда наши спасатели приехали, мы находились в полном здравии и отличном настроении.

Все приехавшие были на нас злые, как собаки, и нам пришлось оправдываться. Главным нашим аргументом была длина маршрута. Но вскоре гнев сменился на милость и все успокоились, а нас оставили в покое.

Вскоре мы закончили все маршруты около нашей базы и переехали в небольшую деревню под городом Реж. Когда устроились в доме, я попросил нашего начальника отряда посмотреть концентрацию урана и тория в образце, который отколотил в маршруте.

Он принес спектрометр, настроил его, и оказалось, что торий в нем практически отсутствует. Это была настоящая урановая руда. Начальник меня поздравил и добавил, что меня ждет медаль за эту находку. Мне было очень приятно это слышать, я люблю медали и одну я уже получил – в армии.

Но это было только начало истории с Газетой. Продолжение наступило, когда выяснилось, что аномалия была раньше неизвестна, и можно было рассчитывать на открытия нового уранового месторождения.

Вторая Лена

Заканчивалась очередная весна, на улице было грязно, сыро и холодно. Моя жизнь бурлила и мчалась, как бурная река в половодье, и я не успевал считать свои прошедшие холостяцкие дни. На работе не стали платить заработную плату, и все мои коллеги зарабатывали себе на хлеб всякими законными, и не очень, способами. Мы с одним моим коллегой по работе начали заниматься коммерцией – покупали в одном месте, продавали в другом, а разницу клали себе в карман. Не упускали ничего, что могло бы нам принести хоть небольшой доход, и иногда в наши головы приходили остроумные и смелые идеи, которые мы немедленно воплощали в жизнь.

Мне пришла в голову идея собрать все известные мне проявления поделочных камней в Свердловской области, оформить их в виде книги, и продать книгу на работе. Я был читателем публичной библиотеки Белинского с десятого класса – с 1974 года, и постоянно там рылся, в отделе краеведения, в старых, порой еще дореволюционных изданиях, продираясь сквозь русский язык с твердыми знаками на концах слов, и старыми мерами длины, таких как сажень, аршин, версты и так далее. В них я отыскивал забытые месторождения яшмы, известняков, гипса и уральских самоцветов. Тетради, в которые я их записывал, пухли, и приходилось заводить новые.

Оказалось, что в начале прошлого века, в городе Екатеринбурге была так развита коммерция и реклама, что нам сегодня и не снилось. В многочисленных изданиях, газетах было масса фирм, всяких товариществ, кооперативов, они предлагали свои услуги, рекламировали себя, свой товар и услуги. Можно было запросто заняться плагиатом, и выручить от него деньги. В дореволюционных геологических изданиях были хорошо оформленные карты с месторождениями и проявлениями полезных ископаемых, их было достаточно много, я думаю, что больше, чем на современных геологических картах, с которыми сейчас работал в своей геологоразведочной партии.

Я скрупулезно их изучал, делал выписки и выяснял, где они находятся на современных топографических картах. Все записывал и систематизировал, и эта информация мне пригодилась, когда решил все старые и заброшенные месторождения и проявления поделочных камней объединить в своей книге.

В конце концов, я нашел на этот труд покупателя – маленькую фирму, в которой было несколько геологов со стажем. После долгой и кропотливой работы по вечерам дома, у меня получился такой кустарного вида геологический отчет из двух книг. В первой книге были проявления и старые месторождения облицовочного камня – мраморы, известняки, гипс, пироксенит, габбро, а во втором томе старые проявления и месторождения поделочных камней – яшмы, лиственита, родонита и уральских самоцветов. Все месторождения и проявления были только в Свердловской области. К соседям я не лез, и мне хватало материала по своей области. Одной яшмы в нашей Свердловской области было около ста месторождений, и мало было геологов, которые знали хоть одно.

Когда текст был готов, я отпечатал его на своей пишущей машинке «Ундервуд», и заказчик пожелал, чтобы у моего отчета все было настоящим – текст и графика. Пришлось мне взять бланк карты Свердловской области, и нанести на эту карту все объекты, которые были в моем тексте. Получился геологический отчет, в одном экземпляре, с картой. Он прошел экспертизу у одного старого, опытного геолога, и продажа состоялась. Я получил за него деньги, заплатил за половину обучения на высших инженерно-экономических курсах.

Оставшиеся деньги очень пригодились, когда уралмашевская группировка не торопилась отдать нам деньги за один дорогой кристалл, и продавец пригрозил, что нас поставит на счетчик. Мы были всего- то посредниками, и директор нашей компании попросил расплатиться моими деньгами – за продажу книги. Они лежали на счете нашей фирмы, и я с неохотой, но согласился. С продавцом мы расплатились, избежав счетчика, а когда уралмашевская группировка вернула деньги, я их забрал. Все окончилось благополучно.

На эти курсы Высшие инженерно-экономические курсы я ходил около года, и в конце получил диплом экономиста и бухгалтера. Занятия проходили в колледже Ползунова, обычно начинались в обед, и заканчивались поздно вечером. На них было очень интересно. Полдня я учился, а полдня занимался продажей, перепродажей, и еще обрабатывал вместе с отцом разные уральские поделочные камни. Работы было у меня много, деньги я получал то здесь, то там. На развлечения и женщин времени не хватало, приходилось крутиться, выворачиваться наизнанку, чтобы успеть везде.

С Леной я познакомился через газету брачных объявлений. Назначил ей первое свидание около ее дома, и пришел туда вечером, правда, без цветов. Цветы я старался на первую встречу не приносить, потому что примерно половина девушек не приходили на первое свидание, и цветы от такой наглости тут же вяли. Мне было жалко на них смотреть. Лена тоже жила в общежитии, рядом с моим семейным общежитием, откуда я ушел после развода с первой моей женой, тоже Леной. По профессии она была инженером – конструктором в одном научно-исследовательском институте. В этом институте я проработал целый год перед армией, и она мне часто говорила, чтобы я перед ее подругами не вспоминал об этом – в то время она еще ходила в школу.

Мы с ней начали встречаться, иногда она кормила меня по вечерам, в своей маленькой комнате. Я ездил каждый день после своих занятий и коммерческой деятельности домой, где жил у своих родителей, и часто приезжал уже поздно ночью. В один из дней, когда уже было поздно ехать домой, я попросился к ней переночевать. После ужина мы занялись любовью, и я попал, таким образом, в расставленные женщинами сети – стал у нее жить.

Как-то раз она призналась, позже, что если бы я еще протянул с неделю – другую, без постельных забав, мы бы расстались. Ну, что мне стоило повременить с сексом какую-то неделю? Тогда, возможно, моя последующая жизнь была бы совсем другой. Это был такого рода житейский перекресток, как в старых русских былинах и сказках, когда перед богатырем откуда-то ни возьмись, появлялся на дороге камень – направо пойдешь, или налево, и так далее…

На работе у нее, как и везде, платили зарплату редко, и непостоянно. Она, как и я, постоянно искала, где бы подработать – торговала всякой мелочью летом на улице, давала деньги в рост, короче, зарабатывала на жизнь, как могла. В такой стремительной, богатой на всякие неожиданные повороты жизни, мы прожили лето, и в начале осени она предложила мне расписаться, и построить семейную жизнь.

Я согласился, с этой замечательной ее идеей, и мы стали готовиться к свадьбе. Готовились не очень долго. Купили на рынке водки, она наготовили всяких закусок, и назначили день свадьбы. Я купил себе костюм, галстук, кожаную куртку, и позвал своего брата с женой на свадьбу. Моих родителей я поберег от свадьбы – они уже были на одной, и я считал, что второй им не надо. Лена пригласила на первую свою свадьбу родителей, которые жили где-то в Казахстане, и своих подруг.

Новый костюм мне пришлось немного ушить вечером перед свадьбой. Я старался дома, как мог, но просидел за швейной машинкой до двух часов ночи. Пока шил и нервничал перед таким важным событием, как вторая свадьба в своей еще короткой, но напряженной и богатой всякими событиями жизни, съел несколько таблеток реализаума, чтобы быть спокойным на моей, второй, по счету свадьбе. Это и погубило меня, потом.

Свадьба проходила у Лены, в общежитии. Я познакомился со своим тестем и тещей, мы вместе выпили по чарке, по другой, и потом я стал отключаться – всех событий этой ночи не помню, только отдельные моменты. Я не помню сам процесс регистрации, но помню, как мы с братом сидели в кафе, рядом с домом. И хорошо помню утро – сидел на кухне и ел пельмени. Недовольная чем-то Лена вытряхнула на меня полтазика пельменей, я сразу обиделся, и ушел на улицу. Где я был, и что там делал, я не помню, но проснулся в родительском доме, и сразу понял, что я совершил ошибку. Надо было ее немедленно исправить, не откладывая в долгий ящик.

Я сел на трамвай, и поехал к своей новой жене. Собрал там все свои вещи в сумку, и предложил ей развестись. Она не сразу согласилась, ведь после свадьбы прошла всего одна ночь. Но я был настроен решительно, и не собирался жить с ней семейной жизнью, которая началась так неудачно. На время мы оставили эту тему, и я отправился в родительский дом уже вечером. Доехал до трамвайного кольца на трамвае, а так как автобусы уже не ходили, пошел пешком. Уже выпал первый снег, был небольшой мороз, и я с тяжелой сумкой шел по темной улице. Мне надо было пройти шесть автобусных остановок, и я шел медленно со своей тяжелой сумкой, накинув капюшон куртки на голову.

Около одного перекрестка ко мне подошла молоденькая девушка, и попросила закурить. Я дал ей папиросу Беломор, и пошел дальше. До родительского дома осталось всего пять минут ходьбы, когда меня остановила целая компания подростков. Один из них попросил у меня воздуха – на сленге это означало деньги, и сразу нанес мне неожиданный удар в лицо. Я получил нокаут и свалился в сугроб. Пришел в себя через несколько минут, встал, шатаясь из сугроба, и понял, что моей сумки нет. В ней, кроме костюма, пары рубашек и золотого кольца, было несколько моих геологических отчетов, книги по геологии месторождений никеля, которые на время оставил мне оставил приятель, и все мои документы – паспорт, трудовая книжка, дипломы и удостоверения.

Из близлежащего дома вышел мужчина, и посоветовал мне позвонить в милицию. Я с трудом до нее дошел, и рассказал об ограблении. Когда милицейский уазик приехал, я с трудом им рассказал, как и где это произошло. Описать, как они выглядели, не смог – было темно, и меня так быстро выключили, что у меня не было времени их разглядывать. Милиция, правда, задержала по горячим следам несколько парней, но это оказались не те, и потом их отпустили.

Я пришёл домой, и потом восстанавливал всю зиму свои документы. Трудней всего, оказалось, было восстановить трудовую книжку – она была заполнена, и там уже был вкладыш. Я работал во многих местах, и почти все организации, где я работал, мне пришлось объехать. Полностью эта эпопея с восстановлением документов закончилась только летом. В конце весны, когда растаял снег, проходя около леса в конце одной из улиц, я нашел несколько книг по геологии никелевых месторождений. Они были мокрыми, грязными, но с автографами геологов, которые их написали. Я не стал их забирать, они так и остались лежать в этой помойке.

Лена согласилась на развод, когда я приехал к ней зимой. У нее были деньги, которые я получил за камнерезные изделия, которые дал мне на реализацию начальник партии, и мне надо было ему их вернуть. Она зашла в банк, забрала их со своего счета, и протянула их мне, и предложила мне посмотреть фильм, который был сделан на нашей свадьбе. Но я отказался: – мне и так было плохо, без этого фильма. Через несколько недель мы развелись, но не в суде, а в загсе, потому что у нас не было детей. Я снова стал свободным.

Потом мы встречались несколько раз в столовой, куда приходили обедать. Не общались, просто здоровались, как цивилизованные люди. Последний раз я ее видел в библиотеке, куда зашел, чтобы сдать книги. Я уже работал геологом, нашел свое первое урановое месторождение, и вел после работы довольно спокойную жизнь, безо всяких приключений и встреч.

Я немного чувствую виноватым перед ней, но мы оба совершили ошибки, и в результате их наша семейная жизнь кончилась, даже не успев начаться. Жизнь такая непредсказуемая штука – похожа на дорогу, с разными развилками и поворотами. Не знаешь, куда приведет тебя следующий поворот, или сделаешь ошибку, свернув не по той дороге на перекрестке.

Встречи на вокзалах и в вагонах электричек

Проснулся от того, что на мою ногу что-то упало. Я ехал в вагоне электрички к Нижнему Новгороду и мирно спал, пристроив свой рюкзак за спину, чтобы не дуло с окна и положив свои ноги на сиденье. Перегон был длинный, и я не боялся, что просплю свою станцию, она была конечной. Из Кирова я выехал поздней ночью, или слишком ранним утром, и сейчас смотрел в окно, за которым в утреннем полумраке проносились серые пейзажи. Глядеть на начинающее серое утро оказалось скучным занятием, и я постепенно уснул.

На одной моей ноге сейчас лежала шоколадная конфета. Пришлось проснуться и выяснить, кто мне ее кинул, и зачем. В соседнем купе сидела молодая девушка лет тридцати, и кроме нее, кинуть в меня конфетой было некому. За первой конфетой последовала еще конфета, потом еще, и пришлось ее съесть. Когда я съел такой вкусный и неожиданный завтрак, надо было познакомиться с такой интересной попутчицей, и я пересел в соседнее купе, к ней поближе. В вагоне кроме нас никого не было. Я спросил у нее, куда она едет. Она тоже ехала в Нижний Новгород, стала скучать, и решила разбудить меня. Как позже оказалось, у нее был полный пакет конфет, и часть их она стала кидать в меня – такая вот Снегурочка мне попалась в электричке. Девушки перед свадьбой вообще берегут слова, и она сначала молчала, предоставив мне самому выбирать тему разговора.

Я начал говорить о всякой ерунде, и постепенно перешел к самым интересным случаям в моей жизни. Ехать было еще долго, я закусывал конфетами, и не спеша рассказывал ей о своей геологической жизни. Электричка мчалась по бескрайним кировским лесам, и под стук колес она много узнала о геологах, и немного о моей жизни. Это продолжалось, наверное, часа четыре. Когда я настолько устал молоть языком, что стал рассказы прерывать долгим молчанием, она призналась мне в том, что я ей сразу понравился, и призналась мне в своей неожиданной вспыхнувшей любви, написала свой адрес в моем блокноте.

Она была не в моем вкусе, но я ей не стал говорить об этом. Некоторые ее немногочисленные фразы для меня были неприятны, особенно когда она рассказывала о людях, с которыми она была знакома. Матерных слов в ее рассказах не было, правда, но рассказы ее и характер ее мне не нравился. И я решил ей не писать.

Электричка уже катилась по пригородам Нижнего Новгорода, она отдала мне остальные конфеты, достала из другого пакета всякие кабели, наушники и прочую электронную ерунду для смартфонов. Мне они в принципе были не нужны, но на всякий пожарный случай я взял наушники и пару поводов для зарядки, чтобы ее не обижать и себя – в награду, за мои рассказы. Мы вместе вышли на вокзале, прошли по подземному переходу и расстались, навсегда. Она поехала в хостел, а я отправился за билетами на электричку, которая отправлялась через час, до города Владимира На этом наше знакомство закончилось. Этих конфет мне хватило до самой Рязани, я их ел с удовольствием, и вспоминал эту Снегурочку.

В следующей электричке мне снова повезло с попутчицей. Соседка, немолодая женщина, сказала мне пару дежурных фраз, я на них ответил, потом пересел к ней поближе, и мы провели всю дорогу за беседой. Темы для разговора возникали буквально на ровном месте, и беседа не прерывалась ни на одну минуту. Обсуждалось все, начиная с погоды, семейных отношений и спорта. Электричка до Москвы ехала около четырех часов, и этого времени хватило на то, что я устал говорить. У попутчицы такой проблемы, похоже, не возникало. Когда, наконец, народ потянулся к выходу – мы подъезжали к московскому перрону, она поблагодарила меня за общение, и мы распрощались.

Я вышел с толпой пассажиров с перрона, остановился около урны, с удовольствием закурил, и осмыслил трудное начало моего путешествия. За неполные сутки я говорил практически девять часов. Надо было в дальнейшем мне не связываться с женщинами в электричках.

Я докурил сигарету и направился в пригородные кассы за очередным билетом – мне предстояло ехать еще долго, и следующий город был Рязань. Я замолчал, надолго, и до возвращения в свой город берег слова, стараясь сохранить свой внутренний баланс, нарушенный такой интенсивной болтовней.

***

В следующей поездке я нечаянно познакомился с попутчиком: в Киров я приехал вечером, взял билет до Нового Новгорода, и пошел на свое любимое место. Оно находилось в зале ожидания прямо над железнодорожными путями, и было занято. В зале было мало пассажиров, и я сначала направился за чаем, в небольшое кафе. Девушка налила в мою походную красную кружку кипятка, положила сахар, и я уселся за столик, который постоянно занимал, когда приезжал в Киров. Мне был виден весь зал, и за моей спиной был кран с горячей водой и раковина. Иногда мне приходилось в ней купать свои жирные пальцы, которые я пачкал жареной курицей, и даже не вставал со своего стула – просто поворачивался и открывал кран.

Сегодня мне хотелось только пить, а ужинать собирался в большой столовой, рядом с вокзалом. После чая я отправился на свое обычное место – рядом с розеткой, в которой заряжал свой ненасытный смартфон. Аккумулятор в нем стоял довольно слабый, и одной зарядки мне хватало только на день. Приходилось каждый день заряжать аккумулятор, и я уже знал, где находятся розетки, на каждом вокзале, от Екатеринбурга до Смоленска.

Рядом с розеткой сидел на моем месте молодой парень с большой сумкой. Он был деревенского вида, и очень здоровый, прямо как шкаф. Я уселся с ним рядом, и попросил его разрешения воткнуть розетку блок питания. Он посторонился, я воткнул свой блок питания, и снова уселся. Мы посидели молча несколько минут, а потом начали разговор. Я всегда говорил попутчикам, что просто еду, до города, в котором еще не был, в общем, турист. А мой собеседник жил деревне в Пермском крае, и искал работу: получил приглашение от какой-то фирмы в Нижнем Новгороде, и сейчас поехал туда устраиваться.

Профессии у него не было, и он зарабатывал себе на жизнь грузчиком. Правда, от такой работы, по его словам, у него постоянно болела спина, но это было для него единственное занятие, которое приносило деньги.

Мы просидели с ним всю ночь, и он рассказывал мне всякие истории, как он живет, работает. Сначала мне было интересно слушать, но в конце я устал от его общества. Когда наша электричка подъехала к перрону, я затерялся в толпе пассажиров и поехал дальше один: – одному мне было ехать гораздо удобней, и не надо было поддерживать разговор, если попадался словоохотливый попутчик. В Нижнем Новгороде мы с ним еще встретились в пригородных кассах, но вскоре расстались, и я подумал, навсегда. Но ошибался.

Через несколько месяцев я ехал из Перми в Удмуртию, и вновь встретился с этим здоровяком. Он зашел в вагон с огромным матрасом для двуспальной кровати. Я знал, что скрутить такой матрас в рулон было очень трудно: это под силу только очень сильному человеку. А это оказался мой бывший попутчик. Мы узнали друг друга, и начали разговаривать как хорошие знакомые. Он не устроился на работу в фирму, в которую тогда ездил, и вернулся в свою деревню. Сейчас у него работа была в Перми, и он ездил туда каждую неделю. А этот матрас ему достался даром, и с ним он ехал домой. Я ему глазами указал на молодую, симпатичную даму, которая стояла рядом, и шутливо предложил ему жениться на ней, и испытать свой матрас в деле. Но знакомиться он не стал – оказался очень робким.

Так, в разговорах, прошло часа два. Он попрощался, и вышел со своим матрасом на каком-то полустанке. Я поехал дальше, и вспомнил старую, но верную поговорку, про две горы.

***

С одним парнем из Перми я ездил вместе несколько раз. Он был менеджером футбольной команды, направлялся в таком же направлении, как и я, и мы вместе ехали почти сутки – в первый раз, когда познакомились. Потом, в Ростове, мы распрощались, и разъехались в разные стороны. Мне надо было съездить к своим двоюродным братьям Таганрог, а ему надо было в Сочи. Я привык путешествовать один, и в конце путешествия стал уставать от его компании.

Через два месяца, когда я ехал с Крыма домой, снова его встретил, в том же Ростове. Тогда железнодорожная ветка проходила через кусочек украинской территории, и одна станция делилась пешеходным мостом на украинскую и российскую части. На одном конце пешеходного моста был украинский пункт пропуска, а на другом – российский. И хохлы, направляясь на рынок, который находился на российской части этого села, пересекали границу между двумя странами несколько раз в день. Интересно было на этом рынке ходить среди этих бывших советских граждан, разделенных сейчас простым пешеходным мостом. Одна пожилая украинка на этом рынке меня несколько раз называла сыночком, хотя я был ее старше на пару десятков лет, но не обижался.

На украинской части этого села я не был, и какие там были порядки, не знаю. У меня даже не смотрели паспорт, когда я с электрички шел на станцию. Правда, в один раз, когда я шел последним, российский солдат решил проверить мой рюкзак, и первое, что я из него достал, была армейская дембельская фляга, которая всегда ездила со мной – по России, и за рубежом, и в ней была вода. Когда военный увидел ее, то сразу спросил, с электрички ли я иду, и потом меня пропустил и даже не стал смотреть остальное содержимое моего рюкзака.

Мы с этим футбольным менеджером взяли билеты, и до самой Удмуртии ехали пригородными поездами вместе, почти сутки. Останавливались по пути в разных городах, ждали следующую электричку и общались. В Глазове его путешествие закончилось, и мы попрощались. Больше в этом году я никуда не ездил, а весной следующего года, когда поехал из Перми в Киров, вышел в городе Балезино – на конечной станции. Подошел к расписанию, и сразу выяснил, что дальше мне проехать на электропоезде нельзя – в расписании не было электропоезда до Кирова. Я задумался, и стал бродить взад и вперед по залу ожидания, вспоминая, как же я раньше ездил.

В зале ожидания, на одной скамейке дремал знакомый – это опять был футбольный менеджер. Я его сразу разбудил, и мы оба были рады нежданной встрече. Но он ехал обратно, в Пермь, а мне напомнил, что до Глазова мне надо было проехать на автобусе, а там снова продолжить путешествие пригородным поездом. Я простился с ним, и пошел на автобусную станцию.

Так, во встречах и расставаниях, проходили мои путешествия по стране. И если я не встречал в пути людей, мне уже знакомых, то обязательно знакомился с новыми попутчиками, и ехал с ними дальше. Но специально не знакомился – одному как-то было привычней и удобней ездить.

Воробьиные разборки

Три скворечника в одном огороде это нормально – летом в них живут разные птицы, с разными характерами. Главное, чтобы птичьи домики были подальше друг от друга. Иногда даже и не знаешь, кто в них поселиться весной, и в котором домике – может воробьиная семья, а может синицы или горихвостки. Все они летают весной и летом, трудолюбиво и сосредоточенно собирают в огороде вредителей, стараясь не мешать друг другу.

Раньше в огороде у меня был сначала один скворечник, но как-то я нашел на чердаке дома небольшой деревянный ящик. Сначала в нем лежали гвозди, потом, когда в ходе ремонта они закончились, я его разобрал и подумал, что из этих досок может получиться отличный скворечник. Зимой, когда было свободное время, я его сделал и весной повесил в огороде.

Теперь уже две пернатые семьи выводили в них своих птенцов. Я решил не останавливаться на достигнутом, и следующей зимой сделал еще один. Они располагались далеко друг от друга, и в окно из кухни было их видно – все три. За завтраком летом я всегда смотрел на кипучую деятельность обитателей этих скворечников, и мне надо было сделать еще один, четвертый – я уже нашел для него место.

Однажды весной в самом первом скворечнике пыталась поселиться горихвостка, а во втором, которых был в метрах десяти от первого, уже жили воробьи. К ним часто прилетали гости, и тогда им всем не хватало ветки над скворечником. Штук десять воробьев-гостей целыми днями чирикали, перебивая друг друга на этой ветке, и это был настоящий шумный воробьиный базар.

Когда настоящая певица, горихвостка, решила поселиться рядом с ними, это не понравилось всей многочисленной воробьиной шайке, и я стал свидетелем птичьей разборки. Выглядело это так: вся воробьиная стая уселась на ветки над скворечником, который облюбовала для себя горихвостка и подняла такой шум, что я вышел в огород посмотреть, что это там случилось. Оказалось, что воробьи выселяют горихвостку. Она терпела этот шум, сколько могла, но потом улетела – навсегда, искать более спокойное и тихое место, подальше от таких шумных и склочных соседей, какими оказались эти воробьи.

Наверное, характер у птиц, как у людей тоже бывает разный – иногда живет спокойная трудолюбивая воробьиная семья, а иногда живут такие наглые и шумные воробьи, что только диву даешься.

Волшебные очки

Получив в одной из банков распечатку, в которой были условия по вкладу, я вышел с моим приятелем на улицу и стал ее внимательно читать. Процентная ставка была хорошей, и я решил положить в этот банк остатки моей получки, сунул лист бумаги в карман и сказал приятелю, что банк хороший, и ставка по депозиту выше, чем у банков, в которых я уже побывал. Он сразу поинтересовался, прочитал ли я строчки, которые были внизу листа. Они были напечатаны таким мелким шрифтом, что я даже не попытался этого сделать – у меня стало ухудшаться зрение, и такой мелкий шрифт мог прочитать только с лупой.

Дома я достал лупу и наконец, прочитал эти строки в нижней части листа. Там была указана эффективная ставка, которая была низкой и какое-то условие, которое мне сразу не понравилось. Открывать депозит я сразу раздумал и стал размышлять о том, что мне надо завести очки, чтобы читать такую полезную информацию. Очки я прежде не носил никогда, даже солнцезащитные, – мне не нравилось носить на носу это приспособление, – я отлично обходился без него. Кроме того, мне не нравилось беседовать с обладателями этих очков – я не видел глаз собеседника, только черные линзы очков, и постоянно думал, куда на самом деле смотрят его глаза – на меня, на других людей или окрестности. Как правило, беседа быстро кончалась или оказывалась скомканной.

Солнцезащитные очки мне попадались на каждом шагу – видимо, их постоянно теряли владельцы. Даже зимой, когда катался на лыжах, мне попадались такие очки, не говоря о лете. Я их подбирал, дома примеривал, а потом складывал на книжную полку. Они там лежали долгие годы, ждали, когда я их, наконец, одену. Но я их так и не одел, ни одной пары, хотя перед очередным летом готовился к этому событию – протирал их, мерял перед зеркалом, и клал на место – до следующей весны.

Но обычные очки мне нравились. Девушки, которые их носили, снимали их перед поцелуями, и у них без очков был такой скромный и беззащитный вид, что сердце замирало. Некоторым просто шли очки, и поэтому они носили очки с простыми стеклами. Мне нужны были очки, чтобы пользоваться ими на работе и дома. И я отправился к врачу, чтобы узнать, какие мне линзы нужны.

В поликлинике было масса народа, но я встал в очередь и терпеливо простоял в ней полчаса. С талоном к окулисту я попал только после обеда. Зашел в кабинет, меня усадили на стул, предложили сначала закрыть один глаз, прочитать буквы, а потом другой. Мой левый глаз был как у орла – я видел все буквы на этом плакате, но правым я видел только четвертую строчку.

Врач посветил мне лампочкой сначала в один глаз, потом в другой, потом достал небольшой ящик с разными линзами и стал их менять, когда я говорил ему о том, что вижу еще хуже. Процедура закончилась только тогда, когда врач мне подобрала пару линз, в которых я чувствовал себя орлом – в них я видел все, даже сквозь стену кабинета и пол, не говоря о строчках, напечатанным мелким шрифтом. Пораженным таким эффектом, я стал разглядывать пол, сквозь который увидел гардероб на первом этаже с очередью, потом уставился на стенку во врачебном кабинете, и увидел за ней пациента, в глаза которого через какое-то устройство смотрела медсестра, и светила при этом ему в зрачки лампочкой.

Врач спросила, как я чувствую, в этих линзах. Я не мог ответить, только кивнул головой, и сразу подумал, что эти волшебные линзы надо немедленно выкрасть. Снял оправу с лицами, посмотрел в окно и спросил, что это на улице случилось, – такое непонятное. Врач посмотрела в окно, и я сразу же вытащил линзы из оправы и засунул их в карман рубашки. За окном была обычная весенняя погода – светило солнце, и порхали по ветвям тополя воробьи. Девушка врач повернулась ко мне, и я тогда сказал, что у меня разболелась голова, и я должен уйти, немедленно. Потом сунул пустую оправу в ящик, поднялся и вышел из кабинета.

Дома я сел, достал интересные линзы из кармана и положил их на стол. Это на вид были обычные стекляшки, с указаниями, сколько диоптрий на каждой, и я записал их на листке бумаги. Затем вынул из солнцезащитных очков линзы и при помощи скотча прикрепил украденные линзы к пустой оправе. Надел волшебные очки и стал рассматривать все вокруг. Стены и пол не были теперь помехой: сквозь стены я мог рассматривать улицу, а сквозь пол мне виден был подвал дома и все предметы, которые в нем находились.

Я достал с полки хрусталь, берилл, аметист и пошел в подвал. Открыл дверь, за которой был земляной пол, с трубами отопления и трубой, по которой поступала вода из скважины. В одном углу подвала была небольшая ямка, куда я бросил хрусталь с аметистом и бериллом. Затем закопал их лопаткой и представил себе, что у меня в подвале находиться небольшой занорыш с драгоценными камнями, который надо увидеть через слой земли. Я надел волшебные очки, посмотрел на земляной пол и сразу их обнаружил. Хрусталь светился, как светлячок бледным холодновато-белым свечением, а берилл был как светлячок с зеленоватым оттенком. Аметист был голубовато – фиолетовым светлячком. У меня от счастья закружилась голова – теперь я мог найти любой драгоценный камень, даже не наклоняясь, не говоря о том, что мне не надо копать разведочные шурфы и канавы.

Осталось только выяснить, могу ли я в этих очках видеть благородные металлы – золото, или платину или изделия из них. Но золота и платины дома у меня не было, не было даже серебра. Надо было попросить какие-нибудь золотые сережки у соседки и попробовать найти их под слоем земли.

Но за поиски драгоценных камней можно было отправиться хоть сейчас. Я достал из книжного шкафа мои тетради и начал листать страницы, куда можно было отправиться. Нашел самое близкое от дома место – в четырех километрах находились копи, на которых раньше находили рубин, изумруды и хризолиты. Вечером я положил в рюкзак лопату, обед и мешочки для кристаллов, а утром оправился в путь. Волшебные очки в удобном кожаном футляре находились во внутреннем кармане, который я пришил к штормовке накануне вечером и я их надел уже в лесу.

Глухарь

На берегу реки Чердынь прожили недели две. Я пару раз пытался поймать какую-либо рыбу, рассчитывал вообще-то на щуку. У меня был спиннинг, но пока не везло. Как-то раз я заметил на елке близи кухни крупную птицу. Выяснилось, что это рябчик. На базе были две пристрелянные две пневматические винтовки, такие же, как в тирах, и солидный запас спортивных пуль к ним. Принес одну и принялся за охоту.

Охотником я никогда не был. Повадки и привычки, диких зверей и птиц не знал. Больше знал про рыб, как их ловить и где, потому что отец у меня был любителем рыбной ловли, и постоянно брал меня и брата с собой на рыбалку. На Визовском пруду у него была лодка, и я часто бывал на рыбалке – и зимой и летом. Но ружья у него не было, и охота его не интересовала. Так бы и оставался бы лохом в охоте, если бы не эти пневматические винтовки. Оказалось, что рябчика довольно легко застрелить из этой винтовки даже с тридцати метров. Главное было в него попасть.

В армии я стрелял из автомата каждую неделю два года и научился хорошо стрелять. Поэтому легко застрелил неосторожного первого рябчика, который уселся прямо у нашей кухни на сухой елке. На вкус он оказался очень вкусным, но маленьким. Чтобы сварить суп для нашей бригады из нескольких человек, надо было два – три рябчика минимум. Если бы стая рябчиков после удачного выстрела не улетала, можно было настрелять дичь за считанные минуты на обед, или ужин. Но они редко оставались на месте, после того, как теряли одного из своих товарищей. А найти их вновь было непросто. Пришлось сделать манок из стержня для шариковой ручки.

Охота на рябчиков с пневматическим оружием оказалось очень увлекательным занятием. Даже лучше чем ловля хариусов, когда эта рыба вдруг неожиданно и резко хватает муху. Я бы не советовал сердечникам заниматься ловлей этой рыбы. Даже у меня сердце было готово выпрыгнуть из груди, когда она клевала. А ловил еще некрупных рыб – на перекатах небольшой речки недалеко от Екатеринбурга. До более крупных особей так и не добрался. Хариусов длиной с мою руку заметил перед самым отъездом в глубоком омуте. Вода в омуте была чистой и на дне шевелила плавниками целая стая этих рыб. Я оставил их на потом.

Манок оказался примитивным и не очень привлекал рябчиков. Но они откликались издали на свист и, подлетая, или подходя пешком, начинали сомневаться. Ходили кругами метрах в двадцати. Как только попадали мне на мушку, раздавался выстрел. Но заняться этим увлекательным делом мешала работа. Пришлось брать винтовку с собой. Один раз по пути на магнитную аномалию я услышал свист рябчика, и когда с первого раза промахнулся, то чуть не заблудился из-за этого рябчика. Он увел меня далеко от просеки, по которой мы с геофизиком шли на работу и, когда его, наконец, я застрелил, то понял, что не знаю, куда идти обратно. Солнца не было, стоял пасмурный день, и компаса у меня не было. И я начал орать во все горло. Потом услышал далекий окрик и вышел минут через двадцать к Александру, так звали геофизика. Это был для меня урок.

В этом сезоне часто приносил дичь. Она нам заменяла тушенку. Кроме того, это было увлекательное занятие. Было много интересных случаев в ходе такой охоты. Так как выстрела из пневматической винтовки почти н слышно, то рябчик после первого выстрела не улетал. Можно было стрелять по нему, пока не надоест. Один раз выстрелил по рябчику, который сидел в метрах десяти от меня раз десять, пока не выяснил, на сколько нужно было опустить прицельную планку. Прицельная планка сбилась, пока я за ним лез через мелкий березняк. В другой раз целая стая рябчиков уселась на нашу палатку ранним утром. А винтовку куда-то засунули, и пока ее нашли под спальными мешками, было уже поздно.

Однажды я ползком крался на свист рябчика, и винтовка была на локте. Так всегда ползал в армии с автоматом. Полз, а тем временем рябчик шел ко мне пешком. Мы увидели друг друга одновременно, и расстояние между нами было метра полтора. Я опешил на секунду от неожиданной встречи, и рябчик улетел.

Через некоторое время все магнитные аномалии были проверены, и нашему отряду пришлось сменить район работ. Надо было переехать на десять километров вниз по течению. Мы сколотили плоты, погрузились на них вместе с вещами и приборами, и поплыли. На новом месте обнаружилась рыба, и я тотчас поймал на спиннинг большую щуку. А дикого зверья тут было еще больше.

Однажды мы не могли заснуть от голоса росомахи, коренного обитателя этого леса. Более страшных и ужасных звуков я не слышал ни в одном фильме ужасов. Она кричала ночи три подряд, стараясь нас прогнать со своей территории, но мы не уходили, и она перестала нас пугать своими ночными криками.

Шли дни, мы находили эпицентры магнитных аномалий, бурили с братом вручную скважины, отбирали керн на пробы, и я еще мыл серые шлихи в многочисленных ручьях на минералы – спутники алмазов. И вот настал день, когда все магнитные аномалии были найдены, со всех были отобраны пробы, и можно было перебираться на свою базу.

Собрали большой плот, поставили на нем палатку, погрузили все наше имущество, и отправились в путь. Нам надо было проплыть по течению несколько дней и выйти у узкоколейки. Я сколотил небольшой плотик, метр на метр, и когда мы отплыли, стал на этом плотике печь лепешки – типа оладий. Напек целое ведро. Но так как оладьи уничтожались сразу, то запаса сделать не удалось. Я плыл на носу плота. Прямо передо мной на сковороде изготовлялись под моим внимательным взором лепешки, справа лежала винтовка, а слева спиннинг. В свободные от изготовления лепешек секунды, я кидал в реку блесну, или свистел в манок с винтовкой в руках. Но не удавалось ни поймать рыбу, ни подстрелить рябчика.

На второй день сплава заглянул в карту и выяснил, что река начинает петлять, образуя меандры. Течение становиться медленным, и, если вот здесь выйти, то через метров двести можно опять сесть на плот, но будет часа три на поиски дичи. Я так и сделал. Вылез на намеченной просеке и не спеша побрел через заболоченную пойму с винтовкой на плече и манком в зубах.

Стоял август, было еще тепло. Я шел в полной тишине по этой заросшей багульником и голубикой просеке в полной гармонии с собой и окружающим меня миром. Вдруг немного позади меня раздался страшный шум – трещали мелкие деревья, кустарники, с громким шелестом ломилась трава и слышался громкий плеск воды. Я остановился, ни жив, ни мертв. В голове была одна мысль, что напоролся на медведя, а из оружия у меня на плече пневматическая винтовка, из которой обычно стреляют в тире, а на поясе лишь один охотничий нож, слишком маленький для медведя.

С этой мыслью я начал поворачивать голову, готовый увидеть медведя, и приготовился к самому страшному.

По болоту слева от меня, метрах в десяти сзади, разбегался перед полетом огромный черный глухарь. Он махал своими крыльями и создавал такой шум, что я буквально впал в ступор. Стоял и смотрел на него, пока он не улетел. Потом стал приходить в себя. Закурил, присел на какую-то корягу и стал успокаиваться. Ни об какой – то охоте я уже не помышлял. Вышел на берег реки и стал ждать родной плот.

Горихвостки

Весной, когда в огороде устанавливалась теплая погода, пустые скворечники в нем сразу занимали мои пернатые помощники и выводили там свое потомство. Скворцов никогда я не видел, наверное, их у нас было мало, а птичьи домики обычно занимали воробьи, горихвостки и синицы. Это были маленькие птички с розовыми грудками, летали весь день по огородам они очень быстро, но любили утром и вечером забраться повыше, на какой-нибудь столб, или высокое дерево и петь оттуда на всю округу. Как только я слышал пение птицы, уже не сомневался, что поет горихвостка и начинал ее искать. Она, как правило, быстро находилась – на столбе, или на высокой крыше.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.