Город Не/Счастья
Илья Квочкин

Корректор Александра Приданникова

Дизайнер обложки Клавдия Шильденко

Иллюстратор Das_Xenon

© Илья Квочкин, 2024

© Клавдия Шильденко, дизайн обложки, 2024

© Das_Xenon, иллюстрации, 2024

ISBN 978-5-0062-7136-4

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Часть первая. Корпорация «Мор»

1. Ошибки

– Мама, мама, пусть она перестанет, пусть собачка перестанет!

Пронзительный детский голосок верещал так отчетливо, будто наяву. Мурашки пробежали вдоль позвоночника, и Жу содрогнулась.

– Пусть она перестанет, пожалуйста! Пожалуйста…

Она слабо стукнула ладонью по виску, и воспоминание растворилось. Жу осторожно скользнула взглядом по сторонам, поправляя длинные волосы. Никто из сидевших за столом не повернулся к ней, никто больше не слышал отчаянного крика. Планерка продолжалась.

– Пожалуйста, коллеги, повнимательнее, – причитал начальник отдела по связям с общественностью. – У нас тут… – Он ослабил ворот плохо выглаженной рубашки и потер шею, подбирая подходящий термин. Катастрофа? Полный провал? Бедствие, каких не видело министерство со времен войны? – У нас тут очень-очень большая неприятность.

Жу не удержалась и тихо фыркнула. «Неприятность»! Стоило ли собирать всех в такую рань из-за «неприятности»? Говорил бы прямо: «Ребята, министр идет на дно, и мы вместе с ней».

– Коллеги, рейтинг госпожи министра опустился до минимума за последние пятнадцать лет, и мы…

Жу снова отключилась. Какой смысл слушать по десять раз то, что весь Новополис и так уже знает? Она подперла кулаком подбородок и зевнула. Из-за чужих оплошностей придется оставаться допоздна, а то и в выходные! Пару лет назад она бы обрадовалась свалившейся на голову работе, но сейчас… Плохой сон, плохое питание, отдыха совсем нет. Теперь еще и «неприятность». Неудивительно, что старые кошмары начинают доставать наяву. Жу поерзала на стуле, вытянув под столом затекшие ноги, и неудобный корпоративный костюм зашуршал, возмущенный подобными вольностями.

Она выглянула в окно, чтобы отвлечься. Где-то на горизонте, заслоняя восходящее солнце, собирались розовые тучи. Установки Станции контроля погоды готовились перехватить и рассеять их на подлете к Полису – городу, который минуют ненастья.

А жаль! Дождь бы сейчас не помешал. Так ей, по крайней мере, казалось. Из-за усталости она плохо различала тонкую грань между реальностью и сном.

Реальный дождь несет сырость, грязь, и никакого больше смысла в нем нет. Попади она под настоящий осенний ливень, Жу подхватила бы простуду, и только. Но символический дождь в ее фантазиях омывал, очищал и нес перемены. Ради перемен она не боялась промочить ноги. Жу хотелось отделиться от всего, что ее окружало. Она чувствовала, будто тело облепила куча пиявок вперемешку с землей, опавшими листьями и прочим мусором. Вот бы стряхнуть их, смыть и растоптать! Вернуть полную сил Жу, которая хваталась за любую работу и не мучилась от бессонницы.

Она приосанилась под довольное поскрипывание приталенного костюма. Начальник смотрел прямо на нее. Только не закрывать глаза, только не закрывать глаза… Начальник упорно не отворачивался, а веки тяжелели и пытались сомкнуться во что бы то ни стало. Жу бросила остатки сил измученного организма на то, чтобы не опустить их, а потому забыла про все остальное. Рот открылся сам по себе, и Жу вдруг осознала, что зевает. Вовремя спохватившись, она прикусила костяшку указательного пальца и придала лицу такой вид, будто ее ужасает то, что произошло с министром.

– Нам необходимо повысить эффективность работы с прессой и общественностью, – продолжал начальник. – Вести более агрессивную политику, принять решительные и молниеносные меры. Решительные и молниеносные! – Он достал носовой платок и смахнул капли пота с глубоких залысин. – Итак, мы разделимся на три оперативные группы, создадим рабочую комиссию и…

Жу водила пальцем по ободку пустого кофейного стаканчика. Неужели это не могло подождать до восьми? Ну кто собирает людей в пять утра, чтобы рассказать, чем они будут заниматься завтра после обеда?! Окажись она на месте начальника, изощренные пытки, вроде бесконечных пустых планерок, канули бы в небытие, зато результаты, наоборот, поползли бы в гору. Секрет был прост: заставить остальной отдел трудиться так же, как сама Жу трудилась с первого дня в министерстве, и все. Она посмотрела на коллегу напротив, который отыскал на широком столе зала совещаний какую-то крошку и теперь лениво пинал ее пальцами, как мяч. Этим же он занимался и в рабочее время, за каким бы столом ни сидел. Удивительно, откуда брались эти крошки?! Жу решила, что уволит лентяя на следующий день, как станет во главе отдела.

Она бросила полный сочувствия взгляд на распинающегося начальника. Может быть, он и не виноват. Конечно, совещание ведь нужно не ее непосредственному руководителю, а кому-то сверху. Да и в остальных трех министерствах, наверное, такие же порядки. Иначе нельзя. Какое там в Полисе население? Двадцать пять миллионов? Тридцать? Вместе с Кромью и вовсе больше шестидесяти. Неповоротливая махина, словно океанский лайнер. Естественно, управлять им чуточку сложнее, чем одноместной моторной лодкой. Но почему страдать от этого должна Жу?!

Она прикрыла глаза и тихонько замычала простую мелодию. Этот звук успокаивал, и Жу было плевать, что соседи слева или справа могут ее услышать. Уж если за песни начнут порицать даже в министерстве Мира, храме музыки, то Полис обречен!

Планерка закончилась, и все потянулись к выходу. Жу брела в хвосте, погруженная в тяжелые мысли.

– Жу, на секундочку, – подозвал ее начальник.

Он закрыл стеклянную дверь и отвел Жу в сторону. Коллеги разошлись по местам, но приступать к работе не спешили. Прозрачные стены не пропускали звук, так что им приходилось довольствоваться видом. Но хоть какое-то развлечение! Казалось бы, в министерстве Мира зрелищ с избытком: постоянные концерты министра, гастроли, благотворительные туры. Но это развлечения обывателей. Для работников по другую сторону министерских кулис концерты быстро становились рутиной. А вот то, что начальник отдела решил поговорить с Жу за закрытыми дверьми, – это необычно. С чего он вдруг? И что хочет обсудить? Голодные до всего необычного коллеги будут перебирать версии минимум неделю. Жу задумалась, какую небылицу им скормить, когда пристанут с расспросами.

– Ситуация серьезная, – начальник перешел к делу. – Госпожа Иллойа попалась на плагиате, рейтинги обрушились. И не просто обрушились, а продолжают обрушаться. А провал министра – это провал всего министерства и города в целом.

Жу поджала губы, с трудом сдерживая раздражение. Он что, пересказывал речь, с которой минуту назад выступал перед отделом? Этого еще не хватало. Вот же зануда!

– Мне там отчет делать надо… – она запнулась, попытавшись вспомнить, какой именно отчет должна делать.

– Да-да, секунду. – Начальник подбоченился, вновь вытянул руки по швам, потом сложил их на груди. Потом посмотрел в окно на тучи. – Знаешь, что такое громоотвод?

– Более-менее. А что?

– Да нет, ничего, ничего, забудь. – Он замотал головой и, собравшись с духом, продолжил: – То, что песня оказалась плагиатом, – ошибка. Машина ошиблась, схватила не тот алгоритм, не проверила на плагиат. Несчастный случай. Разумеется, это не вина министра. Она просто исполнила песню, которую для нее написали. Понимаешь?

– Допустим.

Жу нахмурилась. Почему начальник пытался оправдать министра перед ней? Почему его голос звучал заискивающим, почти извиняющимся?

– Мы-то знаем, что это невинный просчет кого-то из авторов или инженеров-композиторов, но избирателей не волнуют такие мелочи. До тех пор, пока виновный не понесет наказания, рейтинг министра нам не поднять. Понимаешь?

– Допустим.

– Вот. Хорошо. – Начальник достал из внутреннего кармана пиджака мятый носовой платок и обтер вспотевший лоб. – И что же нам делать, как думаешь?

– Ну… – Жу переступила с ноги на ногу, надула щеки, почесала кончик острого носа. – Надо отвести удар от Иллойи. Найти крайнего и скормить его прессе. Как вариант.

Ей даже на секунду стало жаль этого безымянного бедолагу, который мог бы стать несправедливой жертвой ее предложения, но она быстро подавила это чувство. Жизнь штука простая: есть те, кто выигрывают, и те, кто проигрывают. А все остальное не важно.

– Но?

– Но авторов выгонять нельзя, они слишком ценные. К тому же, если выгоним одного, это даст сигнал остальным. Конкурентам станет легче их переманить. Нужно выбрать человека из другого отдела – не очень значимого, но и не совсем бесполезного – и повесить все ошибки на него. – Жу хихикнула. – А если будет возмущаться, выставить его вредителем-диверсантом.

– Правильно, правильно… Вот и совет директоров так подумал. Поэтому мы приняли тяжелое решение… – Он сделал паузу и многозначительно поднял бровь.

До Жу начало доходить.

– В смысле?

– Понимаешь…

– Нет, не понимаю. Серьезно? Я? Из всего министерства одна я?

– Если правильно провести кампанию, хватит и одного человека. – Он пожал плечами. – Сама знаешь.

– Да какая мне… – Она набрала воздух в легкие и медленно выпустила его через ноздри. Дыхательная гимнастика не помогла, Жу затараторила еще быстрее: – Погодите, так нельзя. Дайте хотя бы поговорить с Иллойей.

– Госпожа министр в курсе ситуации. – Начальник снова достал платок, помял его в руках и быстро сунул обратно. – Жу… так надо, извини.

– Да вы чего? Почему я? Кто так решил? Почему я-то вдруг?

– Это было тяжелое решение, но ты моложе всех, пришла к нам последней. Кто пришел последним, тот и уходит первым, таков порядок. К тому же у других семьи. Неправильно поступать так с теми, кто уже много лет…

– Ага, а со мной правильно?!

– Говори тише.

– Да-да, так я и поверила! Семьи и стаж. Ну да. Где же ваша суперспециалистка, – Жу закатила глаза, – по работе с межминистерскими институтами? Не знаете? Никто не знает, она же хорошо если раз в месяц покажется, а то и реже.

– Она внештатный…

– А вон тот дурачок, – Жу выставила руку в сторону одного из коллег, которые притворялись, что не обращают внимания на скандал, – вообще ничего не делает. Сидит целыми сутками, залипает в тотализатор. И ладно бы выигрывал, но он настолько тупой, что проигрывает девять ставок из десяти.

– Не усложняй, пожалуйста.

– Ну да, он же ваш племянник, кажется? Какое совпадение!

– А про тотализатор ты…

– Ага. Теперь хоть знать будете, куда деваются деньги с вашего счета. – Она окинула отдел злым взглядом. – Здесь есть хоть кто-то, кто родился не в одном из пяти центральных районов Полиса? Дайте подумать… А, да, есть: я! И кого же мы выкинем при первой возможности?

– Не усложняй, все не так. И говори тише.

– Что значит «не усложняй»? Никто не поверит, что я подсунула Иллойе плагиат! Это бред. Я даже не имею отношения к композиторскому отделу! Почему не сделать крайними их?

– Говори тише. Ты сама сказала почему.

– Это бред! – не унималась Жу.

– Жу. Напишешь заявление, уйдешь по-хорошему – получишь хороший расчет.

– Какая разница, если вы свалите на меня косяк авторов? Это, что ли, «по-хорошему»? Я же с такой статьей не найду работу.

– Есть много мест…

Неловкая пауза. Они оба понимали, что Жу имела в виду такую работу. Работу в одном из четырех министерств, правящих городом. Работу мечты, которой дорожат, ведь второго шанса не бывает ни для кого. Уж точно не для тех, кто обвалил рейтинг министра почти на двадцать пунктов.

– Будешь скандалить – получишь скандал, – начальник поднял бровь и попытался изобразить строгость в голосе.

Он выдавал афоризмы с завидной частотой. Коллеги всегда над ним подшучивали. Мягкий, нерешительный, податливый, как глина. Травоядное, неизвестно как забравшееся в иерархию хищников. И вот травоядное выставляет ее за порог. От этой мысли становилось еще обиднее. Наверняка совет директоров выбирал, какой отдел предоставит жертву на закланье, и мягкость начальника связей с общественностью сыграла в их выборе не последнюю роль.

– А ты уверена, что это не ты сделала? Учитывая трудности с… памятью? – Он поднял и вторую бровь.

Ну это уже низость.

– Ну это уже низость! Не думала, что вы опуститесь до такого.

Голова ее беспокоила, это правда. Прошлое представлялось огромной мозаикой: некоторые кусочки стояли на своих местах, но тех, которые отсутствовали или не подходили, набиралось столько, что невозможно было угадать, что изображено на полной картине. Но провалы не касались кратковременной памяти и никак не влияли на работу. Они лишь выщербили детство. Никто бы и не узнал о ее проблемах с памятью, если бы начальник не подсмотрел случайно в ее медицинской карте. С тех пор у коллег появилась еще одна тема для обсуждения, а у Жу – еще одна причина их недолюбливать. Она думала, хуже насмешек из старшей школы быть ничего не может, но оказалось, что может: когда ее проблемы обсуждают по-взрослому, всерьез, шушукаясь за спиной и бросая косые взгляды.

– Это самая жалкая попытка внушить мне ложные воспоминания, которую я когда-либо видела. А я их, поверьте, повидала немало.

– Послушай, я выбил тебе пособие на несколько лет вперед. Но если продолжишь хамить, можешь остаться вообще без всего.

Без всего… Он уже оставил ее без всего. Пособие – как стакан воды в пустыне, поданный человеком, который выгоняет из оазиса. Конечно, начальник, как и все здесь, родом из центра Полиса. Он не жил на границе с Кромью, скорее всего, и не бывал там никогда. Он не поймет. Жу обессиленно уронила голову на грудь.

– Тебе есть еще, что сказать?

Она хмыкнула, пожала плечами, развернулась и рывком открыла дверь. Коллеги, как один, отвели глаза и притворились, что заняты работой. Тихие неловкие покашливания. Два ряда столов, между которыми предстояло пройти тропой забвения.

Жу обернулась к начальнику и прищурилась.

– Хотя, знаете, я все-таки скажу!..

2. Новополис

– Мама, мама, пусть она перестанет, пусть собачка перестанет! Пожалуйста!..

Жу ударила ладонью по виску. Детский голос притих на мгновение, но затем вернулся вместе с непрошеными воспоминаниями.

Она сидит на стуле за кухонным столом и наблюдает, как мать замешивает тесто для вишневого или яблочного пирога. Свет заливает маленькую кухоньку, солнечные лучи играют на стеклянной утвари, отправляя зайчиков плясать по стенам. «Жу, пойдем играть с нами!» – кричат ей зайчики. Жу улыбается и болтает ногами в воздухе. Занимается рассвет нового дня, и она чувствует себя счастливой.

Но вот зайчики прячутся по углам, темное пятно падает на дом. Поднимается сильный южный ветер и гонит удушливые облака смога на север. Очистные установки Станции контроля и управления погодой не справляются, и у Жу начинает першить в горле. Это чувство останется с ней на всю жизнь, и много лет спустя она все так же будет тихонько покашливать, вспоминая старый дом.

Жу схватилась рукой за горло. Сияющие высотки за окном вагона аэропоезда сменились зданиями ниже и скромнее. Она недовольно скривилась и отвела взгляд.

Многие, кто перебирался в центр с окраин, оставались чужаками. Словно рыбы, выпрыгнувшие из пруда на сушу, они задыхались на раскаленной мостовой, выпучив округлившиеся глаза на незнакомый, враждебный мир. Но не Жу. В окружении блестящих стеклянных глыб, ночных огней и шумной толпы был ее дом. Все, что осталось в ней от маленькой девочки с окраины, – это воспоминания. Немногие сцены и образы из прошлого, которые никак не стирались окончательно.

Но аэропоезд нес ее прочь от центра. Прочь от нового дома и новой жизни в сторону дома старого, и злосчастное детское воспоминание не удавалось отогнать привычным ударом ладони по виску.

– Мама, мама, пусть собачка перестанет!

– Жу!

Голос матери звучит откуда-то издалека, перекрывает собачий лай. Шершавая кора впивается в щеку, холодный пот стекает по спине, пальцы онемели и скоро отпустят ствол дерева.

– Жу! Ты слышишь меня? Не стой столбом!

В видение из прошлого ворвался сердитый скрипучий голос из настоящего. Жу открыла глаза и встретилась взглядом с круглым, словно мячик, старичком. Он хмурил густые брови и притопывал ногой в лакированном ботинке.

– Закуски. Ну? Давай, давай, шевелись.

Реальность оказалась едва ли лучше воспоминаний. Она взяла поднос из рук «мячика», натянула фальшивую улыбку и открыла дверь панорамного вагона.

Изнутри, у самого входа, стояла парочка пассажиров, которая хлестнула ее по щекам заливистым хохотом. После увольнения Жу казалось, что все вокруг только и обсуждают ее провал, шепчутся за спиной, смеются в лицо, обращаются с ней как с изгоем и неудачницей. Но нет, парочка даже не повернулась в ее сторону, когда Жу проходила мимо с подносом. Может, все и знали ее бывшего работодателя, но вряд ли кто-то мог узнать саму Жу в лицо. Тем более в забитом туристами экскурсионном поезде.

Она медленно двинулась вглубь вагона, лавируя между группками изящно одетых скучающих людей. Одни тихо переговаривались, наполовину прикрыв глаза, другие потягивали шампанское в одиночестве. В дальнем углу вагона гид собрал вокруг себя группу пожилых туристов и что-то им рассказывал. Он бодро размахивал руками, то и дело сдувая со лба прядь светлых кудрявых волос.

В вагоне только пол не был прозрачным. Стены и потолок накрывали людей цельным коробом сверхпрочного пластика. Жу нравились такие стоячие экскурсионные вагоны. По крайней мере, в те времена, когда ей самой приносили напитки на подносе. В последний раз она бывала в подобном вагоне не в качестве официантки еще во время командировки в Северопорт. Она сопровождала Иллойу в составе делегации Новополиса. Тогда Жу была полна оптимизма: сама министр Мира Иллойа перекинулась с ней парой слов за бокалом шампанского. Будущее казалось безоблачным.

– Надо было самой уходить раньше, – с досадой пробормотала Жу.

Работодатели заботились о репутации. Предатели и шпионы никому не были нужны. А предателей министра Мира будут сторониться, как в древние времена обходили прокаженных. И неважно, правда она совершила предательство или нет, – слухи быстро расползаются по Полису. А учитывая, чем прославился ее отец, Жу еще повезло, что она осталась на свободе.

Зачем только мать заставила ее пойти на хор? Музыка вторглась в беззаботное детство и стала катализатором, запустившим цепочку неизбежных событий. С музыки все и началось. Хор будто поставил Жу на рельсы и дал пинка. И она покатилась: ни влево, ни вправо не свернуть вплоть до самого министерства Мира. И зачем только мать записала ее на хор?!

Жу сделала круг по вагону и пристроилась у прозрачной стены, как раз когда поезд проносился по мосту через широкую реку. Она посмотрела на водную гладь, и голова закружилась.

– Ну привет. Отдыхаешь? – Гид незаметно подошел со спины. – Знаешь, откуда эти? – Он слегка кивнул в сторону туристов, которых развлекал минуту назад.

В ответ на первый вопрос Жу только фыркнула. Второй и вовсе пропустила мимо ушей.

– Из Северопорта. – Гид наклонился и заговорщически понизил голос. – Ты представляешь? И что мне рассказывать? Посмотрите налево – это воронки от ваших снарядов. Посмотрите направо – чудесное здание… было. Ваши головорезы разрушили его пятнадцать лет назад. – Он оглянулся и, поймав взгляд пожилого туриста, расплылся в улыбке. – Сволочи.

– А тебе не все равно, кто платит?

– Нет, ну обидно, знаешь ли. – Он подождал, пока один из пассажиров поставит пустой бокал на поднос Жу и отойдет. – Вообще-то, это и так наши денежки по праву. – Он уперся рукой в бок. – Сидят они, значит, такие красивые, у моря, ничего не делают, только нас обдирают пошлинами своими. А мы отказались платить – получите войну.

Жу пожала плечами и снова выглянула наружу. Поезд мчался сквозь плотную застройку. Не самый красивый район: старые типовые многоэтажки, маленькие квартиры, тонкие стены.

– А тебе все равно, я не понял? – Гид вдруг перестал улыбаться. – Знаешь, сколько людей пострадало из-за этих северных уродов?

– Ты, что ли, пострадал? – усмехнулась она. – Тебе тогда и двадцати не было.

– Да, я, что ли. – Он вытянулся в струну и перешел с тихого шепота на громкий: – Представь себе, если город воюет, то туристов как-то сильно меньше делается. Я так первой работы лишился.

– Ну да, ну да. Припоминаю толпы голодных экскурсоводов. – Она закатила глаза. – Главные жертвы войны.

– Вот зачем ты так? – Гид насупился. – Тогда всем плохо пришлось. Отец тоже чуть не остался без работы.

– А мой погиб.

Гид на мгновение нахмурился. Он открыл рот, чтобы что-то добавить, но потом передумал. Вместо этого почесал подбородок, буркнул что-то неразборчивое и шагнул к центру вагона.

Жу усмехнулась. Он был неплохим парнем. Стоило бы, наконец, выучить, как его зовут. Она еще и двух недель не отработала с ним в одном поезде, а уже узнала о Новополисе больше, чем за все школьные годы. И все-таки порой Жу специально заводила такие разговоры, чтобы вывести его из себя или смутить. Не так уж и много развлечений у нее оставалось.

– Дамы и господа, минуточку внимания! – Гид развел руки в стороны в театральном жесте. – Мы приближаемся к исторической части нашего любимого города. Сейчас перед вами предстанут блестящие достижения архитектуры доклассической эпохи древних стран. Замрите на секунду, пожалуйста. – Он поднял указательный палец и обвел взглядом туристов. – Чувствуете? – Пауза. – Это бьется сердце нашего города… Узрите же Старый Полис!

Жу была не из тех, кто выплескивает эмоции во внешний мир при каждой возможности, но, как и в первый раз, и во все последовавшие, увидев исторический район с высоты птичьего полета, она не удержалась и охнула. Раньше она и не подозревала, что в Полисе, заросшем стеклом, пластиком и бетоном, прячется такой островок монументальной красоты времен древних государств. Старый Город по-старому поражал даже тех, кто привык к жизни в центре и кого мало что может впечатлить.

Поезд скользил по навесной дороге, следуя руслу реки. По обоим берегам расстилалось огромное свободное пространство. Жу прислонилась щекой к холодному пластику стенки вагона и почувствовала, как душа рвется на волю. И так каждый рейс! Как к такому привыкнуть?!

Она вдруг почувствовала, что ноги отрываются от пола. Жу взлетела ввысь, нырнула вглубь этой массы воздуха, пролетела над крышами и шпилями древних зданий, вдохнула полной грудью и растворилась в бесконечной синеве. Время перестало существовать, настоящее и прошлое слились воедино.

Жу наблюдала, как из десятков городов старой страны люди стекаются на грандиозную стройку. Наблюдала за вереницей грузовиков, груженных песком и цементом, баржами с огромными мраморными блоками, высотными рабочими, зависшими между небом и землей. Какое же впечатление производила стройка на людей тогда, если даже сейчас у Жу перехватывало дыхание при виде каменных глыб, устремленных в облака шпилей, титанических колонн и резных карнизов? Бордовые, коричневые, горчичные плиты фундаментов, широкие проспекты, гранитная набережная, просторные площади и аллеи и так много зелени! Все это казалось Жу сказочным миром, сокрытым от любопытных глаз в самом центре цивилизации.

Хотя, конечно, никто не прятал исторический центр от посторонних. Наоборот, именно здесь, в высотке, походившей на ступенчатую четырехгранную пирамиду, расположилось Высшее министерство Развития Новополиса.

В прошлой жизни мать иногда рассказывала ей сказки на ночь. Про принцесс, рыцарей и героев. А также про чудищ, драконов и ужасных великанов-людоедов, которые живут высоко в облаках. На обед они ели непослушных детей, а логово их по описанию выглядело в точности как здание Высшего министерства Развития. Однако в реальной жизни внутри стеклянной пирамиды обитали люди куда страшнее и опаснее великанов.

Помимо министерства Мира Жу бывала только в министерстве Здоровья и Науки – вместе с Иллойей, по долгу службы. В министерство Жизнеобеспечения на северо-западе города она не выбиралась, не было необходимости. А вот в Высшее министерство Развития Жу никогда не приглашали. «Теперь уже и не пригласят», – пронеслось у нее в голове.

Она горько усмехнулась. Раньше она даже не бывала в этом районе, но стоило начальнику ее выгнать, и Жу объехала на поезде весь город, осмотрела все достопримечательности. Наконец-то она воочию увидела все четыре министерства, пусть даже снаружи.

Однажды она встретила на улице старую знакомую. Та начала рассказывать про свою жизнь, семью, про общих друзей. Но Жу не слушала, она смотрела на шарф и не могла оторвать взгляд. Это был тот самый шарф, который носила подруга еще маленькой девочкой пятнадцать лет назад. Куда бы она ни шла, вокруг тощей шеи непременно был намотан этот шарф. И вот снова та самая облезлая сиреневая тряпка, не постаревшая ни на день, в отличие от хозяйки. Кто бы мог подумать, что когда-то Жу просила мать купить такой же шарф?! Как бы нелепо он смотрелся на ней теперь, одетой в стильный брючный костюм, с черной кожаной сумочкой от официального спонсора министерства Мира на плече.

Услышав, где работает Жу, подруга замолчала, а потом быстро нашла повод распрощаться. Жу улыбалась вслед. Она добилась того, о чем люди ее происхождения не смели и мечтать. Все по заветам матери: есть те, кто выигрывают, и те, кто проигрывают, а все остальное не важно. И она уже победила.

Но Жу не была бы собой, не стремись она к большему. Где-то там, высоко в облаках, маячило Высшее министерство Развития, а с ним: личный водитель, жилье в историческом районе, власть. Приставка «Высшее» была большим, чем просто набор из шести букв. Это статус, принадлежность к элите, к людям, которые правят миром.

И вот оно, на расстоянии вытянутой руки. Близко как никогда. Внизу припаркованы машины, каждая из которых дороже квартиры Жу минимум в два раза. Прямо напротив выхода расположились пруд и широкая аллея с живыми деревьями – большая редкость для Полиса. Место, где властители мира могут случайно встретиться и переговорить, не опасаясь лишних ушей и глаз. После таких невинных, ленивых бесед начинались войны, заключались мирные и торговые соглашения, одни министры сменяли других, вспыхивали и затихали бунты, а политические аналитики пытались потом докопаться до истинной сути поворотных событий.

Жу покачала головой, отгоняя грустные мысли. Она с детства усвоила урок – мечты не сбываются и до добра не доводят. Только приземленные цели приводят к успеху. А прямо сейчас ее недавняя цель, казавшаяся вполне осуществимой, снова превращалась в несбыточную мечту. Все нужно было начинать сначала.

Пассажиры придвинулись к стенкам вагона, с любопытством осматриваясь по сторонам. Пирамида Высшего министерства приковывала к себе больше взглядов, чем другие достопримечательности. Согласно расписанию, поезд должен был пройти сквозь исторический центр еще раз – вечером. Тогда эту темно-желтую глыбу подсветят снизу десятки прожекторов, у подножия каждой ступени загорится неоновая подсветка, а на самой верхушке засияет герб Новополиса. И Жу снова услышит восторженные вздохи туристов, в точности воспроизводящие ее собственные впечатления.

Поезд свернул в сторону от реки, пронесся над парком и зарылся обратно в современную плотную застройку. Жу взглянула на часы. Без трех минут полдень, точно по графику. Машины никогда не ошибаются и не опаздывают. Через восемь минут проводник отведет гостей в вагон-ресторан, где их уже ждут накрытые столы и синтезированная в реальном времени музыка. Через двадцать четыре минуты поступит сигнал на цепь, и прозрачный пластик начнет постепенно затемняться.

Поезд ускорился, и Жу слегка качнуло. Да, здесь больше не на что смотреть. Таких многоквартирных домов хватает в каждом городе. Старые серые здания, выстроенные спиной друг к другу, как костяшки домино, вот-вот рухнут от любого толчка. По крайней мере, так кажется из сверхскоростного поезда, несущегося в каких-то пятидесяти метрах от серых стен. Но за каждым из окошек скрывается тесная квартира с тонкими стенами и низким потолком, и в каждой из них протекает чья-то жизнь. Интересно, чья? Операторов погрузочных роботов? Разносчиков еды? Обслуживающего персонала? Второсортных экскурсоводов и официанток туристических поездов?

Последние шесть лет жизни Жу протекали совсем в других условиях. Семнадцатый этаж элитного небоскреба на пересечении Южного автотракта и улицы Первого Артиста, просторные комнаты, окна до пола, потолок под три метра в высоту. Жу не дотягивалась до него, даже взобравшись на стол.

Она поставила поднос на барную стойку, поправила форму официантки и пригладила темные волосы, затянутые в хвост. При виде перекосившейся бабочки или расстегнувшейся пуговицы жилетки глаза проводника обычно округлялись, и сам он начинал громко сопеть и топать ногой. Жу хватило и одного скандала на работе в этом месяце, поэтому она оглядела себя в зеркале с ног до головы.

Невысокую, худую, тщедушную фигуру больше не облагораживал корпоративный министерский костюм. А форма официантки не приносила много денег, приходилось выкручиваться. На продуктах можно было не экономить – она и раньше предпочитала простую еду экзотической. Антидепрессанты стали новой статьей расходов. В аптеке у дома были слишком высокие цены. Раньше она просто брала нужные вещи в ближайшем магазине, шла домой, а деньги автоматически списывались с ее счета. Теперь по дороге с работы она заходила в разные аптеки, чтобы сравнить цены.

Но все это было не так важно по сравнению с арендой. В этом месяце она использовала последние накопления. В следующем уже никак не заплатить. Никак. Управляющий живет в тесной каморке на первом этаже. На стене – постер с Иллойей двадцатилетней давности. Многолетний преданный фанат. Такой не пойдет на уступки и не станет договариваться. Не с Жу. О том, чтобы выйти на владельца дома, не могло быть и речи.

Старые друзья найдут причину не помогать ей. Некоторые уже нашли. Пару дней назад она заходила домой к коллеге, тот с порога встретил ее натянутой, извиняющейся улыбкой. Позади стояла его жена, сложив руки на груди. А ведь Жу даже не успела ничего попросить.

Слухи быстро расползались по Полису. И Жу повела бы себя точно так же на их месте. «Никто о тебе заботиться не будет. Каждый сам за себя. Только так и можно выжить». Слова матери не раз уже подтверждала сама жизнь.

– Ну, ты это, извини там, все дела.

– Что? – Жу обернулась и рассеянно посмотрела на гида, подошедшего со спины.

– Я не знал, что твой отец погиб, – сказал он, глупо улыбаясь.

Она небрежно махнула рукой и бросила взгляд на бейджик. Клож… Что за дурацкое имя? И как прикажете запоминать этот случайный набор букв? Жу проговорила имя гида про себя, и ее затошнило. Она махнула еще раз.

– Забудь, все нормально.

– А он…

– Ага, воевал. – Она опустошила бокал шампанского, оставшийся после того, как туристов увели на обед. – Был наемником в Армии Штерна.

Жу помедлила, прежде чем произнести это имя. Говорить такое вслух было неправильно и даже опасно, но у нее осталось так мало развлечений в жизни! Гид, как она и рассчитывала, смутился. Еще бы. Отец, погибший на войне, – это одно дело. Отец, воевавший в Армии Штерна… Она не раз слышала имя командира наемников от Иллойи, и обычно следом летело какое-нибудь изощренное ругательство.

– Того самого Штерна?!

Сквозь страх на лице гида проскользнула неуверенная надежда. На что он надеялся? Что есть второй наемный командир по имени Штерн, который, в отличие от первого, честно служил нанимателю, не предавал, не дезертировал, не использовал запрещенное оружие и не замарал руки в прочих ужасных преступлениях? Увы, второго не было.

– Того самого.

– Хм… Ну ладно. – Он покраснел еще сильнее. – Пойду порепетирую речь, пока есть время. – Он переминался с ноги на ногу. – Вот. Да. Пойду.

Парень быстро зашагал прочь. Жу усмехнулась и снова выглянула наружу. Пластик уже начал затемняться. Солнце перестало жечь глаза и превратилось в оранжевое блюдце на темно-синей скатерти неба. Внизу начиналась Кромь. Еще пару часов, пока они не выедут за город, в поезде будут царить сумерки. Потом туристы вернутся из вагона-ресторана, а гид снова устроит перед ними тщательно отрепетированное представление и расскажет о бескрайних полях и фермах Полиса.

Жу видела, как он заучивает наизусть текст и выдает это за импровизацию. И никто не догадывался, что смущающийся болван с глупой улыбкой и есть истинная сущность этого талантливого оратора с противным именем. Правда, на этот раз ему удалось-таки задеть Жу. Пускай он даже и не хотел. Воспоминания из детства начинали терзать все сильнее. Особенно те, которые она так тщательно прятала от самой себя. Детство. Родители. Старый дом на окраине Полиса.

При новой работе не сохранить прежний уровень жизни. Жу вздохнула. Другого выхода не оставалось, она приняла решение вернуться в старый дом. Не затем, чтобы там жить, разумеется нет! Осмотреть дом и выставить его на продажу, ведь недвижимость всегда растет в цене. Продать и раздобыть денег еще на пару месяцев аренды, а дальше будет видно. Таков был новый план. Жу схватила прозрачный бокал с барной стойки и принялась лихорадочно его натирать. Пришла пора встретиться с прошлым.

3. Милый дом

Дорога просматривалась в обе стороны. Автобус, который привез Жу, свернул за угол, и она осталась совсем одна. В этой части города, в отличие от центра, свет не исполнял роль циркового животного на потеху людям. Не было ни отплясывающих в диком танце пестрых вывесок, ни рекламных голограмм, ни бесконечного потока слепящих фарами машин. Улицу освещала тонкая полоска фонарей. Словно строгие часовые следили они за порядком, очерчивая конусом света отведенный каждому участок дороги. Уже начинало темнеть, но ярко-оранжевое солнце все еще висело над горизонтом. Часовые спали, ожидая своей смены.

Под их пристальным надзором Жу и провела первые годы жизни. Ее судьбе могли позавидовать миллионы детей. По крайней мере, так говорила мать. У Жу были крыша над головой, свет, тепло. А всего в нескольких километрах к югу от родного дома начиналась Кромь – внешнее кольцо Новополиса, превосходившее центральный Полис и по площади, и по числу жителей. Судя по рассказам взрослых, жизнь в Кроми была сурова, жестока и несправедлива. Точнее, еще более жестока и несправедлива, чем везде.

Скромные, но ухоженные домики на окраине Полиса и мрачный пустырь, негласно обозначавший начало Кроми, разделял земляной вал высотой в человеческий рост. У Жу никогда не хватало смелости нарушить запрет и пересечь эту условную границу Полиса. Границу ее мира. Но иногда, одолеваемая любопытством, она влезала на заброшенную многоэтажку на холме, чтобы заглянуть на ту сторону вала.

Безликие ряды ветхих трущоб тянулись до самого горизонта. Хотя горизонт проглядывал нечасто, так как в любое время года небо над Кромью затягивал смог. Лишь в редкие дни северный ветер разгонял дым и гарь, и небо немного прояснялось. Тогда, словно великаны в тумане, проступали очертания заводских труб и линий электропередач. Кромь шумела и жужжала днем и ночью, она пугала и завораживала одновременно.

Жу шла по дороге, втянув голову в плечи и сложив руки на груди, тишину нарушал только стук каблуков. Она на мгновение задержалась напротив старого высохшего каштана, но не повернула головы в его сторону, лишь постояла немного и двинулась дальше. Она не смотрела под ноги, но умело обходила все кочки. Взгляд был направлен вперед – туда, где среди неотличимых друг от друга домиков поблескивала в лучах заходящего солнца покатая серая крыша, обращенная на север. Та самая, на которую она, бывало, забиралась, чтобы побыть в одиночестве тихими летними вечерами.

Из-за угла выскочила машина и стремительно понеслась на одинокого пешехода, бредущего посередине дороги. Водитель засигналил. Жу успела в последнее мгновение отпрыгнуть в сторону. Машина проскочила мимо, взметнув в воздух облако пыли.

– Куда прешь, дура?! – выкрикнул водитель из открытого окна, прежде чем его болид взвизгнул тормозами и скрылся за поворотом.

– Урод! – послала Жу ему вслед. Она пригладила волосы и выдохнула. – А действительно, куда я пру? – добавила она тише.

Отвечать на вопрос не пришлось, ноги сами нашли дорогу. Приземистый зеленый дом, краска на котором выцвела и потрескалась. Но это все еще он. Перед крыльцом топорщился ветками разросшийся куст розы, обложенный у корней ровной каменной оградкой. Жу наклонилась и провела рукой по камням. Одного не хватало.

– Мама, мама, пусть собачка перестанет! Пожалуйста!

Жу резко обернулась, будто ее кто-то окликнул. Пустая улица. Засохшие ветви каштана тихо застонали от порыва ветра, в соседнем доме хлопнули створки окна, вдалеке что-то громко лязгнуло, и все снова затихло. Здесь всегда было тихо. Это не Полис с его кипучей жизнью и не Кромь с воем и скрежетом фабрик и заводов. Это маленький домик, зависший между небом и землей на перекрестке миров. Она поежилась и подняла воротник куртки. Южный ветер. Скоро запершит в горле.

Доски скрипнули под ногами, когда Жу поднималась на крыльцо. Она достала карту из сумочки и поднесла ее к дверному замку, но ничего не произошло. Должно быть, размагнитилась за столько лет. Она огляделась по сторонам. Старая, ржавая водосточная труба едва держалась, готовая упасть под собственным весом. В окнах, на удивление, стояли целые стекла.

Жу бросила взгляд в конец улицы. Следующий автобус должен был прибыть только через двадцать минут, если, конечно, он придет по расписанию. Здесь, на окраине, ими управляли живые водители. Судя по тому, насколько грязно было внутри салона, они же их и мыли. Всю дорогу Жу провела, наблюдая за мутным шприцем, который катался по полу. На поворотах, ударяясь о ножки передних сидений, он летел в заднюю часть салона, где и устроилась Жу. Тогда она аккуратно пинала шприц подальше от себя и до следующего поворота прислушивалась, гадая по звуку, откуда он вылетит к ногам на этот раз.

Возвращаться в центр было еще рано. Положим, дом не хотел пускать ее внутрь, но Жу не привыкла сдаваться так легко. Она сбежала с крыльца и спустилась по накатанной дорожке к воротам гаража. Отец терпеть не мог электронику, но любил разные шестеренки и прочий древний хлам. Он даже рассказывал, что мечтал как-то в юности организовать театр механических кукол и бродить по свету с гастролями, но жизнь распорядилась иначе. Жу поднялась на цыпочки, просунула ладонь в щель между стеной и воротами и попыталась надавить на рычажок. Бесполезно – механизм давно заржавел и сломался. Жу покрутилась у ворот еще немного и вернулась на крыльцо.

– Мама, мама, пожалуйста!..

Жу стиснула зубы и со злостью ударила по виску. Что ж, она попыталась. Нет – и не надо, не очень-то хотелось. Да пусть он хоть сгорит, этот дом! Она с досадой дернула за ручку. Внезапно раздался щелчок, и Жу отшатнулась. Дверь приоткрылась сама по себе. Оказывается, она была открыта все это время, или карта сработала с запозданием.

Порыв ветра подтолкнул в спину. Будто призрак отпер для нее замок и приглашал войти. Жу немного постояла на пороге в нерешительности, затем осторожно ступила в темную прихожую. Она закатала рукав куртки и дважды стукнула по запястью – загорелся дисплей Личного Вживленного Электронного Устройства. Или «лички», как ее все звали.

– Фонарик, – шепнула Жу. Голос дрожал, и устройство не распознало команду. Она глубоко вдохнула. – Фонарик. – Запястье засветилось мягким голубоватым светом, который становился все ярче, пока постепенно не рассеял тьму прихожей.

Несмотря на все, что случилось, родной дом запомнился ей большим, светлым и просторным. Сейчас он был неприветлив. Жу оказалась в узком, холодном коридоре. Казалось, с каждым шагом он становился только уже. Стены сдвигались и сдавливали легкие, выжимая остатки воздуха.

Жу оперлась на тумбочку, перевела дух и немного постояла. Когда-то она забиралась на эту тумбочку, чтобы прорепетировать в зеркале речь, заготовленную на случай, если встретится с Высшим министром или еще кем-то важным. Ни слова речи не осталось в голове, но сохранился образ, который она видела в отражении. Лицо насуплено, карие глаза смотрят сердито, тонкие губы поджаты, носик задран. Так, она думала, выглядят серьезные люди.

Вдруг Жу резко отдернула руку и поднесла ее к лицу. Провела большим пальцем по подушечкам остальных четырех и насторожилась. На них не было пыли. Как и на тумбочке. Жу посветила фонариком по углам коридора. Ни пыли, ни грязи, ни паутины. С тех пор как мать и Жу покинули дом, он пустовал пятнадцать лет. Мать перед уходом не сделала ничего, чтобы уберечь его от грязи на годы вперед, ведь она рассчитывала вскоре вернуться, но…

Внезапно из глубины дома раздался приглушенный звон, и Жу поняла, что была там не одна. Она пошарила взглядом по сторонам в поисках чего-нибудь тяжелого. В коридоре было пусто. В сумочке и карманах лишь ключ-карта – не самое эффективное оружие для самообороны. В гараже у отца был тайник, но сейчас до него не добраться.

Она сглотнула и на цыпочках двинулась дальше, завернула за угол. Дверь на кухню была закрыта, сквозь щель внизу на пол лился теплый свет. Жу прислушалась. Изнутри кухни раздавался приглушенный металлический звон. Она быстро пересчитала в голове хороших знакомых и дальних родственников. Получилось всего несколько человек, и никого из них тут быть не могло. В дом – ее дом! – забрался чужак. Жу решительно толкнула дверь плечом.

Кухня осталась почти такой же, какой она ее запомнила. Только дряхлый стол был сдвинут в угол, а на полу разбросаны разные инструменты. Из-под раковины торчали две ноги в поношенных мешковатых штанах серого цвета и слышались приглушенные проклятия.

– Эй! – Жу схватила кусок ржавой трубы, удачно подвернувшийся под руку, и ударила им по кухонной полке. – А ну, вылезай!

Проклятия стихли, ноги под раковиной на мгновение замерли, потом зашевелились вновь и поползли наружу. Вскоре появился и их хозяин. Им оказался высокий, широкоплечий старик с морщинистым лицом, седой бородой и волосами, топорщившимися в разные стороны. Густые брови незнакомца не позволяли понять, удивлялся он или хмурился. Скорее всего, и то и другое.

– Ты что тут делаешь? – голос Жу прозвучал выше, чем обычно.

– Кран чиню.

Жу попятилась, глядя на разводной ключ в могучей руке. В министерстве Мира все сотрудники проходили обязательный курс единоборств, в том числе и работники отдела по связям с общественностью. Жу лихорадочно перебирала в голове приемы, которым ее научили, но из всего курса помнила только то, как группироваться при падении. А как же там делается подсечка, чтобы опрокинуть противника вдвое тяжелее? У инструктора-то тогда не было разводного ключа…

– Ты еще кто? – великан прервал неловкую паузу.

– Я? Это ты кто? – Она сжала обломок трубы крепче. Ржавый металл противно скреб ладонь. – Это мой дом.

– Твой дом? – Он почесал затылок, но ключ из руки не выпустил. – А я тут живу. И тебя вижу впервые.

Жу чуть не задохнулась от наглости самоуверенного незнакомца.

– Я и не говорила, что тут живу. Я сказала, что дом мой.

– Если ты тут не живешь, то почему решила, что он твой?

– Я… Ты… Я сотрудник министерства Мира! – взвизгнула Жу голосом флейты. – Немедленно покиньте помещение, гражданин, или я вызову полицию. – Она поднесла запястье левой руки к губам. – Позвонить в полицию!

– Министерство Мира, значит. – Старик перехватил разводной ключ и покачал головой.

– Ага. Слыхал про такое? – Она отступила на шаг влево, освобождая проход, и кивнула в сторону двери.

Они стояли и смотрели друг другу в глаза. Капля холодного пота медленно стекала по длинному носу. Жу изо всех сил старалась не чихнуть.

Наконец, после нескольких мучительно долгих секунд, старик обреченно потряс головой и направился к выходу. Жу проводила его взглядом и дождалась, когда тяжелые шаги в коридоре затихнут и хлопнет входная дверь.

Из крана тонкой струйкой вытекала желтоватая вода, барабаня по раковине. За окном проехала машина. Жу отбросила ржавую трубу в сторону и с укором посмотрела на дисплей лички: «На вашем счету недостаточно средств для совершения данного звонка».

– Ой, да что ты говоришь!

Жу оттащила тумбочку из коридора и подперла ею входную дверь. Уж слишком быстро старик ушел. И то, как он посмотрел на нее перед уходом… Что-то подсказывало, что он еще не сдался. Да и кто знает, сколько бродяг слоняется по улице? Ключ по-прежнему не работал, дверь не запиралась. Понятное дело, старик сломал замок, чтобы проникнуть в дом.

Она прошлась по комнатам. Везде чисто. Мебели осталось немного. Меньше, чем когда она уезжала в последний раз. Столик на кухне. Раскладушка там же. В гостиной потертый диван да пара полок на стене – вот и все, за что цеплялся глаз при первом осмотре. Остальные комнаты – пустые коробки, в них ничего не осталось.

Прошло уже полчаса, как автобус, на который она собиралась успеть, отъехал от остановки и двинулся на север, к станции аэропоезда, а Жу все так же бесцельно бродила по дому. Поначалу он не давал ей войти, а теперь отказывался выпускать на свободу.

Окна детской смотрели на север. Жу села на пол в углу, где раньше стояла ее кровать. Тут она, бывало, могла лежать часами перед сном, глядя на далекие огни Полиса. Она чувствовала, будто находится у подножия горы, искрящейся самоцветами. Прямо как в сказках.

Во все времена люди искали рай на земле, слагали легенды о чудесных местах, где дома выше, воздух чище, одежда красивее, еда вкуснее, а простые смертные счастливее. В былые годы мечтатели и путешественники отправлялись на поиски такого места даже без особой надежды найти его. Не имея при себе ни карты волшебного места, ни определенных ориентиров, но увлекаемые одним лишь манящим образом Города Солнца. Для Жу все обстояло иначе, ей не приходилось выдумывать сказочный Эдем, она точно знала, где он находится. И каждую ночь она засыпала, глядя в окно на сияющие огни его небоскребов.

Теперь не осталось ни той кровати, ни той Жу. А небоскребы стояли на прежних местах. Она с грустью смотрела в ужасно маленькое оконце, которое с годами, казалось, стало еще меньше.

Вдруг все замерло. Машины перестали проезжать мимо дома, ветер больше не свистел, а редкие прохожие куда-то испарились. В наступившей тишине последний луч заходящего солнца пробился сквозь стекло, упал на стену и окрасил ее в алый цвет. Будто кровь стекала с потолка.

– Мама, мама, пожалуйста, пусть собачка перестанет!

Жу ударила ладонью по виску, но голос стал только громче.

– Пожалуйста! Мама, пожалуйста! Пусть она перестанет!

Сердце бешено забилось в груди, как птица, попавшая в силок. Жу бросилась к двери, но споткнулась, замешкалась. Когда она кинула взгляд через плечо, уже все стены заливала ярко-алая кровь. По спине поползли мурашки. Пустая коробка в одно мгновение заполнилась призраками, голодными и жадными. Жу упала на колени и схватилась за голову. Призраки кружились под потолком прямо над ней, все быстрее и быстрее закручивались в шумном вихре, увлекая Жу за собой. Ветер трепал волосы, полы куртки громко хлопали, она почувствовала, как невидимая сила пытается оторвать ее от земли.

– Хватит! – закричала она и закрыла глаза.

Не сразу, но ветер послушался, начал ослабевать, пока не утих совсем, а вместе с ним исчезли и призраки. Жу перевела дыхание, по щекам медленно текли слезы.

Жу была совсем не рада видеть дом, и дом отвечал взаимностью.

– Надо скорее уходить, – пробормотала она. – Скорее. Пока не поздно.

Дом оказался не таким просторным, каким она его помнила. Гараж, кухня, три крошечных комнаты. Детская размером два на три метра, спальня немногим больше. Жалкая халупа не стоила и месяца аренды квартиры Жу. Никто не предложит хорошую цену за клочок земли на окраине города, да и сдавать дом тоже бессмысленно – особенно после того, как бродяга вынес всю мебель.

Инструменты, однако же, он где-то раздобыл. Украл, наверное. Но это не значит, что он за ними не вернется. Жу осмотрела разбросанные на полу кухни вещи и поежилась. Что там говорил инструктор на случай неожиданного нападения? Что-то да говорил. Нужно было слушать и запоминать, но кому нужна самооборона, когда ты – часть министерства? Когда за твоей спиной стоит могучая машина, пятнадцать лет назад сокрушившая Северопорт. Лишь последнее занятие осталось в памяти ярким пятном.

– Запомните главное, – сказал инструктор на прощание, – в жизни у вас не будет второго шанса.

То же самое ей сказала Иллойа во время памятного турне по северным городам, когда одно из посольств устраивало праздничный банкет. Жу работала всего несколько месяцев в министерстве, но ее уже включили в делегацию. Коллеги недоумевали, а Жу радовалась и, хотя на то не было причин, воображала, что Иллойа лично выделила ее среди бездельников из отдела.

– Ты молодец. – Министр подходит к ней с бокалом вина в руке. – Гаридай Март тебя хвалит. Немногие способны подняться с таких низов. – Жу просто стоит и слушает. Похвала от самой Иллойи! – Только и требовать от тебя будут больше. Старайся, – бросает министр, удаляясь. – И не упусти шанс. Второго не будет.

И вот Жу оказалась на полу пустого, мрачного родительского дома, размышляя, как будет драться с мародерами за кучку отверток. Она только начала осознавать, что вылетела из скоростного поезда Полиса на полном ходу, но никто из пассажиров даже не заметил. Поезд продолжит следовать по расписанию, ведь машины не ошибаются и не опаздывают.

Жу встала, тяжело ступая, спустилась в подвальный гараж. Отец чинил там автомобили в свободное от убийств людей время. Ему пригоняли древние аппараты. После того как двигатели внутреннего сгорания запретили производить, осталось мало умельцев, кто мог бы переоборудовать их с бензина на спирт или просто подлатать. Отец разбирался в древней технике и применял знания и навыки за скромную плату. Его высоко ценили в предместьях Полиса, где не каждый мог позволить себе современную машину.

Жу щелкнула выключателем. Три из четырех светодиодных панелей по углам не отреагировали, лишь четвертая тускло засветила. Из-за этого гараж казался мрачным, как склеп, но Жу и не нужно было много света. Три шага вперед от двери, потом один влево. Она отыскала особую плитку на полу, подцепила ее ногтями и потянула. Раздался щелчок.

Хотя скрытность и была одним из необходимых для наемника качеств, от любопытной дочери спрятать тайник с запасами оказалось не под силу даже ему. Перед тем как уехать из дома, Жу так и не решилась проверить тайник. Да, она была любопытна. Но с тех пор как отец погиб, Жу не приближалась к секретному рычагу в полу и даже старалась не спускаться в гараж. Ведь там оставались его секреты. Что угодно могло прятаться под полом: оружие, взрывчатка, координаты наемников. Или хуже – координаты жертв. Ничто из этого не пригодилось бы Жу в новой жизни. Старые секреты стали бы гирей на ноге, тянули бы ее назад, в прошлое, от которого она пыталась избавиться.

Она просунула руку в тайник. Первую находку Жу распознала сразу: жестяная фляга. Отец с ней не расставался. Об этом секрете было известно всему району. Здесь же крылась разгадка, почему неплохие деньги, которые зарабатывал отец, так быстро заканчивались. Однако, помимо фляжки, под полом ее ждали и неожиданные находки. Жу вытащила на поверхность помятый конверт и фотоголографическую панель.

В конверте лежали какие-то пожелтевшие листы. В школе рассказывали, что бумагу когда-то делали из деревьев. Жу видела ее всего несколько раз, хотя родители утверждали, что в их времена никого не удивляли записки на бумаге. Что по-настоящему удивляло Жу, так это то, как нечто твердое и прочное можно превратить в это. Листы были шершавыми и мягкими, время и сырость нещадно поработали над их содержимым, уничтожив многие записи. А те, что сохранились, Жу не могла разобрать в полутьме подвала.

– Бумага. Настоящая бумага, – произнесла она вслух. – Кто бы мог подумать!

Она отложила пачку листов в сторону и принялась осматривать панель. Последний раз Жу держала в руках такую штуку много лет назад, когда они были популярны. Кажется, на один из дней ее рождения отец принес похожую панель и показал, как она работает. Устройство сканировало один кубический метр пространства, переводило полученные данные в голограмму и сохраняло ее в памяти. Потом можно было положить его на рабочий стол, включить, и готово: уменьшенная светящаяся фигурка близкого человека, домашнего питомца или особой вещицы будет весь день отвлекать вас от грустных мыслей. В тот день рождения Жу забавлялась с устройством до самого вечера, много смеялась и заснула с ним в обнимку, беззаботной и счастливой.

В тайнике она нашла совсем другую панель. Другого производителя и года выпуска. Будь эта штука механической, Жу не заподозрила бы подвоха. Но отец не стал бы хранить электронное устройство просто так, без надобности. Она покрутила аппарат в руках, нажала кнопку питания, но ничего не произошло.

– Батарейка села, но это не беда, – пробормотала Жу.

Она нажала на запястье, активировав личку, включила режим отдачи энергии и приложила руку к порту зарядки.

– Все равно без денег ты ни на что не годишься, – прокомментировала Жу, наблюдая, как стремительно тает заряд батареи вживленного устройства.

На панели загорелся зеленый огонек.

– Вот и готово. Сейчас узнаем, что ты тут прятал, – в голосе проскользнули зловещие нотки.

Ее уже не беспокоило, что секреты отца повредят репутации. Потому что никакой репутации не осталось. Какими бы грязными ни были тайны, Жу и так уже по уши погрузилась в болото. Но в памяти панели могло оказаться такое, что ей сейчас ох как пригодилось бы: координаты тайника с заначкой, например.

Жу нажала кнопку питания снова. На сей раз все сработало как надо, древнее устройство засветилось синеватым светом, и всплыла голограмма. Поначалу размытая и дрожащая, она становилась все четче, пока не прояснилась и не замерла в воздухе. Ухмылка медленно сползла с губ Жу.

На голограмме была девочка лет пяти. Маленькая, худая, с растрепанными волосами. Отец опустился на одно колено и держал ее за плечи, а девочка подняла руки и растопырила пальцы, как фокусник, который хочет показать, что ничего не прячет в рукавах. Отец смеялся. А девочка… Даже по уменьшенной копии было видно, как сияет искрами ее взгляд. И как же мало тех искр осталось в глазах, которые Жу видела каждое утро в зеркале.

Она не могла оторваться от изображения и сидела на холодном полу, чувствуя, как сжимается сердце. Оно билось словно внутри каменного мешка, который в один миг вырос в груди. По щекам покатились слезы. Она толком не понимала и не хотела разбираться, из-за чего вдруг ей стало настолько паршиво. Она просто хотела чудесным образом перенестись из пустого, мрачного дома куда-нибудь подальше. Неважно куда, лишь бы не оставаться здесь. Жу со всей силы швырнула панель в стену и уткнулась лицом в колени.

Она нащупала на полу фляжку, открутила крышку и сделала глоток. Поморщилась. Потом еще глоток. С улицы не доносилось ни единого звука. Жу привыкла к непрестанному ворчанию большого города, оно успокаивало. Звенящая тишина, напротив, угнетала. В звенящей тиши лучше слышно голоса в голове.

Перевалило глубоко за полночь, когда Жу, держась рукой за стену, наконец встала с пола и вытерла покрасневшие глаза тыльной стороной ладони. В гараже, так же как и наверху, сохранилось немногое. В углу сырели старые ящики с инструментами и деталями каких-то механических игрушек. А еще грязный моток веревки. Жу, пошатываясь, подошла и подняла его. Длинная, прочная веревка. Как канат, которым привязывают лодки. Забавно: мать всегда говорила, что отец уехал на рыбалку, когда он пропадал на несколько дней, и у маленькой Жу не возникало вопросов. Она узнала, что он наемник, только когда отец не вернулся с очередной «рыбалки».

Похолодевшими руками она завязала петлю на одном конце и огляделась, к чему можно приспособить другой. Долго искать не пришлось: на потолке Жу заметила едва различимый маленький ржавый крючок. Отец использовал его, чтобы вытаскивать двигатели из машин. Этот крючок выдерживал не один десяток килограммов.

Жу покачивалась, стоя на ящике с петлей на шее. Она понимала, что ее слова, какими бы звонкими они ни были, отразятся от бездушных стен и навечно растворятся во тьме, так и не добравшись до людских ушей. Но ей отчаянно хотелось что-нибудь сказать напоследок. Мысли ураганом носились в голове, сталкивались, путались. Жу старалась выудить из этого клубка хотя бы что-то осмысленное, но ничего не выходило. А затем, словно по волшебству, все мысли разом испарились, оставили Жу в полном одиночестве, и ей показалось, что весь мир застыл на миг в ожидании.

– Ай, ну и ладно, – прошептала она и шагнула вперед.

4. Хищники и жертвы

Из окон главного небоскреба министерства Мира открывался захватывающий дух вид на добрую половину Полиса. На сорок пятом этаже находилась платформа аэропоезда, где дипломаты принимали иногородние делегации. Первое, на что гости обращали внимание, ступив на платформу, – грозная батарея крупнокалиберных зенитных орудий у подножия министерства. Конечно, одной батареи было недостаточно для полноценной обороны от серьезного налета, но в самый раз, чтобы несговорчивые гости пересмотрели взгляды на политику своих городов.

Сквозь прозрачный пол семидесятого были видны занимающие десять этажей висячие сады – подарок министерства Здоровья и Науки. Под куполом был воспроизведен тропический климат. Толстые стволы деревьев вгрызались в синтетическую почву с подведенным водоснабжением, широкие листья жадно впитывали искусственный свет. Веточки тянулись к нему, не догадываясь, что их выставляют на всеобщее обозрение как пример торжества человека над природой.

Но лучшей обзорной площадкой по праву считался сто восемнадцатый этаж. Отсюда простирался вид не только на сам Полис и его окрестности, но и на другие города континента: их планы и замыслы, друзей и врагов, торговый, военный и промышленный потенциалы. От сто восемнадцатого этажа невозможно было что-то утаить, ведь именно здесь располагался кабинет министра Мира.

– Как там дела, Гаридай?

Иллойа лениво обратилась к продюсеру, не поворачивая головы от окна. Казалось, ответ ее не интересовал, все внимание министра поглощала соседняя высотка. Рабочие отлаживали на ней голографические установки. Они стояли в хрупкой строительной люльке и выправляли проецирующие линзы.

Стройный мужчина в элегантном костюме, развалившийся в кресле напротив министерского стола, поправил шейный платок, развернул планшет, взмахнул двумя пальцами в воздухе и уставился на экран.

– Ну? Не молчи!

– Пятьдесят четыре и три десятых процента. – Мужчина нахмурился. – Минус две десятые.

Иллойа скрежетнула зубами.

– Зато твой новый сингл по-прежнему на первом месте в чарте. – Он помедлил. – Хотя…

– Что там еще?

– У них уже три песни в первой десятке.

Иллойа рывком поднялась с кресла и зашагала по просторному светлому кабинету. Гаридай с беспокойством следил за бегающим взглядом министра. Она прохаживалась от темно-зеленой стены к салатовой и обратно. Мягкий ковер, имитирующий траву, заглушал шаги. Иллойа сделала круг и остановилась у полок с наградами.

Нижнюю полку занимали почетные медали и ленты от дипломатов других городов. На среднюю она выставила ордена и награды Новополиса. Иллойа пробежалась по ним взглядом, задержавшись на ордене за победу в войне Трех Городов. Четырехконечная серебряная звезда с гербом Новополиса посередине. Рядом сияла звезда за разгром армии Северопорта. Она была поменьше размером, но зато из золота. Посередине полки стояла уменьшенная копия четырехгранной пирамиды министерства Развития – памятный подарок от Высшего за пять сроков подряд на посту министра.

Верхнюю полку занимали музыкальные награды Иллойи. Она с нежностью улыбнулась, коснувшись рукой большого позолоченного диска в рамке.

– Что это, Гаридай?

– Твоя золотая пластинка, Иллойа.

– Пластинка, Гаридай. Ты слышишь? Пластинка! Ты хоть знаешь, что такое «пластинка»?

– Очень смешно! – Гаридай Март обиженно хмыкнул, поправил шейный платок и закинул ногу на ногу.

– С этого все началось. Вся музыка. А многие даже не в курсе. – Она вздохнула. – Этот город перестал чтить традиции. Когда-то, чтобы стать министром Мира, достаточно было получить золотую пластинку. Обходились же без никчемных конкурсов и голосований. Эту должность мог занять только по-настоящему великий певец. А в наше время? Мне приходится каждые пять лет тратить силы, чтобы доказать, что я лучше всех.

– Ты же знаешь, звезда моя, совет директоров хочет, чтобы население чувствовало большую вовлеченность в управление городом.

Она посмотрела на него в недоумении.

– Мне только сказки не рассказывай, окей?

Иллойа вернулась в кресло и вновь выглянула в окно. Рабочие пропали. В полстены небоскреба светилась голограмма с рекламой будущего грандиозного события. «Кто достоин звания Артиста Новополиса? Решать только вам!» – гласил заголовок.

Сама реклама делилась на две половины. В правой разместили Иллойу в ее лучшем сценическом образе: она стояла на фоне темно-синего неба, усеянного звездами. В белоснежном платье, с воздетыми кверху руками, министр словно спускалась из космоса в грешный, убогий мир. Светлые волнистые волосы развевались на ветру, а на лице не было ни единой морщинки.

Именно такой она себя и помнила двадцать пять лет назад, когда впервые выиграла звание Артиста Новополиса и заняла пост министра Мира. Зрители были очарованы ее нежным голосом и неземным видом. Таким и должен быть представитель Новополиса на междугородной арене. Такой она и должна была для них оставаться.

С левой половины рекламы на Иллойу щурился ее главный соперник. Молодой выскочка, агрессивный и наглый. Он стоял на белом фоне, одетый во все черное. На костюме поблескивали металлические вставки. Высокий воротник-стойка казался таким острым, что порезаться можно. Правый глаз был подведен черной тушью, под левым – татуировка: широкая черная полоса начиналась чуть ниже переносицы и шла до самого уха, повторяя форму скулы. Мальчишка ухмылялся, глядя Иллойе прямо в глаза. На заднем фоне выстроилась его группа. Троица таких же выряженных во все черное выскочек, одинаковых, как из пробирки, но скромнее главаря и не таких нахальных на вид. Все, что от них требовалось, – оттенять фронтмена.

Иллойа отвернулась от окна и со стоном упала на стол. Она провела пальцем по прутьям решетки маленького вольерчика, который стоял на углу. Внутри спал крошечный карманный львенок, выведенный биоинженерами министерства Здоровья и Науки, – личный подарок старого друга.

– Откуда, Гаридай, откуда? – выдохнула она с тем отчаянием в голосе, которое доводилось слышать лишь ее продюсеру.

– Выясняем. – Он положил бледные руки на колено. – Ты же знаешь, мои люди – большие умельцы. Нароют все, что есть. Убийства. Поджоги. Махинации. Просроченные штрафы за парковку. – Гаридай делал паузы после каждого предложения, как бы пробуя их на вкус. Чеканил слова, наслаждаясь их звучанием и своим приятным, убаюкивающим баритоном. – Мы их уничтожим, звезда моя. – Он хлопнул в ладоши и засмеялся. – Прибьем, как муху.

Иллойа даже не улыбнулась, она задумчиво разглядывала сонного львенка. Тот зевнул, потянулся и перевернулся на другой бок. Маленький, лишенный гривы комочек песчаного цвета. Ему суждено было оставаться львенком, который никогда не повзрослеет и не состарится. Ученые из министерства Здоровья и Науки позаботились об этом. Пока у них получалось останавливать старение только у уменьшенных копий животных. Они обещали возобновить опыты на людях еще пять лет назад, но с тех пор до Иллойи доходили одни обещания и слухи.

– Откуда они взялись? Ты же продюсер, Гаридай. Так скажи мне, может ли независимый лейбл, созданный полгода назад, подписать и раскрутить каких-то ноунеймов настолько, что теперь, – она резко выбросила руку в сторону, указывая пальцем на окно, – мне приходится видеть их рожи каждый раз, когда я выглядываю на улицу?!

– Брось. Ребята не лишены таланта. Но тебе… – Он привстал, положил одну руку на грудь, а другую протянул Иллойе. – Тебе они в подметки не годятся. – Он снова откинулся в кресле. – Подходи к этому философски. Время от времени льву нужно показывать силу, чтобы оставаться королем.

Иллойа задумчиво водила тонкими, длинными пальцами по решетке вольера, наблюдая за тем, как шевелятся вены, выступающие на тыльной стороне ладони. Потом посмотрела на часы.

– Окей, заседание через двадцать минут. Я пошла.

– Удачи!

– Она мне не нужна. Как я выгляжу?

Он поднял большой палец. Иллойа коротко кивнула и открыла дверь. На мгновение она задержалась на пороге.

– Гаридай… – Она помедлила. – Ищи. У меня плохое предчувствие.

Министр вышла. Улыбка постепенно сползала с губ Гаридая. Он отвернулся от двери и щелкнул пальцами. Окно затемнилось. На лицо продюсера упала тень. Он потер переносицу, тяжело вздохнул и открыл личку.

– Знаю, звезда моя, знаю. У меня тоже.

Иллойа как ветер ворвалась в зал совещаний и промаршировала к своему месту. За овальным столом уже сидело четыре человека. Они поднялись, приветствуя министра. Дверь закрылась на замок, снаружи встали двое часовых. Перед присутствующими из стола выдвинулось небольшое устройство с отверстием посередине, и каждый просунул в него руку. Устройство послало сигнал и отключило лички собравшихся. На окна тем временем с шумом опускались металлические жалюзи.

Стандартная процедура для еженедельных заседаний бюро Обороны. Иллойе меры безопасности казались излишними. Каждый из участников подготовил длинный, скучный и предсказуемый доклад для министра. Кому это вообще могло быть интересно? Но она уважала традиции.

Министр нетерпеливо кивнула мужчине с седой бородкой, и тот начал рассказывать, что поставки вооружения с военных заводов сокращаются. Иллойа тем временем просматривала таблицы и графики, всплывающие перед ней на столе. Ничего нового. Новополис был ограничен в ресурсах, большая часть оборудования приходила от давнего торгового партнера – Острова. Города, расположенного далеко на севере, на неприступном острове-крепости посреди океана. Он поставлял многие промышленные товары, а в ответ в сторону Острова шли нескончаемые вереницы барж, груженных зерном с примыкавших к Новополису бескрайних полей. Была лишь одна загвоздка: у Новополиса не было ни барж, ни выхода к морю. Зато у Северопорта было и то и другое.

Начальник снабжения закончил доклад о том, что министерства несут убытки из-за транспортных пошлин, наложенных северным соседом, и сокращения поставок, и передал слово маршалу-командору. Широкоплечий военный в форме откашлялся и приступил к докладу. Иллойа снова склонилась над таблицами.

Не прошло и получаса с начала совещания, а у нее уже начинала болеть голова. Разноцветные столбики мелькали перед глазами. Тогда, тридцать лет назад, она разглядывала не графики и диаграммы, а постеры предыдущих министров на стене своей комнаты. В блестящих костюмах, с подтанцовкой на заднем фоне, уверенных в себе. Своими голосами они подчиняли зрителей, заставляли подпевать и раскачиваться в такт. Они решительно вставали на защиту города, когда иногородцам вздумывалось отхватить себе кусочек территории Полиса. Они мудро правили, воодушевляя жителей на подвиги проникновенными речами. Но почему-то не было ни одного постера, где Рыжий Арли со скучающим лицом выслушивает сухие официальные приветствия иностранных послов или Первый Артист, великий Киро Азорра, до изнеможения торгуется с Северопортом из-за жалкой льготы в два процента для импортеров селедки. Иллойа ненавидела селедку.

– Следует признать, что нам до сих пор не удалось восстановить военный потенциал города, – маршал снял очки и перевел взгляд с монитора на министра, – и в данной ситуации любая новая конфронтация с потенциальным противником представляется невозможной. Доклад окончен.

В зале повисла тишина. Иллойа сидела, упершись лбом в кулак, и смотрела на стол. Присутствовавшие не видели ее лица. Маршал-командор переглянулся с начальником снабжения и пожал плечами. Командующий полицией выстукивал пальцами какой-то бодрый марш. Глава секретной службы лениво оглядывал собравшихся из-под полуприкрытых век. Тишину нарушали только поскрипывания стульев и глухие покашливания маршала-командора.

– Пятнадцать лет, – министр наконец нарушила молчание. – Пятнадцать лет прошло с войны, маршал.

– Так точно, госпожа министр. Однако следует признать, что после предательства и исчезновения Штерна, – он сделал паузу и бросил взгляд на Иллойу, – у нас наблюдается недостаток людских ресурсов. После… инцидента с предателем некоторые армии отказались сотрудничать не только с нами, но и с министерствами Новополиса в целом.

– Исчезновения? – тихо проговорила министр, массируя виски большими пальцами.

– Маршал-командор хотел сказать «гибели», разумеется, – встрял начальник секретной службы, скалясь в улыбке.

– Так почему не сказал?

– Он…

– Может, маршал в состоянии отвечать на вопросы сам, не считаете?

– Я… – неуверенно начал маршал.

– Ладно. – Иллойа вдруг резко встала. Собравшиеся переглянулись. – На этом все, господа. Оставшиеся доклады направьте моему продюсеру по зашифрованному каналу.

По залу прокатился тихий ропот. Она быстро подошла к двери и постучала. Ответа не последовало. Иллойа стояла лицом к двери, тяжело дыша. Мигрень накатывала быстро, как морской прилив. Сзади заскрежетали стулья. Она сжала кулак и со всей силы стукнула в дверь еще раз. Министр чувствовала себя как зверь, загнанный в ловушку. Клетка захлопнулась. Со спины приближались шаги охотников, они не должны были видеть ее в таком состоянии. Иллойа колотила в дверь со всей силы.

– Госпожа министр? Что-то случилось?

Толстая дверь распахнулась, и внутрь заглянул удивленный часовой. Иллойа проскочила мимо него и, не говоря ни слова, быстро зашагала к лифту. С каждым шагом на голову будто опускался стальной молот. Иллойа сосредоточилась на музыке, звучащей из колонок. Музыка всегда помогала, вытаскивала с любого дна.

Обратная дорога показалась вдвое длиннее. Лифт, будто нарочно, полз со скоростью улитки. Сто пятнадцатый этаж, сто шестнадцатый…

Министр зашла в кабинет, заперла за собой дверь и рухнула на диван. Несколько минут она лежала неподвижно, тихо и жалобно постанывая. Такие приступы стали накатывать все чаще. Иногда ей удавалось перетерпеть. Тогда Иллойа просто ходила весь день с кислой миной, пряча боль за маской высокомерия. Но с началом предвыборной гонки головная боль превратилась из назойливого писка на фоне в громогласный грохот отбойного молотка над ухом.

Когда приступ острой боли и тошноты притупился, министр скинула туфли и встала. Она добралась до стола, достала упаковку таблеток из верхнего ящика и закинула в рот пару штук. Иллойа чувствовала, как они растворяются под языком, шипя и слегка пощипывая. Доктор Уайтхорс обещал, что они начнут действовать мгновенно. И не обманул, чудо-таблетки подействовали. Она мысленно поблагодарила продюсера, который убедил Иллойу в том, что ей нужен личный врач.

Вездесущий Гаридай Март сам летал на Остров, чтобы предложить всемирно известному доктору работу. Иллойа не могла проявлять слабость на публике, особенно в преддверии конкурса. Доверять здоровье врачу из Новополиса в такой обстановке было слишком рискованно. Но в методах лечения Уайтхорс не сильно отличался от местных, он разводил руками и советовал меньше нервничать и больше гулять. Из-за таких советов Иллойа нервничала еще больше, а гуляла исключительно из угла в угол по кабинету. Но хотя бы он снабжал ее чудодейственными таблетками со своей родины. Лекарства для расширения сосудов были и в Полисе, но Гаридай Март убедил ее, что, так или иначе, в министерстве Здоровья и Науки узнают, что Иллойа пьет их таблетки. Не имеет значения, насколько теплые отношения поддерживают министры, – весь Новополис и все соседи узнают о проблемах министра Мира со здоровьем.

Иллойа почувствовала, как пульсирующая боль в висках отступает. Ноги стали как ватные. Она прилегла на диван, подложила под голову подушку в форме скрипичного ключа и закрыла глаза.

Министр начала мурлыкать под нос мелодию своей песни, вторую неделю подряд державшейся на вершине чартов. Хорошая песня, цепляет. Авторы не зря ели свой хлеб. Но для конкурса нужно что-то другое, мощное и запоминающееся, со взрывным припевом.

Она начала напевать другую мелодию. Ужасно красивую, с необычным переходом от куплета к припеву и вибрато с такой амплитудой, что отличалось от привычного репертуара министра. Теперь для нее стало очевидно: такую вещь могли написать только на юге. Инженеры-композиторы где-то схалтурили и вставили в алгоритмы, пишущие музыку, чужой код. Как же она сама не заметила, что песня ворованная?!

Пришлось сделать крайней ту девчонку из связей с общественностью – дочь пособника предателя, которая давно мозолила глаза министру. Непонятно, как она вообще попала в министерство. Гаридай за нее вступался поначалу, но потом сдался и приказ исполнил. Кому, как не продюсеру, знать, что хорошие авторы на вес золота, нельзя ими так разбрасываться из-за одной ошибки.

Избежать скандала не удалось, только сгладить последствия. Ее главные конкуренты за титул, группа «Гравитация», сократили разрыв до минимального. Впервые за двадцать пять лет журналисты заговорили о том, что министр может проиграть финал «Артиста Новополиса». Если бы не продюсер, Иллойе пришлось бы совсем тяжко. Но теперь о скандале можно было забыть и сосредоточиться на подготовке к конкурсу. Оставалось еще столько дел, но веки тяжелели – не то от тревоги, не то от таблеток. Иллойа задремала.

Проснулась она оттого, что услышала, как кто-то открывает дверь своим ключом. Это мог быть только один человек, настроение которого она научилась угадывать заранее по шагам и жестам. Сейчас шаги выстукивали нервно, дергано. Гаридай Март вошел в кабинет, и министр тут же прогнала остатки сна.

– Что такое? – спросила Иллойа, потирая глаза.

– Ты в порядке?

– Да. Так что там? – Она села, разглаживая морщины на лбу и поправляя прическу.

– Точно в порядке? Как голова?

– Будет болеть меньше, когда ты перестанешь меня мучить.

– Хорошо, хорошо. – Гаридай подошел к журнальному столику, налил полный стакан чистой, прохладной воды и осушил его в три глотка. – В общем, я все выяснил.

Он присел возле министра на край дивана и положил руки себе на колени. Вид у него был обеспокоенный. Иллойа встала, прошла к столу и заняла рабочее место, подавшись вперед. В кресле министра на нее снисходила та железная уверенность в своих силах, как у офицера полиции в выглаженной парадной форме, который любуется отражением в зеркале.

– Рассказывай.

– Лейбл, как ты уже знаешь, создан всего полгода назад, – начал Гаридай. – Тогда же основана и компания, владеющая этим лейблом. Больше ничем не занимаются, ведут только одного артиста. – Он говорил на удивление тихо и скромно, без свойственной ему театральной манеры. – Арендуют отличную студию на юго-западе. Ну, помнишь, ты там и сама записывалась лет двадцать назад. Старинное здание, там еще на входе такие гаргульи жутковатые. Особенно вечером.

– И откуда у них деньги? – перебила министр.

– Ну как тебе сказать…

– Словами скажи, Гаридай, словами! – Она приподнялась, опершись кулаками о стол.

– Ты не нервничай только. В общем, имена акционеров тебе ничего не скажут. Обычные люди. Один из них, скажем, охранник.

– Охранник?

– Бывший. Бывший охранник председателя совета директоров Высшего министерства Развития. – Он потупил взгляд и поджал губы. – Как-то так.

Иллойа рухнула в кресло. Она не моргая смотрела прямо перед собой. Туда, где в вольере спал ее карманный львенок. Снова. Ее всегда поражало, как можно столько времени спать. Малыш подрагивал задними лапами. Наверное, сейчас он выслеживал добычу в саванне, крался сквозь высокую желтоватую траву к беззаботно пасущимся антилопам.

– Высшее… Они меня сливают, – тихо пробормотала Иллойа. Трясущейся рукой она достала таблетки из ящика стола. – Меня сливают, Гаридай.

– Извини, – только и проговорил он. В этот раз красноречие покинуло Гаридая Марта.

– Но как же так? – она продолжала разговаривать сама с собой. – Я ведь символ министерства. Я – символ Полиса. Я и есть Полис!

Она со всей силы ударила кулаком по столу. Львенок в вольере вздрогнул и проснулся. Он в недоумении поглядел по сторонам, зевнул, потянулся, разминая затекшие лапы, и, учуяв запах корма, медленно побрел к миске.

– Нет, Гаридай, нет. – Иллойа затрясла головой. Было что-то в ее взгляде, от чего продюсеру стало не по себе. – Ничего еще не кончено. Они хотят войны? Окей. Они получат войну.

– Звезда моя, опомнись! Ты знаешь, Гаридай Март кто угодно, но не трус. Но это же Высшее! Совет директоров не одобрит.

– Нет, друг мой, о нет, я еще не совсем спятила. Мы пойдем войной не против них. Мы докажем, что я не размякла. Что министр Иллойа все еще держит удар. – Она уставилась на продюсера, зрачки ее были расширены. – Ты со мной?

– Ты обидела меня второй раз за сегодня.

Он грустно улыбнулся, Иллойа улыбнулась в ответ. Она повертела в руках коробку с таблетками и бросила их обратно в ящик. Львенок подбежал к краю клетки, заинтересовавшись шумом. Иллойа посмотрела на питомца взглядом строгого, но любящего родителя.

– Гаридай, почему лев ест сухой корм? – Она отвернулась от стола и встала лицом к окну, сложив руки за спиной. – Проследи, чтобы ему давали свежее мясо.

5. На юг за горизонт

Жу идет из школы. Она уже подходит к дому, когда замечает серого пса. Учителя предупреждали, что в их район из Кроми стали забегать стаи бродячих собак.

Обычно взрослые излучают спокойствие и уверенность. Даже когда началась война, они продолжали вести себя как ни в чем не бывало. Но теперь в школе с утра до вечера висит гнетущая атмосфера, которая сгущается с каждым днем. Учителя совсем не улыбаются, а старшие школьники не хулиганят на переменах. И все избегают смотреть друг другу в глаза, будто носят в сердце ужасный секрет. Жу никто не рассказывает, что это за секрет, но она чувствует, что где-то там, далеко, за земляным валом, случилось что-то страшное. Мама тоже стала беспокойной, она много курит по вечерам и часто выглядывает в окно на дорогу.

Пес, которого встретила Жу, должно быть, отбился от стаи. Он поджарый, грязный, с впавшими боками. Свалявшаяся шерсть топорщится клочьями в разные стороны, а местами и вовсе выдрана. Пес опрокинул мусорный бак и копается в нем в поисках съестного. Он не видит Жу, но преграждает путь к дому. Жу цепенеет.

На улице, как назло, ни одного прохожего, тишину нарушают только звуки клацающих в мусорном баке челюстей и монотонный шум каштана за спиной. Она уже видит крышу своего дома впереди. Однако мать на работе. Она должна была встретить Жу из школы, но ей пришлось задержаться. Отец уехал на рыбалку несколько недель назад и до сих пор не вернулся. Позвонить некому.

Где-то на соседней улице раздается гудок автобуса. Пес нервно вздрагивает, поднимает голову, принюхивается, медленно переводит красные слезящиеся глаза на одинокую девочку. Самообладание подводит Жу. Она разворачивается, срывается с места и бежит так быстро, как не бегала никогда. На полпути к каштану она слышит позади злобный лай. Перед глазами плывут темные круги, она не видит ничего по сторонам, только спасительное дерево впереди.

Что-то скрипнуло, и Жу открыла глаза. Вокруг были разбросаны вчерашние находки: отсыревшие бумаги, разбитая фотоголографическая панель, опрокинутый ящик, разбросанные детали механических игрушек. Она слабо застонала и прикрыла один глаз. Сквозь мутное окошко под потолком в гараж проникал свет. Не электрическое свечение уличного фонаря, а теплые солнечные лучи, которые падали прямо на лицо. Наступило утро.

Она попыталась приподняться, но после ночи на холодном полу мышцы не слушались, каждое движение отдавало острой болью в пояснице. Шею жег след от веревки. Голову распирало от выпитого вчера и от роившихся в ней мыслей, которые жужжали будто растревоженное осиное гнездо. Из-за шума в ушах Жу не сразу смогла различить, откуда исходило тихое поскрипывание, разбудившее ее. В гараже был кто-то еще. Она попыталась резко вскочить, но не вышло. Тогда Жу на четвереньках отползла к стене и села, прислонившись к ней спиной. Туман в глазах понемногу рассеивался.

Уже знакомый старик примостился на табурете у выхода. В одной руке он держал фляжку отца Жу. Пальцы другой руки крутили веревку с петлей на конце.

– Узел неправильно завязала, – пробормотал он, не поднимая головы.

Некоторое время Жу просто сидела и смотрела на непрошеного гостя неподвижным взглядом. В отличие от их предыдущей встречи, она не пыталась вспоминать борцовские приемы. Круглое суровое лицо старика было непроницаемо, широкий лоб и массивная челюсть производили устрашающее впечатление. Жу вдруг поймала его взгляд. Глаза были как у отца – такие же грустные и задумчивые.

– Ясно, – наконец прохрипела она. Собственный голос казался чужим и далеким.

Старик еще некоторое время осматривал узел.

– Могу научить, если не передумала.

Он отбросил веревку в сторону, достал из внутреннего кармана потертого черного плаща пластиковую бутылку и поставил ее на пол, затем встал и направился к выходу. У самой лестницы он обернулся и посмотрел на Жу. Та щурилась, подставив лицо потоку солнечного света. Старик покачал головой и вышел.

Жу сложила руки на животе и вздохнула. Из горла снова послышался скрип, будто медленно закрывалась тяжелая железная дверь со ржавыми петлями. Жу закашляла, подняв в воздух пыль с куртки. Пылинки взмыли вверх и, как крохотные балерины, закружились в причудливом танце, выписывая кульбиты в лучах яркого света. Жу наблюдала за пылинками, пока те не закончили выступление. Она запрокинула голову и снова подставила лицо солнцу. В окошке изредка проскальзывали тени – ноги прохожих. Они спешили по делам: на работу или в школу. Еще недавно Жу и сама была такой торопливой тенью, мелькавшей каждое утро в чьем-то окошке.

С первых недель в министерстве она с готовностью вызывалась ехать в командировки, от которых отказывались коллеги. И когда платформа междугороднего поезда заезжала в вакуумный тоннель с мерным жужжанием, она затыкала уши от вездесущей безликой музыки берушами, откидывала спинку кресла и забывала обо всем. Там, куда она направлялась, ее ждала скучная работа, дома – недописанные отчеты. Но в поезде она могла отдыхать и при этом не чувствовать угрызений совести. Ведь Жу не бездельничала, как сказала бы мать, а неслась вперед на скорости четыре тысячи километров в час, пересекая моря и континенты.

Теперь ее захлестнуло похожее чувство: она сидела на месте и не шевелилась, но одновременно неслась в пространстве с огромной скоростью. Только не вперед, а вниз. Часов в гараже не было, личка не работала. Неизвестно, сколько времени она провела на полу, глядя в одну точку. Если бы не ноющая боль в каждой клеточке тела, она бы не двигалась вовсе.

Жу нехотя поползла к лестнице. В бутылке была зеленоватая вода, отдающая тиной. Жу понюхала ее, пожала плечами и выпила все до последней капли без особой брезгливости. Она отбросила бутылку в сторону. Та несколько раз отскочила от пола и покатилась в угол. Жу поморщилась и взялась за голову. Ей показалось, что бутылка громыхнула как пустая жестяная бочка, которую толкнули с холма.

Охая и держась за стену, Жу побрела наверх.

– Кажется, я тебя прогнала, – прохрипела она осипшим голосом, заходя на кухню.

– Ничего, я не в обиде.

Старик сидел за столом спиной к двери и с аппетитом уплетал из кастрюльки какое-то сероватое варево. Напротив стояла полная тарелка этой же субстанции, больше похожей на сырую глину, чем на приличную еду.

– Это было не извинение. – Жу тяжело опустилась на табурет и осторожно понюхала дымящуюся жижу. Запах оказался не таким омерзительным, как внешний вид. – Просто удивляюсь, что ты вернулся.

Старик полностью сосредоточился на завтраке. Он не торопился, каждое движение было плавным и отточенным и больше походило на священный ритуал, чем на обыденный прием пищи. Соскоблив со дна кастрюли остатки каши, он отправил ложку в рот, облизал ее и довольно причмокнул.

– Могу сказать то же самое про тебя. Ты не похожа на местную. – Он бросил на нее взгляд. – Не-ет, ты не из Кроми.

– А при чем тут Кромь? – опешила Жу. – Да, мы далеко от центра, но, как ни крути, в Полисе. Кромь – это же… – она задумалась, подбирая нужное слово, – трущобы вонючие.

Старик захохотал звонко и заразительно, будто ничего смешнее в жизни не слышал. Первый раз с их знакомства он не хмурился. Жу поддалась порыву и тоже улыбнулась, хотя и не поняла почему. Старик напомнил сказки, которые она слышала в детстве. Про деда с седой бородой, который с наступлением холодов ходит по домам с огромным мешком и дарит детям подарки. Жу, когда была маленькой, всегда думала, что он не приходил к ним домой из-за Станции управления погодой. Холода ведь никогда не наступали.

– Хочу тебя обрадовать. – Старик почесал нос. – Твой дом теперь часть вонючих трущоб.

– И кто же так решил? – прохрипела она. – Кучка бродяг захватила дома, водрузила флаги и постановила, что теперь тут Кромь?

– Никто ничего не захватывал.

Он достал из кармана платок и обмахнул бороду. Затем взял пустую кастрюльку и поставил в раковину.

– Иди отдохни. Я пока кран дочиню. – Он с укором посмотрел на Жу.

Немного помедлив, она пожала плечами, встала из-за стола и побрела в гостиную. Жу рухнула на знакомый диван и шумно выдохнула. Тот приветственно скрипнул пружинами и принял ее в свои объятия. Диван был первым давним другом, который обрадовался Жу. Она прижалась к нему щекой, закрыла глаза и тут же провалилась в глубокий сон.

***

Она стоит посреди незнакомой улицы. Рядом рвутся снаряды. Они летят откуда-то из-за горизонта, со свистом падают на голову, разносят в щепки крыши и стены домов, взрываются, осыпая все вокруг градом осколков, камней и битого стекла. Но ничто не может причинить ей вред. Она, будто привидение, наблюдает за происходящим со стороны.

– Эй, Жу! Не стой столбом! Давай, давай, шевелись!

Она с удивлением смотрит под ноги. «Мячик» из экскурсионного поезда нетерпеливо притопывает ногой в лакированном ботинке и протягивает ей поднос. Но на нем не изящные бокалы с коктейлями, а винтовочные патроны.

Жу не раздумывая хватает поднос и бросается вперед, поминутно оглядываясь. Улица за спиной превращается в руины, снаряды рвутся все чаще. Звуки разрывов сливаются в один непрекращающийся рев. Впереди все затянуто густым дымом. Жу забегает в плотную завесу и останавливается. Теперь гром канонады звучит приглушенно, откуда-то издалека. Она бредет дальше, хотя не может ничего разглядеть на расстоянии вытянутой руки. Со всех сторон нарастает неразборчивый гул: сначала тихо, а затем все громче и громче.

– Жу, где ты? – вдруг кричит мужской голос.

– Мы тебя ждем, – добавляет женский.

Она на мгновение замирает, а затем бредет на голоса. Гул становится все четче, и вскоре до нее доходят отдельные звуки. По спине бегут мурашки. Тысячи голосов кричат, стонут, ругаются, молят о помощи. Ей слышатся и выкрики знакомых людей, но они растворяются в общем шуме.

Жу бредет дальше, дыхание учащается, взгляд лихорадочно бегает по сторонам. Она пробирается сквозь густой дым, не разбирая дороги.

Вдруг она спотыкается и падает. Поднос выскальзывает из рук, и патроны с металлическим звоном разлетаются в разные стороны. Жу пытается встать, но нога в чем-то крепко застряла. Она присматривается. Сквозь плотную пелену дыма проступают очертания человека, лежащего на земле лицом вниз. Он держит ее за щиколотку обеими руками. Под ним растекается красное пятно. Лужа становится все больше и больше, и ее край уже подступает к Жу. Она пытается выдернуть ногу и отползти, но у нее ничего не получается. Где-то вдалеке жалобно воет собака.

***

Жу проснулась и долго не могла прийти в себя. Страшное видение стояло перед глазами. У нее до сих пор тряслись руки и звенело в ушах от взрывов. Первые мгновения после пробуждения всегда были самыми тревожными. Она постепенно отделяла кошмары от реальности, насильно вытаскивая себя из сна. Но на этот раз и то, что произошло за последний день в реальности, больше походило на абсурдный кошмар. Особенно новое знакомство в старом доме. Жу начала сомневаться, что старик вообще существовал.

– Проснулась? – Старик зашел в комнату бодрым шагом и развеял сомнения. – Держи. – Он бросил на пол пару поношенных синих кроссовок. – Эта обувка лучше подойдет, чем твоя.

– Для чего подойдет?

– Работу тебе искать будем.

– У меня есть работа, вообще-то. – Она села и потерла глаза.

– Тогда что ты тут делаешь второй день подряд?

– Второй день? – По спине пробежал холодок.

– Ну да. – Старик пожал плечами. – Ты проспала почти сутки.

– А у тебя есть где зарядиться?

Он вышел и через минуту явился с маленькой черной коробочкой. Жу поднесла руку, и на запястье появился индикатор зарядки.

– А электричество откуда? – Она покосилась на старика.

– Ворую, – невозмутимо ответил тот и почесал нос.

– Логично.

– У соседей. Они в курсе. – Он пожал плечами. – Я помогаю им, они – мне.

Пока заряжалась ее личка, Жу присмотрелась к старику. Теперь он не казался ей таким уж и старым. Морщины никуда не делись, но он держал спину прямо, двигался легко и достаточно проворно, хотя и сильно припадал на левую ногу. Бородка его была аккуратно пострижена. Если бы не потрепанный плащ с поднятым воротом и выцветший свитер крупной вязки, он мог бы сойти за одного из престарелых воротил Полиса, которым открыты двери во все министерства, а по субботам они летают на Остров на личном самолете, чтобы сыграть партию в теннис с тамошними аристократами. Но будь он хоть бездомным, хоть аристократом, слово «работа» в его устах звучало одинаково противоестественно.

Батарея зарядилась, и Жу дважды стукнула по запястью. Она проверила баланс банковского счета, вздохнула и скрепя сердце перевела абонентскую плату за телефон. На дисплее тут же всплыли уведомления о десятке пропущенных звонков и нескольких сообщениях. Она вздохнула еще раз и открыла последнее сообщение.

– Все еще не нужна работа? – Старик заглянул ей через плечо.

Жу цокнула языком и с досадой взмахнула рукой, отключая дисплей.

– Что мне нужно будет делать?

– Я заплачу.

Старик пошарил по карманам и вытащил пластиковую карту. Водитель автобуса покосился на странную парочку и немного помедлил, прежде чем закрыть двери. Они прошли в заднюю часть полупустого салона.

На одном из сидений спал человек. Он тихо похрапывал, взобравшись на спаренные кресла с ногами. Свисавшая до пола рука крепко сжимала пустую бутылку. Когда Жу проходила мимо, в ноздри ударил характерный запах.

– Еще же только утро! – возмутилась она вслух.

– В Полисе на работу просыпаются ближе к обеду? – обернулся старик. – Ну так привыкай. Мы встаем рано.

– Да нет, я не про себя, я имела в виду… – Она многозначительно кивнула в сторону пьяницы. – Ладно, забудь. – Она махнула рукой, поймав недоуменный взгляд старика.

– Я ничего не забываю. Память как у слона. – Он постучал по голове. – Видела слонов когда-нибудь?

– Видела. В министерстве.

– Карликовых?

– Ну да.

– Нет, это не то. – Он слабо улыбнулся. – Я видел настоящих. На востоке.

Настоящих слонов. Старик либо врал, либо… Война и последовавшая эпидемия выкосили большую часть фауны. Но и до того слоны не водились по эту сторону Стены. Она посмотрела на старика. Ну и в какую компанию ты вляпалась на этот раз, Жу?!

– О, Дед! Здорово! – полный мужчина с завидным проворством вскочил с одного из кресел. – А я слышу, голос знакомый.

– Приветствую. – Старик крепко пожал протянутую руку. – Как жена?

– Лучше. Спасибо.

– Рад слышать. – Он кивнул Жу в сторону свободных кресел в самом конце салона и снова обернулся к мужчине. – Если еще что нужно будет, скажи Рени, он меня найдет.

Жу устроилась у окна. Снаружи моросил мелкий дождь. Автобус ехал на юг через тот самый зловещий пустырь, на который ей с детства запрещалось заходить. Это были дикие, неизведанные земли, опасные и загадочные. Теперь же она видела перед собой самый обычный пустырь, обнесенный забором из ржавой сетки. Сухая, выжженная земля. Кое-где торчали редкие пучки желтоватой травы, ветер носил из стороны в сторону пластиковые пакеты.

Старик распрощался со знакомым и сел рядом с Жу.

– Дед? – Она кивнула в сторону недавнего собеседника старика. – А он не староват для твоего внука?

– Меня все так зовут. Ты тоже можешь.

Жу усмехнулась. Она работала в министерстве Мира, присутствовала на дипломатических приемах, ее обучали этикету. Но за два дня она так и не спросила, как зовут старика.

– Ладно. А я – Жу. – Она посмотрела на Деда. Тот крутил в руках пластиковую карточку, которой расплачивался за проезд. – А у тебя нет лички, что ли?

– Нет. – Он покачал головой. – Была. Теперь нет.

– Ты, случаем, не из этих, – она закатила глаза и покрутила рукой у виска, – не из Отрицателей?

– Нет. Хотя знаю пару человек, и они не такие уж и сумасшедшие, как о них говорят.

Автобус тряхнуло. Он переезжал пути наземной железной дороги – верный признак того, что промышленная зона близко. Наземные поезда использовались только для транспортировки грузов и оборудования.

Теперь их окружали угрюмые кирпичные здания. Жу почувствовала, как ей становится труднее дышать. В горле запершило. Автобус на секунду остановился на перекрестке, и Жу бросила взгляд в даль широкой, прямой улицы, которую они пересекали.

По обе стороны дороги стояли два одинаковых вытянутых здания, уходящих в горизонт. Где-то там, вдалеке, они заканчивались двумя зеркально стоящими трубами. Бордовые, с черной полоской копоти на вершине близнецы-великаны выпускали вверх клубы дыма, заволакивающего небо над Кромью.

– Долго еще? – спросила Жу, не отворачиваясь от окна.

– Уже надоело? – Дед удивленно поднял брови. – Мы только в начале пути.

6. Перед грозой

Все началось с голубя. С белоснежного тельца на мокром асфальте. Он лежит, растопырив крылья, словно распятый ангел. Черный сторожевой пес скалится за решеткой замороженной стройки, из его пасти стекают слюни, капают на песок, сворачиваются в маленькие комочки грязи. В своей голове пес уже вонзил клыки в белоснежное тельце, рвет его на куски, ощущая сладкий, металлический привкус вязкой крови. Еще, еще, еще. Кровь стекает в желудок и бьет в голову. Ему хочется выть от восторга. Он больше не раб, не покорный слуга людей. Он вернулся к истокам, и никакая цепь его больше не удержит.

Рвать. Кусать. Выть.

Кровь. Плоть. Такая теплая и свежая. Давно позабытое ощущение.

Но в нос больно впивается решетка, не дает выскочить на дорогу. Это сводит пса с ума. Он мечется из стороны в сторону, повизгивая от предвкушения. Рвать! Кусать!

Пес старается сдерживать инстинкты. Разум должен оставаться трезвым. До поры. Люди не любят безумных собак. Они начинают бояться и осознавать, что приручили дикого волка.

Ну ничего, ничего, подходящая возможность обязательно подвернется, и уж тогда он своего не упустит!

И терпение пса вознаграждается свыше. За первым голубем следует и второй. Третий, четвертый, пятый – сотни птиц замертво падают на землю.

Рвать. Кусать. Выть.

Кровь…

Часы на стене бьют полдень. Жилистый мужчина средних лет в военной форме заходит в импровизированный штаб наемников, стряхивая пыль и пепел с одежды.

– Еще двое заболели, Штерн, – докладывает вошедший. Командир сидит в кресле у стола, опершись на локти. Он не обращает внимания на товарища и продолжает изучать карту местности. – Плохо дело. Врачи не знают, что за напасть. Да и враги зажали нас, как крыс в угол.

– Крыс? Мы, что ли, крысы? – шипит Штерн. – Нет, Улич, я знаю всего одну. Одну тощую, изворотливую министерскую крысу.

– Ты говорил с ним? Со своим человеком из Высшего?

– Нет. Не выходит на связь.

– А с министерством Мира пробовал?

– Да, Улич, пробовал, – рокочет низкий голос с заметным раздражением. – Юная госпожа министр соблаговолила лично пообщаться.

– И?

– Черные Вороны останутся оборонять стратегические объекты.

– Ясно. Не поможет нам никто, – заключает Улич. – А что с боеприпасами?

– Цена остается прежней. Она сказала, что с оружейниками сговориться не удалось.

– Врет.

– Врет, конечно. И не пыталась. Не хочет расстраивать акционеров министерства. – Полковник Штерн бьет кулаком по столу. – Не затем оружейники спонсировали ее на конкурсе, чтобы потом нести убытки.

Снаружи раздается далекий грохот и спустя несколько секунд пронзительный свист. Затем снова грохот, но гораздо ближе. Снаряд падает где-то на соседней улице.

– Мы же заодно сейчас, хоть и служим Высшему. – Улич снимает каску и чешет затылок. Он не повышает голоса, даже когда злится. – А акционеры Мира не расстроятся, когда северяне вторгнутся в их драгоценный Полис?

– Есть и хорошая новость. – Штерн притворно улыбается. – Министерша сообщила, что раз уж боеприпасов нет и мы не пользуемся артиллерией, то она, так и быть, разрешает вернуть пушки до истечения срока аренды.

Очередной снаряд рвется совсем рядом, и в стену бьет град осколков. Улич осторожно выглядывает в щель в заколоченном окне. Дым от догорающего автобуса клубится вдоль дороги. Округа выглядит вымершей. Местные жители давно разбежались, а противник предпочитает вести обстрел на расстоянии и не вступать в ближний бой. Пока не вступать. Улич отворачивается от окна.

– Ты, кажется, обещал легкую прогулку, Штерн. Говорил, что через неделю будем пить пиво в Северопорте.

– Заткнись, Улич, – отмахивается командир, возвращаясь к карте. – Что-нибудь придумаем.

– Мы всегда выходили сухими из воды, – продолжает Улич. – Пришла пора платить по счетам. – Он усмехается. – Никогда бы не подумал, что Армию Штерна разобьет Северопорт.

– Ты замолчишь или нет?

– И отступать-то некуда, сколько ты в карту ни пялься. Мы уже в Кроми бьемся. Куда дальше? Глубже в город? А потом? Вести бои на улицах Полиса? – Он обреченно вздыхает. – Война проиграна, Штерн. Надо рвать контракт с Миром.

Штерн вскакивает на ноги. Огромная мускулистая фигура застывает, как статуя древнего бога войны. В ладони у него оказывается пистолет, полковник держит его на вытянутой руке, целясь в голову друга.

– Не знал, что под моим началом служат трусы. – Тень от стоящей на столе лампы скрывает половину зловещей гримасы. Ноздри раздуваются от тяжелого дыхания.

– Ты не туда целишься, полковник. – Улич невозмутимо опускается в кресло и вытаскивает из кармана фляжку. – Твои враги в другой стороне.

За окном разрывается еще один снаряд. С потолка на стол падает кусок штукатурки. Дисплей карты пару раз мигает.

– Я знаю, где мои враги, – цедит Штерн. Он медленно опускает оружие. Щелкает предохранитель. – Они повсюду.

– Не здесь, полковник. Не в этой комнате. – Улич прикладывается губами к фляжке, поглаживает донышко и прячет ее обратно в карман. Затем устраивается поперек кресла, свесив ноги с подлокотника, и прикрывает глаза. – Разбуди, если что.

Отдохнуть ему, как обычно, не удается. Стены и потолок трясутся от жуткого гула, Улич просыпается. Он выскакивает на улицу с автоматом на изготовку и чуть не врезается в Штерна. Тот стоит, сложив руки за спиной, и вглядывается в ночное небо. Сама земля дрожит от десятков беспилотных самолетов, медленно плывущих на север. Улич замирает в недоумении.

– Крыса решила помочь? – Он толкает полковника локтем. – Или министерша?

Где-то за полями на севере небо освещают лучи прожекторов. В воздух взвиваются огненные струйки. Стрекочут зенитки северян, но стая железных птиц невозмутимо продвигается дальше. Первые всполохи рвущихся бомб раздирают горизонт. Лицо Штерна остается мрачным. У Улича тоже неспокойно на душе, он достает сигарету и закуривает.

Ко всему можно привыкнуть. Близкие разрывы не так страшны, когда в каждую воронку в округе легло уже по два-три снаряда. Свист пуль и осколков превращается в скучный аккомпанемент серых будней, а раненые или погибшие товарищи со временем становятся математикой войны, печальной, но неизбежной, а потому предсказуемой. Нужно лишь понять закономерности. Оценить и принять обстановку, в которой оказался, и реальность встает на рельсы рутины.

Но авианалета Улич не видел несколько месяцев и предсказать его никак не мог. Что-то повернулось с ног на голову там, на самом верху. Люди в деловых костюмах изменили вводные данные и без того непростого уравнения и, не сообщив об этом, спустили решать его Уличу и Штерну. И вот теперь Улич ждет, чтобы полковник развеял тревогу. У того всегда есть нужные слова, чтобы подбодрить людей. Но на этот раз их не оказывается.

– Крысы – подлые звери. Крысы не помогают. Крысы спасают свои шкуры. – Штерн цокает языком и качает головой. – Что-то не сходится.

– А чему сходиться-то? – Улич пытается перекричать звуки боя. – Они там поняли, что проиграют, если не помогут. Разумно.

«Нет, не разумно!» – практически кричит его внутренний голос. И Штерн вторит:

– Бомбить, не согласовав с нами? Выпустить в трубу месячный бюджет министерства, не сказав нам ни слова? Ты забыл, почему Полис войну развязал? – Вздувшаяся на виске Штерна вена, кажется, вот-вот лопнет. – Чтобы подорвать экономику Северопорта, вот почему. – Он вытягивает руку в направлении взрывов. – Это похоже на подрыв экономики Северопорта? Нет, это кучка наемников в чистом поле. – Он качает головой, глядя на лавину стальных птиц. – Столько денег впустую. Они бы потратили их, только если бы знали, что это выиграет войну. – Штерн сплевывает на землю. – У них есть план.

– И почему же тогда не поделиться с нами?

– Потому что мы не часть этого плана.

Улич затягивается и выпускает в воздух облачко дыма. Самолеты все продолжают сбрасывать бомбы куда-то за горизонт. Некоторые машины загораются и падают, пораженные огнем с земли. Другие взрываются прямо в воздухе. Но железную лавину не остановить. Небо на горизонте пылает. Кажется, что рассвет наступил на несколько часов раньше.

– Улич, разведай, когда все стихнет.

– Дрона послать?

– Нет. Возьми пару ребят и сходи сам. Только без шума.

– Сделаю.

Взрывы продолжаются всю ночь, а следующее утро выдается непривычно тихим. После авиаудара из-за холма перестают прилетать снаряды.

Улич поднимает согнутую в локте руку, двое бойцов, следующих за ним, замирают на месте. Вокруг мирно покачиваются стебли кукурузы высотой с человеческий рост. Небольшой клочок поля, чудом уцелевший посреди выжженной равнины, заканчивается. Улич крадется вперед и раздвигает стебли.

Они подбираются к самой вершине холма, из-за которого по ним несколько дней велся обстрел. Подобрались быстро и тихо, не встретив ни техники, ни живой силы противника. Ни одного патруля или наблюдательного дрона за всю нейтральную полосу. Улич поправляет висящую на боку электромагнитную пушку. Он уже десять раз пожалел, что взял ее с собой. За все время они наткнулись только на несколько турелей, но и те были отключены, а лишние полтора килограмма на поясе стали напоминать о себе уже через пару километров пути.

Погода стоит жаркая и безоблачная. Улич в очередной раз смахивает капли пота со лба под каской и дает сигнал продвигаться вперед. Локатор по-прежнему молчит. Они ползком приближаются к вершине и заглядывают на ту сторону.

Земля изрыта глубокими воронками настолько часто, что Улич не сразу различает прикрытые маскировочной сетью вражеские траншеи посреди ям и наполовину зарытых в землю орудий. Людей, однако, не видно. Ни единого часового. Он сверяется с локатором еще раз. Судя по координатам, штаб северян в нескольких десятках метров от них. Улич нервно обшаривает взглядом все складки местности. Каждый холмик, каждую кочку, за которой может скрываться противник. Глаз опытного следопыта не локатор, его не обманешь. Но и глаз не засекает движения.

Северяне, вероятно, бросили поврежденные пушки и сменили позицию. Не идиоты же они, чтобы сидеть смирно, пока их ровняют с землей! Для группы Улича это значило еще несколько часов беготни под палящим солнцем. Он облизывает пересохшие губы и с надеждой смотрит на собирающиеся на горизонте тучки.

– Вперед, – оборачивается он к своим людям. – Ищем, куда они ушли.

Группа быстро движется вниз, Улич приглядывается и размышляет на бегу. Вчерашний обстрел изрядно потрепал северян. Те оставили на поле боя десятки орудий, многие из пушек выглядят вполне боеспособными.

Слишком много бросили северяне. Подозрительно много. По спине карабкаются мурашки. А не ошибся ли он? Бросить орудия и отойти на безопасное расстояние – это то, что предпринял бы сам Улич. Но если противником руководит кто-то вроде Штерна? Человек, который считает «безопасность» синонимом «трусости». Этот условный вражеский Штерн оставил бы лагерь под покровом ночи, совершил марш-бросок налегке, чтобы выйти во фланг настоящему Штерну, застал бы того врасплох и покончил с войной одним ударом.

Улич ускоряет шаг. К первой линии укреплений группа добирается бегом. Не сбавляя скорости, Улич спрыгивает в траншею, прикрытую сеткой и присыпанную землей.

Под ногами что-то хлюпает, он едва не теряет равновесие. Улич делает шаг назад. Потом еще один. Ноги утопают в чем-то мягком, к горлу подступает ком. Он уже знает, что увидит, когда опустит взгляд. Слишком знаком ему этот тошнотворный запах. Слишком знакомо ощущение, когда подошва ботинка случайно или намеренно натыкается на упругую человеческую плоть вместо твердой почвы.

Траншея завалена телами, бойцы Северопорта лежат один на другом. Не слышно стонов раненых, ни один человек не подает признаков жизни. Траншея стала для них одной огромной вытянутой братской могилой. Товарищи Улича медленно приближаются к краю и подают ему руки, помогая выбраться.

– Что за звери?! – выдыхает один из них, опуская респиратор на лицо. – Даже своих не похоронили.

Улич ничего не отвечает. Слишком много мертвецов он видел в жизни. Они научили его простой истине: мертвым не поможешь, а они не помогут тебе. И вреда тоже не принесут. Так что и беспокоиться, бояться или оплакивать их не стоит. Улич всегда беспокоится только о живых. И сейчас он чувствует, что его друзья и командир в большой опасности. Пока это лишь предчувствие неясной угрозы, но Улич не дожил бы до своих лет, не полагайся он на интуицию.

Он проскальзывает дальше, пробираясь вглубь оборонительных укреплений северян. Движется он легко и бесшумно, будто не было за плечами нескольких часов пути под палящим солнцем. Улич перескакивает через воронки и траншеи. В каждом окопе повторяется та же картина – лежащие друг на друге северяне. Сотни бездыханных тел, обезображенных до неузнаваемости, изрешеченные осколками, с вывернутыми или оторванными конечностями, со стеклянными глазами, обращенными к небу.

Группа осмотрела большую часть лагеря. Улич больше не беспокоится, что Штерна обойдут с фланга, – некому обходить. Он осматривает поле, усеянное трупами врагов, которым еще вчера собирался сдаваться, но ни радости, ни облегчения от неожиданной победы не испытывает. Враги мертвы, Северопорт повержен. Но смутная угроза все еще рядом, висит в воздухе над головой. Гораздо более серьезная угроза, чем он думал, потому что угроза непредсказуемая. Слишком уж много неизвестных в этом уравнении.

Предыдущим вечером он наблюдал за налетом. Двадцать семь бомбардировщиков пролетело над головой на север. Из них двадцать возвратилось обратно на юг. Он отлично представляет, что может сделать трехсоткилограммовая авиабомба с человеком, защищенным лишь каской и жилетом. И все же двадцать семь бомбардировщиков недостаточно, чтобы превратить хорошо укрепленный лагерь северян в долину смерти за считаные часы. Улич никогда не испытывал проблем с математикой, но это простое уравнение загоняет его в тупик. Враги должны были быть полными идиотами, чтобы допустить столько жертв. А северяне идиотами не были. Наемники Штерна убедились в этом на собственной шкуре.

Тела лежат кучами в несколько слоев. Молодые спутники Улича никак не могут прийти в себя после увиденного, они растерянно бродят от одной ямы к другой, опустив оружие. Улича, в отличие от них, ужасное зрелище не трогает. Натренированный глаз высматривает детали в общем кровавом месиве.

Теперь он видит, что далеко не все тела изуродованы взрывами. Посреди обезображенных трупов лежат северяне без видимых повреждений. Вымазанные изрядным слоем грязи и крови своих товарищей, они остановили стеклянный взгляд в одной точке. Не так выглядят жертвы бомбардировок. Так выглядят кучи дохлых крыс, которых после неудачных лабораторных опытов вываливают в чан, чтобы потом сжечь. Он сам занимался этим когда-то в молодости и никогда не спрашивал, что за эксперименты ставили ученые над несчастными животными. Он просто выполнял работу. Но сейчас интуиция подсказывает, что жизни друзей зависят от того, как скоро он выяснит, что случилось с северянами.

– Руками ничего не трогать! Смотреть в оба! – приказывает он, а сам направляется к блиндажу в небольшой впадине.

Улич распахивает дверь, шагает внутрь, одной рукой зажимая нос, а другой подсвечивая себе фонариком. Командный пункт. Внутри его встречают семь тел, лежащих на полу в противоестественных позах. Панель управления на столе мерцает резким красным светом. Улич подходит к ней и смахивает все устаревшие уведомления об опасности. Рука задерживается, прежде чем закрыть вкладку контроля артиллерии. В настройках указано: «Автоматический огонь на подавление по заданным координатам». Получается, обстрел велся в автоматическом режиме? Улич отворачивается от стола. А эти люди, вероятно, мертвы не первый день. Последнюю неделю Армия Штерна воюет с мертвецами.

Он бегло осматривает шесть тел, но внимание привлекает седьмое. Улич даже на секунду теряется, увидев двухметрового мощного гиганта, сидящего в углу на полу, уронив голову на грудь. Улич узнает его даже в полутьме.

Марко Бельвазар – бывший глава наемников «Белый рассвет», бывший полицейский с Острова, объявленный в розыск в пяти городах. Бельвазар – единственная цель, до которой Улич в свое время не смог добраться. И это несмотря на то, что тогда он еще работал в паре с лучшим охотником Новополиса капитаном Порохом. Бельвазар – единственное темное пятно и в карьере Улича, и в безупречном послужном списке капитана. Поговаривали, что Марко невозможно убить. А в итоге здоровяк нашел свой бесславный конец в маленьком грязном блиндаже.

Улич осторожно приподнимает голову Бельвазара стволом винтовки и смотрит на бледно-желтое отекшее лицо давнего врага. Теперь ясно, кто стоял за военными успехами северян. Но если не смог спастись даже он, один из самых хитрых и изворотливых убийц континента, то у остальных не было ни единого шанса.

Улич осматривает оставшиеся шесть тел в блиндаже. Такие же отекшие бледно-желтые лица. Никаких признаков борьбы, никаких ран и повреждений, они просто умерли. Улич настраивает личку на зашифрованную частоту, чтобы переслать Штерну тревожные новости, но тут его окликают бойцы снаружи.

Он выбегает на улицу. Один из бойцов сидит на корточках и разглядывает какое-то красно-белое пятнышко на земле. Второй застыл с раскрытым ртом, задрав голову. Улич прослеживает за его взглядом.

Ему кажется, что сердце перестает биться. Стоя под палящим солнцем, он чувствует, как все кости перетряхивает озноб. Улич всегда был хорош в математике. Уравнение наконец-то сходится.

7. Завод

Жу успели дважды обругать, а ведь она только вышла из автобуса.

– Вот и он. Добро пожаловать на «Химзавод-137». – Дед обвел рукой огромное здание из красного кирпича.

Она представляла Кромь иначе. Все, что видела Жу в детстве, забираясь на крыши и пытаясь заглянуть за горизонт, – это обвешанные балкончиками многоэтажки и сколоченные из подручных средств бараки. Бесконечное множество серых, хаотично разбросанных человеческих жилищ. Но оказалось, что за покровом трущоб, как за внешним непримечательным видом темно-серого муравейника, скрывался разветвленный сложный мир. Ниже, скромнее и грязнее, чем Полис. Не такой красивый и блестящий, но такой же шумный и живой, поражающий многообразием.

Ряды многоэтажных домов и правда занимали огромное пространство. Жу казалось, что узкие извилистые улочки, по которым петлял автобус, не закончатся никогда. Но вот, миновав еще несколько поворотов, они оказались на огромной эстакаде, которая едва ли уступала аналогам из Полиса. Дорога закручивалась спиралью вверх на три яруса. Они доехали до верхнего витка, свернули на боковую магистраль и влились в поток машин. Спустя еще несколько километров впереди широкой стеной, на сколько хватало взгляда, вырос огромный многоквартирный дом. Жу все ждала, когда же водитель вырулит в сторону, но он так и не вырулил. Дорога перед ними нырнула куда-то вниз, и автобус понесся под горку прямиком в здание. Однако вместо того, чтобы разбиться о стену, он шмыгнул в тоннель, проделанный прямо сквозь дом.

Они проехали под зданием, на секунду выкатились на свет и снова нырнули в проезд внутри другого здания. Так повторялось несколько раз. Внутри салона то наступала тьма, то вновь становилось светло. Автобус, как иголка, пронзал насквозь дом за домом.

Еще один поворот, и Жу увидела песочного цвета ангар с парковкой на сотни мест перед ним. Торговый центр, как она предположила. Кругом сновали люди с полными сумками, а у входных дверей пристроилась вереница тележек. Здесь автобусу пришлось немного постоять – дорогу забили машины, поднимавшиеся на магистраль с парковки.

Жу отметила про себя, что Кроми не хватало порядка Полиса. Дорожное движение, казалось, не подчинялось никаким правилам. За все время она не заметила ни одной машины на автопилоте, а живые водители метались из стороны в сторону, сигналили и громко ругались в открытые окна. Многие автомобили разъезжали с разбитыми фарами, помятыми крыльями и царапинами на борту. Да и сами дороги были уже, чем в Полисе. И опаснее. Пару раз у нее замирало сердце, когда автобус подъезжал к самому краю магистрали. Ограждение из двух полос тонкого металла выглядело хлипким и ненадежным. Жу с ужасом представляла, как колеса их транспорта сминают его, словно сапог алюминиевую банку, и автобус летит вниз с высоты пятидесяти метров. Остальные пассажиры ничего подобного не представляли и продолжали заниматься своими делами как ни в чем не бывало.

Следующие несколько минут они ехали вдоль путей железной дороги. По обеим сторонам от нее кипела жизнь: погрузчики сновали от одной погрузочной площадки к другой, транспортные платформы тихо плыли над крышами складов. Чуть дальше солнечные лучи, пробившиеся сквозь смог, играли на водной глади. У речного порта платформы выстраивались широкой полосой и ждали своей очереди на погрузку или разгрузку.

На грязной обочине вдоль дороги через каждые пятнадцать-двадцать метров стояли яркие рекламные щиты. В Полисе тоже было много рекламы, но в Кроми она выбивалась из серого фона, как если бы аристократ с Острова заблудился и попал в ночлежку для нищих. С плакатов на Жу с улыбками глядели лица, рекламировавшие самые разные товары: воду, холодильники, сигареты, прошивку для личек, модные кроссовки. Все то, чего не хватало местным жителям, чтобы стать такими же счастливыми, как люди с плакатов.

И конечно, особой приметой Кроми для Жу стала музыка. Куда же без нее?! Дешевые колонки воспроизводили на весь салон какую-то какофонию, будто оркестр настраивал инструменты перед выступлением. Жу все ждала, когда они начнут играть что-то внятное, а они никак не начинали. Ударные отбивали одним им понятный ритм, трубы и саксофон гудели, как машины в пробке за окном. Что за безумные алгоритмы записывали этот альбом? Да и какое настроение должны были передавать автобусные «песни» своим вынужденным слушателям? Непонятно. То ли дело музыка в центре! Полис был пространством геометрически выверенных мелодий, где каждой композиции отводилось свое место и роль.

– Остановка «Химзавод», – прострекотал механический голос.

Двери открылись. Пара тычков локтем в печень, небольшая перепалка с водителем, замечание от пожилой пассажирки, толчок в спину от Деда – и она снаружи. Жу сглотнула. Первый шаг на землю Кроми. Да, Дед утверждал, что ее родная улица теперь тоже считается Кромью, но Жу не восприняла это всерьез, потому что твердо знала: она выросла в Полисе!

В свой старый район она возвращалась не без тревоги в душе, но страха не было. То ли дело запретные земли Кроми. Жу с детства терзал необъяснимый ужас, что, если она перешагнет невидимую границу, случится что-то жуткое. Словно сама почва окраин Новополиса отравлена токсином, который поражает всех, у кого нет иммунитета. Но вот она встала обеими ногами на разбитый асфальт далеко на юге от своего дома, а ничего не произошло. Желудок не выплеснул завтрак наружу, конечности не отпали, а небеса не разверзлись, чтобы поразить нарушителя молнией.

– Вот и он. Добро пожаловать на «Химзавод-137». – Дед обвел рукой огромное здание из красного кирпича.

Судя по всему, так назывался весь район, потому что на сам завод они еще не попали. Здание окружал высокий забор с колючей проволокой. Маленькие окошки с решетками, крепкие ворота с постом охраны. Если бы не объявление робота в автобусе и Деда на улице, Жу решила бы, что здесь содержат особо опасных заключенных. Завод высился как неприступная крепость на скале посреди бурного океана.

Роль океана же выполняло необычайно большое скопление людей через дорогу от заводских ворот. Поначалу Жу приняла шумный палаточный городок за лагерь беженцев. Но нет. Люди обменивали одежду на драгоценности, протягивали продавцам руки, чтобы те считывали деньги с личек, громко торговались. Это был рынок.

Дед шагнул на проезжую часть, и Жу поспешила за ним. Благо дорога была не такой широкой, и она успела перебежать ее прежде, чем очередной автобус, забитый пассажирами, проскользнул мимо. Чем ближе они подходили к рынку, тем больше Жу начинала беспокоиться. Среди такой толчеи и шума она боялась отстать от Деда и потерять его из вида.

Новые звуки и запахи обступали, перебивали друг друга, пытаясь привлечь внимание. В нос ударил резкий аромат специй. Голоса тараторили на нескольких языках, большинство из которых Жу даже не могла определить.

К счастью, Дед не стал продираться сквозь толпу и остановился у первого ряда палаток импровизированного городка. Он выискивал кого-то взглядом в этом хаосе. Жу тоже огляделась по сторонам.

У ближайшего прилавка парень в старомодных очках и клетчатой рубашке бойко торговался с продавцом запчастей. В двух лотках были насыпаны металлические, пластиковые и стеклянные детали древних электронных устройств, названий которых Жу не знала. У продавца было круглое лицо, похожее на морду хитрого кота, и тонкая полоска усиков над верхней губой. Он вяло отражал попытки парня сбить цену на детали, попутно прикидывая, сколько можно выручить с покупателя. Глаза поблескивали под полуприкрытыми веками.

Жу усмехнулась про себя. Продавец отличался от знакомых чиновников только одеждой. Главу торговли министерства Мира, к примеру, нельзя было даже представить в подобном мешковатом бежевом пиджаке на два размера больше. Но жесты, мимика и манера держаться выдавали в уличном торговце представителя одной из почетных профессий небожителей Полиса.

Парень в очках, однако, сдаваться не собирался. Хотя он выглядел наивным студентом-отличником и был одет по моде прошлого века, но в технике разбирался не хуже хитрого торговца.

Жу увлеклась колоритной парочкой. Она почувствовала себя как во время переговоров министерского продюсера с торговым отделом. Тогда ей поначалу не хотелось сопровождать господина Марта. Она завидовала коллегам, которые работали над новой концертной программой Иллойи. Самое интересное всегда происходило вокруг министра, а торговые переговоры – сплошная бюрократия.

Но что это было за представление! Сколько заказать миниатюрных фигурок министра – двадцать пять тысяч или двадцать семь? А как насчет цен предконкурсного альбома? Стоит ли распространять его со скидкой, и если да, то с какой – двенадцать процентов или тринадцать? И наконец, военный бюджет. Модернизировать оборонные системы Новополиса сейчас или через год после конкурса, чтобы население не возмущалось ростом военного налога и на «Артисте Новополиса» голосовало за Иллойу?

Гаридай Март торговался мастерски, вызывая ненависть и уважение торгового отдела. Может, в Полисе и бывали министры лучше Иллойи. Лучшие певцы, военачальники или дипломаты. Но все признавали, что еще ни у одного из министров не было такого продюсера.

Перед ногами Жу прошмыгнула черная тень, похожая на кошку. Парень в очках отвлекся, прервав бурную торговлю. Жу тряхнула головой, отгоняя воспоминания, и огляделась по сторонам. Кругом были незнакомые люди. Из-за роста она не видела ничего дальше спин ближайших прохожих.

– Дед? – ее выкрик растворился в общем шуме.

Мимо пробежал мальчик, который вез велосипед с нагруженным на него мешком картошки. Жу отшатнулась в сторону и врезалась в спину женщине с прической, похожей на птичье гнездо.

– Эй, аккуратнее! – прикрикнула женщина, смерив Жу взглядом.

Та собиралась что-то ответить, но тут ее толкнули в плечо, и Жу развернулась на месте. Толпа окружала со всех сторон, напирала, подступала ближе. Шум нарастал, она даже не слышала собственных мыслей. Внезапно сквозь частокол людей протиснулась огромная рука, крепко схватила ее за предплечье и увлекла за собой.

Жу стояла на углу перекрестка двух торговых рядов. Дед по-прежнему держал ее одной рукой, а другой обводил плещущееся людское море широким жестом.

– Добро пожаловать, – он сделал паузу, – на Базар.

– Экскурсовод из тебя так себе. – Жу отряхнула и поправила рукава куртки. – Я видала и получше.

– Базар у сто тридцать седьмого, – продолжил Дед, дав сигнал следовать за ним. – Тут можно достать все, что угодно. Крупнейший рынок в Южной Кроми. У министерства Развития есть биржа…

– Высшего, – поправила Жу.

– У Высшего министерства Развития есть биржа, а у нас есть Базар.

Дед вел ее к фонарю в стороне от общего потока людей. За их приближением наблюдал высокий торговец, облокотившийся спиной о столб. У него были узкие плечи, длинная тонкая шея и большие очки с толстыми стеклами. Он казался комично непропорциональным, но Жу было не до смеха. От вида незнакомца по спине пробежали мурашки.

Мать предупреждала о злых и опасных людях в Кроми, и воображение юной Жу рисовало двухметровых рогатых монстров с красными глазами. Но большинство людей, которых она здесь встретила, не сильно пугали. Вот в Полисе – там да, она встречала много опасных людей и боялась их. Людей, с которыми не стоило ссориться из-за их связей или положения. Людей, которые могли тебя уничтожить, щелкнув пальцами. Но еще ни разу в жизни она не испытывала животного страха перед самим человеком, а не перед его должностью. Она искренне надеялась, что Дед искал на рынке кого угодно, только не этого торговца.

– Приветствую, Эфиналь! – махнул рукой Дед, разрушив все надежды Жу.

– Здравствуй, дорогой, здравствуй. – Худощавый мужчина оттолкнулся от столба и мягкой походкой двинулся навстречу. – Какими судьбами? – Он говорил как стереотипный кромьчанин: едва раскрывая рот и растягивая гласные. Губы его застыли в полуулыбке. Через левую половину смуглого лица тянулся длинный шрам. – А что за юная особа с тобой? Выглядит знакомо. – Он склонил голову, бросив взгляд на Жу. Та поежилась.

– Гостья из Полиса. Ты же знаешь, эти белоручки там все на одно лицо. – Дед положил руку ей на плечо и засмеялся. – Надо бы с работой помочь.

– Из Полиса? Ну на-адо же… – Торговец стал растягивать гласные еще сильнее. – Нечасто к нам заглядывают люди из центра, и обычно это добром не кончается. Для них, разумеется. – Он едва заметно приподнял уголки тонких губ после своей шутки. – А что, в Полисе совсем плохо с работой?

– Ну ты же знаешь, – Дед почесал нос, – на аэродороге сейчас сокращения. Все автоматизируют.

– Аэродорога, да?

Эфиналь сверлил Жу взглядом. Она уже с теплотой вспоминала автобус, который их сюда привез. Да, ее обругали дважды еще до того, как она ступила на землю, зато пассажиры выражали эмоции как живые люди. А суженные зрачки карих глаз торговца изучали ее бесстрастно, будто паук муху.

– Прошу вашу руку, мадемуазель. – Эфиналь наклонился и протянул ей костлявые пальцы.

Она в нерешительности бросила взгляд на Деда. Тот кивнул. Эфиналь быстро схватил Жу за запястье. Он активировал свою личку взмахом руки и поднес к личке Жу. Через мгновение она увидела, как на дисплее появилось удостоверение с ее собственной фотографией. Она удивленно посмотрела на фото. Сзади был зеленый фон, но прическа и одежда не оставляли сомнений – оно было сделано только что. Жу украдкой пригляделась к Эфиналю. Линзы очков переливались радугой на солнце.

Торговец продолжал сжимать запястье Жу. Взгляд быстро бегал по ее лицу, изучал и запоминал каждую черточку. Жу совсем не хотелось, чтобы ее лицо запомнилось такому человеку. Внутри нарастала тихая паника. Она дернула руку к себе.

– Спасибо, друг, выручил, – сказал Дед, добродушно улыбнувшись, и хлопнул тяжелой ладонью по спине Эфиналя. – Сколько я тебе должен?

Торговец неохотно разжал пальцы, выпуская Жу.

– Ну что ты, дорогой, что ты. – Он едва заметно поклонился. – Свои люди, сочтемся.

Несколько неуютных секунд они буравили друг друга взглядами и улыбались. Час назад Дед был для Жу чужим и даже враждебным человеком. Теперь ей хотелось спрятаться за его широкой спиной. И когда он развернулся и зашагал прочь, Жу спешно пристроилась за стариком, затылком ощущая на себе взгляд тощего, смуглого торговца.

– Аэродорога? – спросила она, поравнявшись с Дедом. – Ты не сказал ему, где я работала до того.

– Людям здесь лучше такого не говорить, – бросил он, не сбавляя шаг, – если хочешь, чтобы тебе помогали.

– Он сфотографировал меня. Слышишь? Такой технологии нет в свободном доступе. – Жу дернула его за рукав плаща. – Он в любом случае узнает, кто я. К кому ты меня привел? У тебя все друзья такие? А ты?

Они вернулись обратно к дороге. Дед резко остановился, схватил ее за плечи и развернул спиной к заводу. Жу оказалась на самом краю обочины и чувствовала, как позади проносятся машины. Совсем рядом. В уши врывались приближающиеся и удаляющиеся жужжания моторов и шорох колес. Ее волосы трепали порывы ветра. Она интуитивно попятилась, оступилась и едва не упала на дорогу, но Дед продолжал крепко ее держать, глядя прямо в глаза.

– Я бы соврал, скажи, что Эфиналя не надо бояться. Но тебя он не тронет.

Сзади прогрохотал автобус в клубах гари от старого двигателя. У Жу запершило в горле.

– Почему? – прохрипела она.

– Потому что ты со мной.

Она почувствовала, как хватка огромных тисков, сжимавших плечи, ослабевает.

– Давай, – немного подождав, он кивнул на дорогу. – Быстрее, пока машин нет.

Жу приложила запястье к считывающему устройству. Загорелась зеленая стрелка, и она прошла через турникет. У нее не было с собой оружия или взрывчатки, но, когда она проходила сквозь рамку, сердце на секунду замерло. По ту сторону ее встретили два вооруженных охранника. Это были не полицейские Полиса, веселые и добродушные, готовые помочь туристам, заблудившимся в стеклянно-бетонном лабиринте. У охранников не было красивой черно-синей формы и значков с гербом города, зато были бронежилеты и дубинки. На поясе висели пристегнутые шлемы с острыми носами-клювами, а на ремнях, переброшенных через плечо, крепились автоматы.

Наемники. Они принадлежали к армии на службе министерства Мира. Черная форма с красной полосой на груди и нашивки с крыльями птицы на рукавах выдавали в них Черных Воронов – солдат самой боеспособной из оставшихся после предательства Штерна армий Новополиса. Они проводили ее взглядом, не сказав ни слова, но рук с автоматов не убрали.

Жу выдохнула с облегчением, когда наконец вышла из проходной во внутренний двор завода. Его территория была поистине огромной. По площади она была больше, чем вся улица, на которой выросла Жу. Прямо перед ней располагалось длинное здание. Это был сплошной бетонный короб с часто торчащими трубами вытяжки. Воздух из этих труб создавал постоянный гул, из-за чего казалось, что здание вот-вот откроет закрылки и пойдет на взлет. Окна начинались с высоты десяти метров, они были плотно завешаны белыми жалюзи.

Рядом стояло здание поменьше и вообще без окон. К его воротам подходили пути железной дороги. Дед объяснил, что это был склад, где Жу и предстояло работать. Он проводил ее до входа, перекинулся парой слов с начальником и ушел.

Пока начальник вел ее по коридору, Жу осматривалась. Склад был разделен на несколько секций. В некоторые вход разрешался только по спецпропускам. Она несколько раз видела, как туда входили и выходили люди в белых костюмах химзащиты и респираторах. Другие секции были открытыми. В одной из таких Жу и предстояло работать.

Начальник выдал желтую униформу, устройство, похожее на пистолет, поручил наносить на бочки электронные метки и сказал: «Осваивайся». Поначалу Жу с опаской посматривала на бочки со значками биологической угрозы, но оказалось, что почти все они были пустыми. Она ходила между стеллажами, наставляла устройство на определенные бочки, ждала, пока оно нанесет инфракрасную метку, и двигалась дальше.

Весь инструктаж не занял и пяти минут, осваивалась Жу еще минут десять. Полчаса работы и двенадцать бочек спустя она уже достигла мастерства в новом деле. Так как Жу не сообщили, какую профессию она осваивает, пришлось придумать название самой: «носильщица пистолета». Отсчитав третий десяток бочек, она приставила орудие труда к виску и нажала на крючок. Пистолет запищал, на дисплее засветилась красная надпись: «Ошибка. Неправильный объект».

День тянулся ужасно долго, чего обычно не бывает, когда знакомишься с чем-то новым. Жу забыла и про страх перед торговцем, и про раздражение от шумных кромьчан. Скука выела все остальные впечатления. Прошло еще несколько часов, прежде чем появился старик и позвал ее на обед.

Они сидели во дворе на поваленной набок бочке, прислонившись спинами к стене склада. Тусклое солнце успело нагреть импровизированную лавочку, и Жу чувствовала приятную ломоту в конечностях после целого утра, проведенного на ногах.

– Ну, как первый день? – спросил Дед, протягивая булку и толстый ломоть сыра.

– Насыщенно. – Жу повела плечами. – Слушай, а эта работа, – она перешла на шепот, – она что, незаконная?

– Ты о чем? Этот завод принадлежит министерству Мира. И работает на благо Полиса и всех его счастливых обитателей.

– Да нет. Я имею в виду себя. Ты же вроде, – она замялась, подбирая нужное слово, – купил мне работу у того типа со шрамом.

– Купил работу. – Он засмеялся. – Хорошо звучит. Нет, скорее арендовал. Видишь ли, тут многим людям не нравится их работа, и они с радостью сдают ее в аренду тем, кто сидит без дела и не откажется от лишних деньжат. Не волнуйся, твой начальник тоже в доле, он не сдаст.

– То есть, чтобы заработать, приходится платить?

– Платить приходится всегда и за все. – Дед почесал нос, достал термос и налил ей чай. – Вопрос только в цене.

8. Среди акул

Расположенный в полусферическом здании в самом центре Полиса на улице Первого Артиста, «Бумажный Город» был местом паломничества для гурманов со всего континента. Десятки лучших поваров превращали рутинный прием пищи в акт современного искусства. Любое блюдо в их руках приобретало новые формы, вкусы и смыслы.

Иллойа посмотрела на часы и переступила порог. Швейцар раскланялся, открывая дверь, и она прошествовала мимо, как по подиуму. Подбородок поднят, спина прямая, каблуки чеканят шаг по мраморным плитам. На лице яркий макияж. Она шла в атаку, и боевой раскрас подходил как нельзя лучше. К Иллойе на входе тут же подскочил администратор, блеснув широкой белоснежной улыбкой.

– Госпожа министр, рады видеть вас в нашем ресторане. Желаете отдельную кабинку?

Иллойа медленно повернула голову в его сторону. Так медленно, что у администратора, казалось, вот-вот случится сердечный приступ. Но так и должно быть. Слово министра драгоценно. Она никогда не разбрасывалась словами понапрасну. Иллойа коротко кивнула, полуприкрыв глаза. Администратор выдохнул.

– Прошу следовать за мной, госпожа министр.

Ресторан был разделен на шесть больших залов. Один в центре, а остальные пять окружали его, как лепестки цветка сердцевину. У каждого лепестка было свое тематическое оформление. Но чтобы пройти к сердцевине, достаточно было пересечь один – морской.

Стены-аквариумы создавали иллюзию, что зал находится на дне океана. Гостей окружала толща воды, в которой плавали морские обитатели со всех концов света – от планктона и крошечных тропических рыбок до карликовых копий китов и, конечно же, акул. Даже будучи уменьшенными копиями предков, акулы оставались хищниками и рыскали по отведенной секции аквариума в поиске жертвы. Порой они эту жертву находили, и тогда в ход шли мощные челюсти. Голубая безмятежность окрашивалась в красный. Гости наблюдали за охотой с любопытством. Многие втайне завидовали морским хищникам. Акулы, уменьшенные и запертые в стенах аквариума, сохраняли повадки диких предков и оставались свободны от условностей мира людей.

Администратор умело лавировал между столиками и стеклянными колоннами, также наполненными водой и мелкими рыбешками. В середине дня посетителей в ресторане было не так много, как вечером выходного. Но даже в приглушенном свете все заметили и узнали фигуру в строгом черном платье с жемчужным ожерельем на шее. Посетители бросали робкие взгляды на министра. Из вежливости они продолжали делать вид, что увлечены едой и разговорами между собой, но Иллойа чувствовала, как их внимание плавно перетекает в ее сторону. В этом воздушном аквариуме самой крупной рыбой была она. И хотя со временем всеобщая любовь и обожание приелись и стали восприниматься как должное, лучи славы по-прежнему согревали ее сердце.

На входе в центральный зал, отведенный для особо важных гостей, стояли двое вооруженных людей в деловых костюмах. Иллойа еще раз сверилась с часами. Гаридай все рассчитал с точностью машины. Как обычно. Она проследовала за администратором мимо охранников.

Как только Иллойа оказалась за толстой шторой, она быстро пробежала взглядом по всем кабинкам. Администратор продолжал развлекать ее светской беседой, но она не слушала. Совсем рядом со входом она заметила мужчину на полголовы ниже ее, с темно-русыми волосами. Он сидел вполоборота, и Иллойа не смогла разглядеть лицо. Она медленно двинулась к его кабинке, но на полпути остановилась и нахмурилась.

Иллойа обозналась. За столиком сидел не тот человек, которого она искала, хотя и очень похожий на него. Но охрана на входе была лучшим подтверждением того, что расчеты не врали. Она осмотрелась еще раз и наконец заметила того, кто был нужен. Неприметный мужчина в сером костюме сидел к ней спиной в противоположной стороне круглого зала.

Иллойа проплыла мимо, остановилась и как бы невзначай повернула голову.

– Господин советник, вот так неожиданная встреча! И вы здесь! – Она всплеснула руками с изяществом лебедя, одарив мужчину обезоруживающей улыбкой.

Ореос Даэран, советник Высшего министра Развития, имевший обыкновение обедать в ресторане «Бумажный Город» ежедневно по будням с часу до часа сорока пяти, поднял к Иллойе овальное бледное лицо, не выражавшее никаких эмоций.

– Госпожа министр, – тихо поздоровался он.

– Вы позволите? – она указала на кожаный диванчик напротив советника.

Тот выдержал паузу. Он буравил ее холодным, как волны северных морей, взглядом. Иллойа застыла, чуть отставив руку в сторону. Она чувствовала, как каждую секунду ожидания эти волны подтачивают фундамент ее уверенности в себе. Иллойе вдруг представилось, что со стороны она выглядела как торговка мебелью, которая пытается продать диван капризному покупателю. Рядом с ней стоял администратор, вытянувшись в струнку. Гости из других кабинок – самые влиятельные и богатые жители Полиса – украдкой наблюдали за разворачивающейся сценой. К счастью, фундамент был крепким и выдерживал серьезные удары.

Ореос Даэран аккуратно отложил нож и вилку. Металл легко цокнул, коснувшись краев фарфоровой тарелки. Советник плавно повел рукой с повернутой вверх ладонью.

– Прошу вас, госпожа министр, окажите честь.

Администратор щелкнул пальцами, и у столика, словно из-под земли, возник официант. Он поставил перед Иллойей чистую тарелку, выложил столовые приборы и выжидающе посмотрел на министра.

– Стакан воды, – бросила она, мягко и изящно опускаясь на диван.

– Бережете фигуру, госпожа министр? – Советник снова взял в руку нож и врезался острым лезвием в кусок мяса. Из образовавшейся раны засочился жир. – А я, знаете ли, люблю себя побаловать.

Он говорил так тихо, что даже нежная классическая музыка, разливавшаяся по залу, заглушала его слова.

– Приходится, господин советник. – Иллойа развела руками. – Вам легко говорить: Высшее министерство всегда остается в тени. А вот по тому, как выглядит министр Мира, о нашем городе и судят.

Впервые за их встречу на лице Даэрана проскользнула тень хоть каких-то эмоций. Он поджал губы и остановил взгляд на одной точке. Иллойа проследила за ним. Неосторожным жестом она задела свою вилку, и та слегка сместилась в сторону. Иллойа аккуратно вернула ее в прежнее положение параллельно краю стола. Советник шумно выдохнул и вернулся к блюду.

– Скажите, как стать министром Мира? – неожиданно спросил он и отправил в рот кусок мяса.

Иллойа, как обычно, не заготовила план обороны. Она рассчитывала сама взять инициативу в руки. Сперва очаровать и обезоружить, затем выведать у советника, какие вредные разговоры ходят вокруг Высшего. Ну и, наконец, обзавестись влиятельным союзником, который запускал бы разговоры полезные. Но первый пункт плана уже дал сбой, так что Иллойа решила подыграть Даэрану.

– Что ж, – она гордо вздернула подбородок, – это очень непросто, советник. Чтобы стать министром Мира, нужно быть готовым положить жизнь на алтарь нашего великого города, самоотверженно служить ему. Ставить благо Новополиса превыше всего, превыше собственного блага. Нам с вами хорошо известно, каково это. Для должности министра одних напора и энергии не хватит. Нужна рассудительность, которая приходит с опытом. Вы, насколько я знаю, тоже не первый год в пирамиде?

– Нет-нет. Вы не поняли. – Он покачал головой. – Я не спрашиваю о вашем опыте. Меня интересует сам механизм.

– Механизм?

Иллойа попыталась заглянуть в синие глаза, спрятанные за маленькими очками в круглой оправе, чтобы понять, не смеется ли советник над ней. Но его лицо оставалось невозмутимым. Казалось, филе теленка с овощами – все, что беспокоило этого человека.

– Очевидно, необходимо победить в «Артисте Новополиса», советник. – Она обезоруживающе улыбнулась снова. И снова это не сработало, Даэран не повел и бровью.

– Хм, вот как? То есть министром становится лучший певец. Вы это хотите сказать?

– Да, советник, именно так. И вы это прекрасно знаете.

– Интересно. А чтобы стать министром Здоровья и Науки, потребуется одолеть соперников в спортивном состязании. И наконец, министр Жизнеобеспечения – лучший актер Новополиса. Я ничего не упускаю?

Поза Иллойи оставалась свободной и расслабленной, но внутри нарастало беспокойство. Как назло, снова начинала болеть голова. Она пришла в ресторан, чтобы заручиться поддержкой правой руки Высшего министра, но вместо этого приходилось напрягать слух, чтобы не упустить риторических вопросов Ореоса Даэрана. Тот, видимо, решил вспомнить молодость. Из секретного досье Иллойа знала, что по специальности он был профессором истории.

– Все точно так, как вы описали, советник.

– И лишь для Высшего министра Развития не обязательно обладать какими-либо, – он промокнул рот салфеткой, – творческими качествами. Потому что его выбирает совет акционеров нашего министерства.

– Простите, советник, но от меня ускользает ход вашей мысли. Все знают, как выбирают министров.

– А знаете ли вы, что так было не всегда?

– Я учила историю в школе, советник.

– Правда? Я всегда думал, что будущие министры в школе занимаются только своими профильными специальностями. Пением, к примеру.

Их разговор прервали шум и возня в соседней кабинке. Из-за тонкой стенки донесся кашель, который быстро становился все сильнее и громче, пока не превратился в сдавленный хрип. Раздался хлопок – посетитель свалился на пол. Голос его спутницы, что-то беспокойно бормотавшей все это время, сорвался на крик. Мимо Иллойи и Даэрана промчались администратор и официант. У последнего в руках была аптечка.

– Помоги-ка мне его поднять, – раздалась приглушенная команда.

– Нет! – вскрикнул женский голос. – Его не должны видеть таким.

– Хорошо, хорошо, не волнуйтесь. Мы сейчас же вызовем врачей сюда.

Советника не трогала разворачивающаяся по соседству драма. Он поднял указательный палец, показывая Иллойе, что закончит мысль, как только суета уляжется.

– Госпожа министр, а известно ли вам, кто я по специальности? – продолжил он, когда администратор пробежал обратно в сторону выхода.

– Увы. Как я уже говорила, советник, Высшее министерство всегда остается в тени и любит действовать скрытно. Ваше прошлое, как и ваши замыслы, загадка для нас, простых смертных.

– Я – историк. – Он слегка приподнял уголки рта. – И, представьте себе, в эпоху древних стран, когда государства состояли сразу из нескольких городов, объединенных общей границей, власть была устроена на других принципах. Министерства, к примеру, не занимались коммерческой деятельностью, не конкурировали между собой, и у них не было акционеров. Это были скучные бюрократические институты.

Он наконец разделался с теленком и положил нож с вилкой крест-накрест на тарелку. Однако никто не поспешил забрать у него столовые приборы. К официанту, оставшемуся с гостем, бросился еще один работник ресторана. Судя по звукам, первую помощь они оказывали не очень успешно. Гость хрипел все тише.

Советник сложил ладони вместе, коснулся их тонкими губами и на минуту задумался.

– Скажите, что делает певец?

– Сегодня вы задаете вопросы, не отличающиеся глубиной, советник.

– И все же. Порой мы увлекаемся решением сложных вопросов и забываем, что они состоят из множества простых. Певец поет, госпожа министр. Актер играет на сцене. А спортсмен занимается спортом. Руководят руководители.

Относительное спокойствие зала вновь было нарушено. На этот раз парой человек в белых халатах. Они пробежали мимо, следуя за администратором. Каждый из них нес по большому белому чемодану с красным крестом.

– Вытаскивайте его на середину! – выкрикнул один из них на ходу.

– Господин советник, госпожа министр. – Перед глазами, загородив медиков и постанывающего гостя, которого они тащили, возник администратор со сцепленными в замок руками. – Прошу прощения за доставленные неудобства. С вашего позволения…

Он провел рукой, и на кабинку опустилась мерцающая непрозрачная вуаль, подавлявшая шум извне. Она переливалась перламутром, и, если бы не головная боль и неприязнь к человеку, с которым она оказалась наедине, Иллойа бы поразилась красотой этого места. Они словно оказались под бескрайним звездным небом теплой летней ночью.

Советник слегка наклонил голову вперед и аккуратно снял очки. Он достал платок из кармана рубашки и стал методично натирать стекла.

– Вы оспариваете выбор наших предков? – Звук отражался от стен купола, и голос Иллойи прозвучал особенно звонко. – Оспариваете вклад великих людей в историю города?

– Знаете, какое у меня зрение, министр? – Ореос Даэран загнул дужки, положил очки на расстеленный на столе платок и внимательно посмотрел ей прямо в глаза.

– Понятия не имею, – сказала правду Иллойа. Разговор складывался совсем не так, как она рассчитывала, и ей становилось все труднее держать себя в руках.

– Стопроцентное. А это, – он кивнул на очки, – просто стекло. Не буду тратить ваше драгоценное время и объяснять, какие преимущества дает этот безобидный обман. Порой, если того требуют традиции, обычаи или целесообразность, мы можем пойти на некоторые… допущения. Но руководят все равно руководители.

– Киро Азорра с вами бы поспорил, советник.

– Да. Великий Азорра всю жизнь любил спорить. – Он приподнял уголки рта второй раз за беседу. – Вплоть до закономерной гибели.

Полуулыбка не сходила с его лица, а по спине Иллойи вдруг пробежали мурашки. Первого Артиста, великого Киро Азорра, почитали в Новополисе подобно древнему богу. Он давно перестал быть простым человеком, жившим сотню лет назад. Он превратился в символ, непогрешимый идеал.

Иллойа вдруг осознала, что они с Гаридаем ошиблись, когда выбрали целью Ореоса Даэрана. Тщедушный историк выделялся среди акул в окружении Высшего. Он казался мягким и уступчивым. Таким, которого и подкупать не придется: хватит природной харизмы и обаяния Иллойи. До этого министр лишь изредка перекидывалась с ним приветствиями при встрече. Советник в ее присутствии вел себя отстраненно, как и всякий высокопоставленный фанат Иллойи, втайне ее обожающий. И только теперь она поняла, что за холодным безразличием советника скрывалось не смущение, а – о, ужас! – холодное безразличие.

– Наше общество – это единый организм. Одна цепь. – Даэран смахнул со стола крошку хлеба и разгладил скатерть. – Но бывает, что одно из звеньев не проявляет должной солидарности по отношению к другим, занимается не своим делом. Допустим, вместо того чтобы петь и плясать, ссорится с соседями, развязывает войны, применяет запрещенное оружие. Ставит под удар репутацию города и прибыль министерств. Или портит отношения с самой боеспособной армией, подрывая баланс и единство.

– Чтобы избавиться от крокодилов, советник, нужно осушить болото. – Иллойа сбросила маску благожелательности. Голос потерял мягкость и певучесть, он скребся по небу тысячей маленьких льдинок.

– Да, это ваш девиз на все случаи жизни.

– Вы знаете другой способ победить в уже проигранной войне?

– Знаю: не развязывать уже проигранную войну. Но вернемся к истории. Во времена древних стран противоречия разрывали все государства изнутри. Бунты, восстания, мятежи – у этой болезни много имен. Но рано или поздно недовольство граждан всегда перерастало в открытый конфликт. Вплоть до гражданских войн. А кто побеждал в противостоянии? Как вы думаете?

– Теряюсь в догадках, – процедила она, сощурившись.

– А побеждал тот, на чьей стороне выступала армия. – Советник наслаждался лекцией. Вечно тихий голос теперь звучал откуда-то из глубины грудной клетки, грозно и торжественно. – И вот изящное решение: государственные армии прекратили свое существование. Каждое министерство и его собственность теперь охраняют одна или несколько частных компаний. Можно не беспокоиться, что в случае неурядиц бразды правления неожиданно уплывут из наших рук. А если кому-то и вздумается перетянуть одну из армий на свою сторону, то всегда найдется другая, конкурирующая компания, готовая подавить мятеж.

Мерцающий купол исчез так же внезапно, как появился. Перед ними снова вырос улыбающийся во весь рот администратор.

– И снова просим прощения за доставленные неудобства, господин советник, госпожа министр. – Он щелкнул пальцами. Перед Иллойей и Даэраном появились тарелочки с суфле. – Комплимент от ресторана. Приятного аппетита.

Администратор, раскланиваясь, удалился. Даэран взял ложку и положил ее тыльной стороной на суфле. Он надавил, и шоколадная глазурь со щелчком треснула. Но советник не остановился. Он продолжил давить десерт, пока ложка не стукнула о тарелку.

– Вот так, – он кивнул на то, что осталось от суфле, – вы едва не разрушили все.

Иллойа не сводила глаз с тарелки советника. В висках кололо, но боль отошла на второй план. Она перечисляла в голове все имена, которые знали, что министр пятнадцать лет назад отдала приказ использовать вирус. Даэран не просто так упомянул войну и запрещенное оружие. Это была неприкрытая угроза, а он не стал бы угрожать, не будь у него доказательств.

– Вы в очередной раз ошиблись, – продолжал он. – Здесь вы не найдете, что искали, госпожа министр. Ваше упорство достойно похвалы, но, к сожалению для вас, данным качеством не обделен и ваш покорный слуга. Если я вижу ржавчину на единой цепи, я не могу молчать. – Он продолжал переминать остатки суфле, превращая его в кашицу. – В подобном случае советники, люди вроде меня, считают своим долгом донести до руководства мысль, что вся цепь может порваться, если не удалить одно испорченное звено. Даже если нас, советников, не будут слушать много лет, это ничего не меняет. Потому что колесо истории неумолимо, и наши пророчества имеют мерзкую привычку сбываться.

Министр вздрогнула и тут же отвернулась от Даэрана. Ее взгляд упал на чемодан с красным крестом. Один из медиков забыл, не иначе. Что за болван! Как можно было забыть аптечку?! Но, наверное, такое бывает. Люди забывают, люди ошибаются. Очень сильно ошибаются. Не учитывают всех факторов. Что ж, значит, в следующий раз они будут внимательнее.

– Советник, – Иллойа поднялась с дивана и гордо вздернула подбородок, – я вас услышала. И мне остается донести до вас только одно: в следующий раз…

Советник так и не узнал, что собиралась донести до него министр. Невидимая сила подняла Иллойу в воздух и швырнула в стену.

Вспышка. Взрыв. Крики.

Все произошло за долю секунды. И прежде, чем она поняла, что происходит, все уже было кончено.

Иллойа лежала на полу, глотая ртом воздух. Сквозь звон в ушах пробивались звуки сирены, стоны и плач. Глаза резало от клубов дыма и пыли. Где-то сверху раздалось шипение, и секунду спустя на голову и спину Иллойе брызнула вода.

Она расставила руки, чтобы приподняться. В ладонь больно впилась жемчужина из ее порвавшегося ожерелья. Иллойа перевернулась на спину и села, тяжело постанывая. Вода быстро прибивала к полу взметнувшуюся пыль. Маленькие огоньки на обломках кабинок и столиков с шипением гасли.

Несколько кабинок взрыв разворотил полностью. Она заметила тело. Мужчина на полголовы ниже ее с темно-русыми волосами лежал лицом вниз в быстро расползающейся луже крови. Иллойа разочарованно хмыкнула, когда поняла, что это был посетитель, которого она изначально приняла за советника. Сам же Даэран, пошатываясь, внезапно вырос над сидящей на грязном полу Иллойей и протянул ей руку.

Она нащупала ножку разломанного на куски столика и, пользуясь ей как тростью, поднялась на дрожащих ногах и посмотрела на вытянутое, перепачканное лицо советника. По его лбу стекала тонкая красная струйка. Даэран вытер ее тыльной стороной ладони. Он поднес руку к лицу, втянул ноздрями воздух и лизнул красное пятно между большим и указательным пальцами, пробуя кровь на вкус.

– Госпожа министр, пользуясь случаем, считаю своим долгом донести до вас, – уголки рта поползли вверх, обнажая ровный ряд белоснежных зубов, – что безопасность в Полисе немного хромает.

9. Напролом

– Еще шестеро заболели, – говорит Улич с порога, снимая респиратор. – Двое умерли. Один совсем плох.

Штерн переглядывается с подрывником. Не нравится Уличу этот подрывник. Головой-то он понимает и что нет разумных причин для неприязни, и что им повезло заполучить такого специалиста, как Лазезис. Повезло, что такой, как он, на их стороне, а не на противоположной. А все же не нравится Уличу этот долговязый скользкий тип. Наверное, потому, что полковник зовет его советоваться, когда хочет оправдать какую-то грязь. Лазезис не из брезгливых, он не боится замарать ни свои руки, ни чужие.

– …Врага больше нет, а наступать не можем… – бормочет склонившийся над картой Штерн.

Что он хочет выведать из карты? Снаряды и правда больше не беспокоят Армию, стихли выстрелы и разрывы. Немногие выжившие северяне отступили, но преследовать их некому: половина Армии Штерна валяется в лазарете. Карта больше не нужна, но командир таращится в нее скорее по привычке.

– Хоть кто-то поправился?

Штерн задает вопрос небрежно, будто и не хочет знать ответа. Но Улич видит, как сжимаются кулаки полковника. Надежда не покидает его. Напрасная надежда. Как ни стараются медики Армии, пока для каждого, кто подхватил неизвестную заразу, она становится приговором. Улич качает головой.

Штерн отталкивается от стола и снова обменивается с Лазезисом тяжелыми взглядами. Улич понимает: эти двое уже все обсудили и приняли решение. Точнее, Штерн высказал мысль, которая витает в воздухе со смерти первого зараженного, а Лазезис просто поддакнул. Улич подсознательно делает шаг назад, прижимаясь спиной к двери, будто не хочет, чтобы ужасная мысль, нашедшая приют в голове полковника, покидала стены штаба Армии.

– Если ветка дерева сохнет, такую ветку надо отрезать, – произносит Штерн и многозначительно поднимает брови, чуть наклонив голову вперед.

Беда в том, что подобные мысли посещали и самого Улича. На месте полковника он бы и сам так решил. Но потому он и не на месте полковника, а на своем – месте человека, который обязан приводить Штерна в чувство, когда того заносит. Полковник выжидающе смотрит, ждет ответа на незаданный вопрос.

– Нет. Нет, полковник. Так нельзя.

– А ты что скажешь?

Теперь Штерн косится на Лазезиса. Тот медленно расплетает руки и произносит противным свистящим голосом:

– Да ожесточится сердце твое, полковник, и да не дрогнет рука твоя. Делай что должно.

Штерн тяжело кивает.

– Ступай, Лазезис.

У Улича шумит в ушах, будто рядом разорвалась мина, отбросила его спиной в кирпичную стену, сломала пару ребер. Он морщится и тихо кашляет в кулак, когда дверь закрывается за подрывником.

– Штерн?

– Ну а что мне делать, по-твоему, что?!

– Должно быть лекарство, Штерн. Твой человек в Высшем, свяжись с ним.

– Молчит.

– Это твои люди, полковник. Ты за них отвечаешь.

– Правильно. И если заразится вся казарма, это тоже на мне.

Улич достает флягу из кармана, пробегается пальцами по донышку. Он присоединился к Армии уже после начала войны, по личной просьбе Штерна. Новыми друзьями обзавестись не успел, потому что все время проводил возле командира, но знал, что за его жизнь каждый из парней готов пожертвовать своей, если потребуется. Просто потому, что все они носят одинаковую темно-зеленую форму. Улич сует фляжку обратно.

– А если заболею я? Что, пустишь пулю в затылок или как? Пустишь? Чего замолчал?

– Да иди ты, Улич! – отмахивается Штерн.

– Ясно. – Улич прохаживается по кабинету. – И как объяснить остальным?

– Ты так говоришь, будто мне это нравится! Хочешь помочь – возьми ребят, скатайтесь по районным больницам, разузнайте, поищите лекарство.

Полковник падает в кресло и подпирает голову кулаком. На лбу виднеется красный след от костяшек – настолько часто Штерн застывает в этой позе в последние дни.

– Слушаюсь, – тихо отзывается Улич.

– Улич, – останавливает его на пороге Штерн.

– Да?

– Пущу. А ты – мне. Иначе все поляжем.

***

Улич выходит из здания администрации северо-западного района Кроми. Настроение скверное, хуже не придумаешь. Разговоры на повышенных тонах всегда выбивают его из душевного равновесия. Он не винит местных – у тех есть причины злиться и не доверять людям в форме. Вспышка неизвестной болезни, карантин во всех северных районах, блокпосты и патрули на дорогах. Никто ничего не объясняет и не успокаивает, люди сами по себе. А тут еще является он, незнакомец в темно-зеленом, расспрашивает о болезни, делится данными сам.

Улич лишь передал в больницы то, что узнали медики Армии опытным путем за последние две недели. Он надеялся, что смерть бойцов поможет врачам Кроми, а те в ответ помогут Армии Штерна. Раз уж больше ни тем, ни другим никто не спешит на выручку.

Для местных все выглядит иначе: некие военные знают что-то, о чем простых людей заранее не оповестили. И Улич их не винит. Он успел наслушаться теорий, рожденных кромьчанами из-за неведения и изоляции, пока мотался по северу. Одни говорят, что Полис испытывает на кромьчанах новые химикаты. Другие утверждают, что Высшее министерство Развития борется с перенаселением и травит лишних людей. И чем невероятнее теория, тем быстрее она расползается. Люди передают ее друг другу в очередях за лекарствами, в общественном транспорте и магазинах.

В нагрудном кармане рубашки Улича лежит распечатанный конверт. Внутри письмо. Они с женой по старинке обмениваются бумажными письмами – традиция, поблекшая за многие годы и превратившаяся в привычку. Теперь бумага со знакомым почерком не вызывает того воодушевленного трепета, что в молодости, но они продолжают обмениваться письмами из уважения друг к другу.

Конверт дожидался Улича на пункте снабжения несколько дней. Из письма он узнал, что по ту сторону линии карантина ходят не менее страшные слухи. Жители Полиса убеждены, что в Кроми не хватает выживших, чтобы хоронить мертвецов. Что по улицам бегают стаи собак и обгладывают валяющиеся на обочинах человеческие тела до костей. Что руководство давно сбежало, вот-вот встанет вся работа и поток товаров из Кроми иссякнет.

Удивительно, что и кромьские, и полисные истории лишь преувеличивали суть вещей, но не противоречили истине в полной мере. Сорняки слухов, какими бы неказистыми ни были, росли на той же почве, что и правда. И отличались от правды только тем, что в них было легче поверить.

Улич щелкает зажигалкой, затягивается и выпускает через ноздри струйки дыма. Он медленно спускается вниз по лестнице к двум бойцам, которых оставил ждать снаружи. Местной охраны у входа нет, хотя еще недавно была.

– Возвращаемся. – Он оборачивается и бросает взгляд на красивое двухэтажное здание с колоннами. Из окна верхнего этажа за ними с подозрением следит морщинистое лицо начальника администрации. – Здесь больше делать нечего.

Местные жители начали стекаться к площади перед администрацией еще два часа назад, когда он только заходил в здание. Теперь их в несколько раз больше. Улич оглядывает собравшуюся толпу. Люди выглядят мирно, но ему становится не по себе. Местные словно изучают чужаков, они ничего не требуют и не скандируют. Но он догадывается, зачем они собрались.

До администрации наемники Штерна успели побывать в районной больнице. Улич видел по лицам врачей, что помощь им не окажут, даже если захотят. А по глазам посетителей, которых не пускали в переполненные палаты повидаться с близкими, он понимал, что нужно было убираться из Кроми поскорее. До того, как местные узнают, что наемники везут в багажнике автомобиля.

– Машина где? – шепчет он одному из бойцов. Тот кивает в сторону разрушенного бомбой северян заводика на противоположной стороне площади. – А подальше не мог припарковаться? – ворчит Улич.

Небольшой отряд движется сквозь людской лес, расступающийся перед тремя вооруженными путниками. Улич ежится, ощущая на себе десятки взглядов. Он вылавливает каждое движение, каждый звук. Он слышит, как шуршит гравий под ногами, как часто дышат товарищи за спиной. Время еще есть. Инициатива в его руках. Люди не станут действовать первыми. Главное – не показывать страха.

Он знаком со многими выходцами из Кроми – в Армии Штерна таких предостаточно. Это люди, способные на самые безрассудные поступки. Живое олицетворение сил хаоса. Они не знают середины и выжимают себя без остатка, какая бы задача перед ними ни стояла. Только Штерн и его харизма могут на время обуздать бурлящий в кромьчанах неуемный пыл. Это отчаянные и непредсказуемые бойцы, все как один. А Улич не любит сюрпризов.

Он снова лихорадочно вспоминает, где мог проколоться. Они заехали только в северный пункт снабжения за лекарствами, с местными в контакт не вступали, нигде не задерживались. Все как велел Штерн. Позже зашли в пару больниц, но Улич и словом не обмолвился об алюминиевом кейсе с заветными ампулами в багажнике их автомобиля.

Однако уже во время разговора с главой администрации тот потребовал поделиться лекарствами. Или усмирить недовольных жителей Кроми. Улич ответил резко. Ни медицинские, ни полицейские функции в их обязанности не входили. Но злился он не на морщинистого старика, который сидел перед ним, отчаянно вцепившись в подлокотники шатающегося кресла, а на себя. Где он мог проколоться? Шпионам Северопорта следовало поучиться у жителей Кроми, как нужно добывать информацию.

В дальних рядах кто-то чихает. Рука Улича рефлекторно тянется к винтовке, но он себя одергивает. Маленький камешек пролетает над ухом и падает на дорогу в двух метрах впереди. Он чувствует, как один из бойцов сбавляет ход и разворачивается.

– Молчать! – Улич хватает его за руку. – Шагай вперед.

До машины остается совсем чуть-чуть. Он приказал припарковаться где-нибудь неподалеку. Поблескивающие красные огоньки на въезде в парк запрещают передвигаться внутри на автомобиле. Кто бы мог подумать, что в двух вооруженных головорезах вдруг проснутся законопослушные граждане? Они без раздумий могут пустить поезд под откос, но тут вдруг решили оставить машину на парковке. Что ж, кого тут винить? Только себя, только себя… В очередной раз.

Внезапно на пути Улича оказывается парнишка. На вид лет десяти, ровесник дочери. Наемники резко тормозят, замечая ребенка в последний момент. Тот не отступает в сторону, в отличие от взрослых.

– Дядь, помоги на помощь голодающим. – Парень тянет руку с уже активированной личкой.

– Отойди-ка. – Улич плавным движением отодвигает мальчика с пути, поглядывая по сторонам.

– Дядь, ну помоги! – Тот вцепляется в полу расстегнутой куртки Улича и повисает на ней.

– Отойди, тебе говорят.

Улич принимается трясти куртку, чтобы вырвать ее из удивительно цепких маленьких пальцев. Он чувствует, как расстояние, на котором толпа с почтением держалась, сокращается. Ветви людского леса вот-вот сомкнутся над головами.

Главное – не показывать страх. Не демонстрировать слабость. Слабость – единственный порок, который в Кроми не прощают.

Наконец ему удается выдернуть куртку из грязных ручонок. Улич выдыхает с облегчением. Но тут же чувствует неладное. Он хмурится и хлопает по пустому карману. Тому самому карману, в котором обычно носит фляжку. Вот ведь мелкий мерзавец! Улич бросается вперед с реакцией пантеры и в последнюю секунду успевает ухватить за шиворот ребенка, пытающегося продраться сквозь частокол ног взрослых.

– Отдавай, что взял! – рычит Улич сквозь зубы. Сигарета выпадает на гравий.

– Пусти! – верещит мальчик. Теперь уже он пытается высвободиться из захвата. – Пусти, дядь! Не брал я, ничто не брал!

Улич в ярости обшаривает карманы грязной курточки свободной рукой. Нащупывает что-то металлическое, хватает – есть! Она! В следующий же миг перед Уличем вырастают фигуры двух крепких, рослых кромьчан.

– А ну, пусти мальца!

Толчок в грудь. Улич от неожиданности выпускает воротник мальчика. Он не успевает и слова сказать, как его подчиненные выхватывают винтовки из-за плеч. Один из них наводит ствол на толкнувшего Улича мужчину, второй разворачивается к ним спиной и осматривает собравшихся сквозь прицел.

По толпе прокатывается волна недовольного ворчания. Люди отступают на пару шагов, но не бегут и не пугаются. Они в нерешительности поглядывают друг на друга. Мужчина в красной футболке, толкнувший Улича, смотрит на того из-под сдвинутых к переносице бровей. Он сжимает кулаки, отставив левую ногу назад, и глубоко дышит, с силой выдувая воздух из широких ноздрей, словно разъяренный бык перед броском. Время на секунду застывает.

Тихо проникать на охраняемые объекты и устранять цели на расстоянии – вот в чем Уличу нет равных. Организовывать засады и маскироваться – вот чему его учил наставник. Работать с толпой Улич не умеет. Штерн бы на его месте нашел способ утихомирить людей. Но Штерн остался в штабе.

Тихо выругавшись, Улич выхватывает пистолет и три раза стреляет над головами собравшихся. Тяжелый воздух прорезают чьи-то пронзительные крики, словно он стрелял на поражение и попал. Кто-то громко визжит совсем рядом. Люди пригибаются и начинают метаться из стороны в сторону. Некоторые, однако, не пугаются и теперь. Мощные фигуры проступают, как камни в песке, проходящем сквозь сито. Они пятятся подальше от наемников спиной вперед, но не сводят глаз с оружия. Уличу не нравятся эти взгляды, полные решимости. Он знает, что через пять минут люди вернутся на площадь с палками и арматурами, а через полчаса, возможно, с чем-нибудь потяжелее.

– К машине! Живо! – командует он.

Воспользовавшись заминкой, Улич и его бойцы быстрым шагом преодолевают оставшиеся несколько метров. Они запрыгивают внутрь тесного салона. Один из наемников нажимает на кнопку зажигания, но ничего не происходит. Он жмет еще раз. И еще.

– Долбаное корыто! – кричит он, ударив по рулю. – Не зря эти двигатели запретили.

Улич выскакивает наружу. Он одним рывком поднимает капот автомобиля, едва не оторвав пластиковые петли. С аккумулятора сняты клеммы. Хорошо, что злоумышленник не догадался навредить более изощренным способом.

Он замечает царапины на кузове. Кто-то открывал капот ножом. Именно таких сюрпризов и можно ожидать от олицетворения сил хаоса. Они могли бы вскрыть багажник и тихо украсть содержимое. Могли бы перерезать один из многочисленных проводков, и тогда бы наемники застряли надолго. Но спонтанные действия жителей Кроми не всегда отвечали здравому смыслу. Улич заканчивает копаться в недрах машины и хлопает капотом.

Интуиция срабатывает прежде, чем он видит, как его бойцы указывают на что-то за его спиной. Он наклоняется. Над головой пролетает кусок кирпича. Среди развалин завода вырастают фигуры людей. Они быстро вооружаются тем, что под рукой. Среди фигур и ухмыляющийся мальчик, едва не укравший фляжку.

Улич практически на четвереньках доползает до двери и забирается на заднее сиденье.

– Гони! Гони! – он стучит по водительскому креслу. – Задом! Через площадь.

Наемник утапливает педаль в пол. Машина срывается с места. Туда, где она стояла секунду назад, тут же прилетают еще два камня.

Красные огоньки угрожающе моргают, но штраф за проезд в неположенном месте волнует наемников меньше всего. Они пересекают площадь и разворачиваются у здания администрации. Главную дорогу уже заполняют люди.

– Туда! – показывает Улич.

Автомобиль сворачивает вбок, в узкий, извилистый переулок. Зажатые между высоких зданий, они будто мчатся по дну ущелья. Сидящий за рулем наемник судорожно крутит руль, уводя автомобиль от мусорных баков и куч всякого хлама на обочине.

В конце переулка вдруг показывается человек. Улич успевает распознать в нем уже знакомого мужчину в красной футболке. Он тянет большой мусорный бак на центр дороги.

– Право, право, объезжай!

Машина дергается вправо и ударяется бортом о стену кирпичного здания. Улича подбрасывает вверх и в сторону. Он ударяется головой о стекло дверцы, которое тут же разлетается на сотни осколков. Машину трясет и подбрасывает на ходу. Она трется крылом и дверьми о стену.

Вдруг они чувствуют небольшой толчок. Мужчина, тянувший за собой мусорный бак, ударяется о капот, затем о лобовое стекло и, оставив в углу паутинку из трещин, подлетает в воздух. Боец за рулем бьет по тормозам. До спасительного выезда из ущелья остается не больше двадцати метров.

Улич оборачивается. Мужчина лежит на дороге позади автомобиля, слабо шевеля руками. Оба колена вывернуты в обратную сторону.

– Газуй, газуй! – Улич хлопает водителя по плечу.

Гремя разбитым бампером, машина заворачивает за угол.

Они останавливаются под мостом, у въезда на эстакаду. Штаб наемников недалеко, но они решили остановиться, чтобы перебинтовать Уличу голову. Здесь, практически за городом, уже можно никого не опасаться. Люди тут не появляются вот уже несколько недель подряд, с начала войны. А точнее, с тех пор, как войска Северопорта заставили Армию Штерна отступить на территорию Кроми.

Под мостом грязно и сыро, но хотя бы земля не усыпана дохлыми птицами, как повсюду. В обезлюдевших районах некому заниматься уборкой, и сотни пернатых тел, сраженных болезнью, продолжают гнить под солнцем.

Бойцы вяло переговариваются.

– Вот и помогай потом людям, – бормочет наемник, бинтующий голову Улича.

– У нас теперь проблемы будут? – Его товарищ чистит оружие, устроившись на бетонной плите.

– Почему?

– Из-за того мужика. Гражданского. Может, надо было помочь ему?

Улич смотрит на пару юнцов, которые до сих пор не понимают, куда попали. Он резко поднимается на ноги, придвигается к бойцу вплотную и показывает пальцем на свое лицо.

– Вот единственный мужик, из-за которого у вас могут быть проблемы. Так что сидите ровно и не дергайтесь.

Он по привычке лезет в карман. Чувствует холод металла. Тут. На месте. Он морщится, выхватывает конец бинта из рук неумелого бойца и сам завязывает узел на затылке. Во времена его молодости любой новобранец был подготовлен лучше, чем иные ветераны сегодня. Окажись он снова шестнадцатилетним подростком, Улич бы все равно расправился голыми руками с двумя дятлами, что достались ему в спутники, и не вспотел бы. При условии, что его все так же тренировал бы капитан Порох, конечно.

Начинает моросить мелкий дождь. Поблизости воет собака. Где одна, там и целая свора. Часовым Армии Штерна приказано отстреливать издали не только птиц, но и собак, после того как одному из бойцов сострадание стоило жизни. Он пожалел раненого щенка и перевязал сломанную лапу. Кровь попала на руку. А через двое суток его товарищи уже копали свежую могилу.

С каждым днем медики Армии узнавали что-то новое о болезни. И с каждым днем становилось все больше могил. Эту гонку врачи проигрывали за явным преимуществом соперника. Улич командным игроком не был, но отчаянно хотел помочь своим. Однако что может человек против столь жестокого неприятеля?

Болезнь мучила жертв, лишала их человеческого облика, прежде чем передать в костлявые руки смерти. Глядя на больных товарищей, Улич жалел Марко Бельвазара и северян. Да, это были враги, но враги, достойные лучшего конца.

Улич опускает глаза и быстро набирает сообщение полковнику Штерну. Палец зависает над личкой на мгновение. Отчего он так торопится сообщить, что ничего не вышло? Хочет, чтобы все было кончено, когда он вернется в штаб? Нет, Улич – правая рука Штерна. Он, лично он не смог выполнить приказ полковника. И не имеет права прятаться под мостом, лишь бы не глядеть в глаза жертвам своих ошибок.

– Поехали. – Он идет к машине. – Нечего время терять.

– Может, проверим? – Боец указывает на багажник. – Вдруг украли.

– Нет, они не крали. – Улич качает головой. – Втихую не стали бы.

– Почему ты так уверен, командир?

– А сколько у нас ампул? – Он оглядывается по сторонам и открывает дверь машины.

– Две, – рапортует боец.

– Две. Даже нам не хватит. А для них это просто ничто.

– Ну себя-то хоть вылечит, кто украдет.

– Да не нужно им лекарство.

– А что же тогда?

Улич горько усмехается и смотрит на парней с грустью и сочувствием. Эти двое точно не из Кроми.

– Справедливость.

10. Новые свершения

Дни недели слились воедино, в одну бесконечно долгую ночь с понедельника на воскресенье. Работа не требовала больших умственных или физических способностей, но уставала Жу не меньше, чем в министерстве или экскурсионном поезде. Утомляло все: постоянный гул вытяжки, долгая дорога до завода и обратно, занимательные байки из жизни Деда.

Зато кошмары сниться перестали, несмотря на то что каждый вечер она возвращалась в старый дом. Тот самый дом с призраками. Она чувствовала, что они все еще там. Зарывшись в глубину растревоженного подсознания, кошмары прятались, как прячутся по щелям тараканы от света. На время о них можно было не беспокоиться: по ночам к ней перестали приходить не только кошмары, но и сны вообще. Едва щека касалась подушки, Жу проваливалась в бездонный черный колодец. А спустя по ощущениям пару минут за ней прилетал гарпун и, повизгивая противным гарпуньим голосом, тащил обратно к свету. Жу распахивала глаза и била по запястью, отключая будильник. Впереди ее ждала утомительная дорога в переполненном автобусе и долгие часы в мрачном ангаре.

В один из дней, правда, ей удалось немного побродить по территории завода. Жу поручили отнести какую-то коробку в приемную директора. Административное здание стояло позади основного корпуса. Дул северный ветер, прогоняя клубы смога на юг. Над головой сияло солнце Кроми – достаточно редкое явление, чтобы научиться его ценить. Так что, выйдя из душного склада, Жу не стала торопиться.

После двадцатиминутной прогулки она неторопливо поднялась по ступенькам и зашла в здание. На входе ее встретила такая же рамка, как на проходной, и такие же вооруженные громилы. Один из них просветил коробку, усмехнулся и кивнул в сторону лифта.

Весь третий этаж занимало просторное помещение, уставленное вдоль стен стульями. Жу заметила трех человек. Один из них – начальник склада, который и поручил ей принести коробку. Двух других она не знала. Вся троица перешучивалась, вальяжно развалившись в креслах.

– Здрасьте.

Жу остановилась на пороге. Троица не обратила на нее внимания. Жу наблюдала за своим начальником и удивлялась. Она думала, что морщины на его лбу не разглаживаются никогда, потому что у этого лица существовало только два выражения: хмурое и очень хмурое. Теперь, спустя несколько дней работы на заводе, Жу впервые увидела и третье выражение – непринужденно веселое.

Вдруг дверь кабинета приоткрылась и в приемную высунулась голова. Троица и до этого была в прекрасном расположении духа, а при виде головы просто засияла от счастья, будто это была не обычная, а волшебная, исполняющая желания голова. С резвостью, какой позавидовал бы министр Здоровья и Науки, трое мужчин в тесных костюмах вскочили на ноги и бросились к двери, с каждым шагом все сильнее растягивая рты в улыбках.

– А это че тут делает? – сощурилась голова, заметив Жу. За головой в проем высунулись и плечи, и все остальное туловище тоже начало медленно просачиваться из кабинета наружу сквозь щель.

– Здрасьте, – снова сказала Жу и приосанилась.

Она лихорадочно вспоминала свою должность, но, к счастью, ей не пришлось объяснять, что «это» тут делает, потому что вопрос был адресован не ей, а веселой троице. Те наскоком подлетели к двери, так рьяно, будто хотели затолкать показавшееся было в приемной туловище обратно.

Начальник склада вытянулся в сторону Жу, выхватил коробку. Внутри что-то звякнуло. Начальник заговорщически подмигнул голове: «Как и обещал, господин директор, как и обещал». Голова вновь исчезла в недрах кабинета. Вся радостная компания прошмыгнула следом. Дверь захлопнулась. Веселье стихло.

Только когда пыль и суета улеглись, Жу заметила, что, кроме стульев, в приемной был и стол. За столом сидела молоденькая секретарша и придирчиво рассматривала ногти на руках. Она на секунду оторвала от них взгляд и подняла голову на Жу.

– Здрасьте, – кивнула Жу.

– Здрасьте, – ответила секретарша и вернулась к своему занятию.

Жу не понимала, кому может быть полезна ее работа. Столько людей по всему Полису сократили из-за автоматизации. Машины научились без опозданий и ошибок водить поезда, управлять погодой, строить дома. Но таскать по складу пистолет из угла в угол – тут без живого интеллекта Жу просто не обойтись! Будто инженеры круглыми сутками бились над тем, как облегчить жизнь человека, решили большинство насущных вопросов, но, как только дело дошло до нумеровки жестяных бочек, силы внезапно покинули их. Они всей командой вышли покурить, так и оставив проблему нерешенной.

Хотя для того, чтобы избавить Жу от работы, не требовался инженер. Хватило бы и дрессировщика. Натренировать мартышку обращаться с электронным пистолетом – и готово дело. С другой стороны, если мартышка окажется достаточно смышленой, чтобы обучиться такому трюку, то и откреститься от самой тупой и бессмысленной работы, которую только мог придумать человек, у нее тоже ума хватит.

Вслух Жу свои мысли не высказывала. Пускай она зарабатывала немного, но для утопающего посреди океана и гнилая дощечка – спасательный плот. Дно было близко, но она все еще не опустилась до него. Смысл слов матери о том, что Жу повезло иметь крышу над головой, свет и теплую постель, наконец начал до нее доходить.

Это в Полисе не было бездомных, а в Кроми они встречались повсеместно. Иногда целыми группами, но чаще поодиночке. Она быстро научилась различать их в толпе. Раньше Жу судила о людях по одежде. Поначалу она и Деда принимала за бездомного, безработного бродягу из-за его потертого плаща и облезлого вязаного свитера с высоким горлом. Оказалось, что одежда хотя и очевидный, но далеко не самый надежный показатель неблагополучия.

Нищих можно было вычислить по походке. Они никуда не спешили. Их никто не ждал. Люди-тени, выброшенные в потусторонний мир из нашего, – вот кем они стали. Они брели, словно заблудшие души, никого не замечая и оставаясь незамеченными. Присоединяться к ним Жу не хотелось. Поэтому она не жаловалась на новую мартышечью работу и продолжала делать то, что от нее требовали.

Мать учила не искушать судьбу, цели должны быть понятными и осуществимыми. Еще не бывало такого, чтобы у Жу не имелось плана. Вот и на этот раз она обязательно что-нибудь придумает, вытащит себя из болота обратно на твердую почву.

С каждым днем убеждать себя становилось все труднее.

Она повторяла, что главное – не привыкать. Как только привыкнешь – смиришься. Она не хотела заводить личных вещей или привычек. Ничто не должно было связывать ее с Кромью.

Ночь после первого рабочего дня она провела на стуле. Дед предлагал ей раскладушку, предлагал уступить диван. Но Жу настойчиво отказывалась. Зачем ей личное спальное место? Пусть даже и в собственном доме. Это же все ненадолго. Закрыв глаза, Жу сидела на кухне до тех пор, пока голова чугунной гирей не упала на стол. Так она и заснула.

На вторую ночь не выдержала – плавно перекочевала на раскладушку. На диване было бы удобнее, но обустраиваться начинают на постоянном месте. Временное по определению должно быть суровым и неудобным.

Солнце раз за разом вставало и опускалось за горизонт, а в необъявленной войне Кромь теснила Жу шаг за шагом. Сначала у нее появилась зубная щетка, потом личный стакан.

Дед, судя по всему, замечал, как мрачнеет она с каждым днем. Его по-щенячьи грустные глаза постоянно следили за ней с каким-то странным выражением. Жу могла бы назвать это заботой, будь они родственниками. Но разве заботы ожидаешь от малознакомого седого старика, когда даже бывшим друзьям плевать на твою жизнь? Однако по странному стечению обстоятельств именно Дед оказался единственной ниточкой, за которую она цеплялась, повиснув над пропастью полного одиночества. Цеплялась без особого энтузиазма, но что еще ей оставалось?

– Ты чего горбишься? – спрашивал Дед, когда они шли от автобусной остановки к проходной завода.

– Живот болит, – бросала Жу с кислой миной на лице. – Отравилась, наверное. Водичка у вас так себе, тухловатая.

Дед тяжело вздыхал, чесал нос, и дальше они шли молча. С виду он был как неуклюжий медведь – большой и неповоротливый. Но сам никогда не горбился. Спину держал прямо, хоть и припадал на левую ногу при ходьбе.

Однажды, когда Жу, как обычно погруженная в свои мысли, разделывалась со скудным обедом на перевернутой бочке у склада, он прихромал к ней с чуть более озабоченным видом, чем обычно.

– Ну как ты тут? – крякнул он, присаживаясь рядом.

Жу кивнула, не поворачивая головы в его сторону. Она медленно пережевывала твердый кусок безвкусного сыра.

В детстве по воскресеньям, когда она прибегала с улицы, на столе ее всегда ждал бутерброд с сыром и маслом. Она хватала его, прижимала мягкий хлеб к носу и с наслаждением втягивала аромат кислой хлебной закваски и кориандра. Как бы голодна она ни была, Жу ела бутерброд маленькими кусочками. Сначала она обгрызала корку. Потом объедала те места, где подплавившийся сыр не накрывал масло. Наконец, когда в руках оставался ровный трехслойный прямоугольник, она начинала понемногу откусывать с краев, двигаясь к центру. Жу представляла, что она в Полисе, в шикарном ресторане, дегустирует самое изысканное и дорогое блюдо в меню, а знаменитый шеф-повар с закрученными тонкими усиками и смешным акцентом, который и приготовил этот гениальный бутерброд специально для нее, склонился над столом и ловит каждое движение гостьи. Вот Жу кусает прямоугольник, и подтаявшее сливочное масло, зажатое между сыром и хлебом, выдавливается наружу. Она смахивает пальцем вылезшее масло и намазывает его поверх бутерброда. Жу поднимает бровь и смотрит на невидимого шеф-повара. «Да-да, вот так это блюдо и принято есть у нас, аристократов с Острова, если вы не знали». Шеф-повар ахает от изумления. Он действительно не знал.

Матери нравилось самой печь хлеб, но времени на это хватало только по выходным. Теплый запах из кухни забирался в детскую и будил Жу. Он напоминал, что сегодня мама не пойдет на работу, а значит, если постараться, можно уговорить ее съездить в центр, поглазеть на витрины магазинов.

Теперь хлеб был холодным, крошился и совсем не пах кориандром. От сыра во рту оставалась неприятная горечь. А масла не было вовсе. Она проглотила последний кусок и отряхнула ладони.

– Я человек простой, поэтому сразу к делу. – Дед поерзал на бочке. – Хочешь вернуться в Полис?

Жу сложила руки на груди и покосилась на него.

– С чего бы? Я счастлива здесь, среди вас, мои дорогие кромьчане.

– Ну, – он откашлялся, – стало быть, да. Значит, вот что, – он смотрел в землю прямо перед собой, – есть один вариант.

– Вариант чего?

– Вариант тебе вернуться. Лично мне он не нравится. И я бы не очень хотел, чтобы ты соглашалась. – Он пригладил бороду. – Есть люди. Мои старые знакомые. Они могут помочь.

– Люди? Из Кроми? – Она усмехнулась. – Себе пусть сначала помогут.

– Они собираются участвовать в «Артисте Новополиса».

Повисла долгая пауза.

– А я?

– А ты будешь у них солисткой. Если согласишься.

Вторая пауза была еще дольше первой.

Жу смотрела на Деда и ждала, когда тот засмеется. Дед не смеялся. Он отвечал на ее взгляд, глаз не отводил. И вообще вел себя естественно. Как будто и не предлагал ничего возмутительно нелепого минуту назад.

– А кто сказал, что я умею петь?

– Разве не умеешь?

Она встала, покачала головой и изобразила на лице универсальное выражение, которым обычно дают понять собеседнику, что тот сильно преувеличивает свои интеллектуальные способности. Жу фыркнула, отвернулась и поплелась обратно в сторону складских ворот, засунув руки в карманы.

– Не горбись! – выкрикнул ей вслед Дед.

Жу умела петь. В школе она ходила на хор. Не потому, что ей нравилось или она мечтала блистать в лучах славы, нет. Просто надо было где-то провести пару часов, пока мать не придет за ней с работы.

Учитель музыки ее хвалила. Точнее, не ругала. Еще точнее, ругала не так часто, как остальных. Если как следует потренироваться, Жу могла бы вернуть старый бесполезный навык. Но дотянет ли она до уровня главного музыкального конкурса Новополиса? Вряд ли. У Жу не получится превзойти на нем хоть кого-то. Точно не Иллойу. Или любого другого профессионального артиста. Сносно пропеть несложную песню, почти попадая в ноты, – вот так, наверное, да, так она сможет. Но подобных умельцев хватает и без нее.

С другой стороны, Иллойа не всегда пела вживую. Однажды Жу пришлось разбираться с небольшим происшествием. Авторы из композиторского отдела министерства все не могли определиться с одной строкой в проходной песне. Первый вариант звучал как выпад в сторону северных соседей Новополиса, а второй сглаживал углы. Тогда выбор зависел от действий Северопорта. Проявят агрессию – получат жесткий ответ в песне. Пожелают искать компромисс – министр споет примирительный вариант.

Иллойа записала на студии оба варианта на всякий случай. А затем, как это часто бывает, произошла путаница. Во время концерта включили вторую версию текста, а Иллойа открывала рот под первую. Она все тут же поняла и перестроилась, но видео длиной в эти злополучные две секунды на следующий же день облетело весь город и отправилось странствовать за его пределы.

Северяне не поверили в случайность. Враждебный жест как он есть. Всем отделам пришлось поработать, чтобы замять скандал. Но Жу никто не просил объясняться перед Северопортом, внешней политикой занимались другие люди. Ее забота – рейтинг министра среди избирателей. Поначалу Жу думала, что будет непросто: шутка ли, министр опозорилась в прямом эфире! Но, к ее удивлению, камень, запущенный Иллойей, почти не оставил после себя следов. Рейтинг колебался не больше, чем морская гладь при полном штиле.

Да, зрители видели, что министр пела под фонограмму, но предпочли этого не заметить. Все просто сделали вид, что ничего не произошло. Тогда Жу подумала, что, если бы люди не любили так сильно обманываться, ее работа усложнилась бы многократно. Это роднило ее со всякого рода мошенниками. Впрочем, поразмыслив хорошенько, она успокоила себя, что ничего общего ее работа с мошенничеством не имеет.

Жу медленно прохаживалась вдоль длинных рядов, помахивая электронным пистолетом. Дверь в ее складское помещение была открыта. Снаружи слышались голоса, шаги. Люди в защитных костюмах суетились в коридоре. Хлопали двери, шуршали погрузчики. Она поставила очередную метку на бесполезной жестянке. Стеллажи тянулись на пять полок к потолку. Жу едва могла допрыгнуть до второй. Чтобы достать до верхних бочек, приходилось всюду толкать перед собой лестницу на колесиках.

Она стремилась забраться выше, где бы ни оказывалась. Пускай временами ее откидывало вниз, Жу упорно карабкалась по склону горы из самоцветов. Но тут, в унылом ангаре, выше потолка не вскарабкаешься. Да и можно ли вообще забраться на пирамиду из бочек? Слишком уж они неустойчивые. Так недолго и поскользнуться, упасть на самое дно.

Тогда она задумалась о самонадеянных артистах, про которых упомянул Дед. Да, они могли бы стать лесенкой… Лесенкой для того, кто мечтает о карьере клоуна. Стать их солисткой – вернейший способ превратиться в посмешище для всего города.

Каждый район Полиса имел право заявить кандидатуру на пост министра. Но практически ни один претендент от районов Кроми не доходил до финала «Артиста Новополиса». Все они выбывали на первых этапах, и само их существование объяснялось простым расчетом организаторов: звезды сияют только на темном фоне. Без слабых не будет сильных. Без бедных нет богатых. А без наивных любителей кто бы узнал, насколько хороши профессиональные артисты?

Пока Жу размышляла так, она не заметила, что бродит по складу, держа в руке электронный пистолет, словно микрофон. Она себя одернула. В детстве Жу частенько позволяла воображению уносить ее из реального мира. Может, это и считалось милым в первые пять лет жизни, но милота не накормит и аренду за квартиру в Полисе не заплатит.

Какое там полушарие отвечает за фантазии и прочую чепуху? Кажется, правое. Она слабо стукнула ладонью по правому виску. Эй! А ну, потише там! Ребятам слева работать не даете.

Размышления прервал погрузчик, который, пронзительно попискивая, задним ходом въехал в помещение. Он наставил спрятанный в брюхе сенсор на ближайшую бочку, поразмыслил механической головой, сверкнул красной лампочкой и двинулся дальше. После нескольких неудачных попыток погрузчик торжествующе пикнул, моргнул зеленым огоньком и цепко обхватил одну из бочек, помеченных Жу, трехпалой клешней. Бережно сжимая добычу, он укатил в коридор.

Но не успела Жу вернуться к работе, как до ее ушей донеслись ужасный грохот, ругань и вой сирены. Она высунулась из дверного проема узнать, что стряслось. Погрузчик застыл на месте. С бочки, которую он вез, слетела крышка. По ободку стекали остатки зеленоватой жижи, а на полу быстро расползалась вязкая лужа. Пары этой лужи добрались до Жу, и у нее начало резать глаза.

– Это что?! – Начальник склада со всех ног мчался к месту происшествия, на ходу натягивая респиратор на раскрасневшиеся щеки.

– Ну, я по ней стучала. – Жу вышла ему навстречу и пожала плечами. – Пусто было. Вроде бы.

– Стучала? Стучала она. По голове, по голове стучи лучше! Звук такой же будет. – Он махнул рукой. – Вон отсюда! На улицу! Младший персонал на улицу! – ревел начальник на весь этаж.

***

Рабочие убирали ограждение от ворот склада. Они справились быстро, за каких-то три часа. Ведь когда генеральный директор начинает лично интересоваться, в чем причина простоя целого завода, это придает сил. У начальника склада открывается второе дыхание, и он самозабвенно вдохновляет рабочих на трудовые подвиги. В итоге на складе не останется и следа токсичной лужи. И уйдет на это всего три часа вместо положенных по технике безопасности трех суток.

Жу сидела на перевернутой бочке, пока ее начальник разговаривал с Дедом. Слова доносились до нее откуда-то издалека. Она их слышала, но смысла не понимала, будто в одно мгновение перестала разбирать человеческую речь. От нечего делать она начала надувать щеки, а затем нажимать на них пальцем, слушая, как тихо, с шипением выходит воздух из плотно сжатых губ.

Начальник активно жестикулировал. Дед стоял, уперши одну руку в бок, а другой поглаживал бороду. Вдруг они прекратили говорить и одновременно повернули головы к Жу. Она замерла с надутыми щеками и только переводила взгляд от одного к другому. Начальник недобро сощурился. Жу посмотрела на Деда и пожала плечами.

Разговор окончился. Начальник раздраженно взмахнул ладонью, развернулся на каблуках и зашагал прочь. Дед присел к Жу.

– Ну что, – буркнула она, глядя исподлобья, – три увольнения за месяц?

– Нет. Пока нет. Только не устраивай больше техногенных катастроф, пожалуйста.

Жу кивнула. Она злилась на себя. Не из-за ошибки, а потому, что вообще тут оказалась. Неудачи всегда ходят чередой. Стоит только на секунду расслабиться, и они наваливаются, облепляют все тело, как пиявки вперемешку с сырыми листьями. И раз уж началась черная полоса – знай, она не отпустит тебя, пока всю душу не вытрясет.

То ли дело успехи. К каждому приходится подбирать подход: тяжелая работа, слепая удача, связи. И если добилась одного успеха, это вовсе не значит, что за ним последует второй. Иногда приходится менять стратегию. А иногда даже идти на глупость, которой от себя ну никак не ожидаешь.

– Слушай, а те ребята… ну, про которых ты говорил… – Она помедлила. – Может, познакомишь нас?

Дед вздохнул. Морщинистое лицо тронула тень беспокойства. Он достал из кармана пальто фляжку ее отца и повертел в руках. Жу решила, что спрашивать прямо сейчас, с какой стати он так нагло ее прикарманил, будет невежливо.

– Завтра суббота, – проворчал он таким тоном, словно завтра был понедельник. – Сокращенный день. Съездим.

11. Мосты горят

Улич бежит от лазарета к амбару. Он то и дело поглядывает на небо, чтобы успеть увернуться от очередной падающей птицы. За спиной у него винтовка, но против такой атаки с воздуха обычное оружие не поможет. Под навесом у входа стоит Штерн и поторапливает бегущего взмахом руки. Казалось бы, столько времени прошло со вспышки болезни, все птицы в округе должны бы уже попадать, но каждый день откуда-то берутся новые пернатые, с остервенением посыпающие землю своими телами. Улич забегает под навес и останавливается.

– Ты бы бросал курить, Улич, – говорит Штерн, пока товарищ срывает респиратор с лица и жадными глотками хватает ртом воздух.

– Это приказ, полковник?

– Совет. Дружеский.

– Тогда иди на хрен. – Он заходится приступом звонкого кашля.

Полковник смотрит из-под нахмуренных густых бровей на грозовую тучу, расползающуюся по небу, затем сплевывает под ноги.

– Ну? – мычит он с легкой полуулыбкой на лице.

– Нет. Я думаю, надо приберечь.

Он протягивает полковнику алюминиевый чемоданчик, и Штерн удивленно поднимает бровь. Он открывает крышку и заглядывает внутрь, будто не веря другу на слово. Синяя жидкость в двух целехоньких ампулах играет на свету. Полковник захлопывает чемоданчик и прячет его под плащом.

– Почему? – Полковник поджимает губы, а в голосе проскальзывают металлические нотки. Ослушайся его приказа кто-то другой, он бы не стал принимать объяснения.

– Сотни бойцов, а у нас всего две дозы. Если больше не раздобудем, это все, что у нас есть.

– И как мы тогда узнаем, что лекарство действует? – задумчиво бормочет Штерн.

– Действует. Поверь.

Откашлявшись, Улич выпрямляется, резко выдыхает и кивает. Штерн кивает в ответ. Они проходят внутрь, широко шагая в ногу, – Штерн впереди, Улич чуть позади, с левого бока.

Построенный и оборудованный под одну из баз наемников, их амбар внешне не отличается от обычного амбара с зерном. Дело тут не в маскировке – все в округе и так знают, кому он принадлежит и чем внутри занимаются, – но должна же секретная база хотя бы пытаться выглядеть секретной. Таков этикет: если внешние приличия соблюдены, то и к содержимому никто придираться не станет.

– Уверен? – с сомнением спрашивает Штерн.

– Как-то слишком удачно эпидемия началась. И еще удачнее выкосила северян. Так быстро, главное, за несколько дней.

– И?

– На пункте снабжения я спросил, не было ли странных закупок недавно. Оказалось, что были. Есть такое лекарство от кашля… оно годами пылилось на складе, потому что куча побочек всяких, стоит дорого. В общем, хлам. Но его не снимают с производства, а начали выпускать еще во время войны Трех Городов, когда в первый и последний раз применяли биологическое оружие.

– И?

– Ровно три месяца назад, как раз когда северяне стали поджимать нас к Кроми, одна из армий выкупила запасы. Все. Вообще все, со всех складов города. Я чудом достал две завалявшиеся дозы. Так что, поверь, оно действует.

Они идут вдоль рядов двухъярусных коек. Из них много незанятых. Слишком много. Вгрызаясь взглядом в пустоту, наемники сидят по местам. Не слышны привычные шутки и смех. Гитара молчит, копит пыль в углу, под потолком не расплывается протяжная песня. Страх и уныние поселились в этих стенах.

Умереть от пули, как настоящий мужчина, из последних сил сжимая мозолистые пальцы на горле врага, – к такому страху наемники привыкли. Вслух они громко обсуждали, на что потратят заработанные денежки, хотя в темном уголке души скрывалось осознание, что планы сбудутся не у всех. Таковы издержки профессии. Но умереть от кашля, как немощный старик… Бесславно сдаться врагу, от которого не знаешь, как защититься, которого не видишь и не можешь прикончить сам, – не было для наемника страха сильнее.

– Одна из армий, значит?

– Да.

– Кто?

– Черные Вороны.

– Заранее подготовились к сезону простуд. – Штерн тяжело ступает по металлическим ступеням винтовой лестницы, пока они поднимаются на второй этаж. – Какие предусмотрительные птички!

– Угу. Будто знали, что этой осенью кашлять придется больше обычного. Интересно, кто же мог их предупредить? – Когда Улич сопровождает Штерна, он держит левую руку на поясе. Всегда. Даже тут, в окружении своих. – Ты с ним говорил? С твоим человеком из Высшего?

– Нет.

– Значит, надо поговорить с хозяйкой птичек.

Язык Штерна щелкает о зубы. Полковник останавливается и смотрит на Улича, который стоит на две ступеньки ниже. Пальцы постукивают по перилам.

– Хотели по-тихому, а вышло как умеет Полис: громко, красочно и с размахом.

Улич пожимает плечами, достает сигарету из пачки, покусывает фильтр и, не закуривая, отправляет ее за ухо.

Наконец, они поднимаются на второй этаж и подходят к массивной двери – вход в кабинет командира.

– Жди тут, – бросает Штерн другу через плечо и отпирает дверь.

Улич ждет. Он стоит, облокотившись спиной о стену, и слушает. Дверь в кабинет прикрыта неплотно. Через щель сквозит: Штерн, наверное, открыл окно. Улич ерзает – опять спину продует. Но если отойти от двери, он не услышит разговор.

Подслушивать друзей не в духе Улича, но Штерн не будет против. Потому он запираться и не стал. Полковник бы и сам потом пересказал все Уличу, но воспоминания о разговоре с министром, как и сами разговоры, вызывают у Штерна приступы ярости, которые он пытается скрывать перед своими людьми. Полковник загонит злобу глубоко под кожу. Она потечет по венам и доберется до бешено колотящегося сердца. Ну и кому это надо? Уж лучше Штерн сделает вид, что случайно забыл закрыть дверь, а Улич притворится, что ничего не слышал.

Из кабинета доносится глухое бормотание. Штерн обменивается с министром сухими приветствиями. Если что и объединяет этих двоих, так это нелюбовь к официальному протоколу. Но таков этикет.

Внутри слышатся шаги. Затем дверь резко захлопывается. Поток воздуха ураганом проносится между стеной и поясницей Улича. Он ежится и дергает плечами. Плохо дело.

Улич ждет. На этот раз нервно прохаживаясь из стороны в сторону. Подходит к окну в дальнем конце коридора. На десятки километров вперед стелется вздыбленное полотно полей. «Плохая точка, – думает Улич. – Снайперы издали заметят. А дороги, наоборот, не видно за холмом».

Он продолжает мерить коридор минутами. Из одного конца в другой и обратно наматывается уже полчаса, а круглая латунная ручка, поворота которой он так ждет, все сильнее врастает в дверь и костенеет. Плохо дело.

Проходит еще полчаса, и дверь вновь приоткрывается так же внезапно, как захлопнулась ранее. Улич заходит, закрывает ее за собой. По лицу Штерна видно, что именно сейчас течет по венам в сторону сердца. Полковник садится, полязгивая зубами, откидывается на спинку кресла. Носок ботинка выстукивает рваный ритм. Штерн достает из верхнего ящика стола две стопки. Улич присаживается напротив, вытаскивает из куртки многострадальную фляжку, наполняет стопки тягучей жидкостью. Он ждет, когда полковник заговорит первым.

– Отвоевались, – безапелляционно печатает приговор низкий бас. – Артиллерию – Воронам. Нас – в Кромь, порядок наводить. Народ там бунтует, видишь ли. – Он запрокидывает голову, опустошая стопку.

– А Высшее одобрит?

– А хрен его… Крысеныш не выходит на связь. Мы сами по себе.

– Лекарства?

Штерн молчит. Уличу тоже нечего сказать. У него никогда не было проблем с математикой. Одна из переменных стала лишней, теперь министерские постоянные меняют ее на другую, более покладистую. И все бы ничего, не будь эта переменная его другом. Но математика – наука безжалостная.

– Нам не за это платят, полковник.

– Я ей так и сказал.

– И?

– Если не подчинимся, они свалят вину за биооружие на нас.

Слышно, как щелкает секундная стрелка древних механических часов на стене.

Щ-щелк. Щ-щелк.

Медленно, с оттяжкой.

Единственное, что наемнику дороже денег, – репутация. Наймут ли преступника, использовавшего запрещенное оружие? Как будут относиться к компании, утопившей в крови народное восстание? Для Штерна ответы очевидны. Для Улича тоже.

– Договорняк?

– А чего ты еще ждал от министерских?

Щ-щелк. Щ-щелк.

– Мы же сами пострадали, полковник. Кто в этот бред поверит?

– Поверят. Чтобы поверить в ложь, надо просто захотеть, чтобы она была правдой.

Щ-щелк. Щ-щелк.

Стрелка делает несколько полных оборотов. Взгляд Улича некоторое время хаотично блуждает по кабинету, будто ищет, за что зацепиться, но в последнее мгновение ломаной кривой уходит в пол и затихает где-то между его ногами и столом полковника.

Щ-щелк. Щ-щелк.

– А с больными что? А ребята из Кроми? Они что скажут, когда мы против своих пойдем?

– Считаешь, я не думаю о своих людях? – огрызается Штерн.

– Только ты и думаешь. Потому они за тобой и идут хоть в пекло.

– Идут, идут… – задумчиво бормочет полковник. – Вот и пришли.

– Я и спрашиваю. – Улич наполняет стопки еще раз. Через блестящие края переваливается несколько капель. – Что делать будем?

Щ-щелк. Щ-щелк.

– Надо подумать, Улич, – голос не дрожит, твердо чеканит слова, как у человека, который уже все решил. – Выводи парней строиться. Я скоро буду.

***

Штерн спускается по лестнице. На нем парадная форма. Он проходит мимо Улича, стоящего на пятой ступеньке, с которой полковник обычно обращается к бойцам. Штерн идет дальше, вклинивается в строй, разрубает его на две неравные части. Наемники расступаются, пропуская командира в центр. Он осматривает форму бойцов, мимо которых проходит, дергает ремни, с отеческой заботой поправляет воротники и пуговицы.

Наконец полковник останавливается, жестом показывает ближайшим наемникам отступить назад, кивает себе под ноги. «Ящик, ящик», – прокатывается по толпе. Перед ним тут же появляется крепкий ящик из-под снарядов. Штерн водружает себя на него, как на пьедестал, и застывает на секунду.

– Бойцы, слушай меня! – Голос раскатами грома заполняет пространство амбара. Прикажи этот бас солнцу зайти на востоке, оно стыдливо поползет обратно за горизонт, откуда поднялось. – Буду краток. Как обычно. Нам велено уступить место Черным Воронам, подарить им славу покорителей Северопорта. А самим отойти глубже в Кромь и привести в чувство простых людей, многие из которых приходятся нам родней или друзьями. Людей, недовольных тем, что их близкие умирают от той же заразы, которая уже убила многих наших братьев и еще убьет немало. От заразы, которая пришла оттуда. – Он выбрасывает руку с выставленным как острие меча пальцем в сторону южной стены амбара. – Оттуда же, откуда поступило это распоряжение.

Он застывает, словно памятник на постаменте. Ждет.

– И потому сейчас будет первый и последний раз, когда я так сделаю: я спрашиваю вас, подчинитесь ли вы командиру, который отдаст такой приказ? Подчинитесь ли вы полковнику Штерну?

Глаза под нахмуренными бровями буравят по очереди каждого наемника, не встречая сопротивления.

– Нет, – шепчет он. – Нет! – следует возглас. – Вы не подчинитесь Штерну. Потому что человек, который такой приказ отдаст, имени этого недостоин!

Штерн ждет, пока взметенная речью пыль уляжется. Эхо разносит его слова по амбару, добираясь до каждого уха.

– Бойцы, слушай мой приказ: нашивки сорвать и уничтожить. Личку отформатировать, записи уничтожить. Теперь каждый сам за себя. Нет больше Армии Штерна. – Каждое предложение бьет Улича, словно пуля в ребра. Полковник стаскивает с плеч китель и бросает его на пыльный пол. – И Штерна больше нет.

И впервые за свою карьеру он слышит ропот подчиненных. Наемники ворчат и переглядываются, суровые лица трогает по-детски наивное недоумение. Штерн продолжает по-деловому, будто ничего особенного не произошло:

– Деньги уже поступили на ваши счета. Плюс десять процентов от меня.

Он, кажется, хочет что-то добавить. Зачерпывает полную грудь воздуха, но тот, впустую побившись о стенки легких, так и выходит наружу, не обогащенный смыслом. Штерн спрыгивает с ящика и широко шагает от плаца к винтовой лестнице. Путь, который он преодолевал по несколько раз в день, становится самым тяжелым в его жизни, и Штерн с трудом удерживается, чтобы не опустить взгляд в пол.

Поднявшись на пару ступеней, он оборачивается.

– Разойтись.

Одно слово делает то, чего не смогли добиться ни Северопорт, ни любой другой враг Полиса в целом и Высшего министерства Развития в частности. Армия Штерна перестает существовать.

Бывший глава компании вкручивается во второй этаж, исчезая с глаз бывших подчиненных. Сначала голова, потом плечи, спина и ноги. И вот на винтовой лестнице остается только Улич. Он присаживается на ступеньку, достает пистолет из кобуры на поясе и кладет его рядом. Обхватывает голову.

Первое время никто не решается пошевелиться. Но вот цокот пары ног раздирает вязкую тишину. Один из наемников выходит из строя и идет к своей койке. Он отбрасывает куртку, открывает тумбочку. Через три минуты за его спиной трескает дверь в ангар.

Остальные будто выходят из оцепенения. Начинают вертеться, бродить.

Улич тоже приходит в себя. Он встает и следует на второй этаж за командиром.

– Улич, орудия к отправке готовы? – с порога оглушает его вопрос.

– Так точно, уже погрузили.

– Хорошо. Задержи их часа на четыре. И позови подрывника.

– Сделаю. – Улич распахивает дверь. – Лазезис! – кричит он с порога. – Живо к полковнику!

И хотя Штерн всех распустил, его приказы по-прежнему выполняются. В кабинет проскальзывает тень, и внутри будто становится чуточку холоднее.

– Вызывали? – шипит тень.

– Через четыре часа в сторону юга отправляется состав с артиллерийскими орудиями. Я хочу, чтобы он не доехал до пункта назначения.

Тень улыбается холодящей кровь улыбкой – задание ей по душе. Штерн знает, что поручение будет выполнено. Лазезис и без приказа с радостью пускал бы поезда под откос. По зову сердца. Просто ему посчастливилось найти работу мечты.

– Разрешите приступать, командир?

– Погоди. – Палец Штерна гвоздит место на карте. – Понял?

– На мосту, полковник. Вас понял. – Лазезис блаженно прикрывает глаза.

Улич все время стоит в темном углу, наблюдает. Он выступает на свет, как только дверь за подрывником закрывается.

– Она тебе этого не простит, Штерн, ты ведь знаешь.

– Мне ее прощение даром не сдалось. Крысы – они крысы и есть. Все.

Они некоторое время просто смотрят друг на друга. Старым друзьям слова не нужны, а порой больше мешают. И тот и другой знают, какой диалог сейчас последует. Начнет Штерн.

– Спасибо за службу, – скажет он и протянет Уличу руку.

Тот цокнет языком и покачает головой.

– Не дури, Улич. Ты вообще не хотел к нам присоединяться, забыл? – Штерн хлопнет рукой ему по плечу. – Возвращайся-ка к жене, к дочери. В каком она сейчас классе, кстати?

– Во втором. Или третьем уже – не помню. Ничего страшного, до выпускного успею. – Он снимет шапку, проведет ладонью по жесткой щетке коротко постриженных волос, почешет затылок. – Я этот взгляд знаю. Что ты задумал?

– А что мне остается?

И они замолчат. Потом на пару допьют содержимое фляжки Улича, выйдут за дверь и больше никогда не вернутся. Таким должен быть их диалог по правилам этикета. Если бы не одно но: старым друзьям плевать на этикет.

Они некоторое время смотрят друг на друга. Штерн кивает Уличу, Улич – Штерну, и они вместе выходят из кабинета.

12. Взаимовыручка

Доктор Уайтхорс качал головой. Долго рассматривал результаты анализов Иллойи, морщил лоб и вздыхал. И все это время качал головой. Удивительно, как его тонкая шея выдерживала такие нагрузки.

– Да ладно тебе, док. – Иллойа закатила глаза. – Должны же у меня быть хоть какие-то недостатки.

Она развалилась на диване с мокрой повязкой на лбу. Вокруг порхала гримерша, маскируя ссадины на лице министра. Динамики под потолком тихо напевали голосом Иллойи ее старые хиты.

– Важе состояние ежть само один недостаток, госпожа миниср, – доктор с усилием проговаривал слова на неродном языке. – Вы надо мими… – Он глубоко вдохнул. – Миминижировать стресс.

– Миминизирую, миминизирую. Скажи это моему продюсеру, док.

Гаридай Март пролистывал новостные каналы. С каждым новым снимком или видео с места взрыва он корчился, будто его заставляли есть неспелый лимон.

– М-да, умеешь же ты привлекать внимание, звезда моя! – всплеснул он руками, увидев фото с Иллойей, выбирающейся из ресторана в сопровождении врачей и спасателей.

На министра было жалко смотреть: грязное платье, лицо и руки в саже, хлопья размокшего серого пепла налипли на волосы. Она выглядела старше себя самой с предконкурсного плаката лет на двадцать. По фото казалось, что все невзгоды и волнения последних месяцев выплеснулись наружу. Что взрыв не только разворотил зал в «Бумажном Городе», но и переломил тот стержень, годами выпрямлявший осанку Иллойи. Никогда еще в прессу не попадало настолько приземленной фотографии министра.

– Гаридай, я так устала. – Она помассировала мочку уха. – Давай потом, окей? Мне, вон, миминизировать надо.

Проекция в полстены снова и снова проигрывала запись взрыва. Параллельно крутилась новостная строка: один погибший, пять пострадавших. На рабочем столе Иллойи отсвечивал незакрытый доклад начальника секретной службы: трое погибших, шестнадцать раненых. Среди последних стояло и ее имя, прямо перед советником Высшего министра Ореосом Даэраном.

– Хочешь сказать, – Гаридай поднял бровь, – мне отменить пресс-конференцию?

– Сам знаешь, что нет. – Иллойа прикрыла глаза. – Надо показаться на публике.

Гримерша закончила работу, сгребла арсенал кисточек и тюбиков обратно в кейс и, поклонившись, убежала. Иллойа оценивала отражение в зеркальце. Она поднесла бледные пальцы к щеке, коснулась ее аккуратно, как фарфоровой статуэтки, которую можно разбить на сотню осколков одним неловким движением. Иллойа почувствовала, как подушечки пальцев вязнут в толстом слое косметики, и отдернула руку.

– И надо же было обязательно перед конкурсом! – застонала она.

Иллойа с досадой отвесила оплеуху спинке дивана, оставив отпечаток на бежевой ткани. Доктор Уайтхорс хмыкнул и покачал головой.

– Не думай об этом. – Гаридай отключил экран с новостями. – Я велю попрятать все зеркала в министерстве, если ты из-за этого переживать будешь! Выглядишь сногсшибательно, верно, док?

– О да, когда я видел сегодня госпожу минисра, едва устоял на ногах, – пробормотал Уайтхорс с каменным выражением лица.

Иллойа пробурчала что-то под нос и отвернулась от продюсера. Она поднесла личку к губам и шепнула команду, музыка из колонок заиграла громче. Светодиоды подстроились под песню, и вскоре весь потолок, а за ним и весь кабинет задрожали и задергались от ритмичной пляски разноцветных огней.

Доктор поморщился. Песня пришлась ему не по душе. Он слабо разбирался в жанрах, видах и мелодике. В его представлении хорошую музыку отличало одно-единственное качество: она должна быть тихой и ненавязчивой. Хорошую музыку в представлении Уайтхорса писали исчезающе мало инженеров, поэтому приходилось терпеть. Но доктор страдал недолго – сквозь песню прорвался электронный голос секретарши:

– Госпожа Иллойа, к вам господин министр Здоровья и Науки.

Мокрая повязка тотчас слетела со лба, шлепнулась о стену и сползла на пол. Иллойа быстро поднялась и разгладила красное платье, собравшееся складками на коленях, щелкнула пальцами. Музыка прервалась. Колонки завибрировали в такт новой мелодии – ровной и нежной. Вместо поля из десятков мигающих разными цветами светлячков потолок превратился в молочную реку теплого света – мягкого, приглушенного, будто его источник находился за матовым стеклом. Доктор Уайтхорс с облегчением выдохнул.

– Как я выгляжу? – спросила она, поправляя прическу.

– Уставшей. – Гаридай закинул ногу на ногу.

Иллойа сощурилась, метнув в продюсера испепеляющий взгляд.

Панель на двери мигнула зеленым, и вошел министр, одетый по последней островной моде. Широкие плечи растягивали пиджак с двумя воротниками. Пуговицы на груди норовили оторваться при каждом движении. Брюки кислотно-красного цвета с надутыми пузырями карманов на бедрах плотно обтягивали ноги ниже колен. Хотя он и был с Иллойей примерно одного возраста, но выглядел как старшеклассник, пытающийся втиснуться в форму, из которой давно вырос.

– Вечер добрый, – кивнул он.

– Господин министр. – Она попыталась улыбнуться, но передумала, почувствовав, как под слоем грима растягивается ранка в углу рта. – Меня не предупредили о вашем визите.

– Как видите, я, так сказать, типа, с неофициальной аудиенцией, – рвано проговорил он.

Оба министра одновременно покосились на Гаридая и доктора. Продюсер неторопливо поднялся на ноги, поправил шейный платок и походкой цапли пересек комнату, пройдя между министрами.

– Идемте, Уайтхорс. – Гаридай взял доктора под руку и как бы невзначай махнул двумя пальцами над столом, закрывая отчет о взрыве в ресторане. – Я давно обещал показать вам коллекцию… – Он задумался на секунду, но затем просто пожал плечами и улыбнулся министрам тонкой полоской плотно сжатых губ.

Как только дверь за Мартом и доктором захлопнулась, Иллойа бросилась в объятия министра Здоровья и Науки. Она повисла, обхватив его толстую, как ствол молодого ясеня, шею.

– Ах, Овелий, ты не представляешь, что за поганый денек у меня выдался!

Они так постояли некоторое время. Овелий Хол придерживал Иллойу за талию, пока она мерно покачивалась, уткнувшись ему в плечо. Наконец она расцепила пальцы, подошла к выдвижному бару и наполнила пару бокалов.

– Я примчался, как только услышал. – Он принял бокал из ее рук и поставил его на стол.

Иллойа взглянула на часы. Перевалило глубоко за полночь.

Овелий встал у полок с наградами министра Мира, сложив руки за спиной. Пуговицы на пиджаке из последних сил цеплялись за петли. Он вставал так каждый раз, когда бывал в ее кабинете. Рассматривал награды, любовался собственным отражением в блестящих орденах министра Мира. Иллойа давно свыклась с его ритуалом, хотя и ненавидела его не меньше, чем протокольный этикет.

– Я смотрел новости. Просто ужасно. – Он вытянул левую руку, зацепил ее локтем правой, потянул, разминая мышцы. – Вообще. И надо же, главное, обязательно ведь перед конкурсом было!

– Да уж. – Иллойа мягко опустилась в кресло.

– А тебе-то вообще ужас. Я, типа, какой бы ни был, а вот доплыву до финиша первым – и все, министр. А тебе личико надо беречь.

– Надо, – процедила она сквозь зубы.

У Иллойи зазвенело в ухе. Она хотела загадать желание и спросить Овелия, в каком именно, но потом решила, что день уже принес достаточно разочарований. Она пригубила вино и поставила бокал рядом с нетронутым бокалом министра Здоровья и Науки. Нижнюю губу защипало – на внутренней ее стороне после вчерашнего оставались отметины от передних зубов.

– Как твои ученые поживают? – небрежно бросила Иллойа.

– Неплохо, неплохо. Колдуют там что-то. Все как обычно. – Он остановил взгляд на копии пирамиды Высшего министерства и тронул вершину пальцем. – Какое-то зелье новое сварганили. Я перед тренировкой опробовал. Побил свой рекорд на две сотых. Представляешь? На тренировке! Вот так-то!

– О, впечатляет, впечатляет.

– Ага. Вода в бассейне, типа, закипела! – Он отвернулся от наград. Ритуал завершился. Взгляд его пробежался по кабинету и наткнулся на львенка в вольере. – А как тут зверь мой себя чувствует?

– Хорошо. Много спит. Молодой, растущий организм. – Она слабо засмеялась, едва приоткрыв рот.

– Ну да, ну да. Вечно молодой. – Он постучал по прутьям решетки, как стучат по аквариуму, чтобы привлечь внимание рыбок. – Да, кстати, с этим делом глухо. – Он зевнул и посмотрел на часы. – Ученые что-то химичат, но пока не очень получается. Советники говорят, это подразделение надо закрывать. Нерентабельное, типа.

– Нерентабельное? – Иллойа подалась вперед.

– Ага. Это значит, что денег не приносит.

– Да знаю я, что это значит, но… – Она повела головой по сторонам, будто искала, на что опереться, хотя и сидела в кресле. – Но ты говорил, что скоро возобновятся испытания на людях. Что скоро мы будем жить чуть ли не вечно.

– Я так сказал? – Он почесал затылок. – Да. Но посмотри на нас! – Овелий развел мускулистые руки в стороны. – Мы и так выглядим как боги.

– Выглядим.

– Ну да, выглядим.

Взгляд Иллойи забегал. К горлу подкатил ком, и ее затошнило. Министр Мира хлопнула ладонью по столу.

– Окей. Мне пора.

Она вскочила на ноги и направилась к двери. Овелий попытался ухватить ее за руку, но министр отшатнулась.

– Что это с тобой, Илл? – Овелий застыл с выражением искреннего недоумения на лице.

– Не зови меня так. Я – Иллойа! – У самых дверей она обернулась. – Выход сам найдешь.

Перед Иллойей тянулся длинный коридор. Она закинула таблетку под язык и оперлась рукой о стену. Подождала, пока качка в голове успокоится, и шагнула вперед. В конце коридора ее ждал балкончик с резными перилами и балясинами. От него двумя полумесяцами спускались лестницы в просторный зал. Она уже слышала гомон впереди. Стая стервятников вот-вот набросится на нее и попробует растащить по кусочку, чтобы принести редактору добычу в клюве. Но Иллойа, как обычно, отобьется.

Вот Овелий – у того всегда возникали трудности с журналистами. Даже если выступающему и было что сказать, пресса ни за что не прощала грех косноязычия. А Овелию как министру и сказать-то было нечего. Он просто любил плавать.

Возможно, потому и приглянулся тогда Иллойе молодой кандидат на пост министра Здоровья и Науки: наивностью он выгодно отличался от конкурентов и от окружавших его людей в целом, в чьих головах единовременно умещалось несколько клубков сложных, хитроумных схем. С Овелием она отдыхала. Так было раньше.

Иллойа вышла к прессе, когда снаружи начал заниматься рассвет. Как всегда, в Полисе светило солнце. Светило прямо в глаза министру. Она недовольно сощурилась и козырьком приставила руку к бровям. Гаридай ждал ее, стоя позади журналистов. Он подал сигнал, и служащие затемнили окна.

Министр прошла к самому краю и остановилась у перил, как капитан корабля на мостике. Она замерла, глядя поверх голов журналистов, позволяя им сделать пару хороших снимков для первой полосы.

– Доброе утро всем. Спасибо, что собрались в столь позднее – или, лучше сказать, раннее – время. – Иллойа чуть потупила взгляд. – Но повод, к сожалению, не радостный. Наш великий город постигла беда, – голос ее дрогнул. – Я говорю с вами честно и открыто. Новополис – это не Северопорт. Здесь не принято лгать собственным гражданам. В Новополисе правда была и остается нравственным фундаментом общества и правления. Поэтому я, как министр, не имею права утаивать от вас истинную суть произошедшего.

Иллойа принялась расхаживать вдоль перил, сцепив руки перед собой. Она двигалась плавно, словно балерина. Грим успешно прятал раскрасневшиеся щеки, выставляя напоказ торжественно-бледное лицо.

– Мы расслабились. Мы позволили себе быть беззаботными. Быть счастливыми. И Полис постигла беда! – она повысила голос и вздернула подбородок. – То слово, которое ходит среди вас… Я произнесу его вслух: теракт. Да, – Иллойа уронила голову на грудь. – Да, это был теракт.

Она выдержала паузу, дав журналистам пошушукаться. Затем вздернула подбородок и обвела собравшихся взглядом, полным праведного гнева.

– Но позволим ли мы мерзавцам запугать нас, гордых жителей великого города? Нет. Нет! – выкрикнула она. – Нет, говорю я вам. Министерство Мира с вами. Ваша министр с вами. И заслуженная кара обрушится на головы тех, кто посмел потревожить мирное благоденствие наших согорожан. Я вам это обещаю!

Иллойа мягко опустила руку на перила. Журналисты поняли, что министр закончила речь, и громко загалдели, стараясь забить вопросы коллег своими.

– По одному, прошу вас. – Она кивнула девушке в переднем ряду.

– Здравствуйте, госпожа министр, – затараторила журналистка. – Позвольте первым делом выразить сожаление о случившемся и справиться о вашем самочувствии.

Сожаление. Как же! Сожаление, что ее, Иллойу, не убило на месте. Не завалило кучей обломков, не раскроило череп и не переломало все кости. Что за репортаж вышел бы тогда! Рейтинги бы зашкаливали, да и фотографии получились бы куда интереснее. Она прекрасно знала, чего стоило их сожаление.

– Со мной все хорошо, как видите, – непринужденно бросила она и тут же посерьезнела. – В отличие от тех несчастных… – Она заметила, как Гаридай активно жестикулирует за спинами корреспондентов. Он изо всех сил тянул указательный палец кверху. Иллойа задумалась. Ей прислали два отчета – один официальный, другой для внутреннего пользования. Сколько же жертв было в официальном?.. – О тех несчастных родственниках погибшего – вот о ком мы должны беспокоиться. Сегодня мы скорбим вместе с ними.

– Госпожа министр! – выкрикнул другой репортер. – Есть ли у вас предположение, кто может стоять за взрывом?

– Пока нам известно немного. – Она нашла взглядом Гаридая. Тот заметил огонек, блеснувший в глазах министра, замотал головой и замахал руками. Он уже видел этот огонек раньше. Огонек означал, что Иллойа сейчас начнет импровизировать. – Министерские службы уже идут по следу бандитов, я не могу раскрывать всех деталей. Но есть серьезные основания полагать, что злоумышленники связаны с сектой Отрицателей.

Иллойа с удовлетворением оглядела оживившихся журналистов. Гаридай Март звонко шлепнул ладонью по лбу с такой силой, что, когда он отнял руку, на ее месте остался красный отпечаток пятерни.

***

Спустя сорок пять минут Иллойа снова сидела в кресле, поигрывая бокалом на тонкой ножке, а Гаридай стоял перед ней, притопывая ногой.

– И что это было, госпожа министр? – хмыкнул он. – Отрицатели отказываются от личек, не платят налоги – это все проблемы Высшего. Совсем не наши. Думаешь, Высший министр оценит твой жест?

– Думаю, оценит, Гаридай. Ему понравится, что я настроила людей против этой секты. Мы, министры, должны помогать друг другу.

– Вам, министрам, стоило бы иногда слушать советы. – Он поправил шейный платок и принялся растирать переносицу большим и указательным пальцами. – Кстати, о министрах. О чем ты думала, звезда моя, когда пускала этого Овелия Хола в кабинет? Уайтхорс был тут.

– Уайтхорс всего лишь врач, Гаридай. Врач. Не вражеский агент. Ты же его с Острова не контрабандой в контейнере с апельсинами привез, верно? Значит, рано или поздно о нем все равно узнают.

Гаридай отвернулся. Он едва заметно потряхивал узкими плечами, как будто дрожал от холода. Иллойа знала, что сейчас он пародирует ее у себя в голове, повторяет последнюю фразу министра высоким голосом, растягивая гласные.

– Окей, Гаридай, хватит. Мне надо отвлечься. Что там с конкурсом?

Продюсер прошелся полукругом по кабинету, рухнул в кресло напротив стола и долго разглядывал в окне растерзанное на клочки лоскутное одеяло облаков.

– Я тут подумал, – пробормотал он, – с какой-то стороны неплохо получилось. Разыграем карту правильно. Народ тебя в целом любит. По рейтингам ты пока выигрываешь. Надо показать, что ты сама пострадала от нападения. Может, начнешь немного прихрамывать? – Он склонил голову набок. – Нет, так не пойдет. Давай просто грима поменьше нанесем, чтобы ссадины проступали.

– Ты говорил, что слабость показывать вредно для рейтингов, нет разве? Ты Уайтхорса из-за этого притащил.

– Нет-нет. Совсем не так. Проблемы со здоровьем – это слабость. А тут на нашего любимого министра подло напали. Мы покажем, как тяжело тебе пришлось, вызовем сочувствие у избирателей.

– Знаешь, я устала…

– Да-да, правильно, отдохни. – Он взялся за подлокотники и привстал. – Тяжелый денек выдался, звезда моя.

– Я устала, что ты все решаешь за меня. Думаешь, мне дело есть до их любви? До их сочувствия? До их жалости? Мне, – она ткнула себя в грудь, – мне только одно нужно: уважение! – Иллойа поднялась на ноги. – Двадцать пять лет я на посту. Двадцать пять, Гаридай! Я не заслужила уважения, нет? Мне все надо давить на жалость, как маленькой девочке?

Он посмотрел на нее из-под падающих от усталости век.

– Ты и правда переутомилась. Отдыхай. Я зайду позже.

Часть вторая. Корпорация «Война»

13. Знакомство с группой

Жу и Дед шли по широкой пешеходной набережной. Солнце, проскакав рыжим жеребцом по небесному полю, скрылось за горизонтом. Но Жу не чувствовала того беспокойства и страха, которые охватывали ее вечерами на других улицах и переулках Кроми. Набережная была оживленной и даже хорошо освещенной по местным стандартам.

Жу успела привыкнуть, что ни одна лампочка в Кроми не светила напрасно. Добрая половина улиц вдали от основных транспортных магистралей пряталась во тьму с наступлением сумерек. Только огоньки окон робко подрагивали, как светлячки в глухом лесу. В заводских и портовых кварталах, где работа не останавливалась ни на час, дороги освещались, но ровно настолько, чтобы водитель автобуса мог заметить пассажиров на остановке. Или чтобы уличному скупщику было удобнее оценивать улов карманников. Иными словами, в Кроми каждой лампочке отводилась своя роль.

Но не на набережной. Ленточки протянутых от столба к столбу гирлянд расточительно жгли электричество без видимой причины, призывно мигали витрины магазинов, а в конце улицы ярко светился мраморный памятник. Жу не чувствовала страха, но и уютной эту пешеходную улочку не назвала бы.

В центре Полиса ночь и день отличались только оттенками. Когда опускались сумерки и теплые желтоватые лучи, падающие на землю, постепенно затухали, их место занимали взметнувшиеся к небу столпы холодных синих небоскребов. А здесь, в Кроми, все освещение заканчивалось на высоте трех метров. Стоит только подпрыгнуть повыше, и мгла засосет тебя в ледяные объятия – так ей казалось.

Вместе с другими людьми она шла по одиноко освещенному подиуму из пластика, стилизованного под дерево. Мрачнеющая Кромь наблюдала со стороны за своими обитателями, вырвавшимися на время из густой темноты. Люди прогуливались вдоль невысокого парапета поодиночке, парами или целыми семьями, глазели на витрины, останавливались поболтать со знакомыми, смотрели на свое отражение в мутной воде.

В конце набережной чернела полукруглая арка моста, а из-за нее пятном света выглядывал памятник. Пирамидальный постамент с обрубленной вершиной, отдаленно напоминавший здание Высшего министерства, венчала скульптурная композиция из двух фигур. Одной из них был, разумеется, Киро Азорра. Второй – безымянный рабочий, с жаром пожимающий руку Первого Артиста. Лучи света из четырех прожекторов вскарабкивались по стенам пирамиды и, облизав угловатые фигуры, рассеивались в черном небе. Грубые черты памятника отбрасывали длинные тени на мраморное лицо, из-за чего изображение Азорра показалось Жу зловещим. Он вдруг представился ей древним злобным божеством, которому подносит дары сгорбившаяся фигура рабочего.

Жу услышала музыку еще до того, как они приблизились к памятнику. Музыка лилась как эликсир, разбавляющий вязкий воздух. Именно ее незримое присутствие превращало бродящую без цели толпу кромьчан в праздных гуляющих. Живая, без сомнения, живая музыка.

Их было всего трое: бас, ударные и гитара. Перед ними лежал раскрытый гитарный чехол с аппаратом, считывающим пожертвования. У музыкантов не очень-то получалось привлечь внимание. Единственный их зритель, малыш лет трех-четырех, весело отплясывал прямо перед группой, уворачиваясь от своей мамаши, которая пыталась его увести.

Сама песня ни о чем Жу не говорила. Резкие ноты вылетали из двух колонок по бокам от группы и складывались в рваную, витиеватую мелодию. В слова она особенно не вслушивалась. Пел гитарист. Одновременно он со всей силы выбивал из струн аккорды, а в проигрышах между куплетами замолкал, сосредотачивался на игре и выводил сложные партии. Он неплохо справлялся с обеими задачами.

Басист сидел на высоком барном стуле рядом с гитаристом. Он покачивал головой в такт песне и не сводил голубых глаз со своих пальцев, ползающих по четырем толстым струнам. За трясущимися волосами было видно проступившие на лбу бусинки пота и высунутый от усердия язык.

За спинами парней с гитарами прямо на парапете устроился полный, круглолицый ударник с рыжим вихром на голове. Он самозабвенно молотил палочками по целой батарее разноцветных пластиковых бачков. Ударник успевал зажимать и приподнимать бачки ногами, подбрасывать одну из палочек в воздух, ловить ее и выкрикивать последнюю строчку припева в унисон с гитаристом. При этом он улыбался от уха до уха. Жу еще не доводилось встретить в Кроми настолько счастливого человека.

Мамаша наконец ухватила малыша за руку и увела прочь. Жу с Дедом остались единственными зрителями группы. Песня подходила к концу. На последних нотах басист сбился с ритма, дернул не за ту струну, скривился. Жу хмыкнула. Гитарист бросил на товарища хмурый взгляд, а ударник в последний раз треснул по бачкам и утер пот со лба рукавом.

Басист пристроил гитару на подставку и увидел Деда. Музыкант торопливо вытащил из кармана резинку и тремя отточенными движениями стянул длинные прямые волосы в хвост.

– Привет, Рени. – Дед кивнул басисту.

– Блин, чувак, ну я же просил!

– А, точно, извини. Привет, Меркурий.

– Угу, забей уже. – Басист пригладил волосы и встал прямо перед ними, глядя себе под ноги и покачивая головой. – Спасибо, блин. Никакой конспирации. Просил же, ну!

– Знакомься: это Жу. – Старик положил ей руку на плечо.

Рени, также известный как Меркурий, издал гортанный вопль, откинув голову назад.

– Нет, чувак, ну ты издеваешься? Никаких имен, договорились же, блин.

Тем временем двое остальных музыкантов подошли к Меркурию сзади. Тот поворчал еще некоторое время, раскачиваясь на носках, но потом махнул рукой.

– Ладно. Это Марс. – Рени кивнул на гитариста. Тот стоял, засунув руки в карманы и широко расставив ноги. – А этот здоровяк – Сатурн. – Ударник, который так яростно истязал бачки минутой ранее, смущенно кивнул.

– Привет. Я – Жу.

– Нормально, – усмехнулся Марс. – Я буду звать тебя Жучкой.

– Нет, не будешь! – хором выкрикнули Жу и Меркурий.

– Мы соблюдаем конспирацию. – Рени повернулся к Жу, которая сверлила взглядом ухмыляющегося гитариста. – Потому что, блин, сама понимаешь, дело это опасное. Мы, считай, идем против системы, да. Первая команда из Кроми, которая выстрелит на конкурсе. – Он водил руками перед ее лицом так рьяно, что у Жу сложилось впечатление, будто парень пытается ее загипнотизировать. – Так что, чем меньше друг о друге будем знать, тем лучше. Вот. Группа наша называется «Космический взвод», а псевдонимы – названия планет. Крутое название, да?

– Эм-м, ну да, наверное, – потянула Жу. – А сколько тебе лет, кстати?

– Тридцать. А что?

– Да так. Интересно. Ну что ж, а мне тоже псевдоним положен?

– Мы еще, может, тебя не возьмем. – Марс вытащил руки из карманов и хрустнул костяшками пальцев. В его голосе слышалась та же хрипотца, что и во время пения.

Дед кашлянул.

– Да, положен, – продолжил Меркурий. – Бери какой хочешь.

– Ладно. Тогда Земля.

Музыканты переглянулись, покачивая головами.

– Лучше, эм-м, Венера или что-то такое.

– Какая еще Венера? – возмутилась она. – Не буду я Венерой.

– Да нет, молодежь, – вмешался Дед. – Я ее знаю. Ей больше Луна подойдет.

Жу хотела огрызнуться и напомнить знатоку, что они знакомы меньше месяца. Но псевдоним, предложенный Дедом, понравился ей. Уж если и придется подыгрывать им с этими глупостями, то почему бы не согласиться на наименее раздражающее прозвище.

– Луна так Луна, – буркнула Жу.

– Технически, – подал голос Сатурн, – Луна – это не пла…

– А я все равно буду звать тебя Жучкой, – перебил его Марс.

– Не будешь, – почти прорычала Жу, шагнув вперед.

– Ну вот и хорошо. – Дед оттянул ее назад. – Когда вы собираетесь, ребят?

– Завтра будем. – Меркурий встал между Марсом и Жу. – Я тебе на личку скину место. И пару песен наших. Послушай, Луна. – Он подмигнул. – А то у старика даже лички нет.

– Ну как? – спросил Дед, когда их автобус утонул в темном море Кроми на пути к дому.

– Превосходно. – Она закатила глаза. – Ты в курсе, что они проиграют в первом же раунде?

– Может. А может, и нет. А может, как раз благодаря тебе и не проиграют.

– Угу, нашел певицу с мировым именем.

Звук уведомления на личку отвлек ее. Жу взмахнула рукой. Дед заглянул ей через плечо.

– О, первая зарплата. Поздравляю.

Жу долго смотрела на трехзначную цифру на дисплее.

– И все?

– Да. И не забудь перевести начальнику его долю. И тому парню, за которого ты работаешь.

Жу откинулась на спинку кресла и громко выдохнула. В груди что-то кольнуло. Полупустой автобус вдруг стал для нее на удивление тесным. На следующей остановке он принял еще одного пассажира. Внутрь зашел румянощекий мужчина с оттопыренными ушами и большим рюкзаком. Он умудрился задеть каждого из немногих пассажиров, сидевших с краю, пока пробирался по проходу. Мужчина виновато улыбался и извинялся всякий раз, когда его баул находил чей-то затылок или плечо.

– Ой, здравствуйте! – просиял он, завидев Деда.

– Тебя все, что ли, в Кроми знают? – шепнула Жу.

Вопрос, как и многие другие вопросы, заданные ею в этой жизни, остался без ответа. Мужчина сбросил рюкзак и уселся рядом с ними, через проход. Жу хмыкнула и отвернулась к окну, пока Дед беседовал со знакомым.

Где-то высоко над автострадой прошуршал по трубе аэропоезд. Он несся с юга в направлении центра. Она не видела его – поняла по одному только звуку. Беззвездное небо проглотило землю в ту ночь. Жу сидела у окна, и ее не покидало все то же чувство, заползшее за шиворот еще на набережной: что она будто рыбка в аквариуме, а где-то там, во мраке за стеклом, тысячи глаз следят за каждым ее движением.

– Мама, мама, пусть собачка перестанет!

Она зажмурилась, помотала головой и ударила ладонью по виску. Дорога предстояла долгая.

Жу задремала и очнулась из-за того, что на соседнем кресле заерзал Дед. Она зевнула, повернулась и поймала его хмурый взгляд, направленный в окно. Что-то явно пришлось ему не по душе.

Она выглянула наружу и заметила движение. Поначалу робкое. На обочине проскользнули тени, похожие на людей. Их становилось все больше. Сразу несколько машин проехали мимо. Фары на мгновение стерли с теней серый налет ночи. Это действительно были люди. Заметно больше, чем обычно можно встретить на окраине Кроми после захода солнца. Люди были обеспокоены чем-то. Их смутная тревога перекочевала и к Жу.

– Я тут сойду, – вдруг буркнул Дед, поднимаясь с места. – Одна не заблудишься?

Жу не успела ответить. Дед быстро пробирался в переднюю часть салона. В последнее мгновение он обернулся. Пугающе спокойное лицо с легкой полуулыбкой будто не принадлежало его напряженному телу. На миг лицо показалось Жу чужим и незнакомым, оно напомнило ей лицо того жуткого торговца с рынка, Эфиналя.

Дед почесал нос и отвернулся. Как только автобус притормозил у остановки, он первым выскочил из дверей и, подняв воротник пальто, исчез в переулке. Жу окончательно проснулась. Она водила головой по сторонам, но никто из оставшихся в аквариуме рыбок не был встревожен смутной угрозой из тьмы, которую заметил один Дед.

Автобус проехал еще пару сотен метров, завернул за угол и остановился. Волна шепота пробежала над головами немногочисленных пассажиров. Жу прижалась щекой к стеклу, пытаясь выловить краем глаза клочок дороги впереди. Она заметила на обочине большую черную машину с красной полосой, проходящей через капот и крышу, и вооруженных людей возле нее.

Дверь с шипением раскрылась, и в салон вступили двое в форме Черных Воронов. Первый придерживал левой рукой ремешок с пистолетом-пулеметом. В правой сжимал сканер. Лицо второго скрывала маска, а рука покоилась на прикладе автомата.

Пассажиры зашуршали и заерзали в креслах.

– Всем оставаться на местах, – рыкнул первый наемник. – Приготовиться к проверке.

Он покосился на водителя и выставил руку со сканером. Тот смиренно протянул левую ладонь. Проверив водителя, наемники двинулись по проходу, сканируя одного человека за другим. Настала очередь Жу. Она протянула руку. Лучи сканера гладили ее запястье. Жу чувствовала, как от затылка вниз, навстречу мурашкам, по позвоночнику скатывается крупная капля пота.

Скоро все было кончено. Наемник посмотрел на дисплей. Перевел взгляд на Жу. Ухмыльнулся верхней губой, обнажая передние зубы и клыки. Он отвернулся и занялся пассажиром на противоположном ряду, тем самым, с которым беседовал Дед.

– Личка где? – Голос наемника заставил Жу поежиться, хотя говорящий и был повернут к ней затылком.

– А? Ой. Ну. Она… На перепрошивку я отдал, она там. – Пассажир махнул рукой в неопределенном направлении.

– Там? Адрес.

– Я, значит, это самое, он, этот адрес, да, это будет… – Его румяное лицо бледнело с каждой секундой, а слова вылетали со все большим трудом.

Наемник схватил мужчину за шиворот и вздернул, поставив того на ноги.

– Шагай, – сказал он с мрачным удовлетворением в голосе.

– Что же это? Почему? – запричитал мужчина. – Я ничего не сделал. Я же не сделал ничего!

Первый наемник поволок мужчину за шкирку к выходу, а второй подхватил вещи несчастного и отправился следом. Из бокового кармана рюкзака выскользнул пестрый клочок бумаги. Он спланировал, как осенний лист, прямо к ногам Жу. Та вжалась в кресло. Ей хватило одного беглого взгляда. Это был рекламный буклет группы Отрицателей. Кто же еще будет печатать буклеты на бумаге?!

Жу попыталась оттолкнуть бумажку от себя носком ботинка, но от волнения промахнулась и шаркнула подошвой по грязному полу. Наемники остановились. Первый передал пленника второму и обернулся.

– А что, без лички ходить – преступление теперь? – голос одного из пассажиров резанул спертый воздух. Он приподнялся со своего места. Побелевшие пальцы сжимали спинку сиденья перед ним.

Наемник, тяжело ступая, подошел к пассажиру вплотную.

– Ну? Вперед, – громко прошептал ворон. – Дай мне повод.

– Сядь уже. – Жу пробил озноб, когда она осознала, что эти два слова сорвались с ее губ. Она в ужасе посмотрела по сторонам, убеждаясь, что никто ее не услышал.

Пассажир только крепче сжал спинку сиденья. Жу видела, как его нижняя челюсть ходит из стороны в сторону. Наконец он медленно опустился обратно в кресло, не опуская головы. Наемник проследил за ним взглядом. Когда пассажир наконец отвернулся, ворон нацепил маску с клювом на лицо и попятился к дверям.

– Проезжай, – небрежно бросил он водителю и вышел из салона.

Жу дрожащей рукой смахнула с пола буклет Отрицателей, сунула его в задний карман и отвернулась к окну. Серые тени вдоль дороги вновь зашевелились, когда автобус, сбросивший одного пассажира, тронулся с места и медленно пополз дальше.

14. Песня

Обычно мать успевала зайти за Жу в школу, когда заканчивались занятия по хору. Но в тот день произошла очередная хакерская атака. Железная дорога встала, рабочие разгребали завал вручную.

День выдался долгим, тело ломило от усталости всю дорогу домой. Сначала ее внимание привлек опрокинутый мусорный бак, а мгновение спустя через дорогу залаяла собака. Животные были редкостью для окраины и в мирное время: домашние не по карману местным жителям, а дикие нечасто забирались так далеко от Кроми. С началом эпидемии и те и другие пропали вовсе. Но вот чего она совершенно не ожидала увидеть, так это собственную дочь, которая сидела на каштане, обхватив ствол руками и прижавшись к нему щекой.

– Мама, мама, пусть она перестанет, пусть собачка перестанет! – оживилась Жу, увидев мать. – Пожалуйста…

– Не ной.

Растительность, как и животные, нечасто встречалась на улицах Полиса и считалась настоящим сокровищем. На улице, где жила Жу, помимо старого дерева рос куст розы. Родители Жу посадили его у дома сразу после свадьбы. Хотя куст цвел редко и выглядел чахлым и сухим, мать заботилась о нем по мере возможностей. Поливала, обрывала пожелтевшие листочки, окучивала. А еще она обложила его каменной оградкой.

Теперь один из этих камней пришелся как нельзя кстати. Она подняла самый большой булыжник, ухватила его поудобнее и медленно двинулась через дорогу. Пес переключил внимание на цель, которая представлялась большей угрозой. Он перестал лаять, обернулся и начал обходить противника полукругом. Из-за оскаленных клыков послышалось глухое рычание, шерсть на загривке встала дыбом. Он присел на задние лапы, приготовившись к прыжку.

Жу зажмурилась и еще крепче вцепилась в морщинистую кору старого дерева. Она уже пообещала себе со страха, что никогда-никогда не выйдет из дома. А если и выйдет – ни за что больше не покажется на хоре, из-за которого ей пришлось идти домой в одиночестве, без друзей.

Когда она открыла глаза, все уже было кончено. Пес лежал на земле, скрючившись в неестественной позе, подрагивал задней лапой и тихо скулил. Темно-красное пятно быстро расползалось по черепу, окрашивая серую шерсть. Мать Жу некоторое время смотрела на поверженного зверя, а затем размахнулась и со всей силы опустила окровавленный булыжник ему на голову. Раздался хруст, и пес перестал скулить.

– Домой, – бросила мать.

Она понаблюдала, как Жу неуклюже спускается с дерева, покачала головой, вытерла капли пота со лба и потащила тело к мусорному баку.

– Ну и чего ты хнычешь до сих пор? Не тронет он тебя больше. – Мать посмотрела на Жу, которая водила ложкой по тарелке, то и дело всхлипывая.

– Он умер?

– Кто?

Жу опустила глаза.

– Поди ж ты, нашла кого жалеть! – покачала головой мать. – Не знаю, чему вас там учат в школе, но ты запомни, что тебя-то никто жалеть не будет, и никому до тебя дела нет, потому что каждый думает только о себе. Есть те, кто выигрывают, и те, кто проигрывают, а все остальное не важно. Лучше бы матери спасибо сказала, а не о псине хныкала.

– Спасибо, – пискнула Жу, и из больших карих глаз потекли слезы.

– Ну чего ты в самом деле, а? Ну, иди сюда, дай обниму.

Жу уткнулась в плечо матери и разревелась. Из-за слез она не сразу заметила, что уткнулась носом в красное пятнышко.

– Он тебя не укусил? – с тревогой в голосе спросила Жу.

– А? – Мать провела рукой по шее в том месте, куда смотрела дочь. – Нет, это его кровь, не моя. Не заметила. – Она послюнявила палец и протерла кончик носа Жу. – Давай, садись, ешь – и сразу заниматься. Тебе к завтрому песню учить.

***

Жу стояла на берегу реки. Она проезжала это место на поезде, видела его сверху. Теперь увидела вблизи. Из воды цвета свежего цементного раствора выглядывали огромные трубы – символ предательства. И символ непокорности. Как россыпь сигаретных бычков в пепельнице, стволы артиллерийских орудий беспорядочно торчали во все стороны. Где-то там, на дне, до сих пор покоился целый состав, отправленный под откос пятьюдесятью килограммами тротила.

– Видала? – Меркурий подошел к ней со спины. – Гниющая артиллерия Штерна. Так это тут зовут.

– Знаю. Никогда не понимала, почему гниющая, а не ржавеющая.

– Звучит лучше.

Они приблизились к приплюснутому зданию заброшенного склада. Посеревшие от времени прямоугольные столбы выступали как ребра древнего чудища, выбросившегося на берег. Прохладный ветер со стороны реки беспрепятственно гулял между этих кирпичных ребер, облизывая некогда застекленные решетки рам.

Меркурий налег на ворота. Стершиеся катки заскрежетали. Дверь дернулась, лязгнула и поползла вбок, открывая проход в просторное помещение. Вогнутая внутрь крыша клином вбивалась между стен. Остатки вчерашнего дождя просачивались сквозь разъеденный ржавчиной металл и по капле срывались вниз с паутины тонких балок на бетонный пол.

Меркурий прошел в угол, где под пленкой, часто усеянной водяной сыпью, выступали очертания ударной установки. Он ухватился за край и одним движением сдернул пленку. Россыпь капелек поднялась в воздух и заискрилась на солнце.

– Ну ты че делаешь-то? – Марс зашел внутрь и развел руками. – Смотри, забрызгал все. – Он говорил резко, словно ударами в живот выбивал из себя каждое слово.

Гитарист наградил Жу и Меркурия высокомерным взглядом, прошел мимо них, снял со спины чехол, расстегнул его и извлек акустическую гитару. Отряхнув рукавом сиденье табурета, Марс уселся на него и стал поочередно дергать струны, подкручивая колки.

– А если кто-то заберется и сворует ваши барабаны? – спросила Жу.

Меркурий открыл рот и замер, прикидывая что-то в уме, а потом пожал плечами.

– Тогда будут проблемы.

Вскоре появился и Сатурн. Он шел пружинистой походкой, держась за лямки рюкзака, из которого торчала пара барабанных палочек.

Марс закончил настраивать гитару. Он взял медиатор в зубы и размял пальцы. По складу разнесся хруст костяшек. Гитарист оглядел Жу с ног до головы, будто только что ее заметил.

– Ну, давай, – хмыкнул он, – покажи, что умеешь. «Икара» слушала вчера?

Жу кивнула. Она не пела целую вечность. Порой она непроизвольно начинала мычать какую-нибудь назойливую мелодию, чтобы заглушить голоса в голове. Иногда насвистывала, оставшись в одиночестве. Но вот петь… Петь ей не доводилось с прошлой жизни. Даже в караоке, куда ее, бывало, приглашали коллеги, она каждый раз находила благовидный предлог, чтобы не брать микрофон в руку.