Дева и Змей
Наталья Игнатова

Дизайнер обложки Екатерина Згурская

© Наталья Игнатова, 2024

© Екатерина Згурская, дизайн обложки, 2024

ISBN 978-5-0062-6998-9

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

НАТАЛЬЯ ИГНАТОВА
ДЕВА И ЗМЕЙ

С благодарностью Брюсу и Мирэ, не позволившим мне слишком уж надругаться над одним из красивейших кельтских языков. Наталья Игнатова.

Я жду рассвета, а рассвет

Возьмет и не придет:

Вполне возможно.

А вдруг мой сказочный рассвет

Ночной Грифон спугнет

Неосторожно:

И те, кто в силе в полдень, те

Опять мне скажут: «Вечен день»,

А те, кто в силе в темноте,

Опять мне скажут: «Вечна тень»:

И хоть закат горит огнем,

Хотя враждуют Тьма и Свет,

Они сойдутся лишь в одном:

«Рассвета нет! Рассвета – нет!»

А говорят, что мир не нов,

А говорят, что я не смел,

А говорят, что я готов

Себя поставить под прицел,

А говорят, что я могу

Любую чушь в себя вместить,

А говорят, что я могу,

Не понимая, победить.

А говорят, что я крылат,

Да крылья приросли к скале,

А говорят, что кур доят

И я родился на Земле!

И хоть закат горит огнем,

Хотя враждуют Тьма и Свет,

Они сойдутся лишь в одном:

«Рассвета нет. Рассвета – нет!»

Вокруг меня и Свет, и Тьма

Кружатся в жаркой суете,

Но я-то вижу их обман

И на свету, и в темноте!

Я здесь – уже не на войне.

Я здесь. Мне некуда спешить.

Я жду рассвета. Просто мне…

Мне надо с ним поговорить.

Зима сменяет лето,

Идет за годом год,

А я здесь жду рассвета,

Который: ну! Вот-вот! [Стихи Светланы Покатиловой]

ГЛАВА I
ПЕРВЫЙ ДЕНЬ ЛУНЫ

Это в известном смысле магический день, когда мы можем создать мысленные образы, ментальные формы в сознании, которые потом воплотятся.

П. Глоба, Т. Глоба «О чем молчит Луна».

Говорят, что, если кот облизывает губы людей, то они скоро умрут.

«Сокровища человеческой мудрости» (библиотека Эйтлиайна)

…Их было много. Но он легко мог уничтожить всех, если бы не слабость, проклятая слабость, которая наступает в час кэйд, на рассвете.

От окружившей толпы отделился один, широкоплечий и высокий, с красивым лицом. В серых глазах нет ни намека на радость, ни тени победного торжества – лишь страх и немного злости.

Запах мятной пастилки. Нарочито скучающий голос:

– Ну что, тварь, прочитаешь мне «Ave» или «Pater noster»?..

Кто-то осенил крестом, и голову обручем стиснула боль.

Надо было бежать. Ещё можно было убежать. Не драться, не убивать, не позволить голоду втянуть себя в безнадёжный бой – просто убежать. Растаять в воздухе, растечься облаком тумана, рассыпаться сотнями летучих мышей, пауков, блестящих скарабеев…

Он остался стоять. Он даже сумел улыбнуться. Он тратил последние силы на то, чтобы толпа вокруг – все, кто собрался здесь, чувствовали ужас. Его ужас. Чувствовали, как свой собственный и боялись отвлечься, отвернуться, даже моргнуть: не приведи Господь, вырвется заклятый враг.

А машина со смертными уже, наверное, выехала за пределы Ауфбе. И нужно выгадать ещё немного времени, ещё немного. Ещё…

Небо над острыми крышами стало розовым.

Эйтлиайн

…Кажется, я опять кричал во сне.

Во всяком случае проснулся я от того, что Госпожа Лейбкосунг, запрыгнув в кровать, тыкалась мне в лицо влажным носом и немилосердно щекотала усами. А Госпожа Лейбкосунг не так воспитана, чтобы лезть в чужую постель по пустякам, и позволяет себе подобную фривольность лишь в тех случаях, когда полагает, что возникла острая необходимость в её вмешательстве.

Убедившись, что я разбужен, она тут же спрыгнула на пол и уселась, громко мурлыча, рядом с ножкой кровати.

С добрым утром!

Госпожа Лейбкосунг дожидалась появления моих босых пяток в зоне досягаемости её когтей. Обычная утренняя процедура. Где-то я читал, что кошки после десяти лет становятся ленивыми и не склонными к играм, но лично моя кошка печатным словом пренебрегает, и в свои пятьдесят сохранила котячью живость характера.

До ванной комнаты мы добирались в припрыжку. Я увертывался от когтей, стараясь не выпрыгнуть при этом из домашних туфель, а Госпожа Лейбкосунг, распушив хвост, преследовала меня до самых дверей. На пороге мы расстались, уговорившись встретиться за завтраком. Всё как обычно, и, наверное, это должно было успокаивать, но я никак не мог вспомнить, что же такое видел во сне.

При жизни избавиться от одури после рассветного кошмара помогала холодная вода. Очень холодная. Мой батюшка, сторонник спартанского воспитания и сибирской закалки, знал в этом толк, и подземную речку нашего замка я не забуду… хм… до конца своих дней уж точно не забывал. Вот и сейчас я машинально встал под ледяной душ и даже удивиться успел, почему это ничего не чувствую, прежде чем сообразил включить кипяток.

Многие пренебрегают. Да вот хотя бы и батюшка. Как разобиделся когда-то на своих бояр за предательское убийство, так с тех пор и остается мёртвым в полном соответствии с описанием: «налитые кровью глаза, пылающие адской злобой, красные губы и синюшно белая кожа, цветом напоминающая рыбье брюхо…» Очень похоже. С непривычки даже испугаться можно. А новоделы и мелкота из свитских почему-то считают своим долгом следовать примеру господина и тоже не заботятся о том, чтобы заставить свою кровь течь быстрее. Если ты мёртв, выгляди как мертвый – за прошедшие века это успело стать чем-то вроде закона, или, если желаете, правилом хорошего тона. Но для нас, аристократов, закон не писан, и уж тем более не желаем мы считаться с правилами, так что я предпочитаю, чтобы моя кожа была теплой, а цвет лица – естественным, и лучше лишний раз обожгусь о крапиву, чем буду чувствовать себя ходячим покойником. Словом, кипяток после рассветной спячки…

Тут, знаете ли, главное угадать, когда тело ожило, и вовремя выключить воду. А то и ошпариться недолго.

И я, конечно, ошпарился.

Вообще-то меня нельзя назвать неловким и тем более нельзя обвинить в нерасторопности. Уже тот факт, что в мертвую спячку люди смогли отправить меня лишь единожды, о чем-нибудь да говорит. Батюшку, например, упокоивали трижды, и это только случаи, о которых мне доподлинно известно. Однако в новолуние всё и всегда идет наперекосяк. А это утро оказалось особенным даже для новолуния.

Пребывая в задумчивости, я вылил в мисочку Госпожи Лейбкосунг свои сливки, а себе в кофе плеснул, соответственно, молока из ее персонального кувшина. Нельзя сказать, чтобы кошка расстроилась, но что скажет по поводу жирных сливок ее нежный желудок? По пути во двор я влетел головой в растянутую над лестницей паутину, за что получил замечание от паука, потратившего на плетение своей сети весь вечер и значительную часть ночи. Пришлось вызвать дорэхэйт [Дорэхэйт – «сумерки», здесь – духи стихий] земли и воздуха, чтобы исправить причиненный ущерб. Не то, чтобы я обязан был это делать, вовсе нет – ведь это паук живет в моем замке, а не замок строится вокруг его паутины, – но мой долг как хозяина с уважением относиться к чужому труду.

Духи, кстати, тоже явились надутые. Воздух и земля не сказать, чтобы очень любили друг друга, и совместный труд на благо незнакомого паука не доставил им никакой радости.

Ну а в довершение всего я умудрился безобразно испортить утреннюю разминку, едва не напоровшись на саблю одного из манекенов.

* * *

Элис разбудил колокольный звон. Недоумевая спросонок, она высунула нос из-под одеяла и, зевнув, огляделась.

– Бог ты мой, ещё и не рассвело!

Небо за узким окошком с раскрытыми ставнями было серовато-сизым и таким холодным, что Элис, поёжившись, натянула одеяло на глаза и снова попыталась заснуть. Обычно это удавалось ей легко, да и кому бы не удалось, когда под одеялом тепло и темно, а на улице пятый час утра, и даже солнце раздумывает, стоит ли вылезать из облаков в неуютное небо. Колокольный звон, однако, оказался гостем навязчивым. Он не просто висел в воздухе, он вибрировал в стеклах, забранных в крупную решетку свинцовых рам, позвякивал позолоченными подвесками люстры на потолке, отдавался неприятным зудом в ножках кровати.

– Ну, что такое? – капризно пожаловалась Элис. – Это же свинство – трезвонить на всю округу!

Накинув на плечи шаль, она неуверенно спустила ногу с кровати. Нащупала пальцами жесткий ворс коврика, слегка приободрилась и уже смело встала на пол обеими ногами. Не так уж было и холодно, как казалось. Лето есть лето.

Вчера Элис устала так, что не очень понимала, где находится и что ее окружает. Дорога оказалась бесконечной, и она задумывалась уже о том, чтобы заночевать прямо в машине, когда увидела в темноте огни, а, подъехав ближе, разглядела с превеликой радостью яркую надпись: «Gasthaus…». На вывеске было ещё и название, но оно, вопреки распространенному мнению о германской аккуратности, не светилось. Да и наплевать было Элис в первом-то часу ночи, как там называется гостиница. Единственное, что её интересовало – это душ и кровать. И то и другое она получила не сразу, сначала пришлось долго звонить в колокольчик у стойки: хозяева, как все порядочные люди, в это время суток уже спали, а о ночных портье в здешних широтах, судя по всему, никогда не слышали. И всё же терпение вознаграждается. Душ и роскошную кровать под бархатным балдахином Элис наконец получила, а в придачу к ним – даже поздний ужин из салата, воды и сыра. Ужин был инициативой хозяйки, что сразу расположило Элис и к гостинице, и к сонной фрау по имени Агата Цовель, и вообще к жизни.

И вот с утра, пожалуйста, – сюрприз. Колокольный звон, от которого и под подушкой не спрячешься. Элис снова неудержимо зевнула. Голова от недосыпа была тяжёлой, и казалось, что колокола гулко бьют бьют прямо по темени, или что вся гостиница накрыта огромным бронзовым тазом, в который бронзовой же колотушкой ударяет не лишенный музыкальности мальчишка-хулиган.

Нет, ну это же надо было придумать – звонить в такое время! А каково тем, кто живёт поближе к колокольне?

Зажав ладонями уши, Элис направилась в душ, надеясь, что шум воды и отсутствие окон спасут от церковного бесчинства.

Когда она вышла, умытая и причесанная, – если только не поддающуюся укладке копну на голове можно назвать прической, – относительно бодрая после горячего душа, небо из серого уже стало бледно-голубым, а колокольный звон затих. Элис в раздумье поглядела на достойную королевы кровать с соблазнительно сбитым одеялом и целой грудой подушек. Бросила взгляд на часы. Пять утра! Спать бы да спать, ведь легла не раньше двух. Но спать уже не хотелось, а хотелось сесть в машину и ехать дальше.

Целью долгого пути – сначала через океан, а потом через обе Европы – была Москва. Элис так и не смогла объяснить ни себе, ни родителям, зачем понесло её в такую даль, да ещё по земле, а не по воздуху, но в этой поездке, как и в большинстве других её предприятий, за принятие решений отвечал отнюдь не здравый смысл. И этот самый нездравый смысл каждый день заставлял усаживаться за руль, ветром бился о лобовое стекло, подсовывал европейскую экзотику в ресторанчиках у дороги и обещал, что рано или поздно что-то такое произойдет. Что-то, отчего сразу станет понятно, зачем девушка из приличной семьи – из очень приличной семьи! – отправилась на другой континент, предоставленная только себе самой да своей чековой книжке.

Элис сбежала по лестнице, удержавшись от соблазна прокатиться по широким гладким перилам. В просторном зале на первом этаже остановилась и огляделась, высматривая хозяйку. Ни единой живой души. Пастораль! Садись в машину и уезжай, не расплатившись ни за комнату, ни за ужин. Кстати, неплохо было бы и позавтракать.

Ресторанчик, занимающий весь первый этаж, производил самое приятное впечатление. Оформленный под старину, он выглядел так, будто и вправду построен в незапамятные времена: серые каменные стены, тяжелая мебель из темного дерева, столы на толстенных ногах, подстать столам стулья с низкими спинками. Вдоль стен составлены бочонки, за стойкой – оплетенные соломой бутылки. Ни тебе зеркал, ни громкой музыки, ни разноцветных светильников. Впечатление немножко портил массивный радиоприемник у стены, но он не бросался в глаза.

Элис обошла квадратный очаг в центре зала. Угли на дне ещё тлели, пробегали по ним багровые змейки, в черную трубу вытяжки скользил серый дымок. Над углями, подвешенный на крюке, похрипывал огромный закопченый чайник.

До чего же хорошее место! Всё-всё, как в старину. Даже пол выщерблен. Если не знать, что в этих местах двадцать лет назад шли бои, можно вообразить, будто камень этот помнит и латные сапоги благородных баронов, и сандалии бродячих монахов, и, может быть, посохи колдунов. Почему нет? Какой-нибудь алхимик по старости лет и немощности здоровья вполне мог ходить, опираясь на посох. А по ночам в зале наверняка хозяйничал маленький народец.

Нет, так близко от шоссе и железной дороги уцелеть не могло ничего. Даже этот замечательный пол был в пыль раскрошен яростными бомбежками.

Историю Второй мировой войны Элис благополучно сдала в этом семестре, но забыть ещё не успела. Да и как забудешь, – лето едва началось? Впечатлений с начала путешествия было множество, однако с экзаменами их по силе переживаний не сравнить. И всё-таки, где же фрау Цовель? Или герр Цовель? Ну, хоть кто-нибудь должен же присматривать за… да вот, хотя бы за очагом.

Толстая, обшитая медью дверь, вела не на улицу, а в узкий, изогнутый под прямым углом коридорчик. Элис ещё вчера – даром, что почти ничего не понимала от усталости – подивилась: зачем строить так неудобно в нынешнее просвещённое время? Чтобы пьяным сложнее было выйти на улицу? Или гостинице досаждают хулиганы из окрестных деревень?

После короткой, но напряженной борьбы открылась и внешняя дверь. Тяжелая, с мощной пружиной, красивыми медными ручками и кольцом-колотушкой в пасти у страшной зверюги. Облика зверюга, впрочем, была вполне человекообразного. Так – чудище, вроде вампира или оборотня.

Элис сошла с крыльца и по колено погрузилась в густой туман, что вольно разлегся по земле. Отыскала взглядом каменный сарайчик, на который вчера ей указали, объяснив, что это гараж, и машина будет там в полной безопасности. Судя по висячему замку на дверях, машина действительно была в безопасности, но вот извлечь её из гаража не представлялось возможным. Пастораль пасторалью, а своих денег хозяева Gasthaus с неведомым названием упускать не собирались. Где же они, герр и фрау Цовель? И, кстати, как называется гостиница?

Элис отошла от дверей, запрокинула голову в поисках вывески и прищурилась. Вывеска тоже оказалась старинной. Удивительно, как Элис не увидела ее сразу: сколоченный из досок щит висел на толстых цепях и покачивался с негромким скрипом. Слепой не разглядит. Да вот ещё туристка, точно помнящая, что вчера, в темноте, видела светящуюся неоном надпись на крыше гостиницы. Откуда что взялось? На черепичной островерхой крыше не было ничего похожего на неоновые трубки. Только флюгер на самой макушке, да водопроводные желоба.

«Дюжина грешников», – прочла Элис на щите.

Если бы не радиоприемник, замеченный в зале, она решила бы, что за ночь перенеслась в Средневековье. Однако надо что-то делать. Искать фрау Цовель. Уезжать, наконец.

Элис пошла по двору, оглядываясь, не мелькнет ли хоть кто-нибудь живой среди разнообразных хозяйственных построек. Она заметила двух свиней за приоткрытой дверью одного из сараев, кур в загончике из проволочной сетки. Обошла дом и остановилась, любуясь открывшимся видом.

В просвете между окружившими двор деревьями открылись уходящие вдаль нежно-зеленые поля. Их делили на ровные прямоугольники узкие желтые дорожки. За полями, не так уж и далеко, лежал городок из сказки. Разноцветные пряничные домики, черепичные крыши, высокие трубы. Чистота и безлюдье. Вон и церковь, а рядом с ней колокольня, которой Элис обязана была ранним пробуждением. Но залюбовалась путешественница не полями и не городком, в восторг привела ее заросшая лесом гора над городом. Высокая, тёмно-зеленая, грозная. А на вершине – замок. Из чёрного-чёрного камня. Солнце вставало у Элис за спиной и светило прямо на замок, башни и стены блестели, переливались, словно были отполированы или обтянуты плотным атласом. Мрачноватый, даже, пожалуй, страшноватый, но удивительно живописный вид. Тень от горы ложилась на чудесный городок, закрывая дома и улицы…

То есть как это?!

Элис обернулась. Из-под ладони поглядела на поднимающееся солнце. Снова посмотрела на город. Так и есть: тень падала против солнца, а заодно и против всех законов физики, оптики и астрономии.

– Фантастика! – прошептала Элис.

Вокруг как и прежде не было никого из людей, так что она без раздумий перемахнула через низенькую ограду и побежала к городу, обещая себе, что как только увидит кого-нибудь, обязательно перейдет с бега на подобающий её возрасту и положению степенный шаг.

* * *

Курт свернул к городку в десять минут шестого по местному времени. Указателя на повороте не было, а дорогу скрывал туман, густой как взбитые сливки, так что, если бы не гостиница, о которой писала мать, Курт мог и промахнуться. Чуть дальше по дороге обнаружилась заправка. Тот же стиль: флюгера и черепица, толстые стены, окна в свинцовых переплетах. Не иначе, Бременские музыканты заправляли здесь свои фургоны, а Гамельнский крысолов останавливался перекусить и умыться, и, может быть, играл для хозяйки на флейте за парочку бутербродов.

Где-то здесь должен быть указатель… вот и он: черным по белому, готическим шрифтом: «Aufbe 1,5 km».

– Вот моя деревня, вот мой дом родной, – без энтузиазма процитировал Курт, проезжая мимо указателя. Ничего в душе не шевельнулось, никакой радости от свидания с исторической родиной он не испытывал и, если бы не мать, пожалуй, долго ещё не собрался бы в Германию. Не был здесь никогда, и дальше бы не бывал. А указанное в паспорте «подданный Германской империи» не более чем вкладыш в «серпастом, молоткастом».

Если бы не мать! У современного студента более чем достаточно дел даже в летние каникулы, и тратить время на путешествие в Европу тем более жалко, что ещё прошлой осенью была запланирована поездка на Белое море. Всей группой. Ребята поехали, вернутся – только и разговоров будет, что о походе. А он о чем расскажет? О чистеньких улочках и разноцветной черепице?

О девушках!

Девушка появилась на обочине совершенно неожиданно, как будто выбежала прямо из живой изгороди, отделившей поля от шоссе. В стене темно-зеленых кустов не видно было лазейки.

Курт ударил по тормозам. Машина протестующе завизжала.

Не то, что не видно – нет лазейки. Листья, цветы и ветки с колючками.

И откуда же взялась эта ненормальная?

– Что ж вы так носитесь? – сердито сказал Курт. – А если бы под колеса?

«Ненормальная» была худой и маленькой, слегка запыхавшейся от бега. С копной растрёпанных пепельных волос. К рукаву джинсовой куртки прицепилась какая-то колючка с хвостом, а из-под расстегнутого воротника выбилась цепочка с голубым кристаллом-безделушкой.

– Ну, извините, – зеленовато-карие глаза странного, словно бы азиатского разреза, смотрели на Курта с любопытством и без всякой виноватости, – вы так незаметно подкрались.

По-немецки она говорила правильно, однако с заметным акцентом. Курт предположил, что с английским, или, скорее уж, с американским.

– Садитесь, – он открыл дверцу, – вам в Ауфбе?

– Наверное. Спасибо! – она хлопнулась на сиденье, осмотрелась: – Что у вас за машина? Русская? Или польская?

– Русская. Газ-72М, «Победа».

– Разве патриотично ездить на русских машинах?

– Я из Советского Союза, – Курт продемонстрировал обложку своего паспорта.

– Ух, ты! – ожидаемо сказала девушка. – Встреча союзников! А я американка. Я думала, что встретила аборигена. Вас как зовут?

– Гюнхельд.

– А я Ластхоп. Можно Элис.

– Можно Курт.

Они обменялись рукопожатием.

– Будем знакомы, – подытожила Элис.

– Если хотите, мы можем говорить на английском.

– А это удобно?

– Вполне. Мне нужна практика.

– Вы полиглот? – спросила она с уважением. По-английски спросила.

– Пока не очень, – признался Курт, – но я стараюсь.

– А вы случайно не знаете, куда все подевались?

– Знаю, и даже не случайно, – он улыбнулся, – все подевались в церковь.

– В такую рань?

– Даже раньше. Какая-то служба начинается в час Прайм, с рассветом, вот на неё все и отправились. А к кому вы приехали?

– Да ни к кому, – они въехали в город, и Элис завертела головой, разглядывая аккуратные домики, – я здесь случайно. Заночевала в гостинице, там, у поворота, утром встала, а вокруг как вымерло. Вот я и пошла искать.

– Далековато зашли, – хмыкнул Курт.

– А вы что, полицейский?

– Это почему?

– Вопросов много задаете, – она взглянула в упор. – Ну, признайтесь, я угадала?

– Почти. Я русский шпион.

– Ну да! – протянула Элис тоном девочки, совсем недавно узнавшей, что Санта-Клауса не существует. – Если русский, так обязательно шпион?! Полицейский и то лучше.

– А вы что же, не любите полицию?

– А за что ее любить? – она пожала плечами. – Копы в последнее время ловят студентов, а не преступников. У меня на них уже, можно сказать, чутье выработалось… Но у вас паспорт русский, имя – немецкое, и легенда никуда не годится, значит, вы настоящий. По делам здесь?

– В гости.

Чистые и абсолютно пустые улицы Ауфбе наводили легкую жуть. В дымке тумана дома и деревья казались нереальными, написанными акварелью: что там прячется за резными фасадами, бог весть? И тихо, как в музее.

– Зачарованный город, – вполголоса подхватила невысказанную мысль Элис, – как в сказках. А у вас здесь, конечно же, живет бабушка.

– Вообще-то мать, – Курт поморгал, чтобы прогнать наваждение. – Она год как переехала.

– А… Слушайте, мистер Гюнхельд… то есть, Курт, может быть, вы знаете, кто живет в замке?

– В развалинах? Конечно, знаю, – вот и церковь, а за ней, на площади, большой дом с красной крышей… ничего себе дом! Целая барская усадьба. – Там никто не живет, но под холмом заточено чудовище – то ли змей, то ли дракон. Сам холм так и называется Змеиный. Здешние жители потому и молятся беспрестанно, что только молитвы удерживают чудище в заточении. Я не шучу, – добавил Курт, когда Элис обиженно нахмурилась, – это местные легенды. А мы приехали. Моя матушка живет в этом доме. Зайдете в гости? Не зря же вы сюда ехали. В городе, насколько я знаю, даже перекусить негде.

– Это плохо, – серьезно сказала Элис, – я ещё не завтракала, – она поглядела на церковь – из высоких двустворчатых дверей уже выходили нарядные прихожане, взглянула на Курта, улыбнулась: – считайте, что я поймала вас на слове. Зайду непременно, только не сейчас, а после того как поднимусь к замку. Вы меня накормите и отвезете обратно в гостиницу, договорились?

– Конечно!

– Вот теперь я верю, что вы русский, – Элис отжала защелку на дверях, – вы не представляете, как куксятся немцы на просьбу угостить хотя бы парой гренков. Всего доброго.

– До свидания.

Курт смотрел, как она идет через площадь, через поток прихожан, как провожают ее взглядами все, от стариков до детей. Какая красивая девушка! И какая странная.

А мать, конечно, была не в церкви – что ей делать в церкви, убежденной атеистке, члену партии с сорок третьего года? Мать, наверное, с ночи высматривала его в окно, а сейчас вот спешила через сад к широким кованым воротам. Курт вышел из машины – помочь, но ворота уже открывал какой-то пожилой дядька.

– Это Остин, привратник, – сказала мать, предупреждая вопрос, – здесь не держать прислугу считается дурным тоном.

Без всякого перехода она обняла Курта и расцеловала в обе щеки:

– Как добрался? Не заплутал? Оставь машину, Остин отгонит ее в гараж. Ну что, как тебе Ауфбе? Да, кстати, что это была за девушка?

* * *

Элис сочла Курта симпатичным. Ей всегда нравились такие молодые люди: светловолосые, загорелые, с широкими плечами. Скажите на милость, а кому такие не нравятся? К тому же Курт казался неглупым и не терялся в ее присутствии. Многие терялись: пыжились, делались многословны или, наоборот, косноязычны. Экзотика опять же: он наверняка комсомолец. В России все молодые люди – комсомольцы. В Германии – многие.

«Сразу видно, что хороший человек», – с логикой, ей самой непонятной, решила Элис. Ну а, в самом деле, плохой разве? Веселый, улыбка у него красивая. Не жадный. И вообще, ничто так не красит мужчину, как серо-голубые глаза.

Элис на ходу хихикнула: начиная рассуждать подобным образом, она самой себе напоминала куклу Барби. Ума столько же, и такая же красавица. Блондинка – этим все сказано. Курт, правда, на Кена ничуть не походил.

Непонятно, почему он назвал замок развалинами?

Может быть, так повелось со времен войны, когда черная громада на холме, высокие стены, тонкие башни – всё было разрушено бомбежками? А может, и с более давних пор: мало ли было в Германии брошенных, обветшалых замков? Лишь с возрождением аристократии стали возрождаться и родовые гнезда. Как бы там ни было, сейчас замок выглядел совсем новым, весь, от стен до последнего зубчика на крышах.

Тянущийся по городским улицам туман не достигал и середины Змеиного холма. Солнечные блики играли на теневой стороне башен. Хотя какая она теневая, если смотрит на восток? Нет… Элис помотала головой и решительно устремилась вверх по удобной тропинке. Нет. Разбираться со светом и тенью, с тем, что куда должно падать – это не ее забота. Это – к художникам.

Город скрылся за деревьями, и неестественная его тишина сменилась обычными лесными звуками. Закричали птицы, зашумели деревья. Большие деревья с толстыми стволами и широкими листьями. То ли буки, то ли грабы. А может, платаны.

Элис по-прежнему спешила, сама не зная почему. Как торопилась, бежала из гостиницы к городу, так же и сейчас вприпрыжку летела по тропе на вершину. Отсюда замка было не видно. И здесь, как ни странно, между деревьев пестрили землю солнечные лучи. Элис на ходу отметила несколько чудесных полянок с поваленными стволами, как будто специально расположенными так, чтобы на них удобно было сидеть. Появись вдруг у нее желание подольше остаться в Ауфбе, она не преминула бы выбраться сюда на пикник.

И пахло вокруг хорошо. Пахло утренним лесом, травой, мокрыми листьями.

Тропинка, желтая и волглая, упруго поддавая в пятки, наконец-то вытолкнула Элис на вершину. И здесь в звуки проснувшегося леса врезались как нож другие – человеческие. Лязг металла и топот множества ног.

Тропа дугой огибала блестящую черную стену. Элис, крадучись, сделала несколько шагов, увидела распахнутые створы замковых ворот и, резонно рассудив, что раз уж открыто, то, наверное, можно и войти, заглянула во двор.

Первым побуждением её было бежать обратно в город и вызывать полицию. Во дворе чёрного замка… в чёрном дворе чёрного замка – здесь даже земля была не рыжей, не коричневой, чёрной как уголь – трое мужчин с саблями нападали на одного. Тот отбивался. Отбивался вполне успешно. Собственно, поскольку за полицией Элис всё-таки не побежала, а наоборот, застыла в воротах, будто примерзла подошвами, у неё появилось время понаблюдать и заметить, что неизвестно ещё, кто на кого нападает. И насколько успешно.

Тот, что дрался один против троих – яркий брюнет с вьющимися, перехваченными лентой волосами – вертелся юлой, прыгал, кувыркался, гибкий и быстрый как злая кошка. Две сабли в его руках сверкали длинными узкими рыбками, сами знали, что делать, звенели без всякой тревоги, весело и азартно. Элис поневоле залюбовалась. Похоже, ничего страшного не происходило, и сабли, наверняка, не заточены. Просто тренировка…

И тут же сверкающая рыбка снесла голову одному из троих нападавших.

Элис не успела ахнуть, как лезвие второй сабли прочертило полосу поперек груди другого противника. А первая, плеснув в глаза стальным блеском, ударила единственного выжившего из тройки в низ живота.

Убийца не глядя забросил оружие в ножны.

Убежать сейчас было самое время, если б ноги не подкосились. А в голове одна глупая мысль победила все остальные, заметавшиеся в поисках надежного чуланчика. Мысль была такая: почему мало крови? Сквозь дурноту и звон в ушах пробилось понимание: раны не кровоточили, в разрезах белела не плоть, что-то вроде пластмассы. Куклы… Матерь Божья, господи Иисусе, это же куклы!

– Ф-фу, – выдохнула Элис, сглатывая комок в горле.

– Риннк? [Риннк? – «затанцевалась?»] – мельком взглянув на нее, поинтересовался брюнет, поднял отрубленную голову, приложил ее к обрубку шеи, словно хотел придать кукле пристойный вид. – Киарт го лиойр, мэйсх ха гау до край… [Киарт го лиойр, мэйсх ха гау до край – «Ну ладно, я не возьму твою кровь…»]

– Вы говорите по-английски? – брякнула Элис рефлекторно. Она всё ещё не пришла в себя.

– Я не возьму твою кровь, – с легким раздражением произнес брюнет и выпрямился. – Располагай моим гостеприимством до ближайшего заката. Ну, проходи, что стоишь?

Он обернулся к ней, отряхивая руки, и лицо его, – а красивое, надо сказать, лицо – вытянулось. Даже рот приоткрылся.

– Госпожа моя… – прижав руку к сердцу, он церемонно поклонился, выпрямился, отбрасывая волосы за спину. – Простите, что был груб с вами! Я не возьму вашу кровь, и вы вольны располагать моим гостеприимством столько, сколько заблагорассудится. Проходите, прошу вас! Если эти смущают ваш взгляд… – он нетерпеливо щелкнул пальцами, и Элис всё-таки села бы прямо на землю, не подхвати ее под локоть твердая рука. А убитые… куклы… они встали. Причём один поддерживал голову, поудобнее пристраивая ее на шее. Подобрали оружие и поплелись куда-то к надворным постройкам.

– …позвольте узнать ваше имя?

Элис не сразу поняла, что обращаются к ней. Смотрела вслед ожившим покойникам, а потом так же изумленно уставилась на галантного брюнета. Высвободила локоть.

– Простите, – тот отступил на шаг, развел руками, – я действительно не знаю вашего имени. Возможно, с моей стороны это высшая степень невежества, однако десяток лет отшельничества накладывают отпечаток.

– Вы кто? – выдавила, наконец, Элис. – А… они? Вы же их убили… сломали!

Вежливое внимание на его лице сменилось столь же вежливым недоумением. Черные красивые глаза оглядели Элис как драгоценный камень, в чистоте которого сомневаться не приходится, а вот определить породу представляется затруднительным.

– Ну, то, что я не знаю вас, это ещё понятно, – нисколько не утратив галантности, заметил он, – но не знать меня – это уже выходит за рамки приличий. Впрочем, как вам будет угодно. Я Наэйр из рода Дракона, принц Тёмных Путей, хранитель Санкриста, мое имя среди людей Невилл Драхен. Титулы можно опустить и обращаться ко мне просто по имени, – он вновь ответил Элис легкий поклон. – Теперь позволено ли мне будет узнать, как зовут жемчужную госпожу, пожелавшую осчастливить визитом сей нескромный замок?

Элис покачала головой и до нее наконец дошло. Пышные титулы, вызывающая внешность, церемонная речь – всё напоказ, всё непривычно и странно.

– Вы артист? – спросила она. – И гипнотизёр, да? Ну, конечно, я должна была сразу догадаться! Видите ли, дело в том, что я не очень знакома с современной европейской культурой, и… ой, ну, словом, чего ещё вы хотите от американки? – она улыбнулась как можно более наивно и протянула руку: – меня зовут Ластхоп.

Несколько мгновений Невилл в замешательстве смотрел на её ладонь. Потом всё же пожал. Рука у него оказалась жёсткая, прохладная и сухая, с длинными красивыми пальцами. А ногти, не по-мужски длинные, были загнуты на манер когтей и выкрашены черным.

Потрясающий типчик!

Элис обратила внимание на выскользнувший из его рукава широкий золотой браслет и только сейчас увидела золотые же серьги, поблескивающие под черными кудрями. Вот оно что! А она-то была уверена, что ещё Гитлер под корень извел эту породу. Новые народились?

– Значит, вы американка, – Невилл проследил её взгляд, тряхнул руками и продемонстрировал такой же браслет на левом запястье. – Я люблю украшения, потому что это прекрасный способ эпатировать окружающих. Всё равно как ваша прическа, мисс Ластхоп.

Тут он попал в точку. Элис не желала отращивать волосы длиннее, чем есть, именно потому, что этого от неё ждали. Ждали подобающей прически, соответствующей манеры одеваться, должного поведения. Всю её жизнь раскроили заранее по мерке родителей, дедушек, бабушек, всей череды предков со времен войны за независимость. Чёрта с два!

– Семья – это якорь, – красивые глаза смотрели с внимательным сочувствием, – необходима в бурю, но мешает плыть в выбранном направлении. Я прошу извинить меня, мисс, за то, что напугал вас своим лицедейством. Манера речи и титулование, – он пожал плечами, – мы делаем жизнь, а жизнь изменяет нас. Может быть, теперь вы всё-таки войдете? Стоило подниматься на гору только для того, чтобы постоять в дверях?

– Автограф дадите? – поинтересовалась Элис.

– К чему вам?

– Стоило подниматься на гору?

Входить в ворота почему-то очень не хотелось. С одной стороны, было страшно интересно поглядеть на замок изнутри. Вряд ли, конечно, он из обсидиана, но Элис, побывавшая за время поездки в самых разных крепостях и цитаделях – как жилых, так и превращённых в музеи, – не видела ничего сравнимого красотой с этими матово блестящими стенами. С другой же стороны… Нет, ничего с другой стороны не было, просто неприлично вот так, ни с того ни с сего принять приглашение почти незнакомого мужчины. Это вам не в гости к Курту Гюнхельду прийти. У Курта мать. И, кстати, что он там говорил о чудовище?

– Что ж, если гора не идет к Магомету, Магомет не смеет настаивать, – Невилл протянул незаметно подошедшему слуге свое оружие, – но я надеюсь, вы не сочтете за навязчивость, если я провожу вас… видимо до города, так? Вряд ли вы интересуетесь входом в Холмы.

– Куда?

Другой слуга, а может, и тот же самый – с одного взгляда не разобрать, возник рядом с хозяином, держа в руках поднос с двумя фарфоровыми кружками.

– Там, у вас за спиной, есть скамейка, – Невилл принял поднос, показал глазами, и Элис, обернувшись, действительно увидела по ту сторону тропинки скамью и резной невысокий столик. Они прятались в подобии живой беседки из гибких ветвей какого-то плакучего дерева, обвитых узором вьюнка. Бутоны по дневному времени были закрыты, а ночью, наверное, здесь стоял густой медовый аромат.

– Хоть чашку шоколада примете от меня?

Не дожидаясь ответа, хозяин замка прошел к скамейке, сел, поставил рядом поднос и приглашающе кивнул:

– Угощайтесь. У меня хороший повар.

Сама Элис ни за что не поставила бы скамью в таком месте, откуда не на что и посмотреть, кроме как на замковую стену. Неужели на вершине холма не нашлось уголка, откуда можно было бы любоваться и городком из сказки, и полями, и живописными рощами?

– Отсюда открывается необыкновенный вид, – Невилл словно читал ее мысли, но Элис не поддалась на уловку: немудрено догадаться, о чем думает человек, когда ему предлагают посидеть, почти уткнувшись носом в стену. Так что она понимающе улыбнулась, подняла взгляд к черным зубцам, да так и застыла от изумления. Что за утро?! Чудо за чудом бежит, как вагоны в поезде.

Замок светился. Стены и башни переливались, играли красками, преломляя свет, как драгоценные камни. Над крышами дрожало марево, похожее, наверное, на сполохи полярного сияния, и в шелковой этой завесе Элис видела отражение городка внизу, цветные крыши, даже флюгера и людей на улицах.

Глядя на нее, Невилл улыбался.

– Сколько же это стоит?! – вырвалось у Элис. – Все эти прожектора, зеркала, проекторы?.. И как их сюда доставили?

– Геликоптером, – невозмутимо ответил хозяин.

– Простите, – Элис попеняла себе за бестактность, – это я от неожиданности. Такое великолепие, лучше любой феерии, и вот так, без предупреждения, только для личного пользования… Ваш замок, наверное, напичкан всякими приборами, да?

Вместо ответа Невилл указал на блюдо с пирожными:

– Угощайтесь, мисс Ластхоп, вы ведь любите сладкое.

Эйтлиайн

Нужна очень веская причина, чтобы создать сиогэйли – подменыша. Любой из народов фейри решает такие вопросы общим советом, почти демократическим голосованием, и выгоды для всего народа должны значительно перевешивать опасности, которым подвергнется подменыш.

Зеленоглазая леди Ластхоп, знающая ответы на все вопросы и несколькими словами умеющая убить любое волшебство, без сомнения поправила бы меня сейчас, сообщив, что подменыши, как всем известно, это нежизнеспособные чучелки, чаще всего на скорую руку вырезанные из полена, которыми волшебный народ заменяет в колыбелях человеческих младенцев. О, да, когда-то мы забавлялись подобным образом! В те давние времена, каких не застал ни я, ни мой батюшка, когда ещё и дед был молод, а смертные казались диковиной.

Сказки о том, что у фейри очень редко рождаются дети, и это вынуждает нас красть человеческих детенышей – всего лишь сказки, и немного правды найдется во всём, что сложено о нас. Однако сиогэйли мы создаем. Начали создавать, когда поняли, что Тварный мир и мир Срединный влияют друг на друга в равной степени. Сиогэйли – настоящий, а не из сказок – это чистокровный фейри, отданный людям, чтобы, живя среди смертных, он приносил пользу нам.

Я видел их, чужих детей на чуждой им земле. Они несчастны, их души больны, а разум мечется в поисках. В поисках того самого «входа в Холмы», найти который им почти никогда не удаётся. Грустное зрелище, поневоле позавидуешь тем из фейри, кто никогда не заглядывает в жизнь людей. И лишь очень немногие из подменышей овладевают способностью направлять свою силу не на бесцельный поиск, а на поступки, ради которых они и были направлены в мир людей, обречёны на человеческую жизнь, человеческую смерть и человеческое посмертие.

Я недостаточно жесток, чтобы радоваться чужой боли.

Но и не настолько уж жалостлив, чтобы заострять внимание на бедах сиогэйли, когда рядом со мной сидит красивая девушка. Просто она сама – подменыш, к счастью или к несчастью для себя смирившаяся с жизнью в мире смертных. И, может быть, я не стал бы уделять ей так много внимания, невзирая даже на исключительную красоту и воистину необыкновенные глаза. Может быть, я, презрев проклятый договор, взял её кровь, подарил ей бессмертие и позволил жить вместе со мной, пока не наскучит. Нет, остановили меня не красота и не договор, и не жалость.

Любопытство. Которое на шестисотом году жизни вроде бы должно уже сойти на нет.

Сиогэйли или смертная, Элис Ластхоп – другого имени у неё не было, – показалась мне необыкновенной. Это первое впечатление. Самое первое: миг, короткий как взмах ресниц, и отчетливый как пощечина. Наваждение? Нет. А если даже и так, кто кроме меня способен в этом разобраться?

* * *

Шоколад с профитролями был, на взгляд Элис, идеальным вариантом завтрака. Сама она, конечно, даже путешествуя в одиночестве, все равно старательно жевала с утра овсяные хлопья, запивая их соком: мама с раннего детства внушала, что завтрак должен быть в первую очередь полезным, а вкусно поесть можно в обед, если только не каждый день. Маме приходилось верить. Она к своим пятидесяти шести годам сохранила идеальную фигуру и цвет лица, и Элис собиралась повторить этот подвиг, пусть даже придется всю жизнь питаться овсянкой. Однако если предлагают шоколад, отказываться глупо. А за нежнейший крем в профитролях, Элис, не раздумывая, отдала бы пару лет молодости.

– Так что за вход в холмы? – напомнила она, удержавшись от желания облизать пальцы и вытирая их о салфетку.

– В Холмы, – поправил Невилл, – разве вы не знаете о Волшебных Холмах, где обитают феи? Вход туда открывается на закате и закрывается с рассветом, а феи приходят в Тварный мир ночами, чтобы танцевать на лесных полянах.

– Это вы про фейри говорите? – догадалась Элис, – и что же, где-то здесь есть вход в Волшебную страну?

– Заметьте, – Невилл улыбнулся, в черных глазах его пробежали алые искры, – это вы вспомнили о Волшебной стране. Я говорил лишь о Холмах.

– Да кто же не знает этих сказок? – Элис надкусила ещё одно пирожное. – Рип Ван Винкль, Майская королева, Всадник без головы, тролли всякие. Время в Волшебной стране течёт иначе, а эльфы заманивают к себе людей, чтобы… Вот я так и не поняла, чтобы что? По-моему, из одной только вредности.

– И молоко от них скисает, – с совершенно серьезным видом кивнул Невилл. – Время в Волшебной стране не то, чтобы текло иначе, мисс Ластхоп, я сказал бы, что время струится вокруг нее, и тамошние обитатели могут по своему усмотрению нырять в эти потоки. Я вижу, вам действительно интересно. Значит, дело не в одних только сказках?

– На самом деле, – Элис всё-таки облизала пальцы, – да. Я изучаю европейский фольклор.

– Но в Европу вы отправились отнюдь не с исследовательскими целями. Зачем же? Вы знаете, что ищете, или положились на удачу и переменчивый ветер?

Определенно, у него была странная манера выражаться. И он странно выглядел. И смотрел тоже очень странно. Может быть, именно из-за необыкновенного этого взгляда, из-за гипнотической тьмы под ресницами, то, что он говорил, и то, как он говорил, при всей своей странности не пугало и даже не казалось чудачеством.

– Я ехала в Москву, – сообщила Элис, глядя поверх кружки, – не знаю зачем. Просто так – посмотреть.

– Если дорога привела вас в этот город, значит то, что вы ищете – здесь. Кто-то приехал сюда нынче утром, и за ним шлейфом тянется резкий славянский говор, шумные улицы, смрад тысяч машин и запах крови от не столь уж древних камней.

Элис чуть не подавилась шоколадом:

– Как вы узнали?!

Ответом ей была улыбка, отчасти довольная, отчасти виноватая:

– Увидел с башни русскую машину. Надеюсь, вы простите мне склонность к мистификациям, мисс Ластхоп? Это, право же, не самый большой грех, а кроме того, добавляет остроты ощущениям. Однако я совершенно серьезно советую вам задержаться в Ауфбе. Местный фольклор достоин вашего внимания – ведь здесь одно из немногих мест, где фейри действительно выходят танцевать на полянах.

* * *

Курт, конечно, знал о том, что наследство, отыскавшее их с матерью, было немаленьким. Знал хотя бы потому, что сам ходил по чиновникам, оформляя необходимые бумаги. Варвара Степановна Гюнхельд значилась по завещанию всего лишь опекуном и распоряжаться состоянием не могла. Тем более что к тому времени, как семья Гюнхельдов узнала о наследстве, Курт был уже вполне совершеннолетним как по советским, так и по германским законам.

Ни ему, ни матери деньги были не нужны. Курт сразу решил передать нежданное богатство в какой-нибудь фонд помощи голодающим детям, ну, разве что, купить матери дачу, о которой та давно мечтала, да, может быть, себе «Волгу», вместо старенькой «Победы». Однако Варвара Степановна проявила неожиданную настойчивость и сказала, что после её смерти – хоть в Фонд Мира, а пока в хозяйстве не будут лишними ни советские рубли, ни немецкие марки.

– Буржуями станем, – пошутил Курт, без особого интереса прочитав сумму, в которую оценивалось их нынешнее состояние.

– Надо посмотреть, как там и что, – решила Варвара Степановна, – я эти края только в войну и видела. Красиво там было, несмотря на бомбёжки.

Сказано – сделано. Мать всегда была легка на подъем, легче даже, чем сам Курт. Вечером она решила ехать, а ночью он уже вёз ее в аэропорт. Тогда, конечно, не подозревая о том, что целый год пройдёт прежде, чем они снова встретятся.

И вот, поглядите, чем обернулась шутка о буржуях. Трехэтажным домом, не домом даже – целым дворцом с садом, внутренним двором, каминами и паркетом. Мать писала о том, что дом их самый большой в городе, но уж чтобы настолько!

– Они здесь не любят роскоши, – рассказывала Варвара Степановна, пока сын, ошеломленно вертя головой, обходил просторные комнаты и залы, – зато рукоделия в большой чести. Посмотри только, какая резьба на стенах! Панели из настоящего дуба, говорят, раньше его добывали в лесах за холмом. А каминные решетки? И ограда в саду, ты обратил внимание? Такие кружева и в музее выставить не стыдно, а они для себя делают. Чужих здесь почти и не бывает…

Курт все никак не верил, что его дорогая мама – директор школы, коммунист – хорошо чувствует себя в этом великолепии. И прислуга ещё: садовник, привратник, три горничных, кухарка, ключница…

Завтракать он отказался – решил дождаться Элис. Она должна была появиться с минуты на минуту – не так далеко от центра города до окраин, а на Змеиный холм всё равно не подняться. Очень густо зарос он чертополохом, ежевичником и шиповником. Сорный лес. Ценного дерева там нет, зато процветает разная колючая дрянь. Специально захочешь, и то так от людей не отгородишься. Хотя слазать в развалины было бы интересно. Взять топорик, одежду поплотнее. Может, брезентовая куртка-целинка выдержит здешние колючки?

– Не торопится она, – заметила мать, прекрасно понимающая взгляды, которые Курт бросал в окна, – по опушке, наверное, бродит, ежевику щиплет. Здесь ягоды ранние. А Элис твоя, сразу видно – дитя большого города, ей дикие ягоды и видеть-то раньше не приходилось.

– Во-первых, не моя, – с достоинством уточнил Курт, – во-вторых, ты-то, сама коренная москвичка, много о ягодах знаешь?

– Я полтора года служила на Украине, – напомнила Варвара Степановна.

– Ага, – осклабился Курт, – в Харькове. А там яго-од…

В конце концов, решили не ждать. Сели за стол. Курт с некоторой опаской поглядывал на прислуживающую за завтраком пожилую даму. Горничную? Кухарку? Экономку? Да пес их разберет! Честно говоря, не на такую атмосферу он рассчитывал. Думалось, несмотря на все письма, о маленькой столовой, о клетчатой красно-белой скатерти, как дома, в Москве. И мать сама наполняет его тарелку…

Но тут зазвенел колокольчик – где-то далеко, в холле. А вскоре появилась ещё одна горничная, – на сей раз уж точно горничная, – и доложила, сложив руки на белом фартучке:

– Фрау Гюнхельд, герр Гюнхельд, к вам фройляйн Ластхоп.

С появлением гости Курт почувствовал себя свободнее, тем более, что сама Элис не смутилась официальной обстановкой и прислугой в фартуках. Когда она вошла, он встал, отодвинул стул перед третьим прибором.

– А я, представляете, зря грозилась насчет завтрака, – Элис обращалась вроде бы к нему, но смотрела на Варвару Степановну, – извините, что доставила хлопоты.

– В вашем возрасте, милая, сколько бы ни съел, всегда можно ещё чуть-чуть. Я не буду заставлять, но надеюсь, хотя бы блинов вы попробуете? Курт, вот твои любимые, с мясом. Элис, возьмите вот эти, маленькие – налистники. Таких вы в своей Америке не найдете.

– А в Германии?

– А в Германии – пожалуйста, – строго сказала Варвара Степановна, – прямо сейчас хотя бы один. Чем это вы перебили аппетит? Вернулись в гостиницу?

– Да нет, – Элис надкусила блин и тут же, ойкнув, подставила ладошку, чтобы поймать потекший через край сладкий сок. – Я поднялась к замку, а там хозяин, смешной такой… – Она задумалась, доела налистник и взяла следующий. – Нет, – сказала серьезно, – не смешной. Он артист или гипнотизёр, или и то и другое. Накормил меня пирожными, моими любимыми. Я не удержалась и съела, сколько смогла.

– В каком замке? – не понял Курт.

– А здесь много замков? В том, что на холме, конечно. В чёрном. Сколько он денег в него вложил, подумать страшно…

С глубоким изумлением Курт слушал о переливающихся башнях, стенах из обсидиана, об отражении города над камнями, о манекенах и гипнотических глазах, и о саблях в вызолоченной портупее.

О чем речь?! Он не понимал. Бросил взгляд на Варвару Степановну, но та слушала с искренним интересом, кивала и улыбалась. А когда Элис выдохлась и, видимо от волнения, надкусила ещё один сладкий блинчик, Варвара Степановна подвинула к ней вазочку с вареньем:

– Это морошка. Сын привез. Попробуйте с оладьями.

– Какой замок?! – повторил Курт, чувствуя себя дурак дураком, но нисколечко этого не смущаясь. – На Змеином холме – развалины, их и отсюда видно. Элис, вас кто-то мистифицировал!

– Ну да, – весело согласилась она, – он и мистифицировал. Невилл. Сам признался, что у него склонность к мистификациям.

– Курт хочет сказать, – объяснила Варвара Степановна, – что кто-то над вами подшутил. Я, правда, тоже не вижу на холме никакого замка, и не видела никогда, хоть и прожила здесь уже год, однако местные жители рассказывают, что порой там, над вершиной, появляется что-то вроде миража. В точности, как вы рассказываете: чёрные блестящие стены, сверкающие башни, даже шпиль и флаг с драконом. Удивительно не то, что вы наблюдали мираж своими глазами, удивительно, как вы отыскали дорогу на вершину. Через заросли без топора не пройти. Мы как раз говорили об этом, пока ожидали вас. Ежевика, шиповник, боярышник – всё, что есть в этих краях колючего, облюбовало Змеиный холм. – Она задумалась. – Знаете, Элис, а ведь если бы эльфы и вправду существовали, они не нашли бы более безопасного места для танцев.

– Но как же… – Элис оглянулась к окну. – Вы что, правда, не видите замка? Ой, извините! Я верю, конечно. Но кто же тогда… и пирожные. И… он сказал мне, что в Ауфбе можно снять дом на улице Преображения Господня, вот, – она извернулась и достала из заднего кармана джинсов записную книжку, – вот: Преображения Господня, дом шестьдесят пять. Самый крайний, с желтой крышей, в саду – яблоня с раздвоенной вершиной.

– Всё, что я могу предположить, – Варвара Степановна рассмеялась, покачав головой, – так это, что Рудольф Хегель нашел новый способ заманивать постояльцев. Это его дом, – объяснила она Элис, – а гости бывают в Ауфбе настолько редко, что старик Хегель из кожи вон лезет, стараясь отбить клиентов у фрау Цовель, хозяйки «Дюжины грешников». За прошедший год ему это удавалось четырежды. Представления не имею, правда, где он нанял красивого молодого человека. Может быть, вы и правы насчет артиста… Клара, подавайте самовар! Может быть. Какой-нибудь молодой талант, ещё не покоривший большую сцену. Сейчас лето, студенты находят самые разнообразные способы заработать. А тропинку на Змеиный холм Хегель мог и расчистить. Если не лениться, это вполне в человеческих силах. Куда первым делом направится заглянувший в Ауфбе турист? Разумеется, смотреть развалины. Всех достопримечательностей здесь – это они, да резьба по дереву.

– Здесь красивые церкви, – запротестовала Элис.

– Как-то это сложно, – вставил слово Курт, выражая мнение не только своё, но, похоже, и гостьи.

Для него главным в разговоре было одно: Элис собирается задержаться в городке. А развалины, загадочная тропинка, танцующие эльфы и любые другие тайны Ауфбе казались столь же интересным, сколь и не важными. Так, пища для размышлений и повод для вылазок на местность. Ещё Курт, конечно же, решил поискать артиста с холма. Объяснить ему, что служение Мельпомене и Талии заключается отнюдь не в шуточках над молодыми туристками.

– Может, прямо сейчас во всём и разберемся? – он постарался придать себе вид одновременно наивный (для матери) и внушительный – для Элис. – Сходим наверх, посмотрим: кто там такой красивый? Мам, а ты пока не могла бы поговорить с этим Хегелем? Элис, сколько вы собираетесь здесь прожить?

– С Хегелем я поговорю, – Варвару Степановну, конечно же, было не обмануть никакой наивностью, – но через полтора часа появятся первые гости. Я была бы признательна тебе, Курт, если бы ты вернулся через час. Не позже. Элис, – она значительно смягчила тон, – когда нагуляетесь, заходите на чай. Да, и если хотите, чтобы Хегель сразу перевез в дом ваши вещи и машину, оставьте записку для фрау Цовель. Люди здесь честные, так что за сохранность можете не опасаться.

– Спасибо, – Элис удивленно улыбнулась, – но не слишком ли много хлопот я вам доставляю?

– Оставьте расчёты немцам, мисс, – строго нахмурилась Варвара Степановна, – и предоставьте мне поступать так, как принято у русских. Курт! Надень свои ужасные ботинки: в туфлях на Змеином холме делать нечего.

ГЛАВА II

«Это существо пило кровь жертв через череп, ело мозг из черепа,

оборачивалось внутренностями жертвы вокруг тела

и исполняло ритуальный танец».

«Сокровища человеческой мудрости» (библиотека Эйтлиайна).

Ботинки, к слову, оказались совсем не ужасными. Хорошие дорожные ботинки – высокие, с толстой гибкой подошвой.

– Почему они так не нравятся вашей маме? – спросила Элис, шагая рядом с Куртом вдоль церковной ограды. Улица Преображения Господня брала начало на противоположной от особняка Гюнхельдов стороне площади. По ней ходил автобус – один из трех городских маршрутов, но, поглядев на это пыхтящее и фукающее сизым дымом чудище, Элис и Курт, не сговариваясь, решили, что пешком надёжнее.

– Дай моей маме волю, и я ходил бы исключительно в костюме и при галстуке, – усмехнулся Курт, – и вместо внедорожника была бы у меня сейчас машина, в которой «не стыдно подъехать к институту». Элис, скажите честно, я похож на маменькиного сынка?

– Нет. А я – на невоспитанную особу, напрашивающуюся на завтрак к незнакомым людям?

– Мы ведь успели познакомиться, – Курт пожал плечами, – к тому же насчёт «так принято у русских» матушка, конечно, погорячилась, но она сама, не имея объекта опеки, чувствует себя не у дел.

– Она ведь учитель, – заметила Элис, – я читала: в России все учителя такие. У нас тоже, если школа хорошая. А у вашей мамы, наверное, училось много сирот, раз она стала преподавать сразу после войны.

– Много, – задумчиво согласился Курт, – сирот у нас вообще много.

…Пока Варвара Степановна была простым учителем, в просторной квартире Гюнхельдов в Москве собирались на праздники целыми классами. Да и потом, когда Варвара Степановна стала завучем, а затем – директором школы, все равно Седьмого ноября и Первого мая ученики нынешнего и прошлых выпусков дружно и весело ходили на демонстрации, а дома потом пили чай с разным печеньем, пели песни, запускали с балкона бумажные самолетики и воздушные шары. В День Победы же и на Первое сентября некуда было поставить цветы – столько их дарили: и скромными букетами, и огромными корзинами, – гвоздики, пышные гладиолусы, розы, тюльпаны, астры. Из-за морей, с далекой Кубы, из жарких африканских республик, из Красной Монголии присылали своей бывшей учительнице нынешние инженеры, строители, ученые и солдаты цветы, которым ни Курт, ни Варвара Степановна не знали даже названий.

Став студентом, Курт частенько приводил домой сокурсников: вместе с ним училось на удивление немного москвичей, а иногородним друзьям и подружкам жилось в общежитии, хоть и весело, но не сказать, чтобы сыто. Варвара Степановна всегда радушно принимала гостей. И удивительно, как получалось у нее и приветить, и накормить, и расспросить об учебе, и дать совет, когда бывала в том необходимость. Где только силы на все брались? Как рук хватало?

А теперь вот – огромный дом и прислуга, серебряная посуда в столовой… Как так вышло? Почему? И что матери в этом Ауфбе, где, если ей верить, шагу не ступят, не перекрестившись?

Курт пожал плечами, в ответ на собственные мысли.

– Вам здесь не нравится? – вдруг поинтересовалась Элис. – Почему? Неужели потому, что вы комсомолец?

– Интересная логика, – хмыкнул Курт. – А при чем тут комсомол?

– Все комсомольцы – атеисты, – в зеленых глазах не было и тени сомнения, – а в Ауфбе даже воздух пропитан ладаном… Вам это, должно быть, неприятно?

– Ну, знаете…

Развить мысль он не успел: они дошли до последнего на улице дома. Дома с номером «65», написанным на жестяной табличке. Над табличкой висела лампочка, а ее, в свою очередь, защищала от непогоды крохотная остроугольная крыша с крестиком на коньке. И в самом деле, набожный народ живет в Ауфбе.

– Как близко от холма, – заметила Элис, – хорошо ещё, что не на отшибе.

Яблоневый сад вокруг дома – темно-зеленый, тенистый – отделяла от улицы только резная оградка: вот раздолье мальчишкам, знающим, что чужое всегда слаще, даже незрелое. А за садом раскинулся заросший цветами и кустарником большущий пустырь. Кое-где возвышались над кустами тоненькие деревца, может быть, молодые клёны, а может, что-нибудь сорное и дрянное, сползшее со Змеиного холма поближе к людям…

«Ну и мысли, – удивился Курт, – креститься впору!»

– Ручей, – Элис остановилась, указала рукой, – видите, вдоль забора? Странно даже, я здесь сегодня в третий раз иду, а внимание только сейчас обратила. Знаете, зачем он?

– Воду отводить. Там, за холмом, говорят, есть озеро.

– Нет, – Элис покачала головой, – ничего-то вы не знаете, господин атеист. В ручье проточная вода, а нечисть и вообще злые силы не могут пересечь такую преграду. И поверх забора, посмотрите, видите вьюнок? Это ангельские слезки, очень редкое растение. Считается, что оно тоже отгоняет нечистую силу. Я в это не верю, – она махнула рукой и вернулась на дорогу, – в нечистую силу не верю, но мне уже нравится Ауфбе. Маленький городок на самой границе сказки и реальности. Здесь даже улицы вымощены суевериями. Слушайте, а в вашей полицейской академии, или где вы там учитесь, есть свой фольклор?

– Больше, чем хотелось бы, – честно ответил Курт, – но фольклор у нас преимущественно мрачный.

– Он вообще невеселый. Ну вот, как я и говорила, тропинка. А вы не верили!

– Я не верил?

– Ладно, пойдёмте. Покажу вам замок, сами убедитесь, что никакой там не артист. То есть, артист, но не тот, что вы думаете.

Тропинка, сворачивая в сторону и вверх, уходила куда-то в обход трех толстых деревьев, смело прорываясь сквозь заросли цветущего шиповника. И не похожа она была на свежерасчищенную: хорошо утоптанная желтоватая дорожка, ни травинки на ней, в твердой земле чуть заметные выбоины от подков. Курт наклонился, присматриваясь. Да, так и есть, подковы. Кто-то проезжал здесь верхом, причем давненько. А в Ауфбе никто не держит лошадей: хлопот с ними куда больше, чем с трактором или автомобилем.

– Да пойдёмте же! – Элис позвала уже из-за деревьев. – Что вы там, монетку потеряли?

Курт выпрямился и огляделся. Он и сам не знал, что разыскивает. Что-нибудь. Может, и вправду монетку. Но не увидел ничего примечательного и пошел следом за Элис.

Под древесными кронами было темновато, душно и пахло гнилью. На лицо тут же осела какая-то дрянь, вроде паутины. Ветка шиповника хватанула за рукав куртки и сорвалась, оставив в плотной ткани несколько колючек. Противно зазвенели комары. Курт прибавил шагу, догоняя спутницу, успевшую уже скрыться за следующим поворотом. Земля под ногами осыпалась, он споткнулся, едва не упал и, чертыхаясь, пошел медленнее. Правильно сделал: толстые корни так и норовили сделать подножку. Как здесь на лошади ездить? Ветки нависают почти над самой головой.

Он свернул один раз, второй… Элис давно уже не было слышно – убежала вперед. Ей, похоже, корни не помеха. Подвернет где-нибудь ногу, нехорошо получится. Курт окликнул девушку – сначала негромко, посмеиваясь над собой, потом, не получив ответа – в полный голос.

Тишина. Даже птиц не слышно.

– Что за чертовщина? – начиная злиться, Курт плюнул на осторожность и пошел быстрее, а потом и вовсе побежал Тропинка одна – заблудиться Элис не заблудится, но на вершину холма им лучше подняться вместе. Мало ли в какие неприятности здесь можно влипнуть?

* * *

Элис свернула с тропы, увидев поодаль заросли дикой розы. Побродила, нюхая цветы, но рвать их не стала. Будь волосы подлиннее, не удержалась бы от соблазна вплести над ухом красивый желтый цветок, а так – жалко. За колючими кустами разглядела низко на ветках дерева гнездо с птенцами. Подошла посмотреть. В птицах она совершенно не разбиралась, однако знала, что нельзя подходить к гнездам слишком близко. Поэтому, когда заметила на соседнем дереве какую-то синегрудую птаху, отошла, стараясь двигаться как можно тише.

Отошла в сторону от тропинки, ориентируясь на розовые заросли. Заросли оказались не те, но Элис, к тому моменту, когда поняла это, уже окончательно потеряла направление.

Разумеется, она ничуточки не испугалась. Потому что направлений на Змеином холме было всего два: вверх и вниз. Наверху – стена замка, идя вдоль которой обязательно выйдешь к воротам и тропинке. Внизу – и вовсе Ауфбе. И какое-то озеро, из которого, по словам Курта, вытекает ограждающий город ручей. Элис пошла наверх, для очистки совести покричав своего спутника. Голос Курта, если тот и отвечал, все равно потерялся где-то в стволах деревьев.

Элис шагала напрямик, любовалась цветами, обходила высокие – почти по пояс – муравейники, слушала птиц, и всадник на большом белом коне, выехавший навстречу, сначала показался ей частью пейзажа, игрой тени и света.

Когда он заговорил, Элис вздрогнула от неожиданности.

– Маленькая девочка убежала в заколдованный лес, – слова каплями густого меда упали в душу. – Разве вам не говорили, мисс Ластхоп, что в таких лесах нельзя сворачивать с тропинки?

– Вы меня напугали, – сердито ответила Элис. – Если нельзя, почему же вы сами без дорог ездите?

– А если я и есть волк, поджидающий Красную Шапочку?

– Вы что, насильник? – Элис нахмурилась. – Во-первых, я хожу на курсы самообороны, а во-вторых…

Она не договорила, потому что Невилл грустно рассмеялся, покачивая головой:

– Ну, как же так можно, мисс Ластхоп? Почему, когда я говорю о волшебстве, вы вспоминаете о варварстве? Я показываю вам хрустальные миражи, а вы толкуете о деньгах, зеркалах и проекторах. Я рассказываю о феях, вы – о суевериях. Я пугаю вас непознанным, вы меня – курсами самообороны.

– Что же непознанного в Красной Шапочке?

– Говорящий волк.

Невилл спешился и пошел ей навстречу. Конь, позвякивая сбруей, шагал за ним следом.

– Это Облако, – тонкие, унизанные перстнями пальцы погладили скакуна по розовым ноздрям. – Облако, поздоровайся с мисс Ластхоп.

Всё-таки он умел удивлять. Когда конская голова опустилась в низком поклоне, Элис не выдержала и рассмеялась:

– Вы ещё и дрессировщик?

– Как любой в нашей семье, – Невилл протянул ей кусочек сахара: – Хотите угостить его?

– Конечно!

Сейчас он был одет в куртку из светло-серого бархата и бархатные же брюки для верховой езды. На поясе висел длинный кинжал в ножнах, отделанных светлым металлом. Пряжка ремня изображала драконью голову с глазом-стеклышком, переливающимся как настоящий опал. Из-под черных длинных волос, заплетенных в свободную косу, поблескивали подвески жемчужных серёг.

У Элис возникло дурное чувство, что где-то в кустах спрятались операторы с кинокамерами, и режиссер шёпотом отдает им команды: «Мотор! Снимаем!..»

– Что же вам рассказали обо мне? – Невилл приглашающе кивнул на зеленую арку, из-под которой выехал минуту назад. – Пойдёмте, прогуляемся. Этот лес слишком красив, чтобы топтаться на одном месте. Итак, Рудольф Хегель нашел новый способ заманивать туристов? Может быть, вам сказали, что он не поленился и расчистил дорогу к моему замку? А я, надо полагать, подрабатывающий где придется актер, так и не нашедший себя на сцене? Впору печально вздохнуть над своей незавидной участью.

– Если это не так, откуда вы все знаете?

– Мой ответ, мисс Ластхоп, зависит от того, что вы хотите услышать.

– Правду.

– Вашу? Или настоящую?

– Прекратите действовать мне на нервы! – Элис на ходу топнула ногой – палая листва мягко спружинила. – Неужели нельзя обойтись без загадок?

– Видите ли, в чем дело, – гнев ее не произвел особого впечатления, – всё, что я показываю, вы разглядываете на свой манер. Скажите, мисс Ластхоп, чтобы поверить в фейри, вам достаточно увидеть их следы на росе? Или вам нужно услышать их музыку? А может быть, посмотреть танец в лунную ночь, факельное шествие светлячков, платья из лепестков роз и водяных струй, серебряных, когда светят звезды, золотых – под солнцем, чёрных во тьме? Что убедит вас?

– Танец с ними, – отрезала Элис, – и доказательства, что это феи, а не переодетые статисты.

Невилл подал ей руку, помогая перепрыгнуть через узкий ручеёк, бравший начало где-то выше по склону. Вода просвечивала до самого дна, выстланного мелкой галькой, и камушки переливались, как настоящие самоцветы.

– Но это ведь обычные камни, правда? – Невилл присел на лежащее рядом бревно. Элис, помедлив, устроилась рядом. – Это обычные камни и обычное солнце. Просто блики на воде. А вот это?

Золотой перстень с большим бриллиантом… «Стекляшка, – строго сказала себе Элис, – это стекляшка!» И сама себе не поверила… соскользнул с пальца, без всплеска уйдя под воду. И солнце заискрилось на гранях драгоценного камня, засверкало так, что Элис прищурилась, даже подняла руку, чтобы прикрыть глаза.

– Камень, – задумчиво произнес Невилл, – это камень, мисс Ластхоп. Самоцвет среди гальки. Кто-нибудь очень обрадуется, найдя его здесь. Обрадуется и удивится. Очень ненадолго, но поверит в чудо. Или, как вот вы, даже не взглянет: что это сверкает там, в воде, – спишет на преломление света, на то, что в ручей упал кусочек стекла. А кто-нибудь, – он отвернулся от ручья и смотрел сейчас на нее, – кто-нибудь решит, что ночью в воду нырнула звезда. Нырнула и осталась до следующей ночи. Кто из троих будет счастлив больше? Тот, кто найдет бриллиант? Тот, кто пройдет мимо? Или тот, кто поверит в звезду?

– Конечно, тот, кто найдет бриллиант, – Элис посмотрела в черные внимательные глаза. – Глядя на вас, очень хочется быть циничной.

Она сунула руку в воду, сжала перстень в кулаке. Камень оказался неожиданно колючим и, стоило вынуть его из воды, вдруг обжег кожу.

От неожиданной боли Элис встряхнула рукой, отбрасывая перстень, как отбрасывают выстреливший из костра уголек. И сверкающая белым, невозможно яркая искорка сорвалась с ладони, взлетела вверх, мелькнула в темной листве, рассыпав разноцветные блики, и исчезла где-то над кронами.

– Потрясающе! – Элис подула на ладонь. Боль уже уходила, да и какая может быть боль от обычной иллюзии. – Правда, Невилл, это было… красиво. Очень красиво. Спасибо вам!

– Зачем же вы вернулись? – спросил он без улыбки. – Чтобы найти чудо, или чтобы убить его?

Опять он говорил загадками. Конечно, человек, который в одежде подражает средневековым вельможам и легко расстается с бриллиантами, только загадками говорить и может. Это такая форма психоза – легкого и, наверное, не опасного. Когда средства позволяют потакать любой своей фантазии, отчего бы не фантазировать? Невилл упоминал о своей семье, значит, есть кому присмотреть за ним, и, когда понадобится, его родственники, наверняка позаботятся о соответствующем лечении. А бояться нечего. Мало ли на свете безобидных психов? Некоторые бывают вполне даже милыми.

Элис поняла, что окончательно заблудилась в собственных домыслах. Актер? Гипнотизёр? Сумасшедший? Замок на холме или мираж над развалинами? И как быть с бриллиантом, превратившимся в звезду? Это тоже гипноз? Да, наверняка. Но может ли гипнотизёр быть сумасшедшим?

– Пойдёмте, – Невилл поднялся, подал Элис руку. – Вы не понимаете, а я не знаю, как объяснить. Попробую показать. За холмом есть озеро…

Элис оглянулась. Облако по-прежнему шел за ними, останавливаясь иногда, чтобы отщипнуть приглянувшуюся травинку.

– Подождите! Невилл, я же не одна. Меня, наверное, ищут…

– Курт Гюнхельд, – произнес ее спутник со странной интонацией и тоже оглянулся, словно ожидал, что Курт сию минуту появится из-за деревьев, – да, он вас ищет. Не беспокойтесь об этом, я провожу вас к нему. Потом. Чуть позже. Уверяю вас, мисс Ластхоп, он даже не успеет сильно встревожиться.

* * *

Курт так и не добрался до вершины. Тропинка, пропетляв по буеракам, вдоволь поныряв в колдобины, налазившись среди выворотней, в конце концов привела его обратно к подножию холма. К пустырю, за которым, увитая ангельскими слезками, виднелась ограда дома номер шестьдесят пять по улице Преображения Господня.

– Ну?! – сказал Курт, отдирая от штанин приставшие репьи. Откуда в глухом лесу взялся репейник, интересовало его в последнюю очередь.

– Курт!

По краю пустыря, вдоль подножья холма легким галопом шел белый красивый конь. Он без напряжения нёс двоих всадников, и один из них – одна (эти пепельные волосы Курт узнал бы и с куда большего расстояния) махала рукой:

– Курт! Ой, хорошо, что вы меня дождались!

Выразившись снова, крепко, но уже вполголоса, он пошел навстречу.

Когда Элис спрыгнула на землю, глаза у нее были такими виноватыми, что все упреки за неожиданное исчезновение умерли, не родившись. Курт лишь покачал головой. Бросил взгляд на её спутника, судя по всему, того самого служителя муз, о коем шла речь за завтраком.

Тот спешиться не пожелал. Смотрел сверху вниз с высоты седла. Действительно, как Элис и рассказывала: молодой, смазливый, черноглазый, весь в бирюльках и коса до пояса. Не мужик, а чёрт знает что. Ногти накрашены…

– Мое имя Драхен, – обронил всадник. – Можно ли узнать ваше?

– Гюнхельд, – в тон ответил Курт.

– Один из многих. Который же именно?

– Курт Гюнхельд…

Заготовленная резкость примерзла к языку, стоило произнести свое имя. Драхен, не разжимая губ, улыбнулся:

– Прекрасно. В следующий раз, Курт Гюнхельд, будьте внимательнее, отправляясь на прогулку.

Белый конь с места взял галопом, только взлетела из-под копыт выбитая подковами земля.

– Ну и дела, – поймав взгляд Элис, Курт развел руками, – я даже не придумал, что ответить.

– А вам и не надо, – она поковыряла землю носком ботиночка, – вы сейчас должны винить во всем меня и получать таким образом психологическую разрядку.

– Что?!

– Ну, нет, так нет, – Элис лучезарно улыбнулась, – я ведь не настаиваю. Курт, ради бога, извините, что я так исчезла.

– Да ничего. То есть… чего, конечно, но что теперь-то? Домой пора. Вы хоть разобрались, какое отношение он имеет к развалинам?

– Нет, – она скорчила недоуменную гримаску, – вы знаете, я, кажется, ещё больше запуталась. Курт, а вот если бы вам предложили выбор между сказкой и… нет, я даже не знаю, что вместо сказки. Между сказкой и ничем, как будто ничего не было – ни замка, ни загадок, – что бы вы выбрали?

– А почему я должен выбирать из чужих предложений? – удивился он. – Разве нельзя поискать самому?

– Ого, – с уважением заметила Элис, одновременно поддавай ногой по лежащему на дороге камешку, – это называется мужской взгляд на проблему.

Курт пожал плечами:

– Знаете что, – камешек отлетел метра на два, и оба, не сговариваясь, ускорили шаги, – сегодня днем мне будет не до того, – он успел чуть раньше, камешек вновь взлетел в воздух, и Элис досадливо фыркнула, – а вот вечером я зайду к вам, и вы мне всё расскажете. В подробностях.

На этот раз она вцепилась в его рукав, сделала подсечку, и вновь сама поддала по камешку. Тот, кувыркаясь, отлетел в кювет.

– А это удобно? – Элис сдула упавшие на лоб волосы. – Что скажет ваша мама?

– Что она скажет? Скажет, всё правильно. Мало ли какая помощь может вам понадобиться. Дом-то нежилой.

– Может быть, вы вместе с мамой придете? Я пирог испеку.

– А, ну да, – Курт понял, – «неудобно» – это вы имели в виду, что холостой мужчина к незамужней девушке. Да ещё вечером. Ладно, я приду с мамой. Это ваша машина во дворе?

Ворота дома номер шестьдесят пять были раскрыты, на подъездной дорожке Элис увидела свой бежево-серый «Ситроен».

– DS-19, – с оттенком зависти определил Курт, – разве патриотично ездить на европейских машинах.

– Это подарок, – объяснила Элис, – к тому же, он очень женственный.

Из гаража выглянул и пошел им навстречу пожилой дядечка, лысый как репка.

– Фройляйн Ластхоп? – он улыбнулся, демонстрируя желтоватые зубы. – И сам господин Гюнхельд! Я Хегель, – он сунул Курту широкую мозолистую ладонь, – хозяйка моя в доме, – это уже снова к Элис. – Вы ступайте, она вам всё расскажет, покажет. В гараже я прибрал. Если что нужно будет, или чего, хозяйка вам и телефон даст, и адрес, вы звоните хоть ночью, хоть днём, приходите. А так, дом в порядке. Камин есть. Веранда…

– Я пойду, – Элис подняла взгляд на Курта, – вечером жду вас с матушкой в гости.

– До вечера, – кивнул Курт.

И направился домой, размышляя, что бы могло означать «сам господин Гюнхельд».

* * *

Роберт Гюнхельд, офицер моторизованной дивизии СС «Дас Рейх», был гауптштурмфюрером на тот момент, когда он познакомился с Варечкой Синициной.

Работу Варечки курировал Тимашков из 2-го отдела НКВД. Работу Гюнхельда, безусловно, тоже кто-то курировал. Но всё, что Роберт знал об этом, умерло вместе с ним.

К тому дню, как его расстреляли за измену Рейху, Роберт Гюнхельд уже стал штурмбаннфюрером, успел жениться на фольксдойче Синициной и оставил жене и годовалому сыну завещание, по которому им отходило немалое движимое и недвижимое имущество. Однако понадобилось установить в Германии монархию, навести железный порядок на ее землях, под корень истребить последних нацистских выползней, прежде чем богатства, отнятые Третьим Рейхом, вернулись к законным хозяевам. Возможно, если бы Варвара Гюнхельд, вернувшаяся на землю предков вместе с отступающей немецкой армией, так и осталась в Германии, чиновно-бумажная волокита завершилась бы раньше. Но разведчицу отозвали в Москву: управление нашло для нее дела более важные, чем работа в перекраиваемой по новой мерке побеждённой стране.

Курт был только рад, что в свое время судьба матери сложилась именно так, а не иначе. В результате ему, родившемуся в фашистской Германии, до пяти лет прожившему в Германии заново рождающейся, вырасти довелось всё же в СССР. И сам он до мозга костей был человеком советским, гражданином страны с героическим прошлым, великим настоящем и фантастическим будущем.

Отца своего, коммуниста и романтика, Курт любил, хоть и знал только по фотографиям. И, наверное, если бы Роберт Гюнхельд не служил в ГРУ, не боролся с фашизмом, а действительно был офицером-эсэсовцем, Курт любил бы его не меньше: отец есть отец, и кровь, как известно, не водица. Однако, кроме любви, питал Курт к отцу благодарность и глубокое уважение. После смерти штурмбаннфюрера Гюнхельда, его жене, жене офицера-изменника, партизанской связной, не было предъявлено никаких обвинений. И до самого конца войны, до Победы, никто так и не заподозрил Варвару Гюнхельд в работе на Советский Союз.

Курт с полным правом мог гордиться отцом. И он гордился. Но даже он никогда не отзывался об отце с таким почтением, с каким вспоминали Роберта Гюнхельда собравшиеся в доме у церкви многочисленные гости.

Семья Гюнхельдов представляла собой аристократию Ауфбе, административные и силовые структуры, а также церковь – власть духовную. Применительно к городу с населением меньше чем в тысячу человек это звучало так смешно и напыщенно, что Курт, поначалу скучавший на устроенном матерью приеме, с трудом удерживался от язвительных замечаний.

Его дядья, впрочем, производили впечатление. От самого старшего – восьмидесятилетнего Петера Гюнхельда, до самого младшего – Вильяма, сорокапятилетнего красавца, очень похожего на Роберта Гюнхельда, каким знал его Курт по фотографиям.

Разумеется, не все собравшиеся приходились ему именно дядьями, родственные связи в огромной семье Гюнхельдов представляли собой весьма сложную сеть, развесистое древо, каждая ветвь и сучок которого были тщательно вырисованы на форзаце семейной библии. Книгу принес Вильям, и, заглянув в нее, Курт с удивлением обнаружил, что его имя не только внесено в список, но и расположено ближе всех к стволу.

– Старший в семье, – весомо покивал дядюшка Петер, – старший сын Роберта.

Это накладывало обязательства. Курту на обязательства было плевать. Никто, впрочем, и не настаивал.

– Мы с тобой познакомились, – бодро заявил дядя Вильям, – ты познакомился с нами. Это главное. Сейчас у тебя своя жизнь, учеба, друзья в России, карьера, планы. А станешь старше, выберешь сам.

В общем, ничего. Родственники, хоть и буржуи, оказались людьми приятными. Не без странностей, конечно. Власть, даже в пределах одного маленького городишки, всё равно накладывает отпечаток. А уж когда власть в густую кашу перемешана с религией и суевериями, странности неизбежно становятся заметнее.

Дядя Вильям – пастор местной церкви, тот вообще очень резко высказывался обо всем, что происходило за пределами его городка. При том, что информацию черпал исключительно из радиопередач. Телевидение же почитал излишеством, и за всю жизнь ни разу не поддался соблазну хоть краем глаза глянуть в «волшебный ящик».

– Ничего полезного для души там не покажут, прочее всё – растление умов, а новости я могу послушать и по радио.

Нет, дядья Курта вовсе не были провинциалами и не походили на религиозных фанатиков, как он в глубине души опасался. Каждый из них выбрал жизнь в Ауфбе добровольно, сравнив родной город с другими, совсем на него не похожими. Они много видели, деревенские аристократы, теперь не желающие шагу ступить за границы своего городка. Европу и обе Америки, Африку и Индию, Грецию, Китай и Египет и далёкую Японию, совсем уж край света. Трое молодых Гюнхельдов: Гвидо, Дагберт и Йенс два года назад, достигнув совершеннолетия, по примеру старших отправились путешествовать. Двое совсем ещё мальчишек – Карл и Отто – должны были бы мечтать о том же, но, похоже, воспринимали предстоящие приключения, как несколько дополнительных школьных классов. Этап обучения, необходимый, чтобы как можно больше узнать о жизни и вернуться к Богу, с легким сердцем отказавшись от мирских соблазнов.

Курт диву давался: бывает ли такая жизнь? Но верил. Потому что ему не врали. В Ауфбе вообще не врали, никогда и никто, почитая ложь оскорблением Господа.

И ещё он верил, потому что любого из Гюнхельдов очень легко было представить себе и на палубе корабля, и верхом на коне или верблюде, и в пробковом шлеме под палящим солнцем, и – с мачете в руках в непролазных джунглях.

А он-то жалел, что не о чем будет рассказать ребятам по возвращении!

Сидя за столом, в окружении дядюшек, тетушек, двоюродных братьев, сестер и племянников, слушая их разговоры, отвечая на вопросы, чувствуя ненавязчивое, добродушное к себе внимание, Курт начал понимать, почему мать прожила в Ауфбе целый год и ни разу не пожалела об оставленной Москве.

Здесь действительно была семья. Не друзья, хоть и бывают друзья ближе чем братья. Не ученики. Не однополчане – однополчан, как таковых, у матери никогда и не было. Родня. Как в книгах: «Племя. Родина. Род…»

Не так возвышенно, как в стихах. Но очень легко и… надежно. Дом. Совсем иной, чем в Москве, однако тоже дом. Куда можно приехать и остаться навсегда. Насовсем. И никакие бури, никакие невзгоды, ничего из той жизни, что останется за пределами Ауфбе, не сможет проникнуть сюда. Сам Господь хранит этот маленький городок.

«Эге! – сказал себе Курт, сохраняя на лице и в глазах улыбку. – Интересные дела, брат. Куда как интересные».

Мангуст – Факиру.

Секретно.

18.06. На территории появилось новое лицо. Элис Ластхоп. Единственная дочь американского миллиардера Эндрю Ластхопа. Совершает увеселительную поездку по Европе. Контакт установлен. Учитывая происхождение девушки, считаю полезным контакт поддерживать и развивать.

18.06 приблизительно в 05:50 Ластхоп вступила в контакт с Объектом. С её слов, Объект – талантливый артист-гипнотизёр, широко использует современнейшую технику и внушение. Она наблюдала сабельный бой Объекта с живыми мертвецами, картины светящегося и переливающегося сказочного замка. Последнее укладывается в легенды, бытующие на территории.

Стоит отдельно заметить, что Ластхоп с четырнадцати до шестнадцати лет проходила лечение в частной психиатрической клинике.

Расшифровано 546350

Эйтлиайн

Я терпеть не могу, когда они собираются вместе. Хотя бы трое Гюнхельдов под одной крышей, и ясновидение делает мне ручкой. А я предпочитаю знать, кто и в каких обстоятельствах поминает мое имя. От смертных в Ауфбе можно ожидать чего угодно, любых неприятностей. Они сумасшедшие – там, внизу – душевнобольные. И иногда они становятся опасны.

О, нет, не для меня. Я – кот, они – мыши, мои игрушки, забавные глупые зверьки. Прячутся в свои норки, когда приходит ночь, а с рассветом начинают сновать туда-сюда по своим делам, полагая солнечный свет достаточной защитой.

…Госпожа Лейбкосунг гоняет по полу шарик из смятой фольги. Когтит его лапами, довольно урча, а хвост у нее от охотничьего азарта становится пушистым, как посудный ершик.

Кошка – великолепное отрезвляющее. Не так уж часто позволяю я себе пренебрежительно относиться к людям внизу. А когда позволяю, достаточно бывает одного взгляда на Госпожу Лейбкосунг и на меня самого, в мягких туфлях и шелковом халате, на диване перед телевизором, чтобы понять, как смешны мои высокомерные рассуждения. Высокомерие пристало принцу – с этим я спорить не буду, но мой титул и мои отношения со смертными лежат в разных плоскостях.

И всё же я прямо-таки по-королевски гневаюсь, когда Гюнхельды собираются в стаю.

Есть пророчество, что старший их рода погубит Змея-под-Холмом. Змей – это я. Старший приехал в Ауфбе нынче утром. Не он первый – не он последний, в пророчества я не верю, а этот мальчик, Курт, и вовсе не собирается задерживаться здесь. Наивное и безграмотное дитя: он добровольно назвал мне своё имя – хорошенькое начало карьеры драконоборца! Нынешние смертные совершенно утратили осторожность. Нет, старший Гюнхельд для меня не опасен, его сердце не здесь, его мысли далеки от высоких устремлений, борьбу с мистическим Злом он справедливо полагает суеверием, но – ах! – он уедет и заберет с собой мою Жемчужную Госпожу, мою Элис, не верящую в сказки.

Так будет.

То есть, так может быть. А может и не быть. Все зависит от того, какой выбор сделает она сама. Выберет покой, не отягощённый лишними знаниями, и я сделаю так, чтобы душа ее никогда больше не смущалась, столкнувшись с неведомым, не искала чудес, уверившись, что их не бывает. Элис перестанет быть интересна мне, и юный Гюнхельд увезет маленькую фею в большой человеческий город. Навсегда…

Если же предпочтёт она правду, согласится всю жизнь смотреть и видеть больше, чем открыто другим, не имея возможности поделиться увиденным… О, да, это интересно! В этом случае в ее судьбе вырисовывается несколько забавнейших поворотов…

Проклятье! Кого там принесло так не вовремя?!

…Невилл взвился с дивана, отшвырнув в сторону книгу.

Зашипела, мигом убравшись под кресло, пушистая кошка. Полы роскошного халата взметнулись, пробежали блики по шелку, и не халат уже – чёрный плащ на алой подкладке, высокий воротник с острыми углами. Волосы собраны в сложную, украшенную золотом прическу. Чёрный камзол, золотое шитьё, пуговицы-рубины. Бархат и шёлк, драгоценные камни, тихий звон шпор. Подобающая свита позади, лязг доспехов, тусклые блики солнца на вороненой стали.

Нет, не оглядываться, чтобы не рассмеяться, чтобы не улыбнуться даже помпезности и торжественности, и чтобы ни одного зеркала по дороге – закрыть зеркала! – иначе собственный наряд заставит скиснуть от смеха. Стук каблуков по паркету, по мрамору, по граниту двора.

За раскрытыми воротами, подняв к небу пики с серебристыми флажками, твёрдой рукой сдерживали волнующихся скакунов десять всадников. Их доспехи – белое серебро. Их глаза в прорезях забрал – синее небо. Их плащи – зеленая трава. И лошади подкованы острыми льдинками, чтобы звонче пели под копытами звездные дороги.

– Я не звал вас, – Невилл, не сбавляя шага, шел прямо на сверкающий строй, – я возьму вашу кровь.

Он слышал за спиной шелест – это свита его, его лиилдур [Лиилдур – гвардия.] потянули из ножен клинки. Он шёл вперед. И было уже не смешно: пересечена граница, нет больше человеческого имени, реальностью стали мечи и доспехи, пышные одежды и слова, и ненависть…

Война.

Десятеро спешились, как один. Как один сняли шлемы. И преклонили колена:

– Мы пришли с миром, принц.

Наэйр остановился, двух шагов не дойдя до вздрагивающих лошадей.

– Говорите!

Он сделал знак лиилдур: мечи в ножны.

– Сияющая-в-Небесах шлет послание своему царственному врагу! – звонким голосом, по-прежнему не вставая с колен, отчеканил один из серебряных воинов, – и, несмотря на то, что война между Силами не стихает ни на мгновение, бонрионах [Бонрионах – «Владычица». ] настаивает, чтобы Властелин преклонил слух к ее пожеланиям.

– Властелин мёртв, – из-за спины Наэйра вышел его собственный герольд, – Принц Тёмных путей представляет Силу. Он готов принять послание вашей госпожи, и буде пожелания Сияющей-в-Небесах совпадут с его собственными, выполнит то, о чем просит бонрионах.

У Наэйра зубы заболели от едкой и оскорбительной вежливости обеих сторон. Гонец Сияющей-в-Небесах, между тем, снял с пояса деревянный футляр и раскрыл его, протянув тёмному герольду. Внутри, обвитый серебряными лентами, лежал свиток с посланием.

Не говоря худого слова, Наэйр сделал шаг вперед. Свистнул, вылетев из ножен, вороненый сабельный клинок, застыл у самого горла гонца, над краем доспехов. Серебряный рыцарь не шевельнулся, лишь опустил глаза, да переглотнул совсем по-человечески.

– И на что же рассчитывает ваша госпожа, оскорбляя меня? – спросил Наэйр. Хотел спросить холодно и с достоинством, получилось – с искренним любопытством. – Или она решила таким образом избавиться от нерадивых слуг?

Ситуация была, мягко говоря, идиотская. Ленты из серебра на послании, адресованном принцу Тёмных Путей – оскорбление недвусмысленное: ни Наэйр, ни один из лиилдур не могли даже прикоснуться к свитку. Отец, получивший за несдержанный характер прозвище Wutrich [Wutrich – от немецкого «Wut»: «ярость», «бешенство»], убивал за меньшее, нисколько не смущаясь тем, что гонцы лишь выполняют волю пославшего их… Наэйр представил себе, как чиркает лезвием по горлу безоружного, стоящего на коленях рыцаря. И опустил саблю в ножны:

– Я не убиваю рабов. Но передай своей госпоже, чтобы она не спешила принять доброту за слабость.

Письмо он вынул из футляра, прибегнув к магии. Стряхнул проклятое серебро. Развернул свиток. Ладно, хоть внутри все было честь по чести: правильное титулование, развесистые заглавные буквицы, и знак внизу – звезда о семи лучах – поставлен лично Сияющей-в-Небесах, не каким-нибудь штатным писаришкой.

– Нам приказано дождаться ответа, принц, – подал голос гонец.

– Хорошо, – вздохнул Наэйр, – пользуйтесь моим гостеприимством, пока я позволяю.

Он развернулся, и уже в спину толкнулось неловкое:

– Вы сказали, что возьмёте нашу кровь, принц.

– Не в этот раз, – он кивнул своей молчаливой свите: – господа, разместите гостей. И не забывайте, что достойные сэйдиур [Сэйдиур – «рыцари». ] лишь выполняли приказ.

«…Пусть темна будет ночь над тобой, представляющий Силу! Прими уверения в самой глубокой и искренней ненависти к тебе, твоему роду и твоим Путям и знай, что нет такой цены, какую не заплачу я, чтобы уничтожить тебя и всё, чем ты дорожишь…»

Слова давно выучены наизусть, но Наэйр внимательно прочитал «шапку» письма, выискивая подвох: от Сияющей-в-Небесах можно было ждать чего угодно. Принц не верил всерьез, что Владычица отправит на смерть десяток сэйдиур лишь для того, чтобы нанести оскорбление извечному врагу, однако и такую возможность не стоило сбрасывать со счетов.

Он не ответил на первый удар – это плохо. Если пропустит и второй, будет совсем негоже.

«Представляющий Силу» – титул, остатки былого величия. Но замок на холме, как и прежде неприступен, и без дозволения принца Тёмных Путей ни один из подданных Сияющей-в-Небесах не смеет ступить в Тварный мир, а на удар Сын Дракона по-прежнему отвечает ударом… если только не приходят вот так, как сегодня, покорно подставив шею под острый клинок. Однако вступление письма отвечает канонам, нет в нем и намека на оскорбление, значит, Владычице действительно что-то нужно от своего врага. И что же? Хочется думать, что не позволения ввести в мир смертных свои войска. Она давно подумывает об этом… Хм, давно – это если мерить время, как меряют его люди.

Сияющая-в-Небесах не доверяет народам Полуночи, подданным Наэйра, охраняющим от смертных подступы к Срединному миру. Она понимает, что люди равно враждебны и племенам Полудня, находящимся под ее властью, и порождениям тьмы, но понимает также и то, что, ограждая Срединный мир от смертных, воины Полуночи препятствуют проникновению в Тварный мир её, Владычицы, подданных и слуг. А у людей много, очень много интересного и полезного. Их жизни, например. Жизни куда более насыщенные, чем существование любого из фейри. Изначально обречённые на смерть, и потому до самого горлышка налитые Силой, горячей кровью, страстями, сомнениями.

Эйтлиайн обратил внимание на свои пальцы, нервно постукивающие по столешнице. Крови захотелось так неожиданно и сильно, что он едва не поддался соблазну шагнуть прямо из замка куда-нибудь на ночную сторону планеты. На дневную тоже можно, но в некоторых вопросах Сын Дракона предпочитал держаться традиций. Нет. Не сейчас. Уже скоро время очередной жертвы. Скоро Ауфбе умилостивит Змея-под-Холмом.

Он вспомнил свое человеческое имя. На имени, как платье на манекене, сидел человеческий образ. И Наэйр заставил себя надеть этот маскарадный костюм, отложил письмо, выжидая, пока личина станет личностью.

Так-то лучше.

Что там пишет Сияющая? Тоже крови жаждет?

«…известно мне, что моя подданная, с рождения жившая у смертных, явилась на Идир [Идир – „Межа“. Граница между Волшебным и Тварным мирами.], ведомая, как птица, тем, что выше разума и больше знаний…»

– Инстинктом, стало быть, – вслух хмыкнул Невилл. – Ну и? А я при чем?

«…хочу я, о, враг мой, послать своего эмиссара на опекаемую тобой землю, дабы с помощью его понять природу сей девы и решить ее судьбу…»

– Ещё чего ты хочешь, бонрионах? – Невилл досадливо откинулся в кресле, достал сигарету, щелкнул пальцами, прикуривая. – И с чего ты вообще решила, что Элис – твоя подданная? На ней не написано.

Разговаривать с письмом смысла, конечно, не имело. Но право решать судьбы обитателей Тварного мира Невилл оставлял за собой. В тех редчайших случаях, когда считал, что без него не обойдутся. А уж там, где обходились без него, совершенно точно нечего было делать и Сияющей-в-Небесах. Смертные и сами прекрасно умели запутаться в собственной жизни.

«…Гиала [Гиал – „яркий“, „белый“, „сияющий“. ] вижу я посланцем своим в Тварном мире и уповаю на то, что ненависть не помутит твой разум, когда будешь ты писать ответ мне, о, враг. Я прощаю тебе смерть моих сэйдиур и обещаю, что не случится ничего дурного с гонцом твоим, коему выпадет донести до меня послание. Не в правилах Полуденного народа карать раба за вину господина…»

– Дрянь, – вздохнул Невилл. И задумался: во что бы этакое завернуть свиток с ответом? Решил, что проще и выразительнее всего будет написать письмо на коже со спины какого-нибудь Полуденного лазутчика. Их много попадалось на попытках пробраться в Тварный мир.

Принц разослал по цитаделям гонцов с приказом найти и доставить пленника самого высокого ранга. И, рассеянно улыбаясь, принялся начерно набрасывать ответ. Разумеется, он не мог отказать Владычице в ее пустячной просьбе: Сияющая-в-Небесах прекрасно знала, кого назначать эмиссаром. Однако, кто же такая эта Элис Ластхоп, если из-за нёе к людям готова вновь явиться давным-давно потерянная сказка?

«Факир – Мангусту.

Секретно.

Поддержание контакта с Дочерью одобряю. Уточните цель приезда на территорию. Возможно, истинная цель – встреча с Объектом».

Вечером вновь зазвонили колокола. У Элис немедленно разболелась голова: церковь Преображения Господня располагалась всего в квартале от ее дома, и медный перезвон, отражаясь от поросших лесом склонов Змеиного холма, волной ударял в стены, так, что стекла позвякивали.

Приняв обезболивающее, Элис выглянула в окно. Прихожане, наверное, уже направились на вечернюю службу, значит Курта с миссис Гюнхельд можно ожидать в самое ближайшее время. Вряд ли гости, которых они ожидали, пропустят вечернюю молитву, или что там происходит в церкви по вечерам? Проповеди? Всенощное бдение?

Она заканчивала накрывать на стол, когда в дверь позвонили.

– Только никаких пирогов! – заявил Курт с порога. – Нельзя всё время есть. Будем пить. Мы принесли вино.

– Элис, вы занемогли? – встревожилась миссис Гюнхельд. – Что такое?

– Да колокола, – Элис махнула рукой, – ничего страшного, просто голова от них болит. Пройдёт. Утром то же самое было.

Они расположились на выходящей в сад веранде, увитой декоративным виноградом и все теми же ангельскими слезками. Вино оказалось крымским: Курт, как истинный патриот, видимо, намеревался поелику возможно не вкушать хлеба на чужбине, и привез с собой множество гостинцев, начиная с варенья из морошки, которым Элис угощали утром, и заканчивая, как, посмеиваясь, рассказала госпожа Гюнхельд, черным «Бородинским» хлебом.

– Здесь такого не достать, – Варвара Степановна бросила веселый и ласковый взгляд на сына, – а я его люблю. Вот Курт и расстарался. Ну, Элис, что же такое интригующее поведал вам «хозяин замка»? Или эту тему вы с Куртом хотите обсудить тет-а-тет?

– Нет! – быстро ответила Элис. – Нет, миссис Гюнхельд, эту тему мне хотелось бы обсудить в первую очередь с вами. Потому что я столкнулась с чем-то очень странным. С тем, что мне кажется необъяснимым, но на самом деле, наверняка объясняется как-то очень просто.

– Ну, так рассказывайте, – Варвара Степановна устроилась поудобнее, – мне необыкновенно интересно послушать, что с вами приключилось.

И Элис стала рассказывать. О дрессированном коне по кличке Облако, о бриллианте в ручье, о том, как камень стал звездой. О том, что Невилл знал, какие предположения выдвигались относительно него за завтраком в доме Гюнхельдов, о том, как он угадал имя Курта, хотя Элис ни разу не назвала его, а потом всё равно зачем-то просил Курта представиться, и о Скатхаун Спэйр, Зеркале Неба – озере за Змеиным холмом…

…Озеро оказалось небольшим – черная гладкая вода в раме из лепившихся к берегам кувшинок. Вокруг был лес, солнечный и веселый, да высился по правую руку Змеиный холм. А посреди озера, вырастая прямо из воды, стояла башенка резного камня. Вся белая и голубая, с зубчатой крышей и узорчатой дверью, выходящей к каменному причалу.

– Красиво, не правда ли? – Невилл смотрел на башенку. – Что скажете, мисс Ластхоп?

– Красиво, – согласилась Элис. – Что это?

– Собственно, это я и хочу вам объяснить, – хозяин Чёрного замка поднял руку, указывая на склонившуюся к воде купу плакучих ив, – там, за ветками, есть лодка. Если доплыть на ней до башни, вас встретят запертые двери. Это прочные двери – очень старые, но очень надежные. Однако, разумеется, любые двери можно взломать. И внутри… – он задумался, как будто не знал, что там, внутри, а придумывал прямо сейчас, – внутри вы найдете пыль, труху, остатки стенных росписей, мертвых насекомых, да, может быть, стайку летучих мышей под самой крышей.

– Фу! – Элис поморщилась. – Стоило рассказывать!

– Но ведь до башни можно добраться не только на лодке.

– А как? Вплавь? – Элис наклонилась, потрогала воду. – Нет, – помотала головой, – не сезон.

– Вода здесь не станет теплее даже в самые жаркие дни июля. На дне множество ключей. Подумайте, неужели нет других способов?

– По воде, аки посуху? – Элис насмешливо прищурилась. – Или, может, по воздуху? Позвать летучих мышей, чтобы перенесли? Сделать лодку из лепестка кувшинки?

– Именно, – без тени удивления согласился ее спутник, – вам многое известно. Любой из этих способов будет лучше, чем путешествие через озеро на останках дерева, убитого людьми. Правда, летучие мыши помогли бы нам только в темноте: они не выносят солнечного света. А вот кувшинка – это хоть сейчас.

Он уже шагнул к воде, намереваясь сорвать лепесток, когда Элис вдруг испугалась и сказала:

– Не надо.

Она хотела ещё добавить, что ей надоели все эти шутки, что она хочет вернуться в город, что в жизни больше не поднимется на Змеиный холм, но не добавила. Зато спросила:

– Чего вы добиваетесь?

– Если бы вы подплыли к башне на золотой лодке, двери раскрылись бы сами, и там, внутри, пыль стала алмазным песком, росписи на стенах засияли свежими красками, бабочки закружились в цветнике на крыше, а летучие мыши… они спят до ночи и не боятся тех, кто приходит, как друг. Вы можете увидеть это, мисс Ластхоп, но пользы от увиденного будет немного, а бед – более, чем достаточно. Вы ведь знаете, не правда ли, как это плохо – видеть то, что недоступно другим?

Элис и рада была бы огрызнуться, но запала хватило только на молчаливое удивление: «откуда он знает?»

– А можете закрыть глаза, – продолжал Невилл, – и сказать себе: это все в моей голове! Вас научили говорить так, научили хорошо, вы делаете это, не задумываясь… почти. Я помогу вам. В обоих случаях – помогу. Пожелайте, и сказка станет вашей жизнью. Нет – и я дам вам объяснения, которые будут лживы от первого до последнего слова, однако полностью устроят и вас, и всех остальных.

– Интересно, каким же образом? – теперь он по-настоящему пугал ее. Нет, не казался опасным, да и не был, наверное, просто слишком много знал такого, о чем не полагалось знать даже самым близким друзьям семьи Ластхоп. Неужели отец был прав в своих вечных опасениях за дочь, прав, когда говорил, что по обе стороны океана, на любом континенте найдутся враги, готовые на всё, лишь бы найти слабое место семьи, найти и ударить?..

– Нет, – Невилл нахмурился, в черных глазах плясали блики солнца, отразившиеся от зарябившей под порывом ветра воды, – не думайте обо мне плохо, мисс Ластхоп. Во всяком случае, не думайте так. Я говорил вот о чем…

И все сразу встало на свои места.

Элис огляделась, с легким сердцем любуясь озером, замшелой башней над водой, глухим, почти непроходимым лесом – только узенькая тропинка вела в обход холма к поросшему осокой берегу. Красивое место!

Невилл Драхен «коммивояжер, авантюрист и холостяк» – он сам так представился, – улыбнулся, довольный произведенным впечатлением. Его мотоцикл стоял поодаль и почти не портил вида.

– Могу поспорить, – сказала Элис, – даже из местных немногие знают как здесь красиво. По тропинке ходят не часто. А развалины вы мне покажете?

– Да там смотреть особо не на что, – Невилл пожал плечами, – оплывшая земля, трава, да груда камней. Впрочем, если вы настаиваете.

– Конечно, – без колебаний заявила Элис, – я настаиваю. Вы ведь сами сказали, что взяли выходной. И обещали показать окрестности…

– Вот так, – сказал Невилл, Наэйр из рода Дракона, – вот так это будет. Не самый плохой вариант – как вам кажется? Вы никогда больше не подниметесь на Змеиный холм, потому что замок станет развалинами. Вы, может быть, станете ходить сюда, к озеру. Найдете лодку в кустах и доберетесь до башни, чтобы взглянуть на нее изнутри. Вы ничего не потеряете. И не приобретете.

– Как вы это делаете? – спросила Элис. – Как? Что это? Гипноз? Внушение? Я сплю? Вы погрузили меня в транс?

– Я отвезу вас домой, – он подозвал коня, – не бойтесь, я ведь обещал, что… не сделаю вам ничего плохого. А на досуге подумайте, какое видение мира нравится вам больше. И дайте мне знать.

Это «не бойтесь» на удивление возымело эффект. Страх действительно прошел. Элис даже не удивилась, когда Невилл опустился на колено, протягивая ей ладонь: просто оперлась ногой, и ее одним движением закинули в седло.

– Я сделаю так, как вы пожелаете, – Невилл повел Облако под уздцы, – так, как вы скажете, а не так, как хочет ваше сердце. Желания сердца, – он обернулся, заглянул ей в лицо, – они бывают опасны. Однако юный Гюнхельд уже начал беспокоиться. С вашего позволения, – он оказался в седле позади Элис, тронул коня, – так мы доберемся быстрее…

…Некоторое время за столом на веранде царило вдумчивое молчание. Потом Варвара Степановна шевельнулась, кутаясь в ажурную шаль, и спросила негромко:

– А кто, простите, ваш отец, милая?

– Эндрю Ластхоп, – Элис сжала пальцами коленки, – он… наша семья очень богата и влиятельна. И… у отца есть несколько научных центров. Он финансирует разные исследовательские программы. Я не знаю, – она слегка улыбнулась, – это же всё страшно секретно. Мне с самого детства твердят про шпионаж, конкурентов, политику… Вы понимаете?

– Может быть, вам стоило бы позвонить домой? – Варвара Степановна смотрела с сочувствием, – я прекрасно знаю, как в вашем возрасте дорожат личной свободой, но, Элис, бывают ситуации, когда следует проявлять благоразумие, как бы это ни было неприятно. Я немножко знаю о промышленном шпионаже. Из детективов, конечно, но ведь и там не все выдумки. От людей, занимающихся этим, действительно можно ожидать чего угодно. Особенно, если речь идет о шпионаже на государственном уровне. Вы ведь понимаете, что ваша конспирация, желание избежать родительского надзора – что все это просто игра. Достаточно один раз воспользоваться кредитной картой…

– Но я не пользовалась! – Элис подалась вперед. – В том-то и дело! У меня… – она сбавила голос, сообразив, что говорит слишком громко, – у меня полная сумка наличных. Я обменяла деньги ещё в аэропорту.

– Я указала всего лишь на один способ, – резонно заметила Варвара Степановна, – самый доступный. Такой, какой пришел бы в голову даже дилетанту вроде меня или, вот, Курта.

Элис бросила взгляд на молодого человека, но тот сидел молча. Только плечами пожал, дескать, что тут скажешь, мать права.

– Кроме того, – продолжила госпожа Гюнхельд, – вы извините меня, Элис, но нельзя быть такой доверчивой. На месте меня или Курта мог оказаться кто угодно, да и нас вы знаете всего один день, а рассказали уже достаточно. От чего вас лечили? От синдрома патологического фантазирования, я права?

– Я не сумасшедшая! – тут же взвилась Элис, но вспомнила о приличиях и заставила себя успокоиться. – Это было в детстве. Давно.

– Ничего особенного, – Варвара Степановна приподняла ладонь. – Элис, у меня за двадцать лет работы было несколько учеников с тем же диагнозом. И все они оказались необычайно одаренными людьми. Творческими. Очень талантливыми. Я всего лишь хочу сказать, что вы наверняка легко внушаемы, и если предположить, что этот Драхен – гипнотизёр, ему не стоило труда выведать у вас все, что угодно. Да при том ещё и так, что вы ничего не заметили. В общем, милая моя девочка, с вашим характером, доверчивостью и наивностью наилучшим вариантом действительно было бы позвонить домой и попросить отца прислать вам… – она улыбнулась, – телохранителя, или как это у вас называется? Сопровождающего. Курт, что скажешь? Ты у нас представитель мыслящей молодежи.

– Где здесь телефон? – вместо ответа поинтересовался Курт.

– Ближайший, по которому можно позвонить за пределы Ауфбе – в гостинице.

– Элис, – Курт встал, подал руку матери, помогая подняться из плетеного креслица, – я провожу маму и заеду за вами, прокатимся до гостиницы. К чему откладывать?

– Сейчас?! – удивилась Элис. – Ночью?

С глубоким вздохом Курт покачал головой и ничего не сказал. Элис и сама сообразила. Виновато пожала плечами:

– Вылетело из головы.

– Немудрено, – пробормотал Курт, – пойдём, мам. Элис, я вернусь и помогу прибраться, а пока идите в дом. Прохладно на улице.

…Он не заехал, как обещал. Он зашел. Абсолютно бесшумно, не скрипнув ни единой половицей. Элис не слышала ничего вплоть до того момента, как Курт тронул ее за плечо.

Она взвизгнула от неожиданности и подскочила.

– Почему вы не заперли дверь? – спросил Курт. – Вместо меня мог прийти кто угодно.

Он как будто повзрослел всего за несколько часов. Утром Элис познакомилась с мальчишкой, своим ровесником, таким же студентом, как она сама, а сейчас перед ней было молодой и серьезный мужчина.

– Что случилось? – она выглянула в окно. – Вы без машины? Поедем на моей?

– Пойдём пешком, – ответил Курт. – Вовсе ни к чему, чтобы все собаки в городе знали, что вам или мне не спится ночью. Одевайтесь. Ночной Ауфбе – забавное зрелище, посмотрим, покажется ли он вам таким же.

Элис быстро надела свитер, накинула куртку. Несколько раз провела расчёской по волосам – мартышкин труд.

Снаружи ощутимо похолодало. Странно, ещё час назад было достаточно тепло, чтобы с комфортом пить вино на открытой веранде, а сейчас стало сыро, зябко. Элис застегнула куртку и сунула руки в карманы:

– Светло, как в городе, – она разглядывала яркие фонари. – Я думала, на ночь освещение выключают. Здесь же никто не ездит.

– Для того и не отключают, чтобы не ездили.

Курт шагал рядом с ней, поглядывал по сторонам. Ауфбе сиял как рождественская елка: фонари на обочинах, во дворах, на крышах, рядом с флюгерами, ярко освещённые витрины немногочисленных магазинчиков. Впереди электрическое зарево – площадь.

– Так что случилось, Курт? – нетерпеливо спросила Элис. – Вы что-то узнали?

– Практически ничего. Но убедился, что Ауфбе – очень странное место. Я не буду рассказывать вам всё, Элис, хорошо? Не сейчас. Скажу только, что местные жители, включая моих родственников… а, может быть, мои родственники в первую очередь… им что-то нужно от меня. Им – от меня. А этому Драхену – от вас. Версия насчет промышленного шпионажа всем была бы хороша, если б ваш приезд в Ауфбе не был чистой случайностью. Кроме того, я-то точно не сын магната, однако тоже оказался объектом излишнего внимания, – он фыркнул, мотнул головой. – Знаете, объяснить это на словах довольно сложно. Во всяком случае, пока. Элис, что вы надумали по поводу предложения Драхена? Что решили?

– Я не знаю, – удивилась Элис, – я, честно говоря… Курт, но вы же не думаете, что… не знаю.

– Ну, – подбодрил он, – продолжайте мысль.

– Я действительно не знаю, – Элис сбилась с шага. – вы же не думаете, что он… колдун.

– Нет, разумеется.

– Слава богу!

– Меня сегодня сводили в церковь. На экскурсию, если можно так выразиться. Мой родной дядя исполняет здесь обязанности пастора. И мне показалось, что в церкви я увидел кое-что любопытное. Не скажу, что именно, хочу, чтобы вы взглянули своими глазами. Вполне возможно, я ошибаюсь. Не побоитесь пойти ночью в храм?

– Нет, – удивилась Элис, – а должна?

– Да кто вас знает? Вон там, в ограде, есть калитка, пройдём через нее.

…Здание церкви первоверховных апостолов Петра и Павла было старинным. Даже, наверное, древним. Элис в архитектуре разбиралась слабо, ей просто казалось, что такая мощная, сложенная из толстого камня, больше похожая на крепость, чем на дом Божий постройка обязательно должна быть древней.

Они с Куртом прошли через калитку, миновали залитый светом двор, пересекли садик со статуями, крестами и фонтаном.

– Фамильное кладбище Гюнхельдов, – шепнул Курт, – всё семейство здесь. Кроме моего отца. Ну, и кроме живых, естественно.

– А почему шепотом? – так же тихо поинтересовалась Элис.

– Не знаю, – Курт скосил на нее глаз и улыбнулся, – атмосфера располагает.

В церковь вошли через неброскую заднюю дверь, и Курт остановился, давая Элис возможность оглядеться.

– Красиво, – сказала она, – я не так себе это представляла.

Тяжелый и могучий снаружи, внутри храм оказался пёстро и необыкновенно пышно украшен. Фрески на стенах, православные иконы в золотых и серебряных окладах, колонны, статуи святых. Мадонна, прижимая к груди Сына, с трогательной надеждой подняла глаза к расписному своду. Иисус страдал на кресте, искупая чужие грехи. Со всех сторон – крылья, нимбы, книги, воздетые для благословения руки…

– Что-то я не понимаю, Курт, – Элис оглядывалась по сторонам, – они здесь какой веры? Я не специалист, но, по-моему, это совершенно не сочетается. Католицизм, православие, Бог знает, что ещё – в одном храме!

– Вот именно, – тихо ответил Курт, – я тоже не специалист, но кое-что всё-таки знаю. У них за царскими вратами неугасимая лампада с живым огнем. Знаете, что это?

– Может быть и знаю, но под другим названием.

– Живой огонь добывается трением дерева о дерево. Старинный обычай, когда-то был распространен в России, считалось, что огонь добытый таким образом защищает от разной колдовской напасти, вроде чумы или болезней скота.

– Некоторые индейские племена тоже почитают такой огонь, – вспомнила Элис, – а что, здесь нет ветеринара?

– Есть, и не один, – Курт пожал плечами, – но на Ильинскую пятницу, тем не менее, обязательно устраивают праздник и добывают живой огонь, от которого затапливают камины, печи и заново затепляют лампады в храмах.

– Вы это хотели мне показать?

– Нет. Обратите внимание на мозаику на полу.

Элис опустила глаза, только сейчас заметив, что пол действительно мозаичный – разноцветные узоры терялись в окружающем пёстром великолепии.

– Абстракция какая-то, – она тщетно пыталась сложить цветные фрагменты в картинку.

– Пойдёмте, – Курт взял ее за локоть и повлёк за собой вдоль стены к алтарю, – встаньте здесь.

– Но сюда нельзя.

– Можно. Давайте-давайте, – он завел ее за алтарь, развернул лицом к молельному залу и раскрыл Царские врата: – Ну?

– Ох! – вырвалось у Элис, и она прижала ладонь к губам.

Мозаика на полу сложилась в человеческую фигуру.

Гордо выпрямившись, положив ладонь на эфес длинной сабли, вскинув голову, смотрел прямо ей в глаза хозяин обсидианового замка. Невилл из рода Дракона. Длинные волосы развевались над плечами, словно поднятые порывом ветра. В надменную улыбку сложились губы. Тускло переливался шелк роскошных одежд. В остроконечных ушах – украшенные самоцветами серьги. На пальцах – перстни. И когти. Чёрные, длинные и острые.

– Кто это, по-вашему? – спросил из-за плеча Курт.

– Драхен, – Элис не могла оторвать взгляда от карих с алыми бликами яростных очей принца, – это он, без сомнения. Господи, Курт, о чем я?!

Она отвернулась и словно прорвала невидимую пленку, возвратившись в реальный мир. Если бы Курт не поддержал, непременно упала бы.

– Вы понимаете, что это означает? Прихожане каждый день попирают ногами изображение своего врага. Символ ясный и очень простой. Кто их враг? Зло со Змеиного холма.

– Змей-под-Холмом, – серьезно поправил Курт, – Драхен означает «змей». Продолжайте.

– Я готова подумать, что это он и есть, – не очень веря в то, что это она делает такое странное предположение, произнесла Элис. – Разумеется, этого не может быть. Вы не подумайте, что я…

– А я и не думаю. Фантастические версии оставим на потом, но совсем отметать не будем. Мне кажется… – Курт запнулся, хмыкнул, – Пойдёмте на улицу, я терпеть не могу, когда на меня так смотрят.

– Как?

– Как этот.

– Да ладно! Кстати, а вы не проверяли, ещё откуда-нибудь его можно увидеть, или только из-за алтаря?

– Только отсюда. Вильям, это как раз мой дядя-пастор, объяснял, что об изображении не знает никто, кроме отправляющего службы священника. Да и тот встаёт за алтарь не каждый день. У них тут свой календарь праздников. Элис, а у Драхена уши нормальные?

– Понятия не имею, – перед дверью они, не сговариваясь, остановились и бросили последний взгляд на бессмысленную цветную россыпь мозаики, – вы же видели: у него волосы уложены так, что не разглядишь. А вот серьги утром были в точности такие же. Да, и знаете, заострённые кончики ушей – это просто генетическое отклонение. В Средневековье, правда, за такое можно было и на костёр попасть, но сейчас достаточно одной операции, чтобы всё исправить. Вы говорили, вам что-то кажется?

– Да. Не здесь. – Курт открыл дверь, и они вышли на улицу. – Знаете что, Элис, пойдёмте к нам или к вам, попьём чайку и все обсудим.

– Чай? – она слегка растерялась. – Курт, у меня нет чая. Может быть, кофе?

– Разберемся. Главное, чтобы горячий.

…Только на обратном пути Элис заметила, что в спящем городке стоит абсолютная, какая-то неестественная тишина. Ни одна собака не залаяла на чужаков, бродящих ночью по улице. Ни одна кошка не перебежала дорогу. Летучие мыши, правда, пищали, носясь между фонарями: в лучах белого света тучами толклись светлячки и ночные бабочки, а больше – ничего. Не мычали коровы, ни звука не издавали овцы, которых – Элис видела вечером – целое стадо прогнали на расположенный за городом скотный двор.

Зато, когда они с Куртом дошли до конца улицы, из близкого леса прилетела россыпь ночных голосов. Птиц на Змеином холме, по всему судя, водилось предостаточно.

Потом Элис варила кофе, а Курт, как и обещал, убрал остатки пиршества со стола на террасе и даже перемыл всю посуду. На чистенькой просторной кухне было уютно и безопасно. Пригодился и пирог. Поздний ужин после прогулки по холодным улицам пришёлся как нельзя кстати. Только молоко оказалось скисшим. Но молоко в кофе – не главное.

– Так вот, – Курт вилкой чертил невидимые узоры на столешнице, время от времени поглядывая на Элис, – о чем я начал говорить в церкви. Мне кажется, человек, которого вы встретили, так или иначе, знает о мозаике. Скорее всего, он видел её. И зачем-то взялся копировать Змея-под-Холмом. Получается у него, надо признать, достаточно убедительно. Я-то видел этого типа лишь мельком, но вы провели с ним гораздо больше времени и, тем не менее, узнали на мозаике безошибочно. Личность он, похоже, незаурядная. Может быть, в самом деле – артист, дрессировщик, гипнотизёр. В общем, ещё тот фрукт. С другой стороны, с другой не потому, что в противовес изложенному, а потому, что – с моей, мои многочисленные родственники относятся к легенде о Змее очень серьезно. При том что в иных вопросах они, как я успел понять, люди здравомыслящие, с более чем широким кругозором и далеко не суеверные. Мне, словно бы невзначай, раза три за сегодняшний день сообщили о некоем пророчестве, где говорится, что старший Гюнхельд уничтожит Змея-под-Холмом. Буквально там сказано: «сотрет память о нем, и никто из живых более не вспомнит о Змии-под-Холмом, чудище премерзостном». Старший, как выяснилось, это я и есть. И у меня такое впечатление, Элис, что родня всерьез надеется удержать меня в Ауфбе вплоть до исполнения пророчества, – Курт улыбнулся и положил вилку. – Вы понимаете? Мозаику мы с вами быстро сложили, просто взглянули с нужной точки и – ап! – получили картинку. А вот то, что происходит здесь, для меня пока ни во что не складывается. Зачем Драхену притворяться Змеем? Что ему нужно от вас? Как это связано с пророчеством Гюнхельдов, и… они, понимаете ли, представления не имеют о том, что на холме кто-то живет. Ну, пусть даже не на самом холме – где-то в окрестностях, всё равно этот Драхен фигура заметная. Однако же, нет. Никто его не видел. Никто о нем не слышал. Никто ничего не знает. А самое странное даже не это, – Курт стал серьезен. – Я не склонен к фантазиям, я даже в детстве не любил сказки, я практически не внушаем и, тем не менее, Элис, я видел то, чего не могу объяснить. Я видел, как достаточно высокий человек на большой лошади галопом ускакал в заросли, через которые и пешком-то не пройти. Я видел, как он проехал сквозь деревья.

– Там не было зарослей, – вмешалась Элис.

– И это я тоже понял, – кивнул Курт. – Для вас там был лес, даже без подлеска, чистый как парк. Элис, извините, если то, что я скажу, покажется вам грубостью… Я не знаю, как и от чего вас лечили, но у меня есть подозрение, что лечили напрасно. Нет-нет, я не к тому, что не вылечили. Мы с вами… как бы это сформулировать… вы не видите того, что вижу я, и наоборот, однако кто из нас видит то, что есть на самом деле, я не знаю. Очень может быть, что как раз вы.

– Я понимаю, – Элис напряженно улыбнулась, – я понимаю, что вы хотите смотреть с обеих точек зрения. Вам нужно, чтобы я, пользуясь словами Драхена, «поверила в сказку». Потому что в противном случае, мы с вами станем видеть одно и то же.

– Я ещё и беспокоюсь, – вставил Курт недовольно, – говорю же, этот тип чего-то хочет от вас.

– Угу, – Элис покачала чашкой с остатками кофе, – это само собой. Мне, мистер Гюнхельд, неясно другое: как это так вышло, что комсомолец и атеист, не любящий сказки, вдруг допускает хотя бы мысль о том, что на свете есть нечто, не укладывающееся в рамки материального мира?

– Я допускаю, – Курт чуть задумался перед тем, как ответить, – я допускаю, Элис, что рамки намного шире, чем принято считать. А уж как это вышло… Знаете, наука умеет много гитик. Советская же наука умеет гитик раз в десять больше. М? Я объясню вам, – пообещал он, – но не сейчас, ладно? Когда-нибудь.

ГЛАВА III. 2-Й ДЕНЬ ЛУНЫ

«Этот день благопpиятен для научных исследований, для размышлений и открытий. Благопpиятен этот день для разного рода и характера поездок, командировок, путешествий – недалеких и более дальних и длительных».

Вронский С. А., астролог.

«Бхут – вампир из Индии, обычно создаваемый из-за насильственной смерти индивидуума. Бхуты, найдены на кладбищах, или в тёмных пустых местах, помойках. Нападение одного из этих существ обычно заканчивалось серьезной болезнью или смертью».

«Сокровища человеческой мудрости» (библиотека Эйтлиайна).

Эйтлиайн

Глубокой ночью я отдал сэйдиур футляр с посланием для Владычицы. Я убил злосчастного пленника, чья кожа пошла на письмо, забрал его кровь и был настолько доволен и благостен, что даже позволил гонцам Сияющей уйти в Лаэр¹ через Зеркало Неба.

Не зная о том, какую чудесную посылку доставят своей госпоже, сэйдиур искренне благодарили меня за оказанную любезность. До замка они добирались почти полный день, и им совсем не улыбалось провести в седлах ещё и целую ночь, летя при этом во весь опор, чтобы успеть пройти через врата до рассвета.

Убедившись, что гости уехали, я отпустил свиту, взлетел на крышу замка и устроился между зубцами, дымя сигаретой.

Курт Гюнхельд с моей серебряноголовой Элис, скучно проводили время в бесплодных кухонных разговорах. Я не стал подслушивать. К чему? Ничего интересного эти двое не придумают, пока Элис не начнет видеть мир открытыми глазами.

Я глядел на запад. За горизонт. В белесое небо над туманной зубчатой полоской лесов. Принцу Тёмных Путей не позволено любоваться закатами и рассветами, но опасную и завлекательную игру со смертельными в эти часы солнечными лучами я люблю до умопомрачения. Сколько раз доставалось мне от батюшки за подобные забавы – не сосчитать, однако даже розги не отбили охоты до последних минут, до розовеющего неба на рассвете, до свернувшегося в оранжевый шар солнца на закате – смотреть. Ждать… чтобы за миг до того, как солнечный огонь охватит тело, исчезнуть в темноту, в надежные чёрные подземелья.

Это весело.

Интересно.

Страшно.

Вот и сегодня я дождался, пока небо на западе подернется алым, ещё несколько минут созерцал горизонт на востоке, гадая, как и всегда, какой же он всё-таки, рассвет? А потом ухнул сквозь камень вниз, вниз, вниз…

До спальни едва доковылял. Проклятая слабость: когда-нибудь я слишком увлекусь и просто не успею вовремя убраться с крыши.

* * *

Проснулся принц с привычным уже ощущением пережитого во сне кошмара. Эмиссар Сияющей-в-Небесах должен был, по примерным расчетам, появиться в ближайший час, и Невилл, от нервов, пренебрег даже утренней разминкой. Он накормил Госпожу Лейбкосунг и, держа мурлычущую кошку под мышкой, поднялся на стену.

Сегодня он облачился во все оттенки красного. Презрев приличествующие смертным бархат, шелка и батист, оделся, как подобает фейри. Ткань рубашки была соткана из нежного румянца девушки, получившей первый поцелуй, а на бордовые бриджи пошел последний хрип солдата с пробитым пулей горлом. Алому колету отдали свой цвет тюльпаны весенних прикаспийских степей, а из тёмно-багровой мути в глазах самоубийцы пошиты были туфли черного принца. Плащ из опиумных грез невесомо лежал на плечах, такой же тонкий и изысканный, как дым из трубки, которую курил Сын Дракона. Самые сильные человеческие страсти сжигал он в фарфоровой чашечке, лишив десятки людей, быть может, важнейших в их жизни переживаний.

Недвусмысленная демонстрация того, кому принадлежит всё в Тварном мире. Кто здесь не властелин, но хозяин. Представляющий Силу. Кто имеет право брать, что пожелает, и одаривать, исходя из собственных прихотей. И всё же, отбросив человеческое имя и человеческий образ, он не стал Наэйром из рода Дракона. Сейчас он был Эйтлиайном, Крылатым… И ему хотелось верить, что имя выбрано правильно.

Когда ясное золотое сияние разлилось над лесом у озера Скатхаун Спэйр, Эйтлиайн, в последний раз погладив кошку, отдал трубку слуге и направился вниз. Уж если он не поленился вчера лично встретить простых сэйдиур, не грех было выйти и к Гиалу.

Золотистое облако стремительно приближалось. Невидимое отсюда, от ворот, но ощутимое бьющейся в нем, подобно сердцу, прекрасной и светлой Силой.

Эйтлиайн повернулся лицом к густым зарослям, чувствуя, что начинает меняться, и удерживаясь от этого. Сила давила, прижимала к земле, одолевала… почти. Они были равны и вполне могли потягаться, но не в новолуние. Только не в новолуние! А потом гибкие ветви плакучих деревьев раздвинулись, открывая широкий душистый проход, и по этому зеленому коридору к замку вышел зверь.

Зверь был белым, почти светящимся. Белоснежным. С золотой, стекающей до земли гривой. Глаза газели серьезно и задумчиво смотрели на принца, напряженно застывшего у ворот. А над глазами, короткий и крепкий, завитый изящной спиралью, торчал перламутровый рог.

Узкая сухая голова приподнялась. Дрогнули изящно вырезанные ноздри. Мягко, не примяв травы, переступили точёные копыта, смертоносные в своей хрупкой завершенности.

Какое-то время они смотрели друг на друга. Единорог и Змей. Два воплощения двух Сил. Противоположных. Вечно враждующих и вечно связанных великим Законом. И Единорог был прекрасен лишь Свету присущими чистотой и ясностью, лишь Свету присущими мудростью и красотой. Но, гордый и надменный, стоящий в воротах своего замка, чёрный принц казался столь же прекрасным. И так же чужда была его красота всему человеческому, как и светлая красота его противника.

Волна бликов пробежала по белоснежному телу Единорога. Короткий выдох. Золотое облако растаяло, и перед Эйтлиайном встал высокий золотоволосый парень с пронзительными зелеными очами.

– Пусть темна будет ночь над тобой, Представляющий Силу!

Он помолчал и добавил совсем другим тоном:

– Ну, здравствуй, Крылатый.

Принц прикусил губу. Но всё-таки не выдержал – улыбнулся. Помедлил ещё мгновение, а потом они одновременно шагнули навстречу друг другу и крепко обнялись.

– Конь рогатый! – тепло произнес Сын Дракона.

– Змей подколодный, – медовым голосом пропел Единорог.

Заклятые друзья, обречённые ненавидеть друг друга, они были полководцами двух враждующих армий. Но на поле боя довелось им встретиться лишь однажды, и сражались они тогда на одной стороне. Так бывает: с начала времен длящаяся вражда может быть забыта, когда появляется общая угроза. Куда труднее бывает забыть о дружбе, родившейся в горниле боя.

«Хотя… – Эйтлиайн усмехнулся, разливая по кубкам хмельной нектар, – в нашей ситуации правильнее было бы говорить о купели. Горнилом там и не пахло».

Им многое нужно было сказать друг другу. Многое вспомнить. О многом узнать. Они молчали, любовались перламутровым сиянием нектара в хрустале. Пока, наконец, Гиал не спросил:

– И каково это, представлять Силу?

– Что, так заметно?

– Как ты изменился? Да, очень. Но только для тех, кто знал тебя иным. Таких осталось немного, а те, что есть, вряд ли явятся сюда, пока Сияющая не решит, что пришло время войны. Ты стал осторожнее, Крылатый. Насколько я понимаю, ты больше не будешь благодетельствовать Полуденный двор высочайшими визитами?

Эйтлиайн вместо ответа приподнял свой кубок – безмолвный тост в честь собеседника.

«Собутыльника».

– И соратника, – напомнил Единорог.

Насчет Полуденного двора он был абсолютно прав: сыну Дракона и в страшном сне не мог привидеться визит туда, высочайший или любой другой. Были времена… о, да, были и такие времена! – когда чёрный принц, достаточно могущественный, чтобы ничего не бояться, и достаточно беспечный, чтобы не заботиться о безопасности, выезжал на охоту в подвластные Владычице земли, а порой и появлялся при её дворе, от души наслаждаясь переполохом и ненавидящими взглядами со всех сторон. Тогда его жизнь была только его жизнью, а смерть доставила бы неприятности разве что близким.

Всё меняется.

– Я научился бояться.

– Да, – согласился Единорог, – власть налагает ответственность. Я так и не спросил у тебя тогда, на что похожа твоя сила?

– Ты спрашивал. Но это не моя сила. Я всего лишь представляю её. И похожа она на ручей. Чтобы черпать из этого ручья, – Эйтлиайн улыбнулся, – у меня есть замечательное, крупноячеистое решето. К чему эти вопросы, Гиал?

– Давно ты умер?

– Ещё интереснее! Я не умер. Меня убили. Если считать, как смертные, и не учитывать лакуны… четыреста восемьдесят девять лет пять месяцев и двенадцать дней назад, – несколько секунд он наблюдал за собеседником, насмешливо щурясь, – что, Гиал, привык жить вне времени?

– Четыреста восемьдесят девять лет, пять месяцев… ни о чем не говорит, – Гиал развел руками, – ты прав, я привык к безвременью. Это много или мало?

– В тридцать раз больше, чем я прожил… живым. Если не учитывать лакуны. Да что тебе с того?

– Хотелось бы знать, кто?

– Она умерла.

– Та девушка? – Гиал задумчиво поднял глаза, взгляд его стал глубоким и туманным. – Простушка, но она была чиста и невинна, и хорошо пела. Мне нравилось, как она поёт. Что же сталось с вами, Крылатый?

– Начать с того, что у неё было имя, – язвительно напомнил Эйтлиайн, – её звали Катериной, и была она вовсе не простушка, а боярская дочь. Помню, ты называл ее принцессой, оправдывая свои музыкальные пристрастия.

– Смертная, – Гиал пренебрежительно взмахнул изящной рукой, – мне нет больше дела до их титулов и родовитости. Но расскажи мне, как это вышло? Ты смеёшься сейчас, а ведь я помню – она любила тебя. И чистота её омрачилась было твоей темной силой, однако и в тебе появился тогда отблеск света. Да, конечно, я помню, – он задумчиво улыбался, – это долго было поводом для шуток. Говорили, что род Дракона тяготеет к смертным. Твой дед, твой отец, наконец, ты сам…

– А о прадеде у вас там не вспоминали?

– Не у нас, Крылатый, ты же знаешь, я далёк от народов Полудня почти так же, как от смертных. Не у нас. Но, говоря о твоем прадеде, не могу не напомнить, что и он полюбил Сияющую-в-Небесах, когда она пребывала в Тварном мире, заточённая в человеческую плоть. За что тебя убили?

– Хочется верить, что за идею, – Эйтлиайн подумал, – но очень может быть, что из-за денег. Мы с тобой выше подобных материй и никогда не понимали полезности золота, а между тем, семья Катерины была небогата. Да ещё, мне повезло оказаться единственным наследником отцовских земель. Всё это довольно сложно, – он помолчал, тряхнул головой. – Ты прав, мы накрепко связаны со смертными. Конечно, земли Тварного мира меня не интересовали, но кому тогда можно было это объяснить? Да и сейчас, если уж на то пошло? Сказать: нет-нет, уважаемые господа, оставьте подозрения, меня не интересуют ваши смешные игры, ибо я принц Тёмных Путей, я сын Дракона и в моих руках могущество, превосходящее совокупную власть всех земных владык? Это было бы забавно.

– Значит, тебя убили либо за то, что ты человек, либо как раз за то, что ты – фейри, – Гиал, не дожидаясь, пока это сделает хозяин, долил кубки нектаром. – Ты что же, признался ей? Катерине?

– Отчасти… Но и того, что рассказывали об отце, более чем достаточно. Все было сделано по правилам, как положено, когда убиваешь колдуна.

– О… – растерянно вырвалось у Гиала, – я знаю как. Я слышал о подобном. Прости, Крылатый, что пробудил в тебе горькую память.

– Это было пятьсот лет назад, – терпеливо напомнил Эйтлиайн, – настолько давно, что я уже если и захочу – не вспомню. А, восстав из мёртвых, – он рассмеялся, – я отомстил ужаснейшим образом, прямо-таки в лучших семейных традициях. Так что теперь и вовсе не о чем говорить.

– Мне просто хотелось знать, как шла здесь жизнь, пока меня не было. Я полагал, что в твоем доме появилась госпожа, и мне интересно было, что победило в тебе: свет любви или тьма, свойственная твоей природе. А вместо этого я узнаю о твоей смерти, о том, что та, которая казалась невинной и чистой, как цветок шиповника, стала предательницей и убийцей, тебя же вижу осторожным настолько, что даже во мне ожидаешь ты увидеть врага.

– Скажи ещё, что тьма, омрачившая чистоту несчастной Катерины – мои злые происки, и что я сам толкнул ее на путь предательства.

– Вижу, ты думал об этом.

– Я шучу, Гиал!

– Воистину, рада была бы ослепительная Владычица Полудня, узнай она о том, как ты шутишь теперь, мой крылатый друг.

– Что ж, расскажи ей об этом, когда вернешься, мне не жалко, пусть радуется. Так что с этой сиогэйли? Из-за чего переполох, и что известно о ней Владычице? А главное, откуда? Или кто-то из полуденных шлялся в окрестностях замка?

Несколько мгновений Гиал в замешательстве смотрел на собеседника. Потом удивленно рассмеялся, будто рассыпались золотые искры:

– Так ты поверил? Поверил Сияющей, но не доверяешь мне? Владычице нет дела до этой бродяжки, Крылатый, точно так же, как нет ей дела до того, что мы когда-то сражались вместе, и до того, что не годится предлагать Единорогу шпионить в чью бы то ни было пользу. Она хочет войны и мечтает о победе, слишком добрая и нежная, чтобы сделать хоть шаг в этом направлении, а потому ожидает чуда и помощи с любой стороны.

– Даже с твоей?

– Сарказм неуместен. Я не друг ей, не слуга и не дознатчик, и пришел сюда не потому, что Владычица просила об этом. Я пришел из-за тебя, Крылатый. Ты никудышный враг, зато друг верный и надежный, и мне не хотелось бы увидеть тебя в беде, а казалось, что это возможно. Что Сияющей достаточно лишь дождаться, пока ты окончательно лишишься Силы.

– Как?! – Эйтлиайн вздрогнул от неожиданности: – Что значит окончательно?

– Тьма истекает из мира, – невозмутимо объяснил Гиал, – и мы чувствуем это, слышим ее ток. Скажи, чем отличается Властелин от того, кто представляет Силу?

– Властелин – источник Силы.

– Верно. И его больше нет. А ты, порождение Мрака, со своим решетом, привык к вечному бегу ручья, и даже не думаешь о том, что ручей может иссякнуть. Это и к лучшему, – Гиал рассеянно дотянулся до кувшина, покачал им, вслушиваясь в бульканье, и разлил по кубкам остатки нектара, – не думаешь и не думай. Когда Тьма уйдет, мир станет лучше. Я волновался о тебе, о том, что сделает с тобой Владычица, когда ты ослабеешь. Знаешь ведь: она ненавидит весь ваш род, и у неё есть на то основания. Тем отраднее видеть мне, что ты не слабеешь, а меняешься и, следовательно, сможешь защитить себя, даже когда ручей, из которого ты давным-давно не черпал, станет иссохшим руслом.

– Тьма истекает из мира? – повторил Эйтлиайн, пропустив мимо ушей все прочие рассуждения. – Истекает?! Покидает мир, ты хочешь сказать? Куда она девается?

– Скорее всего, Крылатый (и если бы ты слушал внимательно, ты понял бы это) скорее всего, она просто… заканчивается. Но что тебе в том? Эта Сила никогда не была твоей. А вот природа твоего нынешнего могущества непонятна и представляет для меня интерес. Ты скрываешь его даже от меня, но, – Гиал качнул златовласой головой, – слишком велика эта мощь, чтобы я не увидел ее.

– Не понимаю, – пробормотал Эйтлиайн.

– Правда?

– Правда. Разве это важно? Гиал, то, что ты рассказал… мне нужно подумать. Обо всём. Разобраться.

– Я помогу.

– Да. Спасибо.

Давно и далеко…

Ее звали Катерина. И у него тоже было имя, данное при крещении, и он был старшим сыном князя. В летописях напишут потом: «прижитый от какой-то девки…», и будь он человеком, худо пришлось бы тем летописцам.

А так… Он не знал своей матери – это правда, но она была – амсэйр, одной из сумеречных Владычиц времен года, фейри достаточно могущественной, чтобы отец счел ее достойной родить ему сына и наследника. «Какой-то девкой» стала, скорее уж, законная жена князя, принцесса. Впрочем, он, старший, по-своему любил и мачеху, и двух своих братьев-полукровок.

А её звали Катерина.

В тот год, прожитый им исключительно в Тварном мире, произошло слишком много событий. И река времени едва не повернула вспять, когда он снова и снова проходил по ней назад, в недалекое прошлое, пытаясь предотвратить смерть отца. Потом было бегство, была человеческая грызня за власть, и он – лишний – казался людям то слишком опасным, чтобы позволять ему жить, то слишком жалким. Убить, чтоб не позорил великую семью. Чтоб не позорил великого отца, имя которого стали обливать грязью ещё при жизни.

Но, нет, сначала все было не так.

Мальчик родился в семье князя. Бастард. О его матери рассказывали, что она упырица – ведьма, приворожившая князя, но так и не сумевшая увести его под венец. Рассказывали, будто когда она поведала господину о том, что носит его первенца, князь приказал распороть ей живот, так хотелось ему поскорее узнать, мальчик там или девочка.

В действительности же, фея, вынужденная делить ложе с подменышем, не могла сама избавиться от плода – тяжёлая Тварная плоть внутри её тела терзала и мучила, и князь, признательный за всё, что сделала для него наложница, освободил её от страданий.

Кто скажет теперь, в чем заключался договор, скрепивший противоестественный союз сиогэйли и женщины Волшебного народа? Знала ли она о том, что её ребенку уготована необычная и печальная участь, что судьба его взвешена и предрешена на сотни человеческих лет вперед? Или известно было только то, что первый сын подменыша не должен быть смеском, чистое волшебство должно течь в его жилах? Гордилась она оказанной ей честью? Хотелось бы думать, что да, его матери льстило оказаться единственной достойной из множества других. Никогда больше не дала она знать о себе, ни разу не поинтересовалась сыном, но фейри неведомы родственные чувства, а судьба принца, на которого со страхом и надеждой взирали все племена от Полудня до Полуночи, каждый шаг его, каждый прожитый день был на виду. Князь-подменыш гордился сыном, дед-Владыка, гордился внуком, и они не считали нужным скрывать его от фейри.

Его прятали от людей.

* * *

Курт взялся за дело с обстоятельностью человека, предпочитающего получать за свою работу отличные оценки. Да и то сказать, предстоящее дело пока не слишком отличалось от привычных семинаров. В жизни людей происходит столько событий, кажущихся мистическими, что преподавателям даже придумывать ничего не приходилось. И в порядке вещей были задания, начинающиеся чем-то вроде: «В поселке городского типа N произошел ряд утоплений, приписываемых местному водяному…» Порой даже обидно было, следуя логике, в правильном порядке составляя известные факты, доискиваться до истинной подоплеки событий, и выяснять, что водяной ну совершенно ни при чем, а «при чем» цистерна спирта, спрятанная каким-то гадом на острове посреди N-ского озера.

Правда, столкнувшись с подобной ситуацией на практике, Курт решил, что естественные объяснения сверхъестественных происшествий всё же предпочтительнее.

Для начала он нарисовал схему, где наглядно изобразил предполагаемые сферы интересов Драхена и семьи Гюнхельдов, и попытался увидеть точки пересечения. Если бы не Элис, втянутая в эту же головоломку, всё объяснялось довольно просто: мистификацией городского масштаба, с целью заставить Курта задержаться в Ауфбе. Убедить его в том, что Змей-под-Холмом не вымысел и не суеверия, и воззвать к чувству ответственности: твоя, де, обязанность привести пророчество к исполнению, так неужели же ты бросишь нас тут на съедение чёртовой силе.

Строго говоря, в это объяснение и Элис можно было бы уложить без особых погрешностей: что мешало Гюнхельдам слегка подкорректировать планы, выяснив, что Курт приехал не один, и что он заинтересовался красивой туристкой? Влиять на человека куда проще, когда действуешь опосредованно – через друзей, родственников, или через девушку, которая ему симпатична.

Но Курт простым объяснениям не поверил и, минут десять так и этак повертев свою схему, скомкал бумагу и сжёг в камине. Не складывалось. Насколько он успел понять, никто из Гюнхельдов, а скорее всего вообще никто из жителей Ауфбе не стал бы шутить подобным образом с тем, что обреталось под холмом. Или на холме? А кроме того, глазам-то своим он верил и сумасшедшим не был, увиденное же глазами не поддавалось пока никаким объяснениям.

Впрочем, выяснение этих странных моментов Курт с тяжелым сердцем, но всё-таки предоставил Элис. Он беспокоился за неё, однако не настолько, чтобы отказаться от возможности наблюдать за Драхеном сразу с двух позиций.

Себе же Курт оставил работу с населением: беседы, вопросы, вообще выяснение личности Драхена и того, какое отношение этот человек имеет к мозаике в церкви. В современном мире – это Курт знал совершенно точно – очень трудно, почти невозможно обойтись без контактов с окружающими людьми. Особенно в маленьких городках. Значит, что? Значит, очень может быть, что кто-то из местных обеспечивает Драхена всем необходимым.

Кем бы ни был тот, он нуждался в воде и пище, в одежде и крыше над головой. А уж сколько всего нужно, чтобы содержать в порядке лошадь! Судя по цветущему виду Драхена и его коня, в тот единственный раз, когда Курт наблюдал их, оба чувствовали себя замечательно, и вряд ли испытывали лишения. Даже если предположить, что обитатель Змеиного холма упырь или эльф, или ещё какой-нибудь нечистый, он все равно, ну хотя бы кровь пить должен. А подобные выходки не проходят незамеченными.

Если предположить, что Драхен и впрямь сверхъестественное существо, то больше всего, судя по описанию Элис и по тому, что видел сам Курт, он походил на Ганконера – эльфа, являющегося забредающим в лес красивым девственницам.

Вот интересно, Элис, она как в этом смысле?… Хм, и ведь не спросишь.

У Ганконера черные сверкающие глаза и ласковый голос, он необыкновенно красив, и считается, что даже те, кто узнаёт его, не могут устоять перед эльфийскими чарами.

«Той, которая встретит Ганконера, вскоре придется соткать себе саван». Меньше всего хотелось бы столкнуться здесь с этакой тварью. Убить его нельзя. Вроде бы можно изгнать, но для этого придется приложить немало усилий. Если на холме обосновался Ганконер, значит Курт втянул Элис в большие неприятности. Имеет ли он на это право? По уставу – нет. Прямое или косвенное привлечение гражданских лиц к работе строго запрещено. Но даже при встрече с чёрным эльфом девушки умирают далеко не сразу, а другой возможности получить информацию, хотя бы проверить свою версию, может и не представиться.

Придётся рискнуть.

На семинарах учили главному: в любой, самой фантасмагорической истории сначала нужно искать рациональное зерно.

И оно всегда находилось.

Курт прекрасно знал, что в будущем предстоит ему искать решения задач в областях исключительно сверхъестественных, и не только на семинарах, но здесь и сейчас… хотелось бы, чтоб все оказалось просто глупой шуткой.

Поиски свои Курт начал с церкви. С дядюшки Вильяма. Кому, как не пастору знать о своих прихожанах.

– Решил познакомиться с подданными? – одобрительно поинтересовался дядя Вильям. – Разумно, Курт, весьма разумно. Твое возвращение всех взбудоражило, слухи ходят самые противоречивые. Говорят и о том, что ты немедленно, буквально через несколько дней намерен вернуться в Россию; и о том, что в самое ближайшее время Змею-под-Холмом будет дан решительный бой. Ну и о том, разумеется, что ты, как только вникнешь в положение дел, возьмешь управление городом на себя.

Правильно истолковав выражение лица Курта, пастор Вильям сочувственно вздохнул и как можно убедительнее посоветовал:

– Постарайся понять этих людей, племянник. Они в нелегком положении, на переднем крае борьбы со Злом, да при том, если мы, Гюнхельды, выбрали эту участь добровольно, остальные жители Ауфбе оказались втянуты в войну просто силою обстоятельств. И с тех давних пор они во всем полагаются на нас.

– Но я-то тут при чем?

– Строго говоря, – согласился дядя Вильям, – да, ты ни при чем. Ты родился и вырос в таких условиях, когда сама мысль о том, чтобы получить в единоличное распоряжение жизни тысяч людей кажется нелепой. Однако в Ауфбе очень мало интересуются даже делами соседних городов, не говоря уже о других странах, и вряд ли поймут тебя правильно. Посему, коль уж ты решил узнать нас поближе, не удивляйся, если столкнешься с отношением к тебе, как к хозяину всей этой земли.

Новый статус оказался настолько непривычным, что Курт не выдержал, полюбопытствовал:

– И что я должен делать?

– Ты имеешь в виду, что говорить людям? Или в чем заключаются твои обязанности? – уточнил дядя Вильям. – Говорить можешь все, что угодно, однако постарайся обойтись без нападок на наш… социальный строй – кажется, это так называется. А обязанностей у тебя довольно много. Перечислить их все, боюсь, сразу и не получится. Ну вот, хотя бы для примера: в Ауфбе этой весной пятьдесят два учащихся закончили школу. Из них двадцать два – юноши, и тебе следовало бы решить, куда они отправятся продолжать обучение.

Курт открыл было рот и закрыл, увидев, что пастор ещё не закончил.

– Конечно, ты не можешь принимать решение, не вникнув в дела, – продолжал дядя Вильям: – Нам нужен новый агроном, нужны два ветеринара, церковной больнице необходимы специалисты, умеющие работать с новой медицинской техникой, а церковные архивы нуждаются в архивариусе. У меня просто руки не доходят заниматься сразу всем: и бумагами, и записями в приходской книге, и прихожанами. Таким образом, Курт, твоей задачей было бы определить, кого из юношей и куда отправлять на учебу, вникнуть в их собственные предпочтения, и – самое сложное – убедить в том, что не так страшен мир за пределами Ауфбе, как им, возможно, представляется. Конечно, сатана не дремлет там, но и не настолько уж силен Враг, чтобы уловить в свои сети истинно чистые души. Ты хочешь что-то спросить?

Курт молча кивнул. В голове была такая сумятица, что и сформулировать вопрос не получалось. В конце концов он выговорил:

– А сами-то они что же?

– Сами они предпочли бы носу не казать за пределы Ауфбе. Все внешние сношения, если ты ещё не знаешь, тоже лежат на семье Гюнхельдов, и, надо сказать, отнимают значительную часть времени и сил. А у нас здесь опасно, конечно же, более чем опасно, но опасность эта угрожает телу, душа же пребывает в покое и мире. В Ауфбе нет соблазнов, кроме разве что телевидения, но, Бог милует, и бесовские игрища, которые демонстрируют нам по этому, воистину адову изобретению, не искушают никого из молодежи. Мы здесь, Курт, даже танцев не терпим. И не поём ничего, кроме псалмов. Твоей матушке это казалось очень странным, даже, наверное, не совсем естественным, но она поняла, постарайся понять и ты: только чистота наших душ и помыслов позволяет надеяться на то, что Змей-под-Холмом не вырвется в мир. А поблажки телу в ущерб душе – это возможность для Врага хоть на волос, а потеснить нашу оборону. Да, – дядя Вильгельм помолчал, – возвращаясь же к нашим будущим студентам, тут вступает в силу ещё одна сторона нашей жизни. Сторона немаловажная: деньги. Жители Ауфбе, пусть и косвенно, с нашей помощью, но всё-таки ведут дела с внешним миром. Кое-чем владеют, кое-чем торгуют… в совокупности суммы набираются немалые. И девять десятых от этих сумм в наших руках. В руках семьи Гюнхельдов, а значит – в твоих. Ты понимаешь, конечно, что деньги эти без дела не лежат, на них благоустраивается город, учатся наши дети, снабжаются всем необходимым муниципальные учреждения и так далее, и тому подобное – не мне объяснять: ты вырос в похожем обществе. А теперь скажи мне, Курт, кто, как ты считаешь, вправе распоряжаться всем этим?

– Городской совет, – не задумываясь, ответил Курт, – выборные лица.

– То есть, опять-таки, Гюнхельды. В условиях Ауфбе иначе просто не может быть. Но насколько я знаю подобные советы, в них всё равно есть кто-то старший, чей голос равен, скажем, двум голосам остальных членов совета. Как выбирается этот старший, Курт?

– Голосованием, – Курт уже понял к чему клонит дядюшка. Невелика премудрость: – Либо всенародным, либо – членов совета.

– В обоих случаях выбрали бы тебя. Ты понимаешь, о чём я?

– О том, что закоснели вы здесь основательно, – не удержался Курт.

– Да, возможно, – согласился дядя Вильям, – но ещё и о том, что даже в рамки твоих коммунистических представлений о жизни Ауфбе вполне укладывается.

В рамки «коммунистических» представлений Ауфбе, разумеется, не укладывался никоим образом. Хотя бы потому, что у власти в нем был не Совмин, и даже не коммунистическая партия, а… На этом месте Курт придержал веселый разбег мыслей. Он, конечно, не был коммунистом. Пока что. Ему вступление в партию предстояло лет через пять, ну, может быть, если повезет отличиться – сразу по окончании учебы. Дело-то не в этом. Дело в том, что в Ауфбе, значит, у власти был сейчас комсомол.

– Вот замутили черти! – пробормотал Курт на русском. – Пойду я, – он взглянул на улыбающегося дядюшку, – в народ.

– Ты как-нибудь выбери время, расскажи мне об этом новом изобретении – электронно-вычислительных машинах. Правда ли, что они умеют работать с документами и картотеками? А сейчас ступай, ступай. Дел у тебя много.

…Много – это мягко сказано. Разговоры с людьми требуют времени, особенно, если ты приступаешь к ним, будучи уверен в том, что никто из этих людей и близко не станет иметь дело с типами вроде Драхена. И всё же полагаться только лишь на слова пастора было нельзя. Пришлось, отбросив сомнения, продолжать начатое, для того только лишь, чтобы получить вполне ожидаемый ноль на выходе и в который раз вспомнить о пресловутом водяном. Всё шло к тому, что загадка Ауфбе не разрешается цистерной спирта.

Хотя побывать на острове посреди здешнего озера очень стоило. Элис можно понять, она испугалась, и Курт, наверное, испугался бы тоже, но интересно, неужели Драхен и впрямь сумел бы внушить ей, что сделал лодку из лепестка кувшинки? Это вам не погружение в транс с помощью блестящего камушка, тут работа посерьёзней.

Как он успел понять, сами горожане озеро своим не считали, недолюбливали его и побаивались, нисколько этого не стесняясь. Для них было естественным такое, что Курту казалось, мягко говоря, неловким. Двадцатый век перевалил за середину, а здесь следовали суевериям, зародившимся четыреста с лишним лет назад. Не ходить к реке в одиночку – заманят духи. Не ходить без нужды к озеру – защекочут русалки. Не забредать далеко в лес – затанцуют феи. Правы горожане, ох как правы, но откуда бы им это знать? Информация о нечисти не подлежит разглашению, а на то, чтобы защищать обывателей, есть специалисты.

Змеиный холм был пограничной высотой между людьми и всем, что враждебно людям. За холмом и озеро, и лес, и что-то, может быть, за лесом. Хотя, что там может быть, кроме других деревень? Ну, Ораниенбург километрах в пятнадцати на северо-запад. Цивилизация. И в самом её сердце этакая дикость. Не на пустом же месте. А откуда тогда?

За день Курт обошел весь город, спланированный на загляденье несложно: четыре главные улицы, с центром на Соборной площади, а между ними ровные и зелёные переулки. Если смотреть сверху, должно быть похоже на крест с расходящимися от крестовины концентрическими кругами. Тоже символика – не без того.

Собственно, за день Ауфбе можно было бы обойти раза четыре, это если не спешить, читать расклеенные на тумбах анонсы собраний двух городских клубов и афиши благотворительных детских спектаклей. Здесь не пели и не танцевали – что правда, то правда, но зато с удовольствием устраивали представления на библейские темы, дискутировали о том, благо или зло технический прогресс, обсуждали новости и просто веселились: праздновали Пивной день, собирались на чаепития, на чтения стихов, на репетиции псалмопевцев. Нескучно жили. По-своему, конечно. Диковатые люди, однако Курт знавал немало деревень в родном Подмосковье, где жизнь была куда как беднее. Кино по вечерам, телевизор, да танцы в выходные. Он с трудом представлял себе, как сельская интеллигенция, агрономы и учителя, за одним столом с дояркой или птичницей будут обсуждать темы, по большому счету ни тех, ни других не задевающие.

В Ауфбе был отличный стадион, два крытых бассейна – в них купались и летом, и в дни полнолуния, когда особенно опасны становились прогулки к реке. В Ауфбе были своя электростанция, огромная библиотека, прекрасно оборудованные скотобойня и мясокомбинат. Идеальный город, город-игрушка, и с любой его точки, стоило поднять взгляд, можно было увидеть над крышами кресты какой-нибудь из пяти церквей.

Пять храмов – по одному на каждый район, и один – кафедральный? – в центре, на площади. Собор первоверховных апостолов Петра и Павла. Курт сразу сократил его до Петропавловского, и пастор Вильям только плечами пожал: «так тоже можно, но это по-русски».

Ещё здесь был парк. Старый. Красивый и ухоженный. С деревьями всех мыслимых пород и даже с пальмами в оранжерее. В парке, разумеется, аттракционы, мамы с детишками, подростки на велосипедах и роликовых коньках, и смотровая вышка. Довольно неожиданная, поскольку элементарная логика требовала установить эту башенку на Змеином холме – самой высокой точке Ауфбе, а никак не внизу, там, где упомянутый холм наверняка загораживал обзор.

Курт прогулялся по парку – с ним здоровались, он отвечал, возвращал улыбки. Что за город?! Ему искренне рады здесь, его все здесь знают, и снова появляется чувство, будто вернулся домой. Разговаривать с людьми легко, как нигде, и знание, что собеседники не лгут ни единым словом, даже слегка смущает. Как это? Разве могут люди не врать? Ну, хоть чуточку?

Он вернулся домой, когда зазвенели колокола, собирая прихожан к вечерней службе. Хотелось увидеть Элис, но рассказать ей было пока нечего, за исключением фантастических баек.

Или не фантастических. Элис назвала бы их сказочными, фольклорными, и кто знает, какое из определений более верно?

В Ауфбе ничего не знали о войнах. О двух последних мировых войнах. Точнее, конечно же, знали, но только понаслышке. Насчет Первой мировой Курт ещё мог найти объяснения: ну, в конце концов, может быть, в те времена, до повсеместного внедрения радио, в Ауфбе война и не добралась.

Это в самом-то центре страны? В тридцати километрах от Берлина?

Убогие объяснения. Но по поводу Второй мировой не было и таких.

А война была. Именно здесь. Это здесь она прогрохотала бомбами и снарядами, прошла колоннами грузовиков, прогремела моторами танков и самолетов, рассыпалась очередями выстрелов, листовками и минометными обстрелами. Война должна была стереть с лица земли старинный городок, оказавшийся на пути наступающих армий. Но в Ауфбе на вопросы о ней лишь пожимали плечами: да было что-то, лет двадцать тому. Нет, мы не видели. Не слышали. Не знаем. Нет, из наших никто не воевал. Война – это грех. Человекоубийство. Господин Роберт, упокой Господи его душу, тот, говорят, воевал. Но он – Гюнхельд, ему виднее.

Хозяйка же «Дюжины грешников», Агата Цовель, поведала, что это было похоже на кино. В нескольких десятках метров от гостиничной ограды горела земля, взрывались машины и гибли люди. Самолеты летали, и с крестами на крыльях, и – со звездами, всякие. Но всё это в полной тишине, и уж, конечно, ни один осколочек от многочисленных взрывов не упал на землю, принадлежащую Змею-под-Холмом. Это Курт так решил, что земля принадлежит Змею. Фрау Цовель полагала иначе.

– Господь нас хранит, – без тени сомнения объяснила она. – Вы бы, господин Гюнхельд, не тому удивлялись, что мирские дела до нас не касаются, а поинтересовались, отчего это молоко по всему городу второй день скисает. И тесто у меня опять не взошло. Это я шучу так, конечно. Вы, говорят, в нечистую силу вовсе не верите. Но только, простите, что лезу с советами, если задумаете вы Змея извести, поверить все равно придется.

И солнечный свет играл здесь в странные игры: с какой бы стороны Змеиного холма ни светило солнце, на Ауфбе всё равно падала густая тень. Физик, возможно, нашел бы объяснения этому странному явлению, но Курт-то не был физиком, а знаний, полученных в школе, явно недоставало для построения хоть сколько-нибудь непротиворечивых предположений.

Именно мысль о физиках навела на другую, весьма, как показалось Курту, здравую: а почему бы не подключить к делу других специалистов?

Вот и повод, кстати, заскочить в гости к Элис. Если все равно ехать на почту, так надо спросить, может быть, и Элис хочет куда-нибудь позвонить или отправить телеграмму, или просто прогуляться, поглазеть на окрестности?

* * *

Элис глазела на окрестности с полудня. С Куртом они просидели вчера до трёх часов ночи, а в четыре зазвенели колокола, и пришлось проснуться. Оглушающее гудение слышно было даже в ванной, сквозь каменные стены, сквозь шум воды. Облака горячего пара покачивались в такт гулким ударам.

Но в холодильнике нашелся яблочный сок, а старательно пережевывая залитые молоком овсяные хлопья, Элис, поглощенная процессом, уже и думать забыла о колоколах и головной боли. Не до мигрени, когда так приходится работать челюстями.

Ей было чуточку тревожно. Не страшно, а именно тревожно. Предстоящий день обещал быть интересным, возможно, даже слишком интересным для не очень-то устойчивой психики наследницы Ластхоп, и, вопреки всем свободолюбивым заявлениям, вопреки стремлению быть независимой, Элис очень хотелось сейчас, чтобы мама или отец оказались рядом. Чтобы можно было посоветоваться. Родители, они хоть и закосневшие, а всё же многое понимают.

И наверняка отсоветовали бы связываться с загадками Змеиного холма.

Ну и пусть. Пусть бы отсоветовали. Элис прекрасно знала, что, выслушав родителей, сделала бы по-своему. Этим утром ей просто хотелось убедиться, что рядом есть кто-то более взрослый и умный. Ну да, к кому в случае чего можно прибежать и повиниться: вот я вас не послушалась, и видите, что вышло. Помогите, а?

Она выглянула в окно. В сад, где с утра пахло свежестью и как будто росой. Прошла в гостиную и через другие окна поглядела на улицу. Пусто. Свежо. Может быть, позвонить матери Курта?

…На Змеиный холм ни одного окна не выходило. И забор там, со стороны пустыря, был сплошным, совсем не то, что веселенький штакетник, отделявший сад от улицы. Небо-то какое чистое! Днем наверняка будет жарко. А замок сейчас сияет под солнцем, и флаг с драконом развевается на ветру. Там, над черной зубчатой крышей, ветер дует всегда. Даже когда в городе под холмом листья становятся серыми от духоты.

И всё-таки она тянула время до полудня.

Зачем? Почему? Об этом даже не задумывалась. И, конечно, не могла представить себе, что хозяин замка на холме думает о ней в эти часы, что уже сейчас начала сплетаться тесьма событий, в которых судьбы её и чёрного принца должны составить единый узор. Элис просто не спешила подняться на холм. Невилл просто не мог принять ее сейчас. И Гиал, сияющий зверь, просто обмолвился о том, что «бродяжка» ни для кого не представляет интереса. Пока всё было просто.

Яблоневый сад. Утро. Роса на траве.

Вчера, пока Элис выслушивала наставления фрау Хегель, пока разбирала вещи, осматривала дом, да стряпала пирог в допотопной духовке, на то, чтобы побродить в саду не нашлось времени. Зато сегодня этому можно было посвятить хоть весь день, уж несколько-то часов – обязательно.

Элис видала самые разнообразные сады и парки, и конечно яблоневый сад семьи Хегель не мог сравниться с садом в поместье Ластхоп, в котором дипломированные садовники трудились с любовью и вдохновением, сродни скульпторам или художникам, однако и здесь было…

«Хорошо», – подыскала Элис подходящее слово. Как в книжках про детство. Про Тома Сойера или Дугласа Сполдинга. Сама Элис никогда не видела той жизни, какую описывали в этих книгах. Не пришлось ей ни одного лета провести в «маленьком американском городке». Не довелось побегать босиком по растрескавшимся, заросшим травой тротуарам, посидеть на веранде, когда темнеет, слушая разговоры взрослых и скрип подвешенных к потолку качелей; никогда не залезала она на деревья, чтобы издалека, с другими мальчишками и девчонками поглядеть, что за фильмы показывают взрослым ночью в драйв-ине².

Зато каждое лето папа на два месяца забирал её с собой на ранчо. Иногда – только её, иногда собиралась большая компания из всех друзей-подружек Элис. Там тоже было здорово. Там, наверное, даже лучше было, чем в книжках. Лошади, огромные, как слоны, и добрые, как карусельные лошадки, звонкая земля под копытами, далекий-далекий горизонт, пахнущая дымом и очень вкусная еда. Москиты, большие, как стрекозы. Озера, маленькие, как лужи. И мама, приезжающая по выходным, такая непривычная в клетчатой рубашке, в ярко-алом шейном платке, с волосами, забранными под широкополую шляпу. Мама, пахнущая духами. С безупречным маникюром. Никогда не забывающая подкрасить кончики ресниц и выщипать брови.

Каждый год, каждое лето два месяца восхитительных каникул. Элис не любила вестерны: там часто убивали лошадей. И удивлялась, почему у лошадей нет крыльев, ведь они стали бы ещё прекрасней, если б умели летать.

Ей о многом тогда мечталось. Так что родители, в конце концов, стали беспокоиться. Как выяснилось – не напрасно.

Но ведь её вылечили. Вылечили навсегда. Теперь ей твердо известно, где должны заканчиваться фантазии. И неужели она всерьез собирается рискнуть хрупким равновесием между здравым смыслом и воображением?

Элис встрепенулась, оглядываясь. Вот сад. Приземистые, с широкими кронами, яблони. Дорожки засыпаны гравием, под деревьями темно-зеленая, густая трава, а на клумбах, разбросанных тут и там, цветники, и каждый окаймлен крохотными бархатными гвоздиками. Фрау Хегель сказала, что будет приходить дважды в неделю, чтобы ухаживать за цветами. И просила под вечер, если день будет жарким, включать поливальные установки. Какая обычная жизнь, но никогда раньше так пожить не доводилось. За тем вон маленьким столиком, в окружении сиреневых кустов, наверное, очень хорошо читать. Или работать. За лето нужно страшно много прочесть, и это, не считая тех книг, которые просил проштудировать папа. Он хочет, чтобы Элис разбиралась не только в сказках. Других-то наследников нет. Да если бы и были, уж папа-то знает наверняка: дочка у него умница, за что ни возьмется – всё сделает.

Ну, надо же, с какой любовью думаешь о родителях, когда они далеко!

Было жарко. Элис и не заметила, как растаяла утренняя зябкость. Солнце почти поднялось в зенит, и под яблонями лежала густая уютная тень. Можно было хоть весь день проваляться здесь, на травке, запасшись бутербродами и листая книжку. А можно было подняться, наконец, на Змеиный холм. Всё – сказки. Вымысел или ловкость рук, или обман зрения, устроенный с помощью гипноза, зеркал, неизвестно чего ещё. Главное, не забывать об этом, держать знание перед глазами, как тёмное стеклышко, когда смотришь на солнечное затмение.

Совсем не трудно.

Наверное, даже, легко.

До подножия холма, до начала тропинки наверх, она шла медленно, подбивая ногами мелкие камушки, глядя на облачка пыли, при каждом шаге поднимающиеся над дорогой. В городе улицы поливали, там, несмотря на тень от холма, блестел мокрый асфальт, вода, собираясь в ручейки, стекала в кюветы.

Кавалькада мальчишек на велосипедах, в клубах пыли мчалась по дорожке, что огибала город, проходя между холмом и окраинными домами. Элис посторонилась, уступая дорогу. Но дети, приблизившись к ней, спешились… у одного из «мальчишек» обнаружились туго заплетенные косички, выбившиеся из-под панамы.

Изрядно удивившись, Элис услыхала нестройное: здравствуйте.

И, поздоровавшись в ответ, спросила:

– Разве вы меня знаете?

– Нет, – ответили ей, – вы же только вчера приехали.

– Вы купаться идёте? – спросила девочка. – Одной лучше не ходить. Хотите, я сестре скажу, она, как соберется с подружками, вам тоже позвонит?

– Угу, – поддержали девчонку сразу несколько мальчиков, – нынче ночью над холмом бледных всадников видели.

– Кого? – заинтересовалась Элис. – Ребята, может, вы мороженого хотите? Мне домашнее задание на лето дали, разные истории собирать. Давайте, я вас угощу, а вы мне расскажете и про всадников, и почему нельзя одной ходить купаться.

Они переглянулись, раздумчиво взвешивая предложение, и сделали встречное:

– Давайте мы просто так расскажем, а мороженое – просто так.

– Только вечером, – добавил один из мальчишек, с большой родинкой на запястье, – сейчас нам домой надо.

Все, как по команде, подняли головы и посмотрели на солнце.

– А всадники, – быстро сообщила девочка, – они над вершиной взлетели и – р-раз! – в озеро провалились. Это мы думаем, что в озеро. Которое за холмом. А речка ведь как раз из него вытекает, так что сегодня туда лучше в одиночку не ходить, вдруг они не провалились в ад, а под водой сидят и по дну речному бродят.

– Спасибо, – серьезно кивнула Элис, – купаться я не пойду. Ну, всего доброго. Вечером заходите в гости, мороженое обещаю.

– До свидания!

Они оседлали велосипеды и под дребезжание звонков и разболтанных «крыльев» унеслись вдоль по улице.

Какие вежливые, воспитанные дети. И дружелюбные. Общительные. Не дичатся незнакомого человека. А с виду – вполне нормальные. На коленках ссадины, пальцы перемазаны ежевичным соком, волосы всклокочены, словно отродясь не знали расчески. Дети как дети. В любом городке – точно такие же. Разве что не в любом городке детишки здороваются с незнакомцами и всерьез предупреждают о выдуманной опасности.

Давно и далеко…

Это он запомнил навсегда: быть, как смертные, значит быть смертным, понимать их, принимать, и принимать себя таким же, как они. Было трудно. Особенно, когда обряд крещения запер его душу в беспомощном теле младенца. Имя стало цепью, приковавшей беспокойный крылатый дух к мягкой, но тяжелой плоти. Было время, когда он ненавидел свое имя.

Кормилице запрещали говорить с ребенком: никаких колыбельных, никакого сюсюканья, ни одного ласкового слова. Может быть, поначалу добрая женщина готова была полюбить малыша, но приказом князя её собственного сына убили в колыбели, чтоб ни одна капля молока не оказалась отнята у бастарда, и мальчик, наречённый Михаилом, сразу стал для кормилицы упырёнышем, ведьминым отродьем. Он знал, что женщину убьют, как только пропадет нужда в ее молоке, он прислушивался к новому для себя чувству, называвшемуся «жалость», но он был, пусть волшебным, однако ребенком, и, нуждаясь в любви, болезненно воспринимал ненависть.

Пока кормилице не вырвали язык – отец, случалось, запаздывал с принятием правильных решений, – замок успел переполниться слухами. О двухнедельном младенце, который умеет говорить, о младенце, не пачкающем пелёнки, о крохотных острых зубках, на первом месяце жизни прорезавшихся из мягких дёсен. И о том, что больше молока любит выродок живую человеческую кровь.

Что ж, всё было так. Он любил кровь, и любил отца.

Вкус крови и образ отца – слившиеся воедино воспоминания. Большой человек с большими руками и длинными усами. Чёрные глаза горят сдержанной внутренней силой, и сила эта не может выплеснуться, заточённая в смертном теле, но она есть. Имя ей – любовь. Имя ей – жестокость. Отец был для мальчика всем миром, вокруг отца вращались вселенные, и он, самый главный, самый сильный, самый любимый, улыбался в ответ на улыбку сына и отвечал любовью на любовь. И мог защитить от чего угодно даже уязвимое и хрупкое младенческое тело.

А больше бастард не любил никого. Может ли ребенок полюбить тех, кто его ненавидит?

Мальчику было три месяца, когда он начал ходить. Непослушная плоть медленно, но верно покорялась, он учил своё тело выполнять приказы, с каждым днем всё более сложные.

– Теперь можно кормить его обычной пищей, – решил дед, – пусть живёт у меня.

«Обычной»? Что это? Как это? Разве молоко и кровь – это не еда? Неужели отец заставит его питаться грубой пищей смертных, такой же отвратительной, как жёсткая ткань одежды и белья в колыбели?

– Ты нежен, как все фейри, – недовольно ворчал князь, когда слышал жалобы на грубость тончайшего полотна и лёгких шелков, – они не умеют воевать, они жить-то не умеют, ты хочешь быть таким же?

Нет, он не хотел. Ещё не зная, что такое воевать, не очень представляя себе других фейри, кроме отца и деда, он уже не хотел стать тем, о ком отец отзывался с таким пренебрежением.

А в тот день, когда дед принял решение забрать его из отцовского дома, мальчика впервые показали людям.

Было так: широкая площадь, заполненная воинами и знатью, тихий гул голосов, прижимающийся к каменным плитам, отдельно, сбившись в кучку – белые головные уборы и яркие краски одежд – стояли женщины. Жалась по углам прислуга. На крышах и на ветках деревьев, как птицы, расселись дети. Смертные дети.

Когда отец, держа его на руках, вышел на укрытый коврами помост, голоса стихли. В мёртвой тишине мальчишка с любопытством оглядывался по сторонам. Ему было интересно, никогда он не видел столько смертных, он вообще не видел их раньше, кроме кормилицы. Кормилица тоже была где-то здесь, внизу, она боялась, и фейри, вскормленный молоком и кровью этой женщины, понял – её время пришло. Он снова пожалел ее. Ненадолго.

Одежды людей красиво переливались, расшитые золотом и блестящими разноцветными камнями. Камни оказались живыми, такие разные, ещё красивее были они от того, что в каждом из них, в глубоком и ярком свете, таилась такая же яркая душа. Сила. Никогда раньше не видел он самоцветных камней: отец, приходя в детскую, не надевал украшений, и сейчас глаза разбежались – столько было вокруг новых чудесных красок.

– Хочу красивые камешки, – потребовал мальчик, завозившись на отцовских руках, – живые камешки.

Отец только кивнул, и слуга принес им накрытый полотном поднос, где россыпью лежали самоцветы, а кроме них – золотые браслеты, украшенные камнями пояса, ожерелья и головные обручи.

Засмеявшись от удовольствия, бастард пожелал, чтобы красивые камни поднялись в воздух и кружились, сверкая, в ярких лучах февральского солнца. Увлечённый игрой красок, он даже не услышал, как ахнула толпа, не заметил, что отец поставил его на ковёр рядом с собой. Трехмесячный, он выглядел годовалым, и у него были острые зубы и чёрные коготки на руках, и он радовался новой игрушке, не обращая внимания на людей внизу. Зато в них всматривался князь, искал тех, кто испугался, и тех, кто недоволен – их много было, и недовольных, и испуганных. Наконец над площадью, низкий и звучный, вновь раздался властный голос:

– Вот князь ваш, мой сын, он будет править после меня.

Пауза.

Поднявшийся, было, после представления с камнями гул разговоров снова стих.

– Он крещён, – продолжил князь, – а значит, угоден Богу. Он – невинный младенец, и нет на нём греха. Богу мой сын люб, люб ли он вам?

– Люб, господин, – слитно прогудели голоса. Столько в них было лжи, что новоиспечённый наследник оставил играться с самоцветами и удивленно оглядел площадь.

– Они обманывают!

– Знаю, – усмехнулся в усы отец, – но это моя забота, Мико. Раз люб вам новый княжич, – он вновь возвысил голос, – так пируйте сегодня и пейте в его честь! А кто скажет худое слово о сыне моём и наследнике, с тем поступлю я, как должно поступать с ядовитыми гадами и коварными изменниками. И пусть казнь злоязыкой жены всем вам будет уроком!

Он сел в услужливо подвинутое кресло, поднял сына к себе на колени. А молодые парни дружно взялись выкатывать на площадь большие бочки с вином и пивом. И тут же, прямо среди шарахнувшихся в стороны людей, начались приготовления к казни кормилицы. Странно, что люди боялись, но продолжали с любопытством следить за долгой и кровавой процедурой умерщвления плоти. Княжич тоже наблюдал смерть впервые, однако куда интереснее казалось ему смотреть на зрителей, с ужасом наслаждавшихся каждой минутой нарочито затянутой казни. Какие они смешные. Какие непонятные. Почему они, если так боятся, не уйдут отсюда? Зачем обманывают отца? А ведь им нравится смотреть, как убивают его кормилицу, им нравится смотреть, как убивают других смертных – тогда чего же они боятся? Того, что когда-нибудь с ними будет так же?

И только в тот миг, когда истерзанная женщина испустила дух, он понял… задохнулся от понимания, вскрикнул, схватив отца за руку. Дождем посыпались на ковры и на землю внизу красивые блестящие камешки.

– Что? – отцовские глаза впились в его лицо с нетерпеливым ожиданием. – Что такое, малыш?

– Я… – княжич не знал, как правильно сказать, но отец ведь поймет, даже если неправильно, – я забрал её. Я её… съел? Ка-ак, как серый волк…

– Она вкусная? – губы отца тронула легкая ласковая улыбка. – Вкусно было, сынок?

– Да-а…

И князь сделал то, что позволял себе очень редко: расцеловал сына в румяные на морозе щеки. Обнял, прижимая к себе покрепче:

– Вот и хорошо, Мико. Вот и хорошо.

…А на Змеином холме свет и тень перестали спорить с законами природы, и солнце касалось травы сквозь кружева тонких веток и широких листьев. Здесь пели птицы и жужжали насекомые. Так славно было и красиво. Почему же, зачем же придумали, что под холмом таится зло? Почему нельзя было сочинить сказку о доброй фее? Ведь, казалось бы, самое подходящее для ее обитания место – этот лес, с могучими деревьями и нежными цветами, с прозрачным быстрым ручьем, берущим начало на склоне холма.

В этом ручье бриллианты превращаются в звезды.

Элис ступила на тропинку, волглую даже сейчас, когда солнце почти поднялось к полудню. Вспомнила, что Курт говорил о непроходимых зарослях. И пошла, всё быстрее и быстрее, снова радуясь и удивляясь тому, что дорога в гору преодолевается так легко и весело, будто бежишь вниз по пологому удобному спуску. В таком темпе, чтобы подняться на вершину, хватит четверти часа.

Правда, выйдя к чёрной замковой стене, Элис замедлила шаги, и с удовлетворением почувствовала, как легкомысленное веселье, пробудившееся в лесу, вновь сменяется настороженным любопытством.

«Тёмные стеклышки, – напомнила она себе, – как будто смотришь на затмение».

Ну, вот и ворота. Открытые как и в прошлый раз. Пуст мощёный камнем двор. И, кажется, приоткрыта высокая и узкая дверь, ведущая в башню…

– …Не входи! Не входи во двор, не входи, не входи…

Что? Кто это?!..

Птицы. Разноцветные, пёстрые, с блестящими круглыми глазами. Обычные птицы облепили ветви деревьев, качаются на гибких лозах над стоящей поодаль скамьей, перепархивают по земле, трепеща крыльями:

– …не входи!

– Кто здесь? – громко спросила Элис. – Кто это говорит?

– О, – прозвучал знакомый голос, и Невилл (откуда взялся?) вышел ей навстречу, склонил голову. Блеснули искры вплетенных в волосы рубинов, – какая приятная неожиданность, мисс Ластхоп! Я не мог и предположить, что вы придёте, когда солнце в зените. Неужели там, где вы изучаете фольклор, вам ничего не рассказывали об этом удивительном времени? Почти столь же прекрасном, как серые сумерки.

– Не могла же я за год выучить все суеверия.

– Все не выучить и за столетие, – Невилл сделал шаг по направлению к ней, и птицы вдруг вспорхнули цветным облачком, умчались в лес, под защиту густых древесных крон. – Да и стоят ли они изучения? Но вот это:

Бойтесь, бойтесь в час полуденный выйти на дорогу:

В этот час уходят ангелы поклоняться Богу.

В этот час бесовским полчищам власть дана такая,

Что трепещут души праведных у преддверья рая… [стихи Мирры Лохвицкой]

Впрочем, вам нечего бояться. И не слушайте птиц – они сошли с ума, слишком много света видели их глаза сегодня, слишком много прекрасного и чистого света, не вместившегося в их маленькие глазки, в глупые пустые головенки. Я рад видеть вас здесь, будьте моей гостьей.

– Нет, – сказала Элис решительно.

И отступила назад. На шаг.

– Вы по-прежнему боитесь меня? И всё же пришли. Зачем, мисс Ластхоп, чтобы сообщить о своем решении?

– Я выбрала, – подтвердила Элис, – я хочу узнать правду, хочу знать кто вы, и что здесь происходит. Вы обещали рассказать. Но в замок я не войду. И если вы не боитесь полуденного часа, то пригласите меня на прогулку. Как в прошлый раз. Или здесь больше не на что смотреть, кроме того озера?

– Зеркала Неба. Озеру дано имя, так почему бы не называть его по имени? Да, мисс Ластхоп, разумеется. Я приглашаю вас на прогулку и обещаю, что скучно не будет, и я приложу все усилия, чтобы ответить на ваши вопросы. Пойдёмте? – он вышел за ворота.

– Что, прямо вот так? – Элис окинула его взглядом: средневековый костюм всех оттенков красного, легкий короткий плащ, тонкий, как сигарный дымок. – Вы даже не переоденетесь?

– И более того, – Невилл тепло улыбнулся, – попрошу вас надеть вот это.

На плечи Элис, приятным холодком пощекотав горячую от солнца кожу, легла жемчужного цвета газовая накидка.

– Плащ-невидимка, – объяснил Невилл. – Мы будем гулять по довольно людным местам. Вы ведь умеете ездить верхом?

Как будто это было самым главным!

– Позвольте? – прохладные пальцы, чуть коснувшись шеи Элис, застегнули у ее горла золотую фибулу. – Вот так. Хотите посмотреть на себя?

Элис опустила голову и увидела тропинку, цветы, траву на обочине. Развернулась на пятке, так быстро, как будто рассчитывала сама себя застать врасплох за спиной.

– Но как же так?! – она вытянула из-под плаща руку и все равно не увидела ее. Поднесла к самому лицу, потрогала себя за нос. На ощупь все в порядке: и рука, и пальцы, и нос…

Оставалось лишь глупо спросить: «Невилл, а вы меня тоже не видите?»

Именно так Элис и поступила.

– Глазами – нет.

Он сбросил свой плащ на руки подоспевшего слуги.

Откуда они берутся, Элис понять уже отчаялась. Только что не было, и вот уже есть – с поклоном протягивает хозяину вторую такую же накидку.

– Это выглядит вот так, мисс Ластхоп, вы застегиваете фибулу, и…

Невилл исчез. Растворился в воздухе, пропал, как пропадает пылинка, вылетев из солнечного луча. И однако Элис… нет, не видела, но словно бы осязала на расстоянии – вот он, стоит рядом. Вот отошел на шаг, приглашающе взмахнул рукой.

– Лошади готовы, мисс Ластхоп.

– Да подождите же! – взмолилась Элис. – Объясните мне, как это? Что это такое? Опять какие-то фокусы?

– Это плащ-невидимка, – голос Невилла был исполнен терпения. – Неужели вы совсем не знаете сказок? Плащ, сшитый из зрения слепых.

– Но…

– Умоляю вас, не спрашивайте, как это сделано! Ведь я не ткач и не портной, я принц. Вы не можете видеть меня, я не вижу вас, однако мы чувствуем друг друга, точно так же, как слепые от рождения способны чувствовать цвета, движение, различать малейшие оттенки звуков и запахов. Эта тонкость чувств – своего рода изнанка наших плащей. Но, мисс Ластхоп, помните, бродя невидимкой, что многие слепцы способны будут заметить ваше присутствие, а также опасайтесь кликуш. Знаете, кто это?

Судя по тону, Невилл не слишком рассчитывал на утвердительный ответ.

– Сумасшедшие, – гордо сообщила Элис.

Он неопределенно хмыкнул. Наверное, удивился.

– Да, что-то в этом роде. Выражаясь привычным для вас языком, кликуши – это суеверные сумасшедшие. Пойдёмте! И будьте готовы к тому, что от привычного языка придется отказаться.

Лошадей держал в поводу конюх, такой же молчаливый и бледный, как те слуги, которых Элис видела в замке. А может, на весь замок только один слуга и есть? Все вместе они на глаза пока не попадались. Четвертью часа раньше Элис не удержалась бы, обязательно спросила, не увлечён ли чрезмерно Невилл Драхен фильмами о вампирах. Однако плащ-невидимка странным образом удерживал от подобных вопросов.

И очень вовремя вспомнилось, что настоящие вампиры солнечного света не выносят. Значит, эти – не настоящие. Вампиров не бывает. И это очень хорошо.

Конюх нюхал воздух, медленно поворачивая голову вправо и влево. Когда они подошли, отвесил поклон в сторону хозяина, протянул поводья, поклонился ещё раз и, пятясь, начал отступать по тропинке, пока не скрылся за поворотом стены.

Уже знакомый Элис белый жеребец по кличке Облако и мышастая кобылка с выразительными влажными глазами, тоже принюхивались, вытягивая шеи.

– Кобылу зовут Камышинка, – услышала Элис из осязаемой пустоты, – она резвая, но покладистая, так что зубов можете не опасаться.

– Интересно, когда вы успели распорядиться насчет лошадей, если не ожидали меня в гости и не знали, что мы отправимся гулять?

– Я ждал вас. Но не в полдень. Это был вопрос, мисс Ластхоп, или просто мысли вслух?

– А что, количество вопросов ограничено? – Элис уже привычно поставила ногу в его ладонь и уселась в седло.

– В какой-то степени. Ответы неизбежно влекут за собой новые вопросы, а день не бесконечен. Итак?

– Вопрос будет другой, – решила Элис, – предположим, мы с вами действительно стали невидимы, а как быть с лошадьми?

Облако пошел неспешной рысью. Камышинка, не дожидаясь понуканий, последовала за ним, догнала и пристроилась голова к голове.

– Это не лошади, – прозвучал голос Невилла. – Они выглядят как лошади, бегают как лошади и ржут как лошади, но… вы не заметили? Они же не пахнут!

Элис молча провела рукой по шее Камышинки, понюхала ладонь. Запаха не было. Совсем. Или… Элис нагнулась к гриве, принюхалась, выпрямилась в седле:

– Пахнет водой.

– Рекой, если быть точным. А Облако пахнет солью, йодом и ветром с севера. В его жилах морская вода вместо крови, и рожден он из волн и пены прибоя у чёрных балтийских скал. Довольно злая скотина, если забыть о романтике. Зато Камышинка – ласковая и веселая, и шаг у нее мягкий, ровный как ручей. Вы можете доверять ей, как доверяют заплутавшие в лесу любой реке – рано или поздно река выводит к людям.

– А вы кто?

– Неужели всё ещё не догадались? – кажется, Невилл взглянул на неё с удивленной улыбкой. – Фейри, конечно. Ну как, вы не против дать лошадям поразмяться? От Зеркала Неба до городка, куда мы направляемся – сплошь поля и луга.

– И сусличьи норы?

– Об этом не беспокойтесь. Главное, удержитесь в седле.

– Ха! – только и ответила Элис.

…Мистер Ластхоп никогда не был знатоком лошадей. В отличие от дочери, запоем читавшей всю доступную литературу по коневодству, сказки и комиксы о ковбоях и их верных скакунах, искренне рыдавшей над прыгнувшим в пропасть мустангом-иноходцем Сетон-Томпсона, мистер Ластхоп не особо интересовался тем, лошади каких пород содержатся на его ранчо, и есть ли у них вообще хоть какая-то порода.

Когда Элис исполнилось четырнадцать, отец сделал ей роскошнейший подарок – ничего лучше она не получала за всю жизнь: с международного аукциона для неё привезли жеребца ахалтекинской породы по кличке Атар. Длинноногого и поджарого, с золотистой шерстью, чёрными легкими копытами и лебединой шеей.

– Убьешься, домой не возвращайся, – сказал папа, когда убедился, что Элис вполне сносно управляется с драгоценным подарком, и, пожалуй, её можно отпустить прогуляться за пределы выгона.

Она не убилась.

Кто знает, если бы не Атар, может, и не случилось бы потом неприятностей. Если бы Элис, желая приучить к себе на редкость злобного ахалтекинца, не упросила отца оставить её на ранчо до конца каникул. Если бы не предпочла она его общество подружкам. Если бы не проводила с Атаром больше времени, чем с людьми, не уезжала, игнорируя охрану, в одиночные походы, наслаждаясь тем, как легко Атар оставлял позади любых других лошадей, тем, что мог он пройти туда, куда не было доступа ни автомобилям, ни мотоциклам, ни даже вертолетам. Словом, если бы прожила она то злосчастное лето, как нормальный подросток (ведь бывают же и нормальные подростки), может, и не пришлось бы потом два года провести в закрытом пансионате. Во всяком случае, болезнь не принята бы такую острую форму, и в фантазиях, которые были всегда, давно уже беспокоя родителей, Элис не оторвалась бы от реальности настолько, что потребовалось вмешательство врачей, чтобы вернуть её в настоящую жизнь.

По настоянию мамы, Атара продали той же осенью.

Но это было потом. А тогда, летом, Элис летала на своем жеребце, как на громадной золотой птице. Так легок был шаг коня, что, казалось, нет под ногами земли. Атар был как солнечный луч, как искра костра, как тетива натянутого лука. Подобно птичьему крылу ловил он ветер и, невесомо-стремительный, мог умчаться в поднебесье, если бы Элис не заставляла его оставаться ближе к земле.

Небесный конь. Теке. «Такой легкий, что мог бы танцевать на груди царской возлюбленной, не повредив ее…»

Атар не сравнился бы с Камышинкой.

Бил в лицо ветер. Рвался с плеч плащ-невидимка, полоскалась, расцвеченная бликами солнца, длинная густая грива. Кобыла шла ровно, далеко выбрасывая сухие длинные ноги, вытянув шею, летела как стрела, как ласточка. Над верхушками трав, над венчиками цветов, не тревожа белых головок рано созревших одуванчиков.

Обернувшись через плечо, Элис увидела Облако, мчащегося совсем рядом: вытянутая горбоносая голова почти касалась ее колена.

Элис засвистела в два пальца, и, подстегнутая свистом, Камышинка рванулась вперёд. Встречный ветер, ломивший стеной, расступился, пропуская лошадь и всадницу; отошел с поклоном, изящно взмахнув широкополой с плюмажем мушкетерской шляпой.

«Но ведь не может этого быть! – Элис задохнулась от восторга. – Так не бывает!»

Широкий луг. Живая изгородь, а за ней – возделанные поля. Далёкое рокотание трактора, собачий лай, пожилая женщина в рабочем комбинезоне идёт по меже. Все настоящее. Всё на самом деле. И мимо этой обыденной, такой реальной жизни летит, пригнувшись к луке седла, невидимая всадница.

Одним прыжком Камышинка махнула через шоссе, через редкую вереницу автомобилей. Мелькнул под копытами яркий спортивный «порше». Настоящий! Значит, все правда?

Не сбавляя шага, серая кобыла промчалась по проселочной дороге, взлетела на крутой холм и остановилась на вершине, у ворот большого, изрядно запущенного дома. Она ничуть не вспотела, дышала так же ровно, как в начале скачки.

– Очень смело!

Облако досадливо фыркал, гарцевал, рвался дальше, недовольный остановкой. Невилл твёрдо держал поводья, заставляя скакуна выгибать красивую шею.

– Очень смело, – повторил он. – Если бы я знал, что вы так бесшабашны, вместо конной прогулки предложил бы пешую.

– Я вас обогнала! – Элис слегка запыхалась, но была страшно довольна, и даже невидимость уже не смущала.

– А между тем, разве это вежливо, обгонять особ королевской крови? Скажите, мисс Ластхоп, что вы знаете о Дикой Охоте?

– Это из германской мифологии, – Элис задумалась. Непросто оказалось вернуться отсюда к реальности университета, к лекционным залам и пыльному запаху библиотек, – духи и призраки, души осужденных грешников, проносящиеся по небу во время зимних бурь. Когда-то считалось, что ими предводительствует Вотан. Потом его место заняли Ирод и Каин. Что-то не так?

– Всё не так, ну да ладно. Вы прекрасная наездница, я, признаться, не ожидал, что столь юная и хрупкая леди окажется настоящим джигитом. Хотите принять участие в большом летнем выезде?

– В каком выезде? – Элис поняла и даже поверила: сейчас, после скачки-полета, она во многое готова была поверить. Но, вот незадача: поверив – испугалась. – В Дикой Охоте?

– Так говорят люди. Я приглашаю вас, – голос Невилла стал серьезным, – быть моей Леди на большом летнем выезде. Времени ещё достаточно, чтобы обдумать всё, согласиться или отказаться. Праздник состоится в последнюю ночью июля. Не спешите с решением.

Он помолчал.

– Коней-теке не зря называли небесными, – сказал с задумчивой теплотой, так мягко, как будто сейчас, вместе с Элис, глазами Элис увидел высокого золотистого Атара, его узкую морду, большие, под длинными ресницами, выразительные глаза, короткую гриву, волосок к волоску лежащую на гибкой прекрасной шее. – Вы помните то время, Элис? Когда все, что вы с самого детства пытались понять, так понять, чтобы суметь выразить словами, наконец оформилось, стало чётким и ясным. И вы любовались своим пониманием как красивой игрушкой, вертели обретенное знание так и эдак, радуясь тому, что с любой стороны оно совершенно и непротиворечиво. Весь мир тогда выстроился вокруг вас в сложную, великолепно живую картину, где всё было на своём месте, всё было исполнено жизни и чувства. Всё любило вас.

– О чем вы говорите? – беспокойство Элис передалось Камышинке, и кобыла заплясала на месте, попятилась, прядая ушами.

– О том, что вы чувствовали, пока не рассказали о своём открытии отцу. О той радости, которую убивали потом два года, уверяя себя в том, что она не более, чем плод вашей фантазии. Болезненной фантазии. Элис, я не читаю мысли, но вы видите так ярко и красочно, что толкование этих видений не составляет труда. Теке Атар, безлюдность, одиночество, полное множества чужих жизней, о существовании которых знают все дети, но забывают, как только чуть-чуть подрастут. Санта-Клаус снимает фальшивую бороду, рождественская ёлка сгорает на свалке вместе с мусором, игрушки, которые были живыми, пылятся на чердаке. В четырнадцать лет вы избавились от множества иллюзий, вы были взрослая, вы забывали медленнее, чем другие дети, но всё-таки забывали. И если бы не Атар, вернувший сказку, позволивший ей возродиться, вы забыли бы всё. Насовсем.

– Чей это дом? Если хозяева поинтересуются, что мы тут делаем, надо будет как-то объясниться.

– Пойдёмте.

Невилл спешился. И Элис увидела его: плащ-невидимку он снял и бросил на седло.

– Пойдёмте, мисс Ластхоп, вы сами увидите, чей это дом.

Как ни в чём не бывало, Невилл обхватил её ладонями за талию и снял с седла. Жест этот был настолько естественным, что Элис не успела даже смутиться. Видимо, смущение и не подразумевалось.

Ворота оказались не заперты. Оставив лошадей на заднем дворе, возле каменной вазы, заросшей дикой колючей травой, они направились к парадной двери, в обход старого особняка.

Когда-то дом был окружён парком: высокие темные липы ещё стояли, как полисмены в оцеплении, указывая направление аллей. Но в тени их, в сумерках, неприятно густых среди яркого летнего дня, уже выросли кусты и деревья, каким не место было в парке, пусть даже и заброшенном. Ветки, тонкие и гибкие как паутина, бледные листья, таящиеся от солнца, болезненная серебристая пыль на стволах.

И мёртвая тишина.

Такая же, как ночью в Ауфбе.

Элис вспомнила, что никто не знает о том, где она.

В этом тёмном парке не бывает людей. Листьями и мусором забросаны дорожки. В доме заколочены окна. Нет здесь никаких хозяев, нет вообще никого.

– Вам страшно? – негромко спросил Невилл. – Да, вижу, страшно. Вам кажется, что вы боитесь меня, мисс Ластхоп, но это не так. Вы боитесь дома.

– Давайте вернёмся, – попросила Элис.

«Идиотка! Ведь знала же, что связывается с сумасшедшим…»

– Выслушайте меня, – он шел на полшага впереди, смотрел перед собой, но Элис отчетливо слышала каждое слово, – а потом решите, как поступить. Люди, заслуживающие доверия, очень хорошо объяснили вам, что не бывает страха без причины. И причина, разумеется, должна быть рациональной. Старый дом сам по себе не может быть опасен, не так ли? Даже дом с привидениями. Если подумать, что может быть банальнее? Такой есть в любом городе – привычный, неинтересный, опасный лишь постольку, поскольку дети имеют привычку вертеться вокруг и, сунувшись внутрь, могут сломать ногу на ветхих половицах, или шею – на пришедших в негодность лестницах. Люди так мало задумываются о том, что в домах с привидениями есть не только рухлядь и пыль, ведь иначе такие дома назывались бы домами с рухлядью и пылью.

Они обогнули угол особняка: позеленевшие от мха камни, водосточная труба, расколотая у раструба, заросшая внутри беловатой плесенью. Такая же плесень покрывала камни дорожки. Сколько дождей осело на них? Когда задохнулся в мусоре, жухлой траве, опавших листьях выложенный кирпично-красной плиткой водосточный желоб?

– Кровь, – произнес Невилл таким тоном, что Элис едва не поскользнулась, – очень легко всё происходит: подворачивается нога, скользит подошва, острые камни угодливо подставляются прямо под голову. Дом делает это. Дом-чудовище. Его следовало бы уничтожить сразу после постройки, как подвергают эвтаназии новорождённых уродов, но те, кто видел этого монстра, те, кто пугался его, вместо того, чтобы прислушаться к своему страху, говорили себе: «Великолепно! Какое сильное, пожалуй, даже, сверхъестественное впечатление производит этот дом!»… Вон ворота, мисс Ластхоп, если желаете уйти – воля ваша. Но повторяю, я для вас не опасен. И все здешние призраки, пока вы со мной, не властны над вами.

К воротам вела широкая мощёная дорога, обсаженная по краям всё теми же высокими мрачными липами. Не меньше двухсот шагов. Целых двести шагов между темными деревьями: от крыльца с замшелыми колоннами до кованой ограды. А за липами, в глубине парка – белёсые гибкие кусты. И ни одного птичьего голоса не раздаётся из переплетения липких веток.

Пройти мимо них?

За решеткой ворот – синее небо. Там зелёная трава. И крыши соседних домов, стоящих ниже по склону, выложены яркой черепицей. Оттуда, снаружи, слышен шум машин, а вот – звонкий и пронзительный, раздался звонок трамвая. Ограда парка, как воплотившаяся граница между реальностью и фантазией. Но стоя здесь, у холодной каменной стены, трудно сказать, по какую сторону настоящая жизнь.

– Ну, хорошо, – собравшись с духом, Элис подняла взгляд на своего спутника, – это дом с привидениями… – в войлочной тишине голос прозвучал искусственно громко и показался пластмассовым. – Предположим, привидения здесь действительно водятся. Но зачем вы привели сюда меня?

Сумасшедший? Ох, нет, не похож он на психа! Слишком всё в нем по-настоящему. И прическа, и старинный костюм, и драгоценности, и рубиновые нити в волосах, и чёрный блестящий лак на ногтях. И взгляд – спокойный, внимательный. Слишком все серьезно. Слишком естественно и просто для психоза или игры. Какие уж тут игры, когда лошади не пахнут и невидимость – не иллюзия?

– Вы сказали, что хотите поверить, – Невилл смотрел ей в глаза, – и я учу вас, как это сделать. Сегодня первый урок. Чаще всего вера начинается со страха. Пойдёмте в дом, мисс Ластхоп, под этой крышей любая банальность звучит как свежая мысль.

– Разве дверь не заперта?

– И даже заколочена, – Невилл, не поднимаясь на крыльцо, взглянул на дверные створки, и те распахнулись с ужасающим скрипом. Если бы на дворе стояла ночь, от одного только этого звука, Элис сбежала бы сломя голову, надолго позабыв о необходимости мыслить рационально. Скрипеть так невыносимо могли только двери настоящего плохого дома.

Кровавая Кость… Голова-без-Кожи… вдруг ослабев от ужаса, Элис отчетливо вспомнила самую страшную реальность своего детства. Кровавая Кость – безымянная, жуткая – таилась в темноте, выходила по ночам, но даже днём, даже при свете солнца оставалась в доме. Голова-без-Кожи – глазницы без век, безгубый рот. И окровавленные руки с когтями, однажды схватившие её за подол праздничного платья. Мама очень сердилась, решив, что Элис выпачкалась в кетчупе.

Наказание прошло незамеченным, куда страшнее и долговечней оказалось понимание того, что ни дневной свет, ни присутствие взрослых не защитят от чудовища.

– Никогда, мисс Ластхоп, не ходите сюда одна, – тихо проговорил Невилл, в тон мгновенной вспышке ее страха, – сюда или в любое другое подобное место. Это на Атаре, сыне неба и солнца, можно было ездить по старым индейским кладбищам, но нужно потерять голову, чтобы сунуться туда в одиночку или в компании смертных. Однако прошу! – он галантно подал Элис руку и повел к дверному проему. – На хозяйку не обращайте внимания: это не та особа, с которой нужно считаться.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Лаэр – центр, средоточие. Здесь – Срединный мир.

Вернуться

2

драйв-ин – кинотеатр под открытым небом.

Вернуться