Диана Блэр
Душа Пандоры

© Блэр Д., 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

* * *

Часть первая. Алая Эллада

Глава первая. Память в чернильных строчках

«Где я?»

Мысль звучала слабо, робко. Или верней назвать ее внутренним голосом?

«Кто я?»

Голос был женским, и то, что он спрашивал, вызывало страх. Удушающий, острыми когтями скребущий душу. Ведь там, под черепной коробкой – чернильное ничто. Кем бы она ни была, из нее вынули все воспоминания. Выели их, словно устричное мясо из раковины, оставив голову пустой и гулкой.

Она резко выдохнула, окончательно сбрасывая с себя, как кисею, остатки сна. Итак, она знала, что на свете существуют устрицы со своими раковинами. Что еще?

Приподнявшись на локтях, она обнаружила, что укрыта лишь тонким покрывалом, хотя по комнате, как свободолюбивый кот, вовсю гулял ветер. Была ли знакома ей эта комната, до краев залитая, обласканная утренним светом? Она ждала импульса – хоть какого-то знака, хоть краешка воспоминания; уголок, за который можно потянуть, чтобы шелковой нитью намотать на кисть остальное.

Гулкая, мягкая пустота. Та часть ее разума, где хранились воспоминания, – опутанный паутиной и запорошенный пылью чердак заброшенного дома.

Взгляд, блуждающий по комнате вместе с ветром, наткнулся на желтый стикер на стене: «Тебя зовут Деметрия Ламбракис. Знакомые и родные называют тебя Деми».

– Деми, – тихо повторила она.

Теперь ей, знающей собственное имя, дышалось чуть легче. И все равно страх бился где-то внутри, под тонкой оболочкой кожи.

«Почему я не помню?»

Еще один стикер – еще один ответ: «У тебя очень редкая форма амнезии».

И хотя формулировка насторожила, знать причину, по которой ни одно воспоминание не спешило к ней приходить, уже неплохо.

Деми выбралась из постели. Отразившееся в зеркале лицо показалось чужим – настолько, что она, поежившись, поспешила отвернуться. Незнакомка в отражении исчезла, зато в поле зрения появились новые стикеры.

Ей семнадцать. Она учится в школе и немного играет на фортепьяно. Немного, видимо, оттого что постоянно забывает ноты выученных мелодий. Приписка: «Остальное узнаешь у мамы» вызвало вздох облегчения, а после – мимолетную улыбку. Кем бы она ни была, какие бы препятствия амнезия ни воздвигала на ее пути…

Хорошо, что у нее есть мама.

Случайный взгляд за окно, на верхушку виднеющейся вдали церкви – и память, что еще мгновение назад казалась пустой, подсказала: это церковь Святой Марии. Опершись о подоконник, Деми жадно вглядывалась вдаль. Она знала, что там, за окном – крохотная красочная Каламбака[1]. Улицы оживали перед глазами, словно панорама, словно фотоснимки или кадры однажды увиденного кино. Но вспомнить, как она гуляла по городку у подножия скал, о чем думала, бродя среди домиков с красными крышами, так и не смогла.

Прекрасно зная, что представляет собой мир и что в нем сейчас происходит, Деми не могла ответить на самый главный вопрос: кто же она такая? Как она учится в школе? Что любит есть на завтрак? Чем занимается в свободное время (кроме игры на фортепьяно, о чем ей сообщил безликий стикер)? Ни одного, даже самого незначительного или глупого факта о себе Деми назвать не могла.

А ведь она даже знала, что амнезия такой не бывает.

Резко выдохнув, Деми убрала руку с подоконника, чтобы не видеть, как дрожат пальцы. Желудок скрутило спазмом. Ей предстояло знакомство с собственной мамой… И вероятно, с самой собой.

Деми усилием воли стряхнула с себя оцепенение. Стоять, уставившись на стикеры или до рези в глазах вглядываться в окно, будто окружающий мир таил в себе все ответы, легче, чем начать действовать. И все же, все же…

Она покинула комнату, так и не ставшую ей родной. Не потребовалось вспоминать, куда повернуть, – тело само вело ее.

Один взгляд на стоящую на кухне женщину, и из незнакомки она превратилась в ту, о которой Деми при желании могла бы написать целую статью. Но мозг ее не взорвался ворохом воспоминаний, а запестрел голыми фактами, что всплыли откуда-то изнутри.

Эту невысокую женщину с голубыми глазами (свой карий цвет Деми, вероятно, унаследовала от отца) и ухоженными волосами звали Элени. Она работала юристом, носила элегантные брючные костюмы, три раза в неделю занималась фитнесом в дорогом клубе, но при этом до безумия любила посыпанные сахарной пудрой и тающие на языке курабьедес[2].

Странно осознавать, что Деми смотрела на собственную маму, чью биографию помнила до мельчайших деталей… И совершенно не знала саму себя.

Она помнила сдержанную, вежливую улыбку Элени, что предназначалась людям чужим, посторонним. Помнила и заразительный смех, который доводилось слышать лишь самым близким. В такие моменты всегда безупречная леди казалась совсем девчонкой – искренней, яркой как вспышка и взрывной. Деми не помнила только, что у этой леди есть дочка по имени Деметрия. Та, что унаследовала от матери если не цвет глаз, то миниатюрность и блестящие темные локоны.

– Привет.

Улыбка у Элени слегка натянутая, взгляд настороженный – готовится, если будет нужно, успокоить дочь.

Дочь…

– Привет. Амнезия, значит? – несколько нервно произнесла она.

Ощущения, что стоящая перед ней женщина – чужая, отчего-то не возникало, хотя Деми не могла вспомнить ни одного разговора с ней. Собственное отражение в зеркале подходило на роль незнакомки куда больше.

Уголки маминых губ опустились, но лицо расслабилось.

– Ты очень любишь чай, – после паузы поделилась она.

Деми тихо рассмеялась. Еще один факт в ее копилку.

– И собак, – добавила Элени.

Она сделала жест рукой, приглашая сесть к столу, пока наливала чай и наполняла хрустальную вазочку с медом. На самом столе обнаружились остывающие тиганитес[3] и еще одна вазочка с толчеными грецкими орехами.

– Ты уговариваешь меня завести щенка последние пару лет. – Она запнулась. – У меня аллергия, но ты постоянно об этом забываешь.

Не упрек – простая констатация.

Рука застыла в воздухе, не донеся тиганитес до рта.

– Это у меня с рождения? – Деми поморщилась. От того, что она «это» произнесет, хуже не станет. – Амнезия?

Элени кивнула, быстрым нервным жестом проведя рукой по волосам.

– Причем такая, которая не поддается никакой классификации. То есть она редкая… чрезвычайно. Я собирала информацию. Такие люди встречаются, но один раз за десятки лет.

– И в чем же именно проявляется ее уникальность? – медленно спросила Деми.

– Каждую ночь во время сна из твоей памяти стирается вся информация о тебе, о твоей личности. Все, абсолютно все прочее остается нетронутым или же вспоминается в течение дня.

Кухню наполнила напряженная, звенящая тишина.

«Как я реагировала раньше? Плакала? Долго отходила от шока?»

А ведь это «раньше» действительно существовало. Вся ее жизнь – постоянный цикл забвения и обретения воспоминаний.

– Ты росла почти обычным ребенком. Почти. Так же училась считать и писать, как и другие дети, давала куклам имена… Только свое постоянно забывала. Нас с твоим отцом это настораживало, но не пугало. А потом стало ясно, что с тобой происходит что-то неладное.

– Отец ушел из-за этого? – резко спросила Деми. – Он же… ушел?

Вывод сложился из воспоминаний об Элени, в которых та всегда оставалась одна. Нет, конечно, рядом находились коллеги, знакомые, приятельницы… И мужчины, которые, судя по взглядам, обращенным на Элени, были совсем не против стать Деми если не отцом, с чем уже опоздали, то отчимом.

– Да, но… – Мама растерялась. – Нет, не думаю. Господи, каждый раз говорить тебе об этом… Прости. У него другая семья, но он души в тебе не чает. Часто приезжает, постоянно интересуется, как у тебя дела. Просто… так вышло. Даже думать не смей – в этом нет твоей вины.

Деми кивнула, рассеянно глядя в окно. Теперь она припоминала рослого кареглазого мужчину, что разговаривал с мамой. Но не с ней.

С тех пор, как проснулась, она воскресила в памяти несколько человек и целый до тонкости прорисованный городок. Словно реставрировала старинную книгу, давая новую жизнь каждой из хрупких страниц, или строила замок из спичек – медленно, по одной крохотной детали. Однако любая попытка вспомнить, как кто-либо из так называемых знакомых обращается к ней самой, а не к ее родителям или посторонним, оборачивалась неудачей.

Деми была призраком в собственных воспоминаниях. Тенью, что отбрасывает человек, тенью, что лишь наблюдает за миром живых, но стать его частью не может.

– Если я просыпаюсь, уже себя не помня, значит, потеря памяти происходит во сне? А что, если…

– Не спать? Ты пробовала, милая. Это еще хуже.

Деми перевела взгляд на маму, требуя конкретики. Элени вздохнула, явно не желая расстраивать дочь еще сильней. Но она должна понимать: когда восприятие себя и мира размыто, словно картина с холста, на который пролили воду, ценна каждая деталь, каждый крохотный элемент пазла.

– После полуночи… С каждым часом ты начинала понемногу забывать. Сначала незначительные факты, потом – целые годы. Все, что воссоздавала на протяжении минувшего дня. И смотреть, как ты по кусочку теряешь себя… Это жутко.

Деми отодвинула тарелку. Аппетит пропал, так и не появившись.

– Пойдем, кое-что покажу, – мягко сказала Элени.

Вслед за ней Деми вернулась в спальню. Пройдя к тумбочке у окна, Элени выдвинула нижний ящик и поманила ее к себе. Ящик оказался полон крохотных блокнотов на спирали.

– Это все ты. Твоя история.

– Дневники?

– Что-то вроде, хоть ты не раз говорила, что вести дневник в твоем возрасте – это глупо. Там заметки о тебе, отражение твоего самопознания, понимания самой себя.

Элени улыбнулась улыбкой отстраненной, почти печальной, проведя пальцем по корешкам. Деми замерла, не дыша.

– Записи, случается, разнятся. Ты пишешь, что обожаешь черный цвет, а две страницы спустя радуешься, что купила роскошный красный топ, ведь твой цвет – красный. Ты подросток, это нормально. В одном блокноте ты говоришь, что обожаешь нежиться на солнышке, а в другом – тогда в Каламбаке была аномальная жара – просишь увезти тебя на север, – рассмеялась Элени. Заметив взгляд Деми, объяснила: – Каждый день ты разрешаешь мне их читать. И каждый день я предлагаю тебе сделать то же самое. Ты всегда отказываешься. Просто берешь чистые и начинаешь с нуля. Однажды я спросила тебя, почему.

– И? – заинтересовалась Деми.

– Ты сказала: «В этих блокнотах – лишь ничего не значащие для меня слова. Черные буквы на белом в синюю клетку фоне». Чтобы понять, кто ты такая, тебе нужно не прочитать, а…

– Почувствовать, – тихо сказала она.

Элени кивнула, ласково скользнув ладонью по ее руке.

– Вот почему каждый новый день ты берешь новый блокнот и заново пишешь свою историю. Сделай так и сегодня.

Деми кивнула. Из стопки чистых блокнотов («Купленных наперед», – подумала она с холодком в груди), выбрала один с черной обложкой и золотистым, красиво бликующим на свету абстрактным рисунком.

– Если хочешь, я побуду с тобой, – неуверенно сказала Элени.

– Все нормально. Правда. Но я хочу немного…

– Побыть одна.

И разложить по полочкам всю распадающуюся на неравные куски реальность.

Деми кивнула.

Дверь за Элени тихо закрылась. Деми окинула взглядом комнату, усыпанную стикерами, словно осенней листвой. Снимать не стала – еще пригодятся… И, вероятно, не единожды. Собственное бессилие вызвало глухое раздражение. Что ей остается, если медицина, по словам мамы, бессильна? Безропотно ждать новый день, который сотрет все воспоминания, точно торнадо – попадающиеся на пути хлипкие дома? Слизнет волной забытые на берегу вещи и схлынет, оставив вместо памяти чернильную пустоту.

Среди бастиона из тетрадей и учебников на компьютерном столе примостился новенький ноутбук. Наклеек на крышке, что могли чуть больше рассказать о ее вкусах (и, может быть, о ее чувстве юмора или отсутствии такового) нет. Возможно, она консервативна? Сдержанна? Просто не любит портить чистое пространство излишними элементами? Стикеры на стенах ее комнаты – не в счет.

Деми со вздохом откинула крышку ноутбука. Как только экран загорелся, открыла браузер, следом – историю просмотров. Ей даже задумываться о своих действиях не приходилось – пара уверенных кликов мышки, и готово. В истории поиска сплошным потоком слово «амнезия». Она последовательно кликнула по самым первым и углубилась в чтение.

Её случай не подпадал ни под один из существующих типов амнезии. Так казалось поначалу, после изучения самых популярных статей, которые выпали по запросу. Через пару часов тщательного поиска по ключевым словам Деми нашла куда более любопытные исследования.

Так, профессор университета Аристотеля в Салониках Александрос Папаиоанну в своей работе рассматривал редкий вид амнезии, который, как и сказала Элени, встречался раз в несколько десятков лет. Симптомы похожи до мурашек: сохранение памяти о всех прошлых и настоящих событиях, что затрагивали окружающий мир и близких людей (что уже не характерно ни для ретроградной, ни для тотальной, ни для прогрессирующей амнезии), но ежедневная потеря любой личной информации. Включая даже имя.

Деми выписала имена больных этим видом амнезии – всех тех, чьи истории профессору Папаиоанну удалось проследить. Все они были женщинами, и все – гречанками. Не всегда по крови (был и ребенок от смешанного брака, и чистокровная англичанка, чьих родителей занесло в Грецию задолго до ее появления на свет, и русская, чья семья поколениями жила здесь), но обязательно – по рождению.

– Невероятно, – прошептала Деми, глядя на перечень имен и список греческих городов рядом.

Однако главное потрясение ждало впереди. Листок пополнился датами рождения женщин, чьи симптомы болезни вторили ее собственным. Если им верить, в мире никогда не существовало двух таких женщин одновременно. Более того, дата смерти одной страдающей амнезией близко соседствовала с датой рождения другой. Разница между ними чаще всего составляла девять месяцев, гораздо реже – семь. Тот самый срок, который необходим, чтобы выносить ребенка.

Странная болезнь, выходящая за рамки всех существующих классификаций, будто не желала покидать этот мир. Будто обладала собственной волей. И когда умирал один человек, она каким-то неведомым образом «заражала» собой другого, что спустя несколько месяцев появится на свет.

Неудивительно, что в статьях на первых страницах поиска об исследованиях профессора Папаиоанну не говорилось ни слова. Его версию существования амнезии, названной им «личностной» или «персонифицированной», научное сообщество единодушно нарекло антинаучной. Отчасти Деми их понимала: выводы профессора Папаиоанну звучали слишком фантастично, чтобы люди науки приняли их всерьез. Его даже обвиняли в том, что он фальсифицировал часть данных, чтобы они вписывались в его теорию. Или же кто-то сделал это за него в попытке создать очередную мистификацию.

А Деми сидела, ошеломленная, не зная, что и думать. Она ни много ни мало была прямым доказательством этой «антинаучной» теории. Последняя женщина с «персонифицированной» амнезией умерла пятого марта в городе Миконос. А девять месяцев спустя в городе Каламбака на свет появилась Деметрия Ламбракис.

Она откинулась на спинку стула, устало потерла глаза. Приходилось признать: ее небольшое расследование почти ничего не прояснило, лишь добавило новых вопросов. Без ответа остался и главный. «Кто я?» Или: «Какая я?»

Дерзкая или миролюбивая? Веселая или угрюмая? Тихоня или острая на язык? Спокойная ли она или у нее взрывной характер? Есть ли у нее друзья? Кричит ли она, завидев паука или мышь? Любит ли сладкое? Придет ли людям на помощь или отвернется, когда кто-то в ней нуждается?

Из этих крохотных песчинок и состоял ее внутренний мир. Так много, казалось бы, мелких деталей, что, сплетенные воедино, и составляют ее личность. А Деми ничего о них – о себе – не знает.

Взять хотя бы эту комнату. Здесь столько личных вещей, безделушек, впитавших в себя частичку ее души, порцию ее воспоминаний. Деми смотрела на них – игрушечную ламу, ночник на изогнутой ножке, подставку для ручек в виде пузатой чайной кружки, брелок в форме сердца, зеркальце в старинном стиле, – а они продолжали оставаться лишь безликими предметами. Почему в свое время она купила их? Почему выбрала именно такой цвет, такую форму?

Оказалось, не знать себя – это страшно. Страшно, когда в знакомом до мельчайших деталей мире незнакомым остаешься только ты сам.

Деми вышла из комнаты с накинутым на плечо рюкзаком и чистым блокнотом в руках.

Пора писать заново свою собственную историю.

Глава вторая. Отголоски воспоминаний

В школе все оказалось слишком привычно для человека, который только что начал жизнь с чистого листа. С белого листа, на котором еще на рассвете не было ни единой кляксы, слова, строчки, ни одного воспоминания о ней самой. Войдя в класс, Деми направилась к своему месту, хотя все попытки вспомнить, как она сидела за ним, оборачивались ноющей болью в висках.

Одноклассники вели себя с Деми вполне дружелюбно. Кто-то спросил, чем она занимается в выходные, чтобы пригласить на домашнюю вечеринку, кто-то был озабочен несделанным домашним заданием, а кто-то практиковался в остроумии, обсуждая новый роман математички.

Имена всех этих «кого-то» Деми знала. Не знала только свое отношение к ним. Нравятся ли они ей? Дружат ли они? Знает ли хоть кто-нибудь из них о том, что с ней происходит каждую ночь?

Знакомые лица учителей, одноклассников, школьной команды по легкой атлетике… Ряды лиц, обычные фотокарточки, лишенные эмоциональной подоплеки. Лишенные какой-либо связи с ней.

В телефоне список номеров и гроздь эсэмэсок, показавших, что приятельско-дружеские отношения у Деми все же имелись. Вот только ни на парня, ни на лучшую подругу, о которых умолчала и мама, нет и намека. Вероятнее всего, дело именно в ее «особенности», которая намертво рушила все возникающие связи с первым же рассветом. Допустим, прониклась Деми к кому-то симпатией… А дальше что? Ночь пройдет, и эти люди – что подруга, что романтический интерес – превратятся в сухой список фактов из их биографий. Обезличенных, не имеющих никакого отношения к ней самой.

Одиночество накрыло ее тесным, жарким плащом, сдавило так, что она побоялась задохнуться. Помог стакан холодной воды из питьевого фонтанчика.

А еще – крохотная, но надежда.

После школы Деми заглянула в кафе, которое встретилось по дороге к дому. Взяла по шарику клубничного, ванильного и шоколадного мороженого. Поняла, что последнее – вне конкуренции, и сделала первую запись в блокноте. Вторая, неуверенная: кажется, ей все-таки нравится красный цвет, но и серебристо-серый тоже ничего. А еще красиво смотрится оттенок пыльной розы, как платье у девушки за барной стойкой.

Раздавшийся за соседним столиком рингтон заставил ее поморщиться. Деми уверенно вывела в блокноте – рок, эту грохочущую пародию на настоящую музыку, она терпеть не может. Осталось только узнать, какая музыка не входит в эту категорию. Наверняка классика, раз она играет на пианино… Или она мыслит стереотипно? Проще всего прослушать плейлист на смартфоне. Но она была права тогда, хоть и не помнила, как говорила это Элени… маме. Все эти вещи нужно пропустить через себя, чтобы понять, какое место они занимают в ее жизни.

Деми прогулялась по парку, вглядываясь в скользящие перед ней лица. Подумалось, что все возможные определения амнезия подменяла в ее голове словом «знакомый». Знакомое кафе вместо любимого, знакомый парень вместо парня, который нравился ей или который ее раздражал. Знакомая девушка вместо девушки, с которой они вместе ездили в летний лагерь, ссорились или сплетничали у питьевого фонтанчика. Так много фактов о проходящих мимо людях (Каламбака была совсем небольшим городком), но ничего, что бы связывало их с нею.

Весь этот день был экскурсией по лабиринтам собственного прошлого. Блуждая по городку, Деми мысленно отмечала все, что казалось ей знакомым, и за крючок вылавливала из глубин памяти воспоминания об этих местах. Смотрела афиши кинотеатра, делая пометки, на какой фильм точно бы пошла, а описание какого вызывало лишь скуку или недоумение.

Сколько было таких дней, наполненных потрясением, узнаванием и попытками понять себя? Выходит, целая жизнь… И завтра все начнется сначала. Шокирующая правда, принятие и постепенно возвращающиеся воспоминания – не о Деметрии Ламбракис, но о мире, что ее окружал.

А как насчет всех тех вещей, о которых мамы обычно не знали? Глупая детская влюбленность, мальчик, который впервые ее поцеловал, первые прогулянные уроки… Если эти секреты и существовали когда-то в голове Деми, никто их ей не расскажет. Они стерты.

Обычный день не самого обычного подростка прервало появление двух причудливых незнакомцев. У девушки на несколько лет старше Деметрии была светлая, почти прозрачная кожа, природный румянец и светло-золотистые волосы чуть ниже плеч. Нежная, хрупкая красота… Рядом с ней – высокий безбородый мужчина с хмурым лицом, полускрытым глубоким капюшоном. Выцветшие глаза по цвету – словно линялые джинсы. Уголки губ опущены вниз, годами продавливая носогубные складки. Вкупе с такими же глубокими бороздами меж бровей и тяжелым подбородком они создавали образ человека неизменно мрачного, вечно недовольного – если не собой, то окружающими его людьми.

Вот и сейчас, скрестив руки на груди, он исподлобья изучал Деми. Будто пытался понять, достойна ли она здесь находиться. И хоть в его взгляде не светилось откровенной враждебности, от столь пристального внимания стало неуютно.

Оба незнакомца были облачены в странные наряды. Мужчина в темно-сером, похожем на рубище[4] длинном балахоне. На девушке – невесомое платье из нескольких слоев полупрозрачной белой ткани, перехваченное поясом на талии («Пеплос», – подсказала причудливая память), и серебристые сандалии.

– Гея животворящая… – выдохнула хрупкая незнакомка. – Это она. Мы нашли ее… Слышишь? Мы ее нашли!

– Уверена? – с явным недоверием спросил мужчина.

Голос глухой, словно доносящийся из глубокого колодца. Незнакомка с усилием кивнула.

– Нить не ошибается.

Нахмурившись, Деми и впрямь увидела сверкающую серебром нить, что оплетала ее запястье. Взмах ресниц – и та исчезла.

– Прости, – смущенно произнесла незнакомка. – Невежливо так смотреть на тебя и говорить, словно тебя нет рядом. Я просто едва могу поверить, что это наконец случилось. Я думала, никогда тебя не найду.

– Кто вы? – чуть резковато спросила Деми.

Не терпела, когда ее разглядывали так, словно она – музейный экспонат. Добавить бы этот факт в блокнот, но момент, пожалуй, не самый подходящий.

Незнакомцы переглянулись.

– Долгая история.

Как и воспоминаний о себе, времени у Деми было немного. Оно утекало золотистым песком из одной стеклянной чаши в другую, с каждой песчинкой лишая ее шанса узнать что-то о себе. И так будет продолжаться, пока не станет поздно.

Пока не наступит рассвет.

– Хорошо, зайдем с другой стороны. Зачем вы меня искали?

– Ты нам нужна.

– Зачем? – нетерпеливо повторила Деми.

– Чтобы ты исправила то, что натворила, – отрывисто произнес мужчина в балахоне.

Девушка легонько ударила его по плечу. Он, похоже, даже не заметил.

– Будь с ней помягче.

– Я лишь говорю правду, – пожал он плечами. – Разве нет?

Деми отступила на шаг, будто неосознанно пытаясь защититься от чужих обвинений. Какова вероятность, что она совершила что-то, о чем не помнит? Если принимать в расчет ее загадочную амнезию… Прямо скажем, очень велика.

У нее было слишком мало времени, чтобы узнать саму себя, чтобы успеть понять, какая она, Деметрия Ламбракис. И все же некая часть ее существа сопротивлялась мысли, что она могла совершить нечто по-настоящему плохое.

– Я не понимаю, о чем вы.

– Ну конечно ты не понимаешь. – В голосе мужчины не было злости, лишь мрачное предупреждение. – Именно поэтому ты сбежала.

В горле пересохло. Сбежала? Откуда? И что же такого она могла натворить?

– Тебе придется пойти с нами, – мягко сказала золотистоволосая незнакомка.

– Ну уж нет.

Деми отшатнулась назад.

– Придется, – припечатал незнакомец.

Шагнул вперед, собираясь схватить ее за руку и куда-то увести за собой.

Глухо вскрикнув, Деми развернулась и помчалась прочь. Не помнящая себя, она знала этот парк как свои пять пальцев и очень скоро затерялась в лабиринте деревьев, скамеек и дорожек. Преследовали ли ее незнакомцы? Оставалось надеяться, что они давно отстали. Деми отчаянно хотелось знать, в чем ее обвиняют, только она сильно сомневалась, что эти двое настроены на спокойное обсуждение и конструктивный диалог.

Элени дома не оказалось. Деми восстановила сбившееся после бега дыхание, успокоила рой спутанных мыслей. Это все какая-то ошибка, убеждала она саму себя. Ее просто приняли за другую. Прогнать тревогу помог горячий душ и чай – такой горячий, что обжигал пальцы. Кажется, она не любила холод… Или и душ, и чай сейчас лишь верные средства, чтобы унять нервную дрожь?

Окончательно успокоившись, Деми продолжила подбирать недостающие фрагменты пазла, что, сложившись, должны были составить картину ее личности. Вряд ли на это хватит одного дня, но… Она могла хотя бы попытаться.

Деми просмотрела корешки всех найденных в доме книг, чтобы понять, какой жанр ей ближе. Прослушала с десяток песен, посмотрела фильм. Однако чем бы она ни занималась, недавний разговор с парочкой из парка не выходил из головы.

«Вдруг они искали именно меня? Но что я сделала? Что я, с утра не знающая даже собственное имя, могла сделать?»

И так раз за разом, снова и снова – будто заевшая пластинка. Знала бы Деми, что совсем скоро будет кому задать волнующий ее вопрос…

За входной дверью раздались шаги и приглушенные голоса. Деми, выскочив на порог спальни, замерла. Тело сковало напряжением. Рука до побелевших костяшек вцепилась в дверной косяк.

«Глупая, ты чего боишься? Они же не могут…»

В замочную скважину скользнуло тонкое дымчатое щупальце. Показавшиеся следом собратья-тени оплели замок, что-то щелкнуло, и входная дверь распахнулась.

Теперь чужаков было трое. Знакомая красавица и хмурый мужчина, а с ними – молодой, на пару лет старше Деми, незнакомец в наглухо закрытом темном плаще, что опускался до самых пят.

Он стоял к ней боком, будто специально для того, чтобы продемонстрировать эталонный греческий профиль: прямой нос, плавной линией идущий ото лба, широкая, четко очерченная челюсть и выдающиеся скулы. А еще тонкие губы, которые после ответа Деметрии неодобрительно сжались в полоску.

Деми сочла незнакомца до неприличия красивым… И считала так ровно до тех пор, пока он не повернулся. Всю правую половину его лица закрывала эбонитово-черная полумаска с изогнутыми рогами. Не бык, но… минотавр. Как она крепилась на голове? Почему лицо незнакомца так плавно перетекало в маску, будто та была врезана в кожу? И зачем кому-то столь красивому нечто столь уродливое?

«Чтобы вызывать страх», – содрогнувшись, подумала она.

В нее впились ярко-синие глаза. И не взгляд вовсе – бритвенное лезвие. Приросшая к полу, Деми с трудом отвела собственный.

– Как вы меня нашли? – выдавила она.

Незнакомка с золотым полотном волос отчего-то рассмеялась.

– После всех этих веков, что я искала тебя по всей планете, обнаружить тебя в маленьком городке не составило труда.

Деми решила, что ослышалась. «Веков?»

– Нить Ариадны привела меня к тебе. Моя нить. Слышала когда-нибудь о подобной?

– Конечно. – Память откликнулась мгновенным узнаванием. – Это один из древних мифов.

– Тогда и ты – миф, – со странной интонацией произнесла та, что назвала себя Ариадной.

Деми лишь помотала головой. Что за странная игра с оттенком сумасшествия?

– Смотри.

Ариадна перешагнула порог. Сложила изящные ладони ракушкой и медленно развела их в стороны. В воздухе повис ослепительно сверкающий, словно солнце, клубок. Прикрыв глаза, Ариадна коснулась его кончиками пальцев. Клубок засиял и начал разматываться сам по себе, больше не требуя ее прикосновений. Тоненькая, словно паутина, серебристая нить потянулась к Деми. Та ошеломленно коснулась нити, но рука прошла сквозь воздух.

– Как… Как это?

– Я думаю о тебе, и к тебе нить меня приводит. Было непросто, правда, найти тебя в череде людей. Этот мир… Он слишком велик.

Находясь в некоей прострации, Деми снова пыталась схватить нить. Бесполезно – не легче, чем поймать в ладонь солнечный луч.

– И никто за все время ее не обнаружил?

Что могли подумать люди, увидев в толпе странную серебряную нить, которая и существовала, и не существовала одновременно?

– Не все те, кого я ищу, желают, чтобы их находили. – Ариадна улыбнулась краешком губ. – Поэтому я могу сделать так, чтобы нить была видима только мне одной.

Деми упрямо мотала головой. Что бы ни предстало ее глазам, это никак не могло быть нитью Ариадны из древних мифов, которые хоть раз в жизни прочитал каждый уважающий себя грек.

– Хватит раскланиваться перед ней, – прервал ее парень в маске. Речь его звучала резко, отрывисто, словно он пересиливал себя, вовсе не желая говорить. Или не желая здесь находиться. – Нам пора. Мы и так слишком долго ждали.

Если Ариадна и мужчина в балахоне говорили гладко, то в речи Маски мелькали незнакомые Деми слова, отчего понять его становилось куда сложнее. И все же она понимала.

Эмоции чужаков разнились: Ариадна смотрела с сочувствием, безымянный пока мужчина – со странной смесью хмурой недоверчивости и настороженности. От третьего же волнами исходило… Нет, не презрение даже – холодная ненависть. Этот взгляд, эти поджатые губы… Линий его лица и бритвенно-острого взгляда было достаточно, чтобы понять, как он к ней относился. Но чем она это заслужила?

– Ты нужна нам, – проникновенно сказала Ариадна. – Не волнуйся, дорога не займет много времени. Харон нас перенесет. – Она кивнула на хмурого.

– Х-Харон?

– Проводник в мир мертвых. Перевозчик душ. Да, ты все верно поняла. Тот самый Харон, – бросил Маска.

– Не пугай ее, – неодобрительно нахмурилась Ариадна. Перевела взгляд на Деми. – Он может перемещаться не только между миром мертвых и миром живых. Между двумя другими мирами тоже.

– Ах, вот как, – пробормотала Деми, отступая назад.

План прост: ретироваться в комнату, к лежащему на тумбочке смартфону и вызвать полицию… или санитаров. Для верности – и тех, и других. И конечно, никуда идти с этими сумасшедшими она не собиралась. Пусть преимущество не на ее стороне, но без боя (что, судя по всему, сведется к барахтанью в крепкой хватке мужских рук) она не сдастся. В конце концов, можно зацепиться обеими руками за дверной косяк и кричать на весь дом – вдруг кто-то из соседей или прохожих услышит.

– Придется, – лаконично ответил Харон.

Ему понадобилось лишь несколько широких шагов, чтобы оказаться очень близко к Деми. Протянутая рука коснулась ее локтя, крепко его обхватила…

И дом исчез.

Он распался в воздухе темными хлопьями, словно кто-то поджег его, а затем многократно ускорил время, превращая камень в пепел. И когда тот опал на землю, ничего не осталось.

Окружающее пространство было окутано тьмой – или тьмой и являлось. Деми задохнулась паникой, замолотила руками перед собой. Чтобы обрести хоть какую-то опору, хоть какое-то понимание, где она и что с ней произошло.

– Не бойся. – Глухой голос Харона не вселил в нее ни толики уверенности. – Идем.

Он взял Деми за запястье. Первым порывом было отдернуть руку, но мысль остаться одной в темноте пугала еще сильней, чем прикосновение странного незнакомца. Окружившая ее черным саваном тьма была неправильной. Неестественной. Чужеродной. Отчасти оттого, как стремительно она пришла на смену дню. Казалось, тьма, подобно некоему хтоническому зверю, просто поглотила дом Деми. И, быть может, ее саму.

Харон повел ее куда-то вперед. Звук его шагов был неслышим. Может, и его поглотила тьма?

– Где мы? – Голос дрожал.

Раздался еле слышный шелест – в воображении Деми неразличимый сейчас Харон пожал плечами.

– У этого места нет названия. Его называют переходом, тоннелем или даже порталом.

– А на самом деле?

Ей нужно было говорить, нужно было занимать чем-то мысли, пока Харон вел ее по одному ему ведомому пути.

– Это часть прежнего, древнего пространства. Часть Хаоса, из которого всё и появилось. Длинный и узкий тоннель, соединяющий два мира…

– Как Стикс? – вдруг вырвалось у нее.

Деми сама не верила, что пытается найти в происходящем какие-то параллели. Какое-то рациональное зерно. Особенно забавно, если учесть, что их она искала в мифах.

Однако Харону сравнение пришлось по вкусу, судя по сорвавшемуся с его губ короткому смешку.

– Верно. Как Стикс. Я сам однажды проложил этот тоннель.

Голова раскалывалась все сильнее. Реальность пыталась убедить Деми в том, что она шла, ведомая самим Хароном… От жуткого осознания желудок скрутился в узел. Она примерзла к земле – или к тьме, что ее заменяла.

– Ты ведешь меня в Царство Мертвых? – вышло хрипло и сдавленно.

– Нет.

И все. Просто «нет». Харон не пытался ее успокоить, не пытался ничего объяснить.

– Идем. Задерживаться тут не стоит.

– Иначе что?

– Если какая-нибудь сила выдернет меня отсюда, как корень из земли, ты, потеряв проводника, навеки здесь останешься. Навеки застрянешь в темноте между мирами.

Деми, что еще мгновение назад отчаянно желала сбросить руку Харона с запястья, сама вцепилась в его плечо. Задавать вопросы перехотелось. Хотелось просто идти.

К этой темноте глаза не привыкали – и не привыкнут, наверное, и вечность спустя. Ей бы хоть искру света… Или зрение, как у кошки. Наконец незыблемость темноты чуть пошатнулась. Впереди чернота стала зыбкой, начала расползаться клочками, словно выеденная кислотой ткань, уступая дорогу краскам и приглушенному свету.

Мир, открывшийся ее глазам, без сомнения, был чужим. День в нем – кроваво-алым.

Потому что алым было небо над ее головой.

Глава третья. Алая Эллада

Деми осторожно приоткрыла крепко зажмуренные глаза, но видение не ушло. Но так ведь не может быть. Так не бывает. Она не могла просто взять и исчезнуть из родного мира, который подменил пугающий мир чужой…

Хрупкое подобие нормальной картины реальности, по кирпичику выстроенное ею за неполный день, грозило разлететься на осколки. Ведь небо так и осталось алым, словно плачущим не дождем, но кровью.

– Где мы? – хрипло спросила Деми.

Кажется, она повторяется.

– Афины.

В Афинах Деми была и поняла это, как только название города отыскало в ее памяти нужную тропу. Она помнила увитые зеленью улицы Плаки и беленые здания Анафиотики, помнила Акрополь и Панатинаикос[5] с его белоснежными трибунами, площадь Монастираки и храм Эрехтейон.

Но то, что она видела перед собой, никак не могло быть теми Афинами.

Деми стояла на скалистом холме, с высоты глядя на расстилающийся у ног нижний город. В тусклом свете пасмурно-алого дня она видела мощенные щебенкой и каменными плитами улицы, двускатные крыши домов, крытые глиняной черепицей. Простирающаяся на пологом склоне площадь, окруженная зданиями со всех четырех сторон, выделялась на фоне всего остального города, открытым пространством приковывала к себе взгляд. Агора[6].

Под портиками – крытыми галереями с колоннадой – прогуливались облаченные в хламиды и хитоны люди.

На вершину холма, где застыла Деми, вела выложенная по пологому склону мощеная дорога. Оборачиваясь, она уже знала, что увидит – застывший во времени, будто неподвластный силе самого Хроноса[7] древний Акрополь. Знала, но от увиденного все равно перехватило дух.

Облицованные мрамором стены храмов и святилищ, возвышающиеся над людьми статуи богов… Торжество симметрий и прямых, четких линий. Геометрически выверенные прямоугольники окруженных колоннадами зданий.

Прекрасный мир под алым небом. Древний, вероятно, мир.

– Невероятно, – прошептала Деми.

– Я скоро вернусь, – бросил Харон.

И исчез.

Деми пыталась убедить себя не бояться, в отчаянии вонзая ногти в ладони. Ее оставили одну в незнакомом мире – а сомнений в том, что мир был иным, у нее не осталось. Достаточно оглядеться по сторонам… Или поднять взгляд в небо. Обхватив руками свои плечи, она просила себя просто подождать. Рано или поздно наваждение схлынет или случится что-то еще. Рано или поздно все встанет на свои места. Рано или поздно…

Харон появился пару минут спустя в сопровождении Ариадны и Маски.

– Где мы? – тихим от надвигающейся истерики голосом спросила Деми.

Она не отступится, пока не услышит исчерпывающий ответ. Ответ, не оставляющий новых вопросов.

– Мир-тень, мир-война, – глухо обронил Харон. – Отраженная Древняя Греция.

– Умирающая Алая Эллада, – с мукой в голосе прошептала Ариадна.

Деми стояла, запрокинув голову, и неверяще смотрела в небо. Одно дело – узнать, что не помнишь половину собственной жизни. Ту ее часть, что связана с самой тобой. Другое – обнаружить, что мир совсем не такой, каким представлялся тебе семнадцать лет. Что у него, у привычного мира, есть оборотная сторона. Сторона иная. Однако Деми видела его собственными глазами – если они ее, конечно, не обманывали.

– Это небо… Почему оно… такое?

– Из-за войны, что не может оставить этот мир, – прошептала Ариадна.

– Из-за пролитой на облака крови, – с какой-то тихой яростью бросил Маска.

Голова Деми потяжелела от зарождающейся в висках свинцовой боли. Кровь в облаках… Нет, лучше об этом не думать, иначе недолго и сойти с ума. Не стоило задавать и следующий вопрос, но промолчать она не сумела.

– Но почему Алая Эллада зовется умирающей?

– Ее убивает война между Зевсом и Аресом. Медленно, по капле убивает.

– Зевс и Арес, – медленно повторила Деми. – Бог неба, грома и молний и бог войны. Боги Олимпа. Боги.

Ариадна улыбнулась.

– Разве в вашем мире нет богов?

Деми открыла было рот, но тут же с едва слышимым стуком его захлопнула. Объяснить всю глубину ее шока было непросто. Пожалуй, даже невозможно.

– Не понимаю… В каком же тогда мире живу я?

– В мире Изначальном, – сухо поведал Харон, – отделенном от Алой Эллады непроницаемой завесой. Той, которую обычным людям без помощи извне не преодолеть.

Деми стиснула руки, ощущая, как их охватывает дрожь. Такой долгий день, такой до безумия странный…

Если на мгновение забыть об амнезии (забавный выходил оксюморон), еще несколько часов назад она была обыкновенным подростком. Выбирала наряд в школу, ела тиганитес на завтрак, слушала музыку, изучала город… И готовилась повторять все это день за днем, снова и снова. А затем всю ее жизнь перевернули с ног на голову.

– Но я не понимаю…

– Хватит. Этих. Вопросов, – обрубил Маска. Только сейчас Деми заметила, что его правая рука затянута черной кожаной перчаткой. – Надо возвращаться, пока не наступила ночь. Мы потеряли слишком много времени, бегая за тобой по всему городу.

– Это ты-то бегал? – мрачно хмыкнул Харон. – Мы вызвали тебя в последнюю минуту.

– Зачем?

Не самый приоритетный вопрос из списка в голове Деми, он вырвался сам собой. В Алую Элладу перенес ее Харон, так зачем нужно было вызывать Маску? Чтобы без устали пронзал ее ненавидящим взглядом синих глаз?

– Мы думали, ты будешь сопротивляться, – смущенно ответила Ариадна. – Думали, у тебя есть сила. А Никиас… Скажем так, он сумел бы с ней совладать.

– Сила? – нахмурилась Деми.

– Дар богов.

– Ах, ну да. Боги. Как же я могла забыть.

Она помассировала пальцами виски. Чувство нереальности происходящего не отпускало. Вопросы множились и распирали голову изнутри.

– Хотите сказать, что все, абсолютно все древние мифы о богах и героях – правда?

Она бы не поверила в это ни на мгновение… Если бы незнакомец по имени Харон собственноручно не перенес ее из родного мира в мир чужой и, кажется, смертельно опасный.

– Просто убери слово «миф» и замени его словом «история», – бросил Маска… Никиас. – И все сразу встанет на свои места.

– Называть ее мифами придумали те, кто не видел, как они превращаются в правду, – проронила Ариадна, отрешенно глядя куда-то поверх ее плеча.

Деми на мгновение прикрыла глаза. Примириться с реальностью все еще не получалось.

– У меня нет никакой силы. И быть не может. Я вообще не понимаю, зачем я здесь. Где я, я не понимаю тоже, но…

– Покажи ей Эфир. – Глаза, видимые через прорези маски, сощурились.

– Никиас…

– Покажи.

Не просьба даже – почти приказ. Никиас подался вперед и произнес странно прозвучавшие слова, не вызвавшие в сознании Деми никаких ассоциаций. Шагнув к ней, Харон стиснул ее запястье. Она и запротестовать не успела, как мир переменился.

В очередной раз.

Вокруг нее разлился алый сумрак – густой, плотный, почти осязаемый. Небо заволокло пеленой… Впрочем, оно было всюду, это небо. Землю здесь заменяли облака… нет, грозовые тучи. Дымную серость вдалеке с грохотом разрезали пламенные вспышки – летящие откуда-то сверху огненные молнии. Сам воздух здесь полыхал, полыхало небо, словно молнии были способны зажечь облака. В ноздри бил запах гари, дыма и чего-то еще – незнакомого, но побуждающего прикрыть нос рукой.

– Мы сейчас между небом и землей. Не так романтично, как звучит, правда? – с мрачной усмешкой поинтересовался Харон.

Алый сумрак разрезали крики боли и ужаса, приглушенные, казалось, доносящиеся до Деми через плотный слой ваты. Прогремел раскат грома, содрогнулась земля – или то, что здесь ее заменяло. Она закрыла ладонями уши, беззвучно крича, сотрясаясь всем телом. Его, словно хрупкую статую, разбивал на части оглушительный рокот.

Деми пошатнулась, с трудом убеждая ослабевшие колени удержать ее на месте. Ботинок по самый каблук утонул в облаках. Хлыстом, хлесткой пощечиной ударил страх, что она провалится в эту неизмеримо странную алую трясину. Но под мягким дымчато-алым покровом чувствовалась твердь. Деми осторожно топнула, словно пробуя на прочность подтаявший по весне лед, и вопросительно взглянула на Харона.

Он дождался, когда утихнет шум.

– Это барьер, воздвигнутый Эфиром, чтобы защитить смертных от бессмертной войны.

Бессмертной? Харон говорил о богах или о том, что война нескончаема? Впрочем, ей не стало бы легче от любого из ответов.

Эфир… Не просто бог изначального света, но олицетворение неба и воздуха – верхнего слоя, что окутывал облака и горные вершины, высшая оболочка мира и колыбель богов. Эфир заполнял собой пространство от небесного купола до прозрачной кисеи земного воздуха, что предназначался смертным. У последнего имени не было, или же Деми его позабыла.

– Порой, когда Эфир слабеет, молнии прорывают барьер. Тогда на землю Эллады проливается алый дождь. Для чужачки, наверное, выглядит жутко. Но ты привыкнешь.

«Привыкну?» – отразилось в голове смятенным эхом.

Алый дождь? Но как он может быть алым, если… Не успев додумать, Деми наклонилась и зачерпнула ладонью низинный воздух. Кончики пальцев окрасились алым.

Пространство Эфира сочилось кровью, что лилась на облака.

Огненная стрела ударила совсем рядом с Деми, будто привлеченная словами Харона. Взвизгнув, она метнулась к нему. Не сказав ни слова, Харон одним движением задвинул ее себе за спину. Очень вовремя, потому что Деми тут же оцепенела. Разорвись сейчас бомба рядом с ней, вряд ли она смогла бы даже пошевелиться.

Вспышка молнии обнажила то, что было сокрыто прежде. Сумрак оказался искусственным: в царстве Эфира стоял такой же алый день, как и внизу. А тот самый полумрак создавали полчища монстров, заполонившие собой, казалось, все пространство и заслонившие свет.

Деми не могла поручиться, что никогда не чувствовала такого сильного, удушающего страха. Страха, что медными цепями сковывал тело, вонзался в конечности ледяными шипами, замораживая внутренности и делая гусиной кожу. И все же что бы ни прятала ее память за глухой стеной амнезии, вряд ли оно оказалось бы страшнее увиденного в мире греческих богов.

Черные как ночь твари. С крыльями и клыками, с копытами и рогами, с шипастыми и гладкими, словно хлысты, хвостами, с глазами цвета крови и шкурой цвета тьмы.

Градом стрел летели с высоты огненные молнии. Вот откуда этот запах, незнакомый Деми прежде, но очевидный теперь. Пропитавший воздух – сам Эфир – запах горелого мяса и дымящихся шкур.

Воины в доспехах из кованого металла. Мужчины и женщины, что сражались с немыслимыми тварями среди алых облаков. В руках мечи и что-то похожее на прирученный огонь – рассмотреть мешал кружащийся каруселью хаос. И она, Деми, стояла в его сердцевине. С ногами, приросшими к земле, которую здесь заменяли обагренные кровью облака, с одной лишь мыслью, бьющейся в голове, что смерть очень близко.

Десятки, сотни, а быть может, даже тысячи чужих смертей.

Деми взвизгнула, когда в шаге от нее в кровавое облако вонзилось что-то, отдаленно похожее на метательный нож. Вгляделась в «небо», которое здесь заменяло плотное сумрачное ничто, но во вспышке очередной молнии смогла разглядеть лишь птицу. Расправившая крылья над ее головой, птица оказалась небольшой и… железной?!

– Берегись их перьев! – крикнул Харон.

– Что?

Метательным ножом и впрямь оказалось железное перо. Его собрат едва не пригвоздил ногу Деми к облаку. Одним прыжком переместившись вправо, она воззрилась на Харона.

– Что за птицы способны метать свои перья? – вырвалось у нее истерическое.

– Стимфалийские птицы, натасканные самим Аресом, – мрачно отозвался Харон. – Медные перья – их оружие.

От раската грома задрожали облака. Молнии стали ударять все чаще.

Прямо на глазах Деми притворяющаяся человеком тварь с тонкой талией, длинными волосами и пеликаньим клювом вместо рта и носа проткнула насквозь грудь одного из воинов. Захрипев, он упал. Тварь, радостно взвыв, унеслась прочь в поисках новых жертв. Однако покой, предназначенный мертвым, воину не даровали. Вниз спикировала женщина в окровавленном одеянии, с крыльями, словно сотканными из самой ночи, и черными по самые плечи руками. Она подлетела к едва живому воину и припала алыми, как облака Эллады, губами к ране на его груди. Оторвавшись, жадно взглянула на Деми. Та обмерла, но крылатая лишь разочарованно отвернулась.

Острые когти длиной с целую ладонь, венчавшие черные руки, подхватили мертвого воина, зажали в тиски. На своих эфемерных крыльях создание поднялось ввысь, сжимая в руках добычу, и вскоре затерялось в сумраке среди сонма тварей. Улетело, унося с собой павшего воина.

В тут и там прорезавших пространство вспышках света Деми разглядела и других крылатых. Они бродили по полю боя, ликующе вскрикивая, когда смерть сражала кого-то. Налетали на павшего, словно стервятники, били друг друга когтями и крыльями, сражаясь за умирающих, чтобы жадно опустошить их и забрать куда-то обескровленные тела.

– Г-гарпии? – запинаясь, спросила Деми.

Этот образ – крылатый, жестокий и неистовый – подсказала ей своенравная память.

– Керы, – мрачно обронил Харон.

Теперь она вспомнила и их. Лучше бы, правда, не вспоминала.

По легендам, в кер перерождались души умерших насильственной смертью. Кто знает, отчего так происходило. Может, их кончина была слишком жестокой? Повисала на душе, обременяя ее тяжелым грузом, не позволяя воспарить ввысь и обрести покой? Возможно, поэтому, воплотившись в крылатых демонов, керы продолжали приносить людям страдания и сеять смерть. Столь же кровавую, как та, что когда-то настигла их самих. Вечный круговорот жестокости и боли…

Увидев кер однажды, Деми при всем желании не смогла бы их забыть. Они снились бы ей в кошмарах… Если бы только она могла помнить собственные сны.

– Куда они уносят тела? – сдавленно спросила она.

– Когда-то они относили их к вратам Царства Мертвых. Сейчас же души они отдают не Аиду, союзнику Зевса, а самому Аресу. А вот тела оставляют себе. Людская кровь – то, что питает их, то, что придает им сил.

– Чтобы снова пировать на поле битвы, – произнесла она с содроганием.

Они были всюду. Деми видела странные крылья, разрезающие воздух, мелькающие среди людей и еще более уродливых и жутких, чем сами керы, тварей. Видела, как керы взмывают ввысь с новыми жертвами в когтях.

Крики боли и ярости, мольбы и предсмертной агонии, треск молний и раскаты грома полнили окружающее пространство. Ненависть, жажда крови и страх… Легкие напитались запахом крови и пепла. Согнувшись пополам, Деми хватала ртом воздух.

– Забери меня отсюда, – крикнула, дрожа всем телом.

Она не видела Харона, но почувствовала его прикосновение. А после – короткий, мучительный полет в никуда. Оказавшись перед Никиасом и Ариадной, на настоящей, твердой земле, Деми неловко упала на колени. Ослабевшие ноги больше ее не держали.

– Зачем? – хрипло выдавила она.

Никиас знал, кому этот вопрос адресован. Наклонившись к ней, вкрадчиво произнес:

– Потому что все это – твоя вина.

Деми ничего уже не понимала. Даже если допустить существование Эллады, где все еще живы боги, которых люди всего мира – ее мира – воспринимали не более чем миф… Она – обычная девушка, разве только с исключительной болезнью.

Она не могла развязать между богами войну.

Ариадна подошла к Деми, протянула руку, чтобы помочь подняться. Оттеснив ее плечом, чтобы не позволить это сделать, Никиас наклонился еще ближе, к самому уху обомлевшей Деми. Из потока незнакомых слов она неведомым образом сумела понять только «смерть», «нет» и «прощение». Но и услышанного оказалось достаточно, чтобы похолодеть.

– Я не понимаю.

Никиас скривился.

– Ну конечно, ты не понимаешь.

В его голосе звучала неприкрытая ненависть, хотя он тщательно подбирал слова, чтобы Деми осознала их смысл.

– Это ты открыла сосуд, выпустив на Элладу все беды мира. Ты, испугавшись, захлопнула крышку, оставив надежду внутри. Ты подарила Аресу шанс на победу. Благодаря тебе он стал так силен. Благодаря тебе решил восстать против Зевса и отобрать у него трон Олимпа. Все, что ты видела в Эфире, вся эта война, что длится века и тысячелетия, – это твоих рук дело, Пандора.

Глава четвертая. Имя души

Долгое, долгое молчание. Разные оттенки глухого беззвучия, давящей на уши тишины.

После их с Хароном возвращения из Эфира, после резких слов Никиаса никто больше не говорил. Его голос, однако, до сих пор звучал в голове Деми, словно песня, которую повторяли снова и снова, исключительно для нее. Слова, пропитанные ненавистью и ядом, оставили следы в ее сознании. Нет, не следы – шрамы.

Харон перенес их в какую-то комнату. Никиас, велев ждать, почти сразу же исчез за дверью. Казалось, он просто не мог находиться в одной комнате с Деми, хотя истинные его чувства разгадать было невозможно – их надежно скрывала маска. Он будто намеренно поворачивался к ней именно этой, пугающе черной стороной.

Деми надоело молчать. Она пресытилась зреющим в ней ужасом, что с каждым мгновением становился лишь сильней. И до наступления вечера – если только время в обоих мирах двигалось с одинаковой скоростью – времени оставалось все меньше. Она должна была узнать все. Немедленно.

– Я – Пандора.

– Да, – после секундной паузы отозвалась Ариадна. – Очередное ее воплощение.

Но она никак не могла быть той самой Пандорой, по глупому любопытству открывшей ларец, что заключил в себе все беды мира и одинокую надежду.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Каламбака – маленький городок в материковой Греции на западной окраине Фессалийской долины.

Вернуться

2

Курабьедес – греческое печенье с жареным миндалем.

Вернуться

3

Тиганитес – греческие оладьи с хрустящей корочкой. Их часто подают, густо поливая медом и посыпая грецкими орехами.

Вернуться

4

Рубище – одежда из грубой ткани.

Вернуться

5

Панатинаикос – стадион, на котором в 1896 году были проведены первые в современной истории Олимпийские игры.

Вернуться

6

Агора – городская площадь Афин, в древности – центр спортивной, художественной, деловой, общественной, духовной и политической жизни города.

Вернуться

7

Хронос – изначальный бог времени в древнегреческой мифологии.

Вернуться