# Норильчонок. Всполохи детства

Александр Жохов

Всполохи – это яркие вспышки эмоциональных воспоминаний о событиях далёкого детства. Поиск опоры, личного фундамента в непростые времена. Никогда не вёл дневниковых записей и какого же было моё удивление от обилия деталей и мелких подробностей, всплывающих из глубин собственной памяти.

© Александр Жохов, 2024

ISBN 978-5-0062-6970-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero


## Родителям. (Мой День рождения. Санкт-Петербург. 2022 год)

Вы ушли и оба стали ближе.

Оба стали ближе и родней.

Стали, будто, на голову выше.

И на жизнь прожитую мудрей.

В суете, стремительности жизни,

мама с папой – это навсегда.

Мы не замечаем, только ближе,

безвозвратность. Дальше пустота.

Я не смог из телефонной книжки

удалить родные номера.

И с упрямством глупого мальчишки

до сих пор жду вашего звонка.

Мамин голос ласковый: – Сынуля.

Сыночка, ну как твои дела?

Мама… Мамочка… Моя мамуля.

Ты прости, не радовал тебя.

Время вспять не ходит. Нет дороги.

Набело мы пишем черновик.

Мы в своих стремлениях убоги.

Как же редко помнили о них.

Тех, кто подарил нам радость жизни

Тех, кто наши выходки терпел.

Тех, кто прививал любовь к отчизне.

С нами огорчался и болел.

Принимая дар любви обильной,

мы не в состоянии понять

важности Любви. Такой. Всесильной!

Что могли, лишь Мама с Папой дать.

> 09.07.2022

## Беглец. (Красноярск. 1972 год)

Сквозь зёрнышки просвечивало солнце

у самой вкусной ягоды на свете.

Я в палисадник ящеркою вторгся,

меня никто вообще не заприметил.

В кустах высоких сквозь листву и стебли,

смотрю, как ищут взрослые меня.

Не издеваюсь, просто днём отметил,

что дозревает ягодка моя.

Эх, взрослые, да чтоб вы понимали,

на палисадник вешая замок.

Замки мы ваши, даже не ломали,

я ужиком под плёнкой тихо втёк.

Вот все меня «теперича» ищите,

большие, да? Вам только невдомёк,

не поминайте лихом, не взыщите,

свою малинку съем я точно в срок.

И я заснул среди кустов в малине.

Спокойным сном трёхлетки без забот.

Я спал, а мама с папой голосили.

Я им уже ничем помочь не мог.

Под утро, вот, не трудно догадаться,

меня скрутили, я бежать не мог.

С моей малинкой мне пришлось расстаться,

но папка взял и выбросил замок…

> 20.06.2022

## Деда Ваня. (ул. Аэровокзальная. Красноярск. 1973 год)

– Мы на лодочке катались,
а под лодочкой вода.
Девки юбки замочили,
а на Сашку вся беда!
Деда Ваня вместо «Здрасьте»,
пел про лодочные страсти.
Девок я не знал тогда,
на меня за что «беда»?
Дед – отец моей бабули!
Прадед – длинно, вот уж дули.
Пел роскошно «дед» Иван,
я ему не подпевал.
Пел, когда сажал картошку.
Пел, когда грибов лукошко.
Пел, на нервах мне играл.
Я вообще не подпевал.
И от деда втихаря
пробирался в стайку я.
В царство солнечных лучей,
заглянувших из щелей.
Запах свежесбитых досок,
а на стенках криво, косо
в гордом таинстве металла
инструментов здесь не мало.
Все на солнышке блестят —
хром бочков, червлёный взгляд.
Пилы, пилки, натфилёчки,
бокорезы и тисочки,
тут стамески, рашпиль есть,
пассатижей, ну не счесть.
Вот лежит большой рубанок,
в свежей стружке, как подарок.
Тут раздолье, тем, кто крут,
руки у кого растут,
из-под правильного места.
Боже, как же интересно!
– Мы на лодочке катались!
К стайке дед Иван идёт,
махом мы ретировались,
может мимо проплывёт…
Дед прищурился, склонился:
– Что, Сашулька, заблудился?
Ничего пока не трожь,
научу, как подрастёшь!
Время шло. Подрос малёк.
Только Деда Ваня слёг.
Фронт. Раненье. Слёг. Болит.
Не поёт. Не говорит.
– Мы на лодочке катались…
Пел я сам, давясь от слёз,
строчки в памяти остались,
дальше я без Деда рос…
Сердцем ощутил тогда,
как ко мне пришла беда.

16.06.2022

## В Цирке. (Москва.1973 год)

Цветной бульвар. Московский цирк.
Весь вечер на манеже клоуны.
И я к руке отца прилип.
Всё интересно, не знакомо.
Четыре мне. Уже большой.
Темно на улице, и ливень.
И на асфальте предо мной
в огромной луже, горделиво,
два перевёрнутых коня.
Упавших с крыши, вверх ногами
И в обрамлении огня
Висит афиша перед нами.
У гардероба суета. Людей толпа
и, в общем, давка.
Смеётся мама. Молода.
Её оберегает папка.
У мамы «полон рот забот».
А про меня, как позабыли.
Меня толкали все, и вот,
мы спешно вверх засеменили.
Вошли. Большой и круглый блин
к нему скатилися ступеньки.
Теперь шагаем мы по ним
к своим местам, болят коленки.
Ну сколько можно. Вверх и вниз
Уже меня садите в кресло.
У кресла я вообще завис,
оно роскошно и чудесно.
Малины бархатный отлив
По спинке, по подушке места.
Я взгромоздился и затих.
Сейчас хоть будет интересно?
Про Дядю Стёпу я читал,
читать в четыре научился.
Зачем, войдя сегодня в зал,
он предо мною взгромоздился.
Такого гадства от него
не ожидал я, право слово.
Так, мне ж не видно ничего.
Я засопел, надулся снова.
Отец мне: «Щёки подбери!
Чего ты их развесил снова»?
Я вздрогнул: «Чьёрт» и «Побьери»!
С «Брильянтовой руки» знакомо.
Вступилась мама: «Ты чего?
Ему из-за спины не видно».
– Да, мне не видно ни-че-го.
и тихо выдохнул: «Обидно».
А представление идёт.
Смеётся зал. Мне не до смеха.
Я весь подался чуть вперёд,
там тюбетейка у узбека.
Вам хорошо. Вам видно всё.
А мне уже до слёз обидно.
Ведь мне не видно ничего,
вот ничегошеньки не видно.
Сопел я. Дулся и сползал
с малиновой подушки кресла.
Тут папа пальцем показал
на замечательное место.
В многоступенчатый проход,
что меж рядами, где ступени.
Я поднял взгляд, увидел вот,
мой классный папка. Просто гений!
В проходе, просто чудеса.
Сидеть не надо на ступени.
Как в поезде, что вёз сюда,
с бочков прикручены сиденья.
Вот устремляюсь я в проход
– Колени, ноги, извините.
Я вырвался, прости народ,
Мне просто хочется всё видеть.
Сиденье. Это «дре-ман-тин».
Он как искусственная кожа.
Я помню, в поезде я был,
мне это объяснил прохожий.
Ну на пружинах у него крепёж.
Чтоб не мешал в проходе.
Его так просто не возьмёшь,
но я упёртый по природе.
Пыхтя, сопя, опять пыхтя.
Я опустил со скрипом место.
И гордо попу взгромоздя,
сел в отвоёванное кресло.
Вот на манеже клоун и клоун,
и тётя с рыжим париком.
Они все бегают с бревном.
Огромным. Зал лежал ничком,
он весь заходится от смеха.
Мне расскажите, в чём потеха?
И тут скользнул, и тут поехал.
Сначала устремился ввысь,
меня, как выплюнуло кресло.
Потом я покатился вниз,
вот прямо по ступенькам. Честно.
Не заорал. Не запищал.
Вскочил и быстро побежал
наверх, к предательскому месту.
Отжал. Уселся. Интересно…
Но кресло подлое опять,
меня подкинуло пружиной.
Опять лечу, мне лень считать
ступеньки. Ну, держись, вражина!
Я запинаюсь и бегу
вверх по ступенькам. Я могу.
Зал замер глядя на меня.
Застыли клоуны на манеже.
Я, чертыхаясь и сопя
Отжал, уселся, интересно!
Всё повторилось. Каждый миг.
Взлетел, скатился. Зал притих.
Меня клоун на руки поднял.
Над кругом прямо, над манежем.
И я в его руках летал.
Я ошарашен был и взбешен.
Но, вдруг, я клоуна узнал,
поверьте, скромен, тих и нежен.
Я вдруг истошно заорал:
– Семён Семёныч!!! – Зал повержен.
Зал, стоя нам рукоплескал,
– Вот, будет клоун – сказал Никулин.
И тут же место отыскал,
и посадил в манеж на стуле.
Спросил: «Мы можем продолжать»?
Я важно разрешил: «Конечно»!
Я видел каждый жест и взгляд
Смеялся в голос. Я был рад.
На спинку стула не взглянул.
А был то «Режиссёра» стул.
Вот так и сглазил дядя Юра.
Я режиссёр, но я без стула.
К чему вдруг вспомнилось опять?
Ни ко двору и неуместно.
Мне не случилось клоуном стать.
Но, как приятно. Вспомнить детство.

16.06.2022

## Голоса. (Норильск 1973 год)

Я бы отдал все игрушки.

И «пожарку», и коня.

Чтоб с утра до ночи слушать,

откровенно говоря,

лучший голос в целом мире,

что меня заворожил.

Мультик «Маугли». Багиры

голос голову вскружил.

С замирающим сердечком

к телевизору бежал.

Ждал я «Маугли», конечно.

Но Багиру больше ждал.

Мне уже четыре было.

Полных, пацанёнку лет.

Интонации Багиры.

Мне затмили белый свет.

Я уже немало песен

в телевизоре слыхал.

С грампластинки интересно

дядя сказки мне читал.

В радио визжала «Зорька».

«Пионерская» была.

«Хуже самой репки горькой!»

Вот бесила. Прям с утра.

Я признаюсь. По секрету.

Никому не говорил.

Что за голос, бесконечно,

Я Багиру… полюбил.

Всей душою. Всем сердечком.

Ждал свиданья, как шальной.

С ожиданьем бесконечным.

«Маугли»! Летел домой.

За тбилисское «Динамо»

не болел я, скажем прямо.

Было много важных дел,

но футбол всегда смотрел.

Вот наврал! Футбол я слушал,

над подушкой гордо уши

поднималися торчком.

Комментировал футбол.

Голос мудрого грузина.

Говорил, ни слова мимо,

он мне в душу попадал.

Вот ведь, профессионал.

Увлекательнее сказки

никогда не слышал я.

Просто замирал от счастья.

Вам признаюсь я, друзья.

Комментатор Махарадзе.

Имя я узнал, Котэ.

Воплощал футбольный праздник

на понятном языке.

Интонации красивы.

Тембр яркий и живой.

Хоть мячи летели мимо.

Для меня ты был герой.

Уходили люди с улиц.

Опустела вся страна.

Штирлиц на экранах курит.

Наш разведчик. Голова.

К телевизорам в квартирах

собирался весь подъезд.

Я средь тиканья на буквах

свой расслышал интерес.

Головою Штирлиц думал.

Голос Штирлица другой?

Он разведчик, надо думать.

Маскируется. Герой.

И от дыма по квартире,

где «весели топоры»,

Капеляна голос, Фимы,

с хрипотцой. Что ждали мы?

Закурили пол Берлина.

Штирлиц плавает в дыму.

Очень жадно, дяди Фимы,

интонации ловлю.

Глуховатой хрипотцой

он кружился надо мной.

Я внимал заворожённо.

В нём уверенность. Покой.

Мог я слушать бесконечно.

Каждый день по сотню раз.

Ведь уверенность в Победе.

Голосом вселял он в нас.

Как Касаткину услышу,

Махарадзе, Копеляна.

Детство снова станет ближе,

словно и не пропадало.

И из памяти всплывают.

Стоит лишь закрыть глаза.

Оживают. Увлекают.

Мне родные голоса.


> 19.07.2022

## Аэропорт «Северный». (Красноярск. 1974 год)

Кто тут главный по полётам?

Кто рулит аэрофлотом?

Вы не видите меня?

Только главный, самый, я.

Вот степен и деловит,

влез на крышу. Чудный вид!

Справа аэровокзал

шпилем небо подпирал.

От него перрон – бетон —

для судов воздушных дом.

Весь в весёлых огоньках,

весь в разметках – полосах.

И доколь хватает глаз,

как бы с крыши не упасть,

стрункой ровной поперёк.

Полоса – «посадка – взлёт»!

Шевельну рукой немножко

самолёт войдёт в рулёжку.

Пробежится по ладошке,

стоя поворчит немножко,

и, турбинами ревя,

вдруг помчится меж огня.

Что бегут по полосе,

чтоб в тумане видно всем.

Быстро скорость наберёт,

оторвётся и в полёт.

Я руками помашу,

облака растребушу.

Чтоб красивый самолёт

в небо поднимал пилот.

Из-за тучки, по порядку

ИЛ заходит на посадку.

«Восемнадцатый» любил

он домой, в Норильск возил.

Я прищурился, поправил

на глиссадочку направил.

Прямо посерёд огней,

чтобы мягче и точней.

Вот шасси на полосе

Счастлив я – довольны все:

Две вороны, голубь, кот,

даже, в огороде крот.

Влёт, посадка, карусель.

В небо, с неба, целый день.

Я за всеми приглядел,

но на крыше обгорел.

Жар, озноб. И в лёжку я.

Голова летит моя.

Впереди летит живот.

Полосы не видно. Вот.

Я к земле всё ближе, ближе,

из пике вдруг резко вышел.

Руки – крылья разведя,

пусть во сне. Летаю я!

Пятилетний я пилот,

мне не нужен самолёт.

Вновь на крыше главным стану,

сразу, как с кровати встану.

> 21.06.2022

## Первая книжка. (Норильск. 1974 год)

Завитушки и кружочки.

Буквы в ряд стоят на строчке.

Строчек ровных целый лист,

листик к листику прилип.

Корешок у переплёта —

очень тонкая работа.

А обложка классная,

кожаная, красная.

Буковки тиснёные,

с золотом, рифлёные.

Это просто «Фолиант»,

чистый среди книг бриллиант.

Этой книгой любовался,

засыпал и просыпался.

На меня смотрел, дружок,

этот красный корешок.

Тут вам надо рассказать,

в доме книг не сосчитать.

Папа в комнате моей

сделал полки на стене.

Всё от потолка до пола

было царством книжных полок.

Маме нравилось читать.

Папе полки собирать.

Книги в доме не тужили,

их читали, их любили.

Папа книг не понимал,

лишь журналы он читал.

«Вокруг света», – там всё странно,

про неведомые страны.

«Юный» был «натуралист»

Как живёт зелёный лист.

В общем «фауна» и «флора»,

для детей, но право слово.

Я вообще не огородник,

ни вчера и не сегодня.

Был ещё журнал хороший

«Техника» для «молодёжи».

Я его любил листать

и картинки вырезать.

И огромный, в сто страниц,

фотки очень умных лиц,

про «Науку» и про «жизнь»

в нём сплошные чертежи.

Папе было интересно,

– «Чтиво должно быть полезно»

Ну, листал журналы я,

только мамочка моя

лишь, свободная минута

открывала книжку. Круто…

В кресле ноги поджимала,

у торшера и читала.

Что-то было в этом действе,

видно в книжках интересней,

чем канючинья мои,

или младшей плач сестры.

На сестрёнки дикий ор

был короткий разговор,

громко «Яузу» включали —

это наш магнитофон.

Из динамика плыла песня,

слушала сестра.

Как певица Пугачёва

«Арлекиною» была.

А за ней бежал Леонтьев

из «Откуда» в «Никуда».

Мне четыре с половиной,

«Азбука», пока что мимо.

Я немножко потружусь,

я, конечно, напрягусь.

Пальцем ткнув, спросил я маму:

– Что за буква?

– Это? «Мама». Или просто буква «Эм»

Саша, а тебе зачем?

– А вторая в «Маме», «А»?

– Ну, конечно, голова!

В школе дети учат буквы,

чтобы понимать слова.

Мне до школы года три.

Долго, что ни говори.

И заветный «Фолиант»

улыбнулся: – Мал ты, брат!

Понял. Надо ускоряться.

До тебя быстрей добраться.

За неделю задолбал

всех, с вопросом приставал:

– Это? Это, что за буква?

Эта после? Вместе? Круто!

На виду «журнал листал»,

про себя слова слагал.

На второй неделе. Точно.

Прочитал я бегло строчку.

Сразу смысл уловил.

Текст со мной заговорил.

Я к строке прибавил строчку.

И читал от точки к точке.

Ну, заветный фолиант,

ты-то думал, я слабак?

Наконец, глубокой ночью,

чтоб никто не видел точно.

С полки книгу я стащил,

в предвкушении открыл.

Что случилось, я не понял.

Кто-то время отключил.

За ночь я прочёл запоем

половину, и героем

я заснул под утро с книжкой

на подушке, как мальчишка.

Папин голос:

– Офигел? Сашка, точно оборзел!

Ты зачем у мамы книжку

взял без спросу, а? Пострел?

– Дочитаю и отдам.

Мам, скажи ему. Ну, ма-а-ам.

Я привычно заканючил,

пробурчав:

– Пардон, Мадам…

Мама глазки распахнула:

«Боря, слышал, что сказал»?

– Я сказал, пардон, Мадам.

Позже книжку я отдам.

Мне немножко, дочитаю…

Тут и папа в ступор впал.

Я читал открыто. Споро.

Много слов мне незнакомых.

И опять с расспросами

приставал ко взрослым я.

– Что такое «будуар»?

– Что такое «кардинал»?

– «Тама», туалетный стол???

– «Шевалье»? Он что – «Осёл»?????

Фолиант – «дремучий лес»,

мир загадок и чудес.

По тропинкам я плутал,

только к ночи дочитал.

Перечитывал раз двадцать,

чтобы в смыслах разобраться.

Мало, просто прочитать,

надо очень много знать.

Честно. Многого не понял.

Мал ещё. «Аника воин»

Фолиант на место встал.

Я с ним новый мир узнал.

На диету сел друзья,

книжка – день, большая – два.

По ночам не спал при этом.

Время жалко на обеды.

Волков, Носов, Михалков.

И Бианки, и Житков.

Заходер, Маршак, журналы

«Жизнь – Наука», для забавы.

Много лет прошло с тех пор.

И в обычный разговор.

У своей спросил я мамы.

Стёрла память. Жизни драмы.

– Книга первая моя,

вот совсем не помню я?

Улыбнулась мама тоже:

– То, «Шагреневая кожа»

Оноре Де Бальзака…

– Ей, спасибо, на века.

А ещё, спасибо маме,

у торшера, на диване,

на софе и на тахте.

К книгам страсть

привила мне.

> 20.07.2022

## Карусель. (Рудник «Медвежий ручей». Норильск 1974 год)

– Ну вот, знакомься «Гуся», сын!

Отец с драконом говорил.

Меня перед ковшом поставил

и, важно, стало быть, представил.

Зубами в землю ковш воткнулся

и, даже мне не улыбнулся.

– Привет. Я Саша. Мне пять лет.

Ни звука. Тишина в ответ.

– А «Гусь» …?

– Тут просто. Гусеничный.

Пятикубовый ковш, приличный.

Давай, на трап залазь, Санёк.

– Я не достану. Ты б помог.

Отец схватил кусок цепи.

Трап опустил.

– Пап, подсади.

– Давай, вскарабкивайся, мелочь.

– А сам то… – мне сказать хотелось,

но я смолчал. Да ну его,

он шутит так. Не очень, зло.

Он, в целом, даже добродушен.

Да и помощник тут, к тому же,

дылдометр под метра два,

он папы правая рука.

Помощник, то бишь, Машиниста.

В открытом руднике скалистом.

Здесь добывается руда.

В породе горной есть она.

Сверкает жилами вкраплений

запас на много поколений.

Ну ладно. Что я про руду.

Дракону в брюхо я иду.

По трапу мы взошли на мостик,

– А это, папа, что за хвостик?

У экскаватора торчит?

– То, кабель силовой лежит.

Толян ты что…?

Толяна сдуло.

Толяном кабель подтянуло.

Замок защёлкнулся в разъёме.

– Вот, блин, помощник. Что за горе?

Я испытал злорадство малость.

Вот и помощнику досталось.

Я «мелочь» и среди друзей.

Зато Толянчик – «ротозей».

В Машинном зале, иль отсеке,

Дракона сердце прячут в клети,

для безопасности людей,

чтоб не задеть рукой цепей,

что поднимают кверху ковш.

– В карманы руки и не трожь,

здесь ничего. На стенах полки

в них силовые установки.

Давай за мной, кабина здесь.

Открылась дверь. Ни встать, ни сесть.

Тут как в кабине космолёта.

Тут кресло главного пилота.

Два рычага, в полу педали

и много маленьких деталей.

Тут тумблерочки, рычажки,

повсюду странные значки.

Один я знаю:

– Папа, вот…!

– Знакомо? «Не влезай, убьёт!»

Толюсик, что оно на кресле?

– Схватил! Лечу! Уже на месте!

– А силовую запустил? Напругу?

– Кто тут командир?

Игнатьич, инициатива,

«макак» немало погубила.

– Давай, «макака», запускай.

– Как у «макаков» там? О'кай!?

Пошла вибрация слегка

от очень мощного движка.

Отец Дракона разбудил

и тот ковшом зашевелил.

Чуть сдал назад и понемногу

из пасти выплюнул дорогу,

и приподнявшись над землёй

как будто бы встряхнул главой,

квадратной и раззявил рот,

в него «жигуль» легко войдёт.

Им управляет папка мой,

Дракон от этого живой.

По мановению руки

в породу он вонзил клыки.

Как нож сквозь масло.

Полный ковш.

«Белаз» стоит, в него положь.

Нет, не «положь», а загрузи

и вновь взлетают рычаги.

Сижу, своим любуюсь папкой.

Как отбивает он атаку,

«Белазов», что стоят рядком.

Под ковш становятся бочком.

Он собран и в движеньях точен.

В работе весь сосредоточен.

– Не скучно, Сашка?

– Что ты, нет!

Прожектора и слепит свет

от нескончаемых «Белазов»,

что три ковша вмещают разом.

Гудок. Отъехал. И другой.

Здесь за руду ведётся бой.

Вдруг встали. Больше нет машин.

– Минуток двадцать постоим.

Пока доедут до отвала,

машин сегодня, как-то мало.

Я этих пауз не люблю,

достань-ка термос, чай налью.

Горячий. Обжигает рот,

под чудный мамин бутерброд,

в «припарке» взяли мы с собой.

Закинемся и снова в бой.

Ну вот, чего-то я сомлел.

Прилёг и сладко засопел.

Качаясь мягко на волнах,

в спокойных, безмятежных снах…

Как странно. Тихо глаз открыл.

Отец педалью пол давил.

А мы вращаемся по кругу

на месте стоя, врать не буду.

Отец глаза свои закрыл

и нас крутил, крутил, крутил.

И было в этом странном… «что-то»?

предвосхищение полёта.

Отец блаженно улыбался,

а я, чего-то, стушевался.

За папой, будто, подглядел.

Почувствовал, как покраснел.

Что происходит в самом деле?

Мы будто в странной карусели,

в кабине папа мой и я

и звёздно кружится земля.

– А дядя Толя где остался?

– Зуб у ковша у нас сломался.

Сейчас вернётся, поменяем

Ковшу мы «зубик» новый вставим.

Порода жёсткая пошла,

вкраплений нет, одна скала.

«Белаз» подъехал. Вышел Толя,

сгрузили «зуб» к ковшу на поле.

Немного в папе килограммов,

а в «зубе» вдвое, скажем прямо.

Сто тридцать честных килограмм.

Мой папа в одиночку взял.

Присел, поставил у ковша,

чуть поднатужился и: – На!!!

Одним рывком, в один присест,

зуб на ковше. – Крепи вот здесь!

Толян заклёпку резво взял,

он папу слушал. Уважал.

– Иди, Санёк, садись-ка в кресло!

Стремглав. Я пулей занял место

До рычагов достал и ладно

А до педалей? Блин. Досадно.

– Освой вначале рычаги.

Педали позже. Впереди.

Один рычаг вперёд, назад.

Там с усилением гидрант.

Второй, конечно, вниз и вверх,

Попробуй, мягко. Дёргать смех.

Давай назад и вниз. Отлично.

Теперь вперёд и вверх. Прилично.

Помягче в воздух погружай,

Как горсть воды в ладонь черпай.

Меня захлёстывало счастье,

какой отец устроил праздник.

– Так, подтяни к машине ковш.

Не плохо, Сашка, вот могёшь.

Отец ногой достал педаль.

Вот, что не сам. Конечно жаль.

Стоит передо мной скала.

Я замер и дышу едва.

– Давай, попробуй, аккуратно.

А не поддастся, ты обратно,

чуть ковш к машине подбери

и чуть пониже ковш воткни.

– Пошло!

– Куда б оно девалось?

Движок гудел. Скала поддалась.

Я чувствовал, как ковш тяжёл,

как будто сам я стал ковшом.

Как будто стал Драконом сразу

ладонью черпал. Раз за разом…

Про «Карусель» я не спросил.

Но я её не позабыл.

И только через много лет,

я осознал. Нашёл ответ.

Отец держал в руках «штурвал»,

глаза при этом прикрывал.

Мечтал мой папка стать Пилотом.

Он, до меня, учился в лётном.

Но, вот, родился я – «сынуля» —

мечты о небе упорхнули.

Штурвал сменил на рычаги,

но бредил небом, до тоски.

Та «Карусель» была «Полётом»…

и был я в ней вторым пилотом.

Прости, Отец. За всё! Прости.

Навзрыд я плачу…

…от тоски.

> 28.07.2022

## Капитан. (Лодочная станция «Валёк». Талнах 1975 год)

Меж Норильском и Талнахом

свозь короткий летний срок.

От рассвета до заката

речка славная течёт.

Взламывая лёд в июне,

бьётся бешено поток,

словно узники рванули

на свободу. Вышел срок.

Словно сквозь решётку клетки

на свободу, на простор,

очень дикий, очень редкий,

сокол в небо, взмыв, ушёл.

А потом река стихает,

скинув зимний саркофаг.

А потом вода спадает,

укрощая буйный нрав.

То лазурно – голубая,

то свинцовым серебром,

меж брегами отражая,

солнышко, Полярным днём.

И на бережке пологом,

там, с Норильской стороны,

Лодки в ряд, друг к другу боком,

в ожидании волны.

В ожидании сезона, в заполярье,

«Рыбаря»

Как к законному улову,

к браконьерству, втихаря.

Там, законные строенья,

не балки, не гаражи.

Сейфов целое селенье,

в них суровые мужи.

Папка мой из них, суровых.

Сейф у нас роскошный, новый.

В нём хранятся под замком:

сети,

лодочный мотор,

сапоги длиннющие,

вёсла под уключины,

спас жилеты красные,

спас круги прекрасные,

ватники, дождевики

и сигнальные флажки.

Мы даём отмашку ими,

чтоб по курсу обходили,

слева или справа нас,

а не то на абордаж,

с папкой мы готовые,

мужики суровые.

Пусть у нас всего, лишь «Обь»,

но кто видел, не соврёт.

В акватории Валька

скоростнее нет пока!

«Вихрь» простенький. Тридцатый.

Подшаманен был он папой.

Папка с техникой дружил,

Папка технику любил.

В очередь к нему стояли

и проходу не давали.

С малой или большой бедой

обращались все гурьбой.

– Слышь, Игнатьич, выручай!

Дядя Боря, помогай!

Просят, надо помогать.

И отец бежал спасать.

Отложив свои дела:

– Подождёшь, часочка два?

Я перечить не могу:

– Ну, конечно, подожду.

Все здесь папку уважали,

улыбались, руку жали.

Боря – руки золотые!

Это люди говорили.

Я гордился, но сопел.

Погрузившись в кучу дел,

вечно папка забывал,

про потомка. Засыпал

в сейфе, дожидаясь папу.

Нам же на рыбалку надо.

Нам на Ламу, на разливы.

На «Глубоком» – переливы.

А на «Мелком», там изба.

Как тут выбрать? Кутерьма.

Вечно суета с погрузкой,

но «Обушка» на борт узкий,

всё безропотно берёт.

Что отец в неё кладёт.

Примотали спас круги.

Защити и сбереги.

Вёсла на борт и канистры.

И топорик «золотистый»

И палатку не забыть,

котелок, уху варить,

верный чайник закопчённый.

Облачились и готовы.

Встать «Обушкой» на волну,

тяжко опустив корму.

От мотора, от винта.

– Сын, к штурвалу! – красота.

Я мальчишек знаю мало,

шестилетних капитанов.

> 02.07.2022

## Арбуз. (ул. Богдана Хмельницкого 10. Норильск 1975 год)

Я шестилетний карапуз

домой скакал, чтоб есть арбуз.

В Дудинку «Северный завоз»

арбузы с Астрахани ввёз.

И первый мама нам купила,

и… в холодильнике закрыла.

До вечера, чтоб стал холодным,

морозным даже. Благородным.

Я думал вечер не дождусь

и на слюну весь изойдусь.

И чтобы меньше горевать,

пошёл с друзьями поиграть.

Мы пробежались тут и там,

пожарка, стадик, к гаражам

На местный рынок заглянули,

в жаровне семечек надули.

И кто сказал, что там «горелки»?

Мы «семки» лузгали как белки.

Погода класс. Был август сух.

Домой я нёсся. Слеп и глух.

Душа томилась без арбуза,

летел я в предвкушеньи хруста.

Я мимо стайки из ребят

пронёсся пулей. Стоп. Назад.

Они стояли полукругом

и не общалися друг с другом.

Стояли молча. Это «чё»?

Такого не было ещё.

Иду в попытке разобраться,

я тут в авторитете, братцы.

Стоят. Плечами пожимают.

Печальны взгляды. Сострадают.

Что происходит, – чёрт возьми?

Стоит девчонка у стены.

И слёзы катятся по ней,

меня, башки на две длинней.

– Случилось, что?

– Ну… я.…играла. Ключ…

От квартиры… потеряла.

– И это всё? И вся беда?

– Ругаться мама будет…

– Да!

Но это после и потом.

А ты мокришь. Сыреет дом.

Детей пугаешь. Нос опухший.

Пойдём. Съедим по пол арбуза!

Девчонка, носом повела,

представьте, за руку взяла.

Заходим вместе: – Мой подъезд!

– И мой. Живу я тоже здесь.

Я на четвёртом.

– Я на третьем.

Прикольно. Значит мы соседи!

А вмести, съевши арбуза…

подружимся?

– Я, только, за…

С тобой не страшно ничего.

Меня таращило всего.

От чувств доселе не знакомых,

Мне доверяют. Я «кондовый»!

– Знакомься, мама! Э…?

– Наташа.

– Вот клёво, как Натулька наша.

Двухлетка, младшая сестра.

К нам с подозреньем подошла.

На нас смотрела и сопела.

– Натулька, ты арбуз не съела?

– Не с. ела, мама не дала.

Казала, фтоб тебя здала.

И мы пошли на кухню дружно.

Квартира запахом арбузным,

благоухала хладным летом.

Из холодильника, с приветом!

Вот куча корок на столе.

Уже объелся я вполне.

Сидим, болтаем ни о чём.

И, в общем, дружно так живём.

Истошно прозвенел звонок

Наташи мама на порог,

вошла и прямо там, с порога

раздался ор её, ей Богу.

– Наташка где? Иди сюда!

Кто разрешил тебе сюда!

Какого бродишь по соседям!

Как ты посмела к людям этим!?!

Наташа стихла, побледнела

и, чуть опять не заревела.

Я ей сказал: – Сиди, молчи.

А сам на ор пошёл в ночи.

Ну десять вечера у нас,

темно на улице сейчас.

– Да! Неприятности бывают.

И дети все ключи теряют.

Но разве повод так орать.

И спать соседям не давать?

Я подошёл, насупив бровь,

мол, поглядите, как суров.

Избрал защиту нападеньем,

кто выдумал её, тот гений.

Тут важен натиск и напор.

И я продолжил разговор:

– Зовут Вас, тётя…?

– Валентина.

– Я друг Наташи вашей.

– Сына! – молчала мама до сих пор

А тётя пялилась в упор.

(Она мне позже рассказала,

что от нахальства в ступор впала.

Мол, от горшка один вершок,

её отчитывает. Строг.

Смотри за дочку как вступился,

не стушевался. Распалился.)

– Прошу Наталью не ругать.

Ребёнка на ночь не пугать.

Снимайте Ваши тапки – туфли,

арбуза ломтик ждёт на кухне.

Он пыл ваш мигом остудит

и Вас с Наташей помирит.

Подумаешь, ключи, проблема.

У нас всегда открыто. Верно?

Нужна мне помощь мамина

один за всех не справлюсь я.

Сказала мама тихо: – Да…

Ключи такая ерунда.

Вот Санька мой… такой балда…

Эх, мамы мамы, так всегда.

Им вечно есть, что рассказать.

Им вечно, лишь бы поболтать.

Они сидели, ворковали.

Я слышал, папок обсуждали.

Мы в комнату ушли играть.

Арбуза нет и время спать.

А мамы наши всё болтали.

Она одна у тёти Вали.

Ещё, она уже гимнастка.

А Сашка – увалень попастый.

Зато читаю много я.

Гордится мамочка моя.

Они ушли часов в двенадцать.

Тот вечер кончился прекрасно.

Сдружились мамы, мы дружили.

Мы в детстве беззаботно жили.

> 24.07.2022

## Капкан. (ул. Богдана Хмельницкого 10. Норильск 1975 год)

– Эх, Санёк, беда какая,

как спасти тебя не знаю.

Угораздило ж тебя,

руку в щуку сунуть, да!..

– Пап, не руку, только палец,

руки вот, со мной остались,

вот, лишь, с пальчиком беда.

– А, на кой отдал? Балда.

щук зовёт народ «собака»,

ведь для них любая драка,

под водой и на воде.

Просто счастье. Сунул где?

– В холодильнике увидел,

нос погладил, не обидел,

вот. Смотрю, у ней из пасти,

язычок торчит, вот здрасьте,

Я ж заправить язычок,

а она зубами щёлк,

палец мой попал в капкан,

весь я тут, а палец там…

Тут я чуть не заревел,

но сдержался, не посмел.

Папа мой «соплей» не любит,

мама, тоже, не «голубит»:

– Слёз не надо проливать,

за поступки отвечать

нужно маленьким и взрослым

независимо от роста.

– Я плохого не хотел,

не шалил и не шумел.

Просто стало любопытно,

вот попался так, обидно.

– Это ж надо умудриться,

с дохлой рыбиной сцепиться…

– Борь, да ладно…

– Да «шутю».

В неотложку позвоню.

Уж врачи-то посмеются.

Ох, в истерике забьются.

Палец в рыбьей пасти «кляпом» —

вот так диво, это ж надо!

– Ладно, не пугай сынишку,

он расстроен, даже слишком.

Обойдёмся без врачей,

Сашка, хвост держи бодрей.

– Да, Любаша, ты права,

лучше б, начал он с хвоста.

Безопаснее бы было,

а теперь, прощай уха.

– Мама. Папа. Что же делать?

Мне стоять тут надоело.

Холодильник час открыт

и, признаться, холодит.

Может палец я рвану?

– А вот это ни к чему!

Зубы – крючья, как воткнутся,

Палец может не вернуться.

Щуку вытащу на «три».

Только, Санька, не ори.

Папа рыбину достал,

я за рыбой телепал.

Чтоб о зубы не колоться,

папа терпит, не смеётся.

Водрузив её на стол,

папа вышел и зашёл.

Он принёс пилу,

стамеску,

два напильника

и леску.

Полотно ножовки,

нож,

Пассатижи,

Вантуз,

Ёрш.

Штангенциркуль

и кусачки.

Мне вот было не до «ржачки».

Я смотрел во все глаза,

папа хищно так сказал:

– Ну, Санёк, расклад такой,

раз не дружишь с головой,

надо выучить урок,

не хотел я, видит Бог.

Ты не вытащил, не смог,

челюсть щуки, как замок,

В общем, как тут не мудри,

будем резать с головы.

Папа нож, широким хватом,

щуке голову оттяпал.

Взял кусачки и умело,

два разреза, справа, слева.

Папка спас, «капкан» открыл,

палец мой освободил.

– Посмотри, какие зубы.

Внутрь остриём загнуты.

Среди рыб она «бульдог»,

хватка челюстей – «замок».

Отомстим мы ей за это,

станет рыбною котлетой.

Не достойна стать ухой!

Палец свой промой водой.

Йодом обработать раны…

– Тут царапины…

– Тут?! Шрамы!!!

Что мужчину украшают

и всю жизнь напоминают,

что, зачем, в кого пихать,

чтобы «шпротиком» не стать!

Ведь, тебе до школы год.

Ты бы пальцы поберёг…

> 03.08.2022

## Тьма. (ул. Богдана Хмельницкого 10. Норильск 1976 год)

Лето перед самой школой.

В первый класс пойду я. Новый

буду в школе ученик.

Я в восторге! Мне Дневник,

первоклассника купили,

в чёткий ранец положили.

А ещё в нём есть пенал,

чтобы ручки не терял.

Форму в августе возьмём,

вдруг за лето подрастём.

Но в конце, сейчас начало.

Август, солнышко сияло.

С мусорным ведром, с «помойки»,

проходил я мимо стройки.

Между гор из кирпичей,

там ребята побойчей.

Повзрослей, в войну играли.

Из укрытия стреляли

во врага! В фашиста, значит,

и кидались на удачу.

Друга в дружку кирпичом,

чем же им «стрелять» ещё?

Под обстрелом, под бомбёжкой

я пригнулся понарошку

и меж ними побежал,

к дому ближе. Я всех знал.

Вроде, видели меня,

понадеялся я зря.

Удивительное дело,

мне в затылок прилетело

тяжеленным кирпичом.

Я упал, а как ещё?

Отключается сознанье,

где я, кто? Уже не знаю.

Голова гудит и раз,

что случилось? Свет погас.

Ща пройдёт, сейчас, не сразу,

я моргаю раз за разом.

Обступила ребятня:

– Ты чего? – Не вижу я…

Не кричу, мужик, не смею.

Больно, шатко. Сам сумею.

Нужно до дому дойти.

Мне тут близко. Встал идти.

Кто-то руку мне подал.

Я чужой руки не взял.

Справлюсь сам, а вы играйте.

Не фиг, не переживайте.

По пути пройдёт, ворчу

Я ж, не немощь, не хочу.

Папа щас придёт с работы,

а меня, под ручки, кто-то…

Я ведро своё нашёл

и поплёлся, сам пошёл.

Но ребята не отстали,

рядом шли, грустнее стали.

– Не специально, извини.

Больно, Сашка?

– Отвали.

Я на них уже сердился,

шёл и, только не молился.

Я молиться не умел,

я ведь буду пионер.

Вот и лестница моя,

ничего не вижу я.

Ноги, вроде бы идут.

Руки стеночки скребут.

Мне на третий. Я не смел.

Я застенчиво краснел.

И совсем не от стыда.

Папа всыплет, вот беда.

Может просто не заметят.

Поднимаюсь я на третий,

в двери проскользнул, как тень.

И в распахнутую дверь,

всей харизмой! Что за день!

Коммуналка. Три семьи

и в квартире три двери.

Грохот, гам, переполох.

– Сашка, что ты? Остолоп!

Ты, разуй свои шары!

Зенки ты свои протри!

Что несёшься, как шальной!

Ты здоровый? Не больной?

Встретил так меня сосед.

– Мама дома?

– Мамы нет. В магазин она ушла.

– На конфету! Вот же… на.

Потянулся за конфетой

и спалился, спору нету.

Дядя Толя сгрёб в охапку:

– Что за чёрт! Снимай рубаху,

Вся в кровище у тебя,

голова пробита, мля.

Ты в поряде? Сашка слышишь?

– Слышу классно, но не вижу.

Вот такая вот фигня,

ничего не вижу я.

И вот тут мне страшно стало

Я ослеп? Пиши – «пропало».

Мир погас, настала Тьма

Я не видел ни хрена…

Участковый педиатр.

Мама рядом. Папа матом,

кроет тихо кирпичи,

что кидали «мальчиши».

– Вроде, как отёка нет,

свет включите, видишь?

– Нет.

– Это, плохо. А на солнце?

Хоть чуть-чуть, светло в оконце?

– Всё вокруг темным-темно.

– Что же делать? О- хо- хо.

День за днём идут врачи.

Смотрят, ищут – сто причин.

Может так, а может эдак.

Не поможет, будем это,

верить и не унывать!

Да. Ага. Легко сказать.

Очевидной нет причины

для унынья и кручины.

В темноте проходят дни,

две недели позади.

Хорошо! Теперь я слышу

телевизор. Жаль не вижу.

Ни мультяшек, ни футбол.

Махарадзе крикнул – Гол!

от Тбилисского «Динамо»,

«Пахтакору», в угол прямо.

Раньше с папкой я смотрел,

думал я, что я «болел».

Вот теперь болею я.

Уши – лучшие друзья.

Для друзей, теперь я лишний.

Все заходят – дарят книжки!?

Знают, я люблю читать,

только, надо ж, понимать…

Отобрали б лучше уши,

я люблю читать, не слушать.

Дайте зрение в глазах!

Есть там кто, на небесах?

Снова Доктор шепчет с мамой:

– Ну, не надо. Что за драма.

Ведь живут и полноценно,

как-то люди, несомненно.

Брайль в помощь есть у нас.

Сможет он читать у вас.

Способ читки пальцевой,

что уж тут. Зато живой.

Все привыкнут несомненно.

Образуется, наверно.

Правда, в школу не ходок.

Вот в спецкласс, через годок.

По программе облегчённой.

Ну, какой с него учёный.

Приспособится на раз

он же не один у Вас?

– Не один – вздохнула мама.

– Я всё слышу! Вы не правы!

Вы не доктор Айболит!

Что под деревом сидит.

С мамой я к нему поеду,

он излечит. Исцелит.

Брайль вовсе не давался,

я отчаянно ругался.

Просто стал невыносим,

плакал, даже, голосил.

Я забычился упёрто: