Алексей Родогор
Ключи к Акаше

Глава 1

РОЖДЕНИЕ МОНСТРОВ

1998г. 17 мая

Мурманск.

Наталья нечасто возвращалась домой одна, всегда хватало провожатых. Однако сегодня приглашенный бойфрендами Верки и Тамарки парень не пришёл. Подруги предложили вызвать такси, но ни у кого денег не оказалось, пацаны потратились на подарки, девчонки – на стол, а у Натальи никогда «бабки» надолго не задерживались. Её, правда, вызвался провожать Василий, дружок Тамарки, но та сказала, что Наташка дойдёт, мол, тут всего два квартала, а если встретится сексуальный маньяк, считай повезло, мужики нынче хиленькие пошли. На что Васька сказал: «Сейчас покажу какие хиленькие!» Наталья поняла, что идти придётся одной.

В тишине уснувшего города грохот захлопнувшейся за спиной двери подъезда прозвучал как пушечный выстрел. Тело отреагировало дрожью. Наталья плотнее запахнула куртку, жаль юбку хотя бы до колен опустить нельзя. Тоненькие колготки не спасают от ночного холода, особенно внутреннего. Пальцы нащупали в сумочке электрошокер. От шероховатой поверхности через руку хлынула уверенность.

– Ничего, – подумала девушка, – в первый раз что ли?

Каблучки забили чечётку по асфальту. Показалось, что стук разбудил нечто, бросившееся на поиски его источника. Наталья остановилась, прислушалась. Позади что-то прошуршало. Голова рефлекторно повернулась на звук, сердце дало сбой и забилось учащенно. Огромная чёрная фигура застыла за спиной. Наталья выхватила электрошокер из сумочки, фигура сделала такое же движение. Обе застыли с вытянутой вперёд рукой.

– Тьфу ты! – спустя несколько секунд пробормотала Наталья. – Своей тени испугалась. Если так дальше пойдёт, то инфаркт – меньшее, чем отделаюсь.

Каблучки застучали морзянку, но убирать электрошокер в сумочку девушка не стала. Темноту иногда рассеивали одинокие фонари, и тогда мир казался тёплым и радушным, но стоило зайти на территорию мрака, как многочисленные страхи медленно запускают скользкие щупальца в душу.

Чтобы сократить путь и побыстрее добраться до дома, девушка пошла дворами. Большую часть домов в этом районе давно определили под снос, жильцов расселили, а строители всё не торопились сносить. Здесь если кто и живёт, то только бомжи.

Она прошла почти три четверти пути. Позади послышались чёткие шаги. Явно мужские. И, судя по топоту, незнакомец не таится, словно даёт понять, что идёт следом. Наталья пошла быстрее. Шаги за спиной участились. Наталья перешла на бег, но как побежишь в туфлях со шпильками. Ужас вырвался криком. Судя по приблизившимся шагам, на незнакомца это не подействовало. Наталья поняла, что не уйти. Осталось одно – драться. Она резко развернулась, электрошокер ткнулся в подбежавшего, палец впился во включатель. За мгновение до смерти Наталья видела, как из глаз и пальцев незнакомца в неё ударили кривые линии мощных электрических разрядов. Её тело выгнулось дугой, руки вывернулись, лицо перекосила нечеловеческая гримаса боли, скулы вздулись чудовищными буграми, глаза полезли наружу. Наталья доской рухнула на асфальт. Незнакомец несколько секунд стоял над дымящимся телом. Раздался тихий смешок. Мужчина развернулся. Звук шагов вскоре поглотила мёртвая тишина.

Лишь в полдень наступившего дня выгуливающая собачку старушка наткнулась на обугленный труп девушки в совершенно целой одежде.

****

10 Мая. 1998г.

Лион. Франция.

Ванна наполнилась почти до краёв. Аромат геля с ярко выраженным запахом чайной розы пополз по квартире. Беатрис впорхнула в ванную, халат упал к ногам, взгляд критично пробежался по отражению в настенном зеркале. Длинные соломенные волосы разбросаны по покатым плечам и доходят до середины спины. Лицо – с широкими, придающими некоторую необычность, скулами. Наверное, в генеалогическом древе были монголы или гунны. В глазах, цвета бирюзы, мечутся искорки задора. Узкий, слегка вздернутый нос, придаёт лицу вызывающие и одновременно детское выражение невинности. Брови широковаты и Беатрис давно бы их уменьшила, но один из бывших парней сказал как-то, что если бы бог не наградил Беатрис впечатляющими внешними данными, а были только брови, он всё равно потерял бы голову.

Взгляд скользнул ниже. Крупные, правильной куполообразной формы груди смотрят вперёд сосочками гордо, вызывающе. Животик плоский с просматривающимися кубиками мышц, попка, как говорят, рюкзачком, бёдра широкие, но в меру, ни грамма жира, кожа матово блестит в лучах двух светильников. Грех не пользоваться таким богатством. И Беатрис пользовалась по полной, меняя парней едва ли не каждый месяц. О том, что бросая очередного ухажёра, причиняет боль, никогда не задумывалась. Жизнь прекрасна, зачем забивать неприятными мыслями голову. Беатрис весело улыбнулась отражению, показала язык, скорчила гримасу. Она могла так стоять долго, то любуясь фигурой, то корча рожицы, но через час очередное свидание и надо торопиться.

Девушка развернулась к ванной. Ножка раздвинула шапку из взбитой пены, пальцы коснулись воды. Чудовищная боль, а за ней темнота, нахлынули резко. Тело утратило равновесие, завалилось на бок. Височная кость не выдержала удара о край раковины. Хрустнуло. Обломок глубоко вошёл в мозг. Тело съехало в ванну. Выплеснувшаяся вода залила пол. Изо рта и носа выскочило несколько пузырей. На лестничной клетке послышались удаляющиеся шаги.

Труп обнаружили вернувшиеся с работы родители. По запаху. Вонь разлагающейся плоти ощущалась даже на улице. Останки разваливались в руках, будто девушка умерла больше месяца назад. Её смогли опознать только по оттиску зубов.

****

13 августа 1998г.

Шеффилд, Англия.

Скотт Вильсон бросил взгляд из окна патрульной машины на главный вход в городской парк. Легкий туман снизил видимость футов до ста. Вполне возможно, что через час, когда ночь полностью вступит в полную силу, туман сгустится. Из-за большой влажности в автомобиле неуютно даже с включённой печкой. К тому же с самого утра Скотта мучило предчувствие беды, и плечи время от времени передёргивались сами собой. Правда непонятно отчего больше – от сырости или предчувствия.

– Как ты думаешь, Тайрон, почему Вивисектор больше полугода не заявляет о себе? – спросил Скотт напарника по патрулю.

Они проработали в полиции больше пятнадцати лет. За это время было многое: и кровь, и боль, и трупы, и стрельба, но такого… Именно им «посчастливилось» обнаружить первый труп Шеффилдского Вивисектора, как его окрестили репортёры. И было за что. Подонок не просто уродовал тела до неузнаваемости и прикладывал отрезанные куски, как украшения к разным частям тела, но, по словам экспертов-медиков, резал по живому, и жертва мучалась очень долго, прежде чем умирала. На первой не было и дюйма целой кожи. Как можно это сделать в хорошо освещенном и просматриваемом парке с многочисленными посетителями не укладывалось в голове. Через два месяца на окраине города в баке для мусора обнаружили вторую жертву: мужчину лет шестидесяти в таком же состоянии. Только у него отрезали половые органы и засунули в рот. Третье тело нашли по запаху в открытом канализационном люке, а дальше пошло и поехало. Трупы сначала появлялись каждый месяц, затем через три недели, через две, после – каждую неделю в разных частях города, с такими же чудовищными повреждениями и признаками мучительной смерти. Полиция сбилась с ног. Спецы пытались хоть как-то объяснить поведение Вивисектора, создать психологический портрет и предсказать дальнейшие шаги, что могло облегчить работу полиции, а обыватели вооружались. Оружейные магазины никогда не видели такого притока клиентов. Но жертвы маньяка продолжали появляться с чудовищной периодичностью и постоянством. Причём психологи никак не могли понять мотивацию Вивисектора, поскольку среди убитых встречались представители всех возрастных групп и обоих полов. К расследованию подключились спецы из МИ-6, однако дело с мёртвой точки не сдвинулось, слишком осторожно вел себя Вивисектор.

Но чувство безнаказанности и завышенная самооценка привели к потере осторожности, и маньяк совершил ошибку. Вечером 13 октября в полицию позвонил неизвестный и сообщил, что по возвращении домой в Центральном парке слышал крик. А поскольку вечер выдался туманным, он побоялся узнать причину. В течение пяти минут к парку стянули находящиеся поблизости патрули. Оцепление провели быстро, большая часть полицейских ринулась прочесывать территорию. Тело девятнадцатилетней, как потом выяснилось, Люси Адамсон, со следами множественных ран и распоротым животом обнаружили в фонтане. На шее в виде чудовищного ожерелья болтались части кишечника. При дальнейшем осмотре парка один из патрулей наткнулся на прячущегося в кустах человека. Разглядеть из-за тумана не удалось. Заметили лишь, что он невысокого роста, худощав, одет в синюю куртку с капюшоном и серые джинсы. Мужчина оказался прытким, быстро затерялся среди деревьев. Полицейские, раздражённые каждодневными нападками прессы, начальства и упреками обывателей старались не упустить маньяка, рьяно прочесывая парк цепью на расстоянии видимости друг друга. А если учесть, что съехались почти все патрули города, даже конные и для усиления прибыли сотрудники Ми-6, шанс выбраться свёлся к нулю. Но он ушёл. Никто не мог понять как, но ушёл. После этого «полетело» много голов. И что любопытно, убийства прекратились. В город постепенно вернулись покой и умиротворённость. Но многие понимали, что появления новых жертв не избежать.

– Не знаю, – ответил Тайрон. – Но мне это не нравится. Думаю, что скоро всё начнётся заново и боюсь, жертвы будут в более ужасном состоянии, чем раньше.

– Почему? – спросил Скотт.

– Его чуть не поймали, – ответил напарник. – Он испытал сильный страх и стресс, почувствовал свою уязвимость, унижение, ведь пришлось убегать как зайцу. Всё это суммируется в жажду отмщения, и злость будет срываться на жертвах. Поймать его теперь гораздо сложнее, потому что наученный горьким опытом он станет осторожничать вдвойне.

Тишину прорезал истошный женский вопль. Затем ещё и ещё. Женщина вопила, не переставая. Тайрон надавил на газ и бросил машину по алее на крик.

– Центральная! – закричал в рацию Скотт. – Говорит тридцать шестой. Мы в городском парке. Кричит женщина. Просьба выслать подкрепление.

– Принято. Будьте осторожны и… завалите эту сволочь.

В тумане на дороге показалась спина присевшего около какого-то вороха тряпья человека в синей куртке с капюшоном и серых джинсах. Голова даже не повернулся к машине, он продолжил какое-то дело. Руки двигаются, будто что-то пилит. Тайрон резко надавил на тормоз, но Скотт уже выскочил из машины.

– Руки, ублюдок, покажи руки! – закричал он, наставив на человека пистолет.

– Хорошо, – сказал незнакомец.

Руки поднялись. Скотт почувствовал, как желудок несколько раз судорожно дёрнулся. Подавить тошноту удалось с трудом. Руки оказались по локоть в крови. Красное потекло ручейками по ткани вниз. В пальцах правой зажат здоровенный армейский нож, а в левой – дёргающееся сердце. Клапаны вяло смыкаются, струйки крови вылетают на асфальт.

– Мордой в землю, урод! – закричал Тайрон.

Человек медленно поднялся.

– Мордой в землю! – повторил Тайрон.

Вивисектор развернулся.

– А то что?

– Мужчина, крепкого сложения, около двадцати пяти, европеец, лицо невыразительное, незапоминающееся. Под правым глазом родинка, губы толстые, нос наоборот тонкий, а вот глаза… злые, с какой-то пугающей поволокой и одновременно неприятным блеском, – автоматически отметил про себя Скотт.

Смотреть, что лежит у ног маньяка, не хотелось.

– На землю!– в третий раз крикнул Тайрон.

– А как же зачтение моих прав? – спросил незнакомец и демонстративно вытер нож о рукав. Чище клинок от этого не стал.

– Твои права зачитает Дьявол в аду, куда скоро отправишься! – бросил Скотт.

– Я – вряд ли, – как-то уж очень спокойно сказал незнакомец, – а ваше время пришло.

Поведение маньяка вызвало оторопь. Скотт прекрасно понимал, что Вивисектор догадывается о том, что могут пристрелить на места без суда и следствия, но всё равно провоцирует их. Почему? И это олимпийское спокойствие…

– Пристрелю, тварь! – морозным голосом сказал Тайрон.

Вивисектор улыбнулся столь презрительно, что Скотт посмотрел по сторонам и невольно прислушался.

– Ты не только пристрелить, сойти с места не можешь, – сказал Вивисектор.

Скотт незаметно дёрнул ногой. Она как прилипла к асфальту. Он рванул сильнее. Бесполезно. Он посмотрел вниз. Туфли на дюйм провалились в асфальт. В том же положении оказался и Тайрон. Маньяк посмотрел на них как бог на муравьёв.

– Влипли, букашки?

Тайрон надавил на курок. Щелкнуло, но выстрела не последовало. Тайрон передёрнул затвор. Но пистолет опять не выстрелил. Вивисектор прощально махнул рукой.

– Бай-бай, копы!

– Ах ты, ублюдок! – закричал Тайрон и принялся расшнуровывать туфли.

– Займись ими, – сказал кому-то Вивисектор и вернулся к прерванному делу.

Слева от Тайрона из тумана выскочила гигантская человекоподобная фигура, словно созданная из земли. Голова будто растёт из плеч, нос и рот едва намечены, а вместо глаз провалы. Тело мощное, бочковидное, руки и ноги толстые как брёвна. На них видны стебли травы и пара фантиков от конфет.

Гигант, не смотря на размеры, оказался прытким, стремительно подскочил к Тайрону. Огромный кулак опустился на голову. Во все стороны брызнуло серым, липким, студенистым. Тайрон упал. Скотт почувствовал сильный приступ тошноты, но справился и попытался выстрелить. Не получилось. А гигант словно задался целью втрамбовать тело Тайрона в асфальт. Чавкающие звуки перемежались глухим хрустом ломаемых костей. Скотт понял, что помощь напарнику уже не нужна, значит единственное, что может, предупредить остальных, потому что справиться с Вивисектором и его «псом» невозможно. Он выскочил из туфлей. Маньяк занят разделкой жертвы, гигант продолжает топтать останки товарища, и попасть в автомобиль удалось без труда. Но Вивисектор словно ждал этого, резко поднялся, развернулся, движение рукой, будто прощается. Гигант замер, тупо глядя на машину провалами, в которых должны быть глаза. Скотт схватил рацию. Грохнуло. Крыша, словно придавленная упавшим деревом, больно ударила по голове. В глаза брызнули осколки лобового стекла. В маленькую щелку между капотом и вдавленной крышей Скотт видел, что гигант продолжает стоять поодаль. А машина словно попала под пресс, давящий сразу со всех сторон. Скотт попытался открыть дверь, но замки заклинило. Скрежет «резал» уши, металл трещал, рвался, проминался, сдавливал. Скотт пытался выжить, подтягивал ноги, руки, свернулся калачиком, но невидимый пресс неумолимо уменьшал свободное пространство. Вопли полицейского были слышны за несколько километров. Вивисектор смотрел на хлынувшие из щелей искорёженной кучи металла красные капли. Глаза загорелись словно в лихорадке, язык прошёлся по губам. Крики закончились, но металл продолжал складываться, уплотняться, сдавливаться. К крови добавились словно пропущенные через мясорубку куски плоти, с маленькими кусочками кожи и белыми осколками костей. Вивисектор радостно хлопнул в ладоши.

– На сегодня хватит, – сказал он и посмотрел на гиганта. – Ты как думаешь?

Могучие плечи приподнялись.

– Болван, – беззлобно сказал Вивисектор. – Ладно, теперь надо скрыть место моего преступление. Хи-хи.

Он театрально взмахнул руками. Асфальт под машиной и тем, что осталось от полицейского, разошёлся и сомкнулся. Даже трещины не осталось. Следы крови исчезли бесследно.

Послышался звук приближающихся машин. Вивисектор посмотрел на останки жертвы. В глазах промелькнуло недовольство не наигравшегося любимой игрушкой ребёнка.

– Надо и мне в могилку, – задумчиво сказал он, улыбнулся и поклонился жертве. – Продолжим.

Труп рухнул в образовавшуюся трещину, туда же спрыгнул и маньяк. Края сошлись. Гигант немного потоптался, словно в нерешительности, а затем распался на неопрятные куски земли.

Полицейские неоднократно прочёсывали парк, но кроме здоровенных комьев земли на асфальте ничего не обнаружили. Патруль, прибывший на место первым, исчез бесследно.

****

19 августа 1998г.

Нью-Йорк.

Публичный дом в пять этажей, с колоннами, изразцами и широкой лестницей перед входом около реки Гудзон пользовался настолько огромной популярностью, что таксисты и без адреса доставляли клиентов до места назначения, лишь те произносили: «Дом на набережной». Владелец, Рой Томкинс, постоянно расширял бизнес, набирая новых сотрудниц. Среди работниц присутствовали не только представительницы разных рас, национальностей, но и возрастных групп. Особой популярностью в последнее время пользовались подростки от двенадцати до четырнадцати лет. Конечно, в США законы не позволяли использовать в данном виде бизнеса детей, но Томкинс имел много влиятельных клиентов из сената, правительства и владельцев крупных промышленных корпораций «заказывающих музыку» не только в США, но и в мире. К тому же он не использовал детей в открытую, а поставлял на дом.

К бизнесу Томкинс подошёл творчески. Клиенту предоставлялась возможность выбрать девушку не только по каталогу или из группы. Часть помещения отвели под стрип-клуб, но танцы не обязательно включали элементы стриптиза. Это считалось некоторым шиком. Клиент мог выбрать девушку из танцующих, причём она должна быть умела не только в постели, но также в танце, поддержании разговора и желательно, чтобы знала несколько языков, потому что клиентов-иностранцев с каждым месяцем становилось всё больше. Появились и другие способы «выбора» девушку, например, выиграть в карты, рулетку, бильярд. Очень часто клиенты пытались перекупить девушку, для чего устраивались аукционы. Проводились и игры. Например, клиенту завязывали глаза, и он должен был отловить из группы девушек одну. В другой самцы-толстосумы выбирали подружку на ночь по оголённой груди, остальная часть тела и лицо прикрывались плащом и капюшоном. Если выбранная девушка не нравилась, клиент мог повторить попытку. Не бесплатно, естественно. Были и более экстравагантные игры. Но наибольшей популярностью пользовались так называемые особые услуги для избранных. Перепробовавшие всё, что можно из законного, воротилы бизнеса и политики жаждали необычного. Дважды в неделю приезжал чёрный лимузин. Обычно в нём уезжало не больше трёх-четырёх девушек. После их никто не видел. Томкинс объяснял исчезновение разными причинами: увезли в гарем какого-нибудь эмира; вышла замуж за олигарха или решила жить при нём, выполняя роль содержанки; заработала столько, что покинула бизнес. Заработать действительно можно было много, и некоторые девушки уходили из бизнеса, поэтому в сказки верили. К тому же Томкинс показывал фотографии, где пропавшие девушки сняты то на фоне роскошной виллы, то на яхте, то с каким-то представителем элиты. И никто не обращал внимания на иногда обезображенные трупы, обнаруживаемые полицией в реке, за городом в лесу или выброшенные на берег океана. Опознать даже пол иногда не представлялось возможным, что уж говорить о личности. Но случаи были единичными, иначе полиция наверняка заинтересовалась бы домом на набережной.

На самом деле девушки становились жертвами садистских игрищ. Томкинс сам создавал сценарии, но за процессом следить запрещалось даже ему. В одном из вариантов девушку забрасывали на остров. Она исполняла роль дичи. Клиентов одновременно высаживали в разных частях острова, и охота начиналась. Кто успевал найти жертву первым, тот мог сделать с ней всё, что угодно. Остальным доставались лишь «объедки». «Охотники» настолько распалялись поиском, что, найдя жертву, рвали одежду в клочья. Часто доставалось и плоти. Бывало так, что дичь обнаруживали сразу несколько охотников, и тогда происходило групповое изнасилование. Одни сценарии этим и ограничивались, в других, например, девушку приносили в жертву кровавому богу, в-третьих, секли кнутами до смерти, в-четвёртых, заставляли убегать и расстреливали в спину, а потом насиловали умирающую. Вариантов не перечесть.

В этот день клиенты повалили толпами с самого утра, и к восьми вечера выручка превысила полугодовую. Большая часть горожан старалась обходить публичный дом, поэтому улица около него всегда пустовала, и подъехать к самым дверям не составляло труда. Для автомобилей клиентов построили автостоянку в пять этажей. Перед строительством пришлось снести городскую библиотеку и дом престарелых под предлогом ветхости зданий и опасности для посетителей. Дом престарелых перенесли на южную окраину города, а библиотеку – в Гарлем, где благополучно сожгли. Поджигателей не нашли. Да и не очень искали. Один из сенаторов возмутился учиненному беспределу, но по почте пришёл файл с фильмом, где он и молоденькая мулатка выполняли главную роль в постельной сцене. Сенатор замолчал.

Более месяца за домом с противоположного берега наблюдал высокий мужчина лет сорока пяти с седыми висками, строгим лицом, короткой стрижкой, запахнутый, лето выдалось прохладным, в лёгкий серый плащ. Приходил обычно к вечеру, садился на одну и ту же лавку и смотрел, как к дому подъезжают машины. Во взгляде читалось осуждение, боль и праведный гнев. Но сегодня в глазах появилась радость, предвосхищение чего-то важного и торжественного. Он всмотрелся в здание и дорогу рядом с таким выражением, будто хотел разглядеть некие важные изменения. Но всё осталось по-прежнему: швейцары умело распахивают двери, получают ключи и машина отгоняется на стоянку. Клиенты вальяжно поднимаются по ступеням и входят в обитель неземных наслаждений.

К лестнице подкатил чёрный лимузин. Мужчина поднялся с лавки. Глаза наполнились грозным светом. Губы сжались, но сквозь них просочилось проклятие. День выдался безоблачным и тихим, поэтому непонятно откуда внезапно взялся ураганный ветер. По воде побежали рябь, быстро перешедшая в валы. Воздух недалеко от публичного дома закрутился, поднялись пыль и песок. Через несколько секунд появился гигантский торнадо, взревевший, словно исторгнутое из преисподней войско демонов. Люди бросились врассыпную. Большинство попытались укрыться в доме, двое – уехать на машинах. Торнадо хищником метнулся к автомобилям. Лимузины оторвало от земли как игрушечные. Вихрь «слизнул» и другие машины. В окнах промелькнули испуганные лица водителей. Первые удары о стену дома превратили машины в груды металла. Оторванные двери, колеса, осколки стекол завращались в кошмарном хороводе вместе с выпавшими водителями. Люди не погибли сразу, словно должны принять медленную мученическую смерть. Их било о фасад здания, асфальт, друг о друга. Куски автомобилей, стекла впивались в плоть, оторванные полосы кузовов резали не хуже отточенных лезвий. Люди кричали, но вопли тонули в голосе неистовствующей стихии. Торнадо играл с живыми игрушками до тех пор, пока не истрепались, а дальше поступил с ними как ребёнок с надоевшими куклами: истерзанные до неузнаваемости тела разбросало в радиусе двух километров. Несколько попало в реку. Вода поглотила чудовищные подарки. Настала очередь дома. Торнадо вгрызся в строение с такой лёгкостью, будто оно картонное. Стены заходили ходуном, мебель задвигалась как живая. Осколки оконных стекол с лёгкостью пробивали плоть, вызывая чудовищные порезы. Пол намок и покраснел от крови, бегающие по коридорам люди оскальзывались, спотыкались о трупы, падали. Нескольких задавили насмерть. Трещины посекли дом сверху донизу. Дверные проёмы перекосило, выбраться из комнат стоило большого труда. Многим это не удалось, а кому посчастливилось, старались как можно быстрее оказаться на первом этаже. Напрасно. Одни лифты заклинило между этажами, у других порвались тросы. Система защиты кабин не срабатывала, в результате даже те, кто садился на втором этаже, разбивались насмерть: слишком много людей набивалось в лифты. Тогда посетители бросились к лестницам, но смерть настигла и там. Словно от слишком большого веса выбежавших людей лестницы не выдерживали. Пролёты рухнули разом. На первом этаже образовался чудовищный слоёный пирог из окровавленных тел и кусков бетона. Потоки крови затопили холл. Счастливчикам, достигшим первого этажа, тоже не повезло: через главный вход на улицу выйти невозможно, а где «чёрный» знали немногие. Торнадо стремительно уничтожил фасад, центр и как огромный пылесос втянул устоявшие стены. В ворохе летающей мебели, бетонных блоков с торчащей арматурой, штор, белья, драпировки носились тела. Наблюдающие за трагедией видели, что люди живы. Их рвало, терзало, швыряло на землю, в плоть врезались куски стен, стёкла, но смерть словно решила немного развлечься, послушать вопли ужаса, ощутить аромат страха. Останки последней устоявшей стены втянулись в вихрь, и торнадо принялся за стоянку. В воздухе заводили хоровод автомобили. Беспощадная сила уродовала творение рук человеческих с каким-то особым зверством. Машины поднялись едва ли не к самой вершине торнадо, откуда рухнули на асфальт. Обломки снова взлетали, и процедура повторялась. Несколько автомобилей взорвалось. Торнадо превратился в огненный столб. И в этом адском хороводе продолжали летать живые люди. Они горели заживо, не имея возможности хоть как-то прекратить мучения. Торнадо елозил над местом, где только что стоял публичный дом и стоянка для автомобилей так долго, будто хотел уничтожить не только строения и фундамент, но и память о зданиях.

Закончилось всё внезапно, как и началось. Торнадо исчез. На мгновение в воздухе зависла картина апокалипсиса. Поскольку у двух свидетелей происшествия оказались телефоны, эту картину неоднократно демонстрировали по телевидению во многих странах мира. Среди смятых частей автомобилей, арматуры, кусков бетонных блоков, почерневшей мебели видны обгоревшие изуродованные трупы людей и фрагменты тел. Затем всё это рухнуло на землю. Даже с большого расстояния можно рассмотреть, как из-под рухнувшего мусора торчат руки, ноги, головы, оторванные куски мяса.

Случай внезапного появления торнадо в безоблачную погоду поставил в тупик не только обывателей, но и учёных. На другую странность никто внимания не обратил: торнадо не повредил, если не считать нескольких выбитых окон и окровавленных полос на стенах, ни одного соседнего здания, хотя расстояние было совсем незначительным.

Глава 2

СВИДАНИЕ

Наше время.

Санкт-Петербург.

Савелий Гордин не любил опаздывать, особенно когда дело касалось первого свидания. Но с фирмы, где работает ландшафтным дизайнером и дизайнером по интерьеру, как назло до сих пор не пришла необходимая информация. Он несколько раз звонил в течение дня, отвечающие обещали переслать и всё никак. Время начало поджимать.

Встретиться они договорились в семь вечера на центральной площади у памятника «Неизвестному герою». За Савелием помимо славы дизайнера в определённых кругах закрепилась и слава продвинутого хакера, поэтому отследить сигнал девушки и определить адрес не составило большого труда. Через купленную недавно на рынке базу данных удалось узнать кое-что о личности, а через спутник определить расположение дома и лучшего подъезда на машине. Савелий мог преподнести девушке приятный сюрприз и неожиданно заявится в гости, но не стал этого делать, словно подобным поступком нарушилось бы некое таинство, магия, что несёт первое свидание.

С Милавой познакомился по Интернету. Случайно зашёл на страничку знакомств с красочными резюме, и сразу бросилось в глаза объявление, о желании познакомится с крайне сухим перечислением данных: рост, вес, цвет глаз, волос и электронный адрес. Именно оно почему-то зацепило. С девушкой удалось связаться с первого раза. Оказалось, что и у неё тоже есть камера, поэтому при первом разговоре они смогли присмотреться друг к другу. Из монитора на Савелия глянула детское, слегка вытянутое, личико. Нос тонкий, благородный, с небольшими «крыльями», лоб высокий, губы полные, придающие лицу ещё большую чувственность и глаза, словно наполненные светом далёких звезд. Волосы цвета каштана убраны в короткое каре. Савелий, так и не женившись к двадцати девяти годам, понял, что «погиб». Милава тоже обратила внимание на собеседника: лицо мужественное, глаза серые как сталь, губы в меру широкие, нос с небольшой горбинкой, волосы русые, острижены по молодёжному с небольшим вихром. Шея широкая, как и плечи. Но больше всего поразило выражение глаз – спокойное, уверенное, тёплое. Первый же разговор, обычно всегда «не клеящийся», поскольку не знаешь увлечений и пристрастий собеседника, продолжался два часа. И это если учесть, что по телефону Савелий мог говорить не более двух-трёх минут. Он с удивлением узнал, что Милава работает археологом-программистом в Петербургском филиале Международного Института Социологических Исследований. На закономерный вопрос, как связаны социология, археология и программирование, Милава заявила, что занимается расшифровкой и восстановлением древних текстов и рисунков. По ним узнают быт, поведение, традиции предков и определяют, какие изменения в социуме произошли за разные промежутки времени. Для расшифровки необходимы специальные программы, достать которые невозможно. Приходится самим.

– Могу похвастаться, – сказала с улыбкой девушка, – слышал что-нибудь о декодировании шумерского текста «О царствовании семи Владык?»

Не услышать об этом было невозможно. Газеты, радио, телевидение и Интернет обсуждали известие об открытии ключа к расшифровке древних текстов две недели. Учёные с помощью него начали «щелкать» древние тексты как гнилые орехи. Открытия пошли одно за другим.

– В этом есть и моя заслуга, – скромно заявила она.

– Я так полагаю, – сказал Савелий, – что только ты одна и приложила к дешифровке руку.

Девушка пожала плечиком, улыбнулась. Эта улыбка позже спасала в ночных кошмарах, одолевающих не первый год. Он к ним даже привык. Теперь даже кошмар становился чем-то удивительно прекрасным.

Савелий считал себя профи в дизайнерском деле. Причуды богатых клиентов заставляли изучать не только современную мебель, предметы искусства, материалы, но и предметы старины: статуи, амфоры, мебель, драпировку, геральдику и многое другое. Иногда клиент настолько влюблялся в какую-то старинную, купленную на аукционе вещь, что решал менять интерьер комнаты под неё, выбрасывая абсолютно всё, даже комнаты перестраивал. Савелию приходилось прикладывать массу сил и тратить много времени на изучение мира, в котором некогда существовала реликвия. Но результат и гонорары стоили того. А теперь и перед девушкой можно было блеснуть знаниями. Он рассказал о жизни семи повелителей, уделив большую часть рассказа особенностям построек зданий, размещения комнат и интерьера. На лице Милавы появилось удивление, в глазах запылал интерес и уважение, отчего Савелий едва не бросился стучаться головой о монитор и прыгать как сумасшедший. Два часа пролетели незаметно. Они проболтали бы больше, но разговор грубо прервали. У Милавы что-то запищало. По звуку Савелий определил вызов из сети. Милава быстро окинула монитор взглядом. На лице отразилась целая гамма эмоций от удивления до страха. Она извинилась и сказала, что обязательно свяжется с ним завтра. Контакт оборвался. Комп пискнул. На экране монитора возникло сообщение о приходе почты. На фирме вспомнили о нём.

В томительном ожидании прошёл остаток дня и ночь, благо было чем заняться. Но ни на следующий день, ни на второй, ни на третий, Милава не объявилась. Савелий вытоптал круговую дорожку на ковре, раз сто пытался связаться сам, но попытки заканчивались одинаково, как говорят по мобильнику: «Абонент временно недоступен». В десять вечера четвёртого дня из сети «постучался» гость. Сердце Савелия болезненно дёрнулось и забилось как у весеннего зайца. С монитора на Савелия глянули две галактики. Милава извинилась за невыполненное обещание, такое с ней бывает редко. О причине долгого отсутствия и невозможности связаться сообщила, что безвылазно находилась в институте, где «загрузили» по самое не могу. Двое суток не сомкнула глаз, а потом восполняла утраченное. Они снова долго болтали ни о чём, но Савелий заметил, что девушка постоянно поглядывает на монитор. Глаза то холодели до мороза между лопатками, то удивленно распахивались во всю ширь, отчего личико становилось как у трехмерных анимешных девушек: трогательным и забавным одновременно. В конце разговора Савелий, взяв себя в руки и в ноги, сжав волю в кулак и наступив робости на горло, предложил Милаве встретиться. Девушка улыбнулась так тепло, что снова возникло желание биться головой о монитор и прыгать придурком.

– Это значит да? – спросил он.

Дрожание голоса удалось скрыть с трудом.

– Это значит да, – ответила девушка.

В голове загрохотало, в глазах поплыло, захотелось обнять весь мир и расцеловать каждого встречного и поперечного, даже если будет активно сопротивляться. На радостях Савелий едва не забыл назначит место встречи, а девушка ждала, понимала, что об этом должен сказать именно он. Традиционно для таких случаев использовался памятник «Неизвестному солдату». Девушка одобрила выбор. Савелий прервал связь. До утра маялся, не мог заснуть, прикидывал, как одеться, хотя никогда особенно не задумывался о своём внешнем виде, какие цветы купить и вообще чем поразить красавицу. Такой девушке нужно что-то неординарное. На обыкновенные драгоценности она и не посмотрит, разве что на какие-нибудь древние раритеты. Идея пришла мгновенно. Он вскочил и как был в трусах, метнулся к компу. Но даже ему, юзеру с десятилетним стажем, не сразу удалось отыскать необходимое. За украшения древности запрашивали баснословную цену. То же самое касалось древних фолиантов. Но поскольку книга является лучшим подарком, он одну выбрал. Заказ обойдется почти в шестьдесят четыре тысячи рублей, но Савелий мог себе это позволить. Кликнув на заказ, вдруг понял, что, во-первых, на первом свидании делать такие подарки как-то не принято, а во-вторых, Милава археолог и подобных вещей навидалась поболее любого.

– И пускай, – подумал Савелий. – Одно дело – увидеть, а другое – иметь дома, в библиотеке. А подарить можно и потом, когда случай представится.

После этого вернулся в постель, но сон не шёл. Он крутился, вертелся, фантазия рисовала один вариант свидания за другим, представлялось, как подойдёт, поздоровается, поцелует ручку. Нет, не так, по-другому надо… Уснуть удалось под утро.

Разбудил крикливый звонок телефона. Савелий мимоходом взглянул на часы. Половина одиннадцатого. Окончательно разбудил громкий радостный голос Карамзина Ивана, друга и коллеги.

– Дрыхнешь? – заорал он в трубку так, будто хотел докричаться до совести Савелия. – Давай «ноги в руки» и сюда. Есть тема, нужно решить.

Гордин отодвинул трубку на расстояние вытянутой руки.

– Что за тема, говори яснее?

– Приходи, узнаешь, – «пояснил» Иван и в трубке раздались быстрые гудки.

Савелий пробормотал проклятия. Наверняка опять ерунда, о которой можно и по Инету поговорить. Но глава фирмы, Иркутов Давид Моисеевич, любит всё держать под контролем, и чтобы подчиненные всегда были на глазах, для чего в кабинетах и коридорах установили камеры. Туалет – единственное место, где они отсутствуют. Но зато камеру установили перед входом. Так что можно узнать, сколько времени провёл подчинённый вне рабочего места и, если что, вынести порицание, а в особо злостных случаях «ударить рублём» и не одним. Контроль никто не любит, а тотальный тем более, поэтому Савелий сразу поставил Иркутова перед выбором: либо он работает дома, либо – адью. О Давиде Моисеевиче говорили всякое, но никто и никогда не называл дураком. Иркутов долго кряхтел, шлепал губами, но согласился. Ведь главное, чтобы работа делалась, а присутствует Савелий на рабочем месте или нет – не важно. Прецедентом решило воспользоваться несколько работников. Безрезультатно. Но давать задание лично Иркутов не перестал, и Савелию приходилось два-три раза в неделю посещать кабинет начальства. Проклиная идиотство начальника, наспех привёл себя в порядок. Когда брился, в зеркале отразилось хмурое лицо, с ненавидящим весь мир взглядом.

– Нет, – сказал Савелий, – с такой рожей на свидание не ходят.

Мысль о предстоящей встрече заставила губы раздвинуться в глупой, блаженной улыбке, в глазах появилась патологическая мечтательность и легкая придурковатость. Из зеркала взглянул совершенно другой человек. Настроение поднялось, в движения появилась лёгкость, тело приобрело воздушность и испортить настрой не смогли ни пробки на дорогах, ни недовольный взгляд Иркутова, ни задание, которое можно было обговорить по телефону. Единственная проблема заключалась в том, что «пакет» с конкретной информацией придёт в течение дня, а сделать работу нужно к утру. В два часа Савелий вернулся домой. Обед состоял из двух блюд: бутербродов с сервелатом и чая. Очень хотелось связаться с Милавой, но воздержался.

Сначала часы показали 16.00, затем 17.00, время приблизилось к шести вечера, но комп молчал. Савелий позвонил на работу. Секретарша, Ирина Степанко, вежливо сообщила, что необходимо подождать. На вопрос: «Сколько?» – ответила, что не знает. Вообще-то она никогда ничего не знала, и ответ был ожидаем. Тогда он связался с Карамзиным. Иван буркнул что-то несуразно-грубое и отключился.

В шесть тридцать комп сообщил о поступлении почты. Савелий быстро скинул «посылку» на CD, поскольку несколько раз терял сведения: сначала, когда только начинал карьеру, информацию уничтожил неожиданно активизировавшийся вирус, затем вышел из строя хард, а потом влез хакер и похозяйничал в файлах. И во всех случаях копии ни он, ни на работе не удосужились сделать, поэтому пришлось снова связываться с заказчиком и составлять заказ по-новому. За ротозейство «по башке настучали» так, что на всю жизнь запомнил, поэтому взял за правило перегонять информацию сразу либо на диски, либо на флешки.

DVD-ROM заработал едва слышно. Информация переписывалась омерзительно медленно. Савелию показалось, что на прожиг ушло не меньше сорока минут, хотя часы убедили в обратном: минута, не больше. Как не торопился, но профессиональный интерес заставил взглянуть на поступившую информацию. Почему-то открылось окно «Worda».

– Что за ерунда? – сорвалось с уст.

Савелий даже сел. Ни слова, ни даже буквы знакомой. Такое бывает, когда в старом редакторе, открываешь файл нового: какие-то чёрточки, палочки, крючки и завитушки. Савелий промотал документ, всего страница, до конца. Лишь последнее предложение оказалось записано на кириллице, но от этого понятнее не становилась.

– Тхаберлок авреста кхумар сархртхон Акаши, – вслух прочитал он.

От яркой вспышки на несколько секунд ослеп, а когда зрение вернулось, увидел на опустевшем экране только последнюю надпись. Савелий попытался снова посмотреть полученную информацию, но послание словно стёрлось. Глаза, как бы напоминая, упёрлись на часы в мониторе. Без четверти семь.

– Ладно, – немного озадачено сказал Савелий, – потом разберусь.

Комп оставил включенным, ведь и дураку понятно, что полученное послание работой не является, значит надо ждать. Как бывает при спешке, ноги попадали мимо штанины, а руки застревали в рукавах. Если бы не джинсовая ткань, в рубашке, куртке и штанах появились огромные дыры. Естественно и шнурок на правой кроссовке вовремя порвался. Савелий ругался и шипел как чёрт в церкви. Но шнурок от этого длиннее не стал. Пришлось искать другой. Благо за день до этого он, словно предчувствуя будущую мелкую неприятность, купил парочку. Осталось только найти.

Вылетая из квартиры, не рассчитал силу, от грохота закрывшейся двери в подъёзде задребезжали стёкла. Замок закрыл лишь нижний, итак опаздывает. Лифта ждать не стал, сбежал по ступенькам. Навстречу вышел охранник, чтобы посмотреть кто хулиганит. Савелий пролетел мимо ураганом.

Последний день августа порадовал теплом и солнцем. Воздух насыщен запахом лёгкой прели и асфальта. Во дворе лавочки оккупировала молодёжь и бабульки. В песочнице возится мелкота, а матери сгрудились и что-то обсуждают. И эта идиллическая картина освещена лучами заходящего солнца.

Машину решил не брать, до места свидания рукой подать, да и в пробках больше простоишь. По пути заскочил в цветочный магазин. Продавщица, девушка лет двадцати со смазливым кукольным личиком, хотела «раскрутить клиента на бабки», но он итак выбрал самый дорогой букет из бразильских орхидей. На эти деньги можно купить стиральную машину и цех китайских прачек, на случай, если машина сломается. Продавщица завистливо посмотрела на покупателя, мол, повезло же какой-то дуре, и томно вздохнула. Савелий выскочил из магазина и едва не «вынес» дверь.

На место свидания пришёл первым, хотя на часах четверть восьмого.

– Хорошо, что девушки опаздывают, – счастливо подумал он, – а то пришлось бы нам мужчинам оправдываться.

Прошло десять минут, двадцать, час, стрелка приблизилась к девяти, а Милава не пришла. Смутная тревога робко постучалась в душу и с каждой минутой начала расти. Он пытался объяснить опоздание девушки банальной забывчивостью или занятостью работой, мало ли что? Может опять загрузили, заработалась и увлеклась. С ним такое бывало часто, но рассуждения не успокаивали. Город погрузился в сумерки, часы показали десять вечера, тревога стала нестерпимой. Он не выдержал. Такси выскользнуло из потока машин, будто только и ждало, когда поднимет руку. Дом Милавы располагается на другом конце города, поэтому добираться пришлось полчаса.

Район узнал сразу, хотя видел его со спутника лишь сверху. Такси виляло между дворами, казалось даже ездило кругами. Савелий не выдержал, таксист явно не знал куда ехать, и стал указывать, где лучше свернуть и куда ехать. Таксист, кавказец лет сорока, принял помощь молча.

У подъезда Милавы столпилось несколько старушек. Сердце забилось быстрее, чувство тревоги усилилось. Он выскочил из машины, даже забыв заплатить. Взгляд прошёлся по окнам. Показалось… нет, точно, три на пятом этаже выбиты. Стена сверху почернела от копоти, а от подоконника вниз тянутся потёки. У цоколя образовалась лужа. Савелий хотел броситься к двери, но за руку кто-то схватил.

– Э, дорогой, а заплатить, – сказал таксист.

Савелий сунул первую попавшуюся в кармане бумажку. Мужик радостно присвистнул, дверь машины хлопнула, такси стремительно унеслось в неизвестном направлении.

– Какая девушка была хорошая, – услышал Савелий, пробегая мимо старушек.

Но попасть в подъезд сразу не получилось. Дорогу перегородил милиционер. В глазах презрение, подбородок высокомерно приподнят.

– Вы куда? – спросил он.

Савелий хотел дать ему в рожу, но что-то во взгляде человека в погонах остановило.

– Туда, – бросил Савелий.

– В какую квартиру?

– В тридцать восьмую.

– Она опечатана, – сказал капитан. – Там был пожар.

– А…

– Кем вам приходилась гражданка Хорошева Милава Игоревна?

– Что с ней? – спросил Савелий.

– Вы не ответили на вопрос, – грубо сказал капитан.

Руки Савелия словно зажили своей жизнью. Пальцы вцепились в китель, капитан дрыгнул в воздухе ногами, кусты затрещали от рухнувшего тела. Савелий бросился наверх. Запах гари и ещё чего-то гадко сладковатого усиливался с каждым шагом. На этаже, где жила Милава глаза защипало. Обугленная даже с внешней стороны дверь разлетелась от удара в щепки. От омерзительной вони слёзы потекли ручьём. Савелий ураганом пробежался по квартире. Сложилось такое впечатление, что пожар бушевал не один час. Мебель, полы, стены, вообще всё, что могло гореть, превратилось в пепел. Даже металл, который до пожара был светильником, раковиной или ванной превратился в лужи, теперь затвердевшие и схватившиеся радужной окалиной. Савелий не хотел верить увиденному. Он в каком-то ступоре остановился посреди комнаты. Неужели Милава погибла?

Как оказался на улице не понял. Бабульки шарахнулись от него как от чёрта. Одна даже перекрестилась. Ноги переставлялись сами собой. Он бежал неизвестно куда и непонятно зачем. В тёмном переулке кто-то дёрнул за локоть. Савелий резко остановился, развернулся. Капитан теперь не выглядит бессердечным чинушей, и высокомерие куда-то подевалось. В глазах подавленность и тревога.

– Вы получали что-нибудь странное по электронной почте? – спросил он Савелия.

– Откуда вы…

До него вдруг дошло.

– Вы не милиционер.

– Ваша правда, – мрачно сказал капитан. – Я ответил на ваш вопрос, прошу ответьте на мой.

– Почему произошёл пожар?

– Это следствие покажет, – ответил псевдокапитан, но Савелию показалось, что он знает ответ. – Я повторюсь, вы получали по электронной почте странное сообщение?

– Да, – потерянно ответил Савелий.

– Вы сохранили его?

– Да.

– Оно с Вами?

– Нет.

– Мне необходимо его забрать, – твердо заявил псевдокапитан.

– А кто ты такой?

– Милава, – не обратив внимания на презрительный тон, пояснил незнакомец, – работает… работала вместе со мной.

– Археолог-мент – это что-то вообще из ряда вон выходящее, – бросил Савелий.

– Давайте не будем придуриваться. Вы же поняли, Савелий Иванович, что к милиции я не имею никакого отношения.

– Тогда кто… – Кожу ожгло. – Откуда вы меня знаете?

– Слишком много вопросов, а времени всё меньше и меньше. Послушайте внимательно Милава погибла и её не вернуть, но информация, которую переслала, может привести и к вашей гибели.

Савелий оскалился.

– Если ты хотел меня напугать, то напрасно. Насколько я теперь понимаю пожар – не случайность и Милаву убили. На её компьютере информацию не обнаружили, поэтому будут искать получателя, и я буду их ждать. Кстати, может ты один из них?

В лице капитана не дрогнул ни один мускул. Савелий развернулся и пошёл прочь. Попутчик не отстал.

– Ладно, Савелий Иванович, придётся мне…

Раздался глухой треск. Савелию показалось, что ноги попали в капканы. Боль заставила застонать. Он рванулся изо всех сил, но капканы вцепились мёртвой хваткой.

– Твою мать! – раздалось со спины.

Эхо многократно повторило ругательство.

Капитан что-то рявкнул, Савелий не удержал равновесия. Спасла хорошая реакция: вовремя выставил перед собой руки. Но ладони по запястья провалились в асфальт. В полумраке видел, как куски разного размера поползли к рукам, друг на друга. Если бы Савелий не успел приподнять тело над землёй, то наверняка оказался под схватывающимися, как хороший цемент, асфальтом. Руки и ноги быстро обросли каменным каркасом.

Капитан снова рявкнул что-то грозное, и асфальт жидким битумом стёк с Савелия. Он вскочил.

– Что за хрень? – крикнул Савелий.

– Я же предупреждал, – одновременно горько и зло сказал капитан. – Теперь заткнись и слушай.

На ногах Савелия появились ботинки. Он дёрнулся, но безрезультатно.

– Слушай, – крикнул капитан. – Обратишься в Международный Институт Социологических Исследований. Спросишь Адашева Игната Трофимовича. Скажешь, что от Милавы, он поймёт. А теперь не сопротивляйся.

Он выкрикнул непонятное словно, тяжесть на ногах исчезла, снял с шеи цепочку с чем-то круглым и надел на Савелия.

– Никогда не снимай, – сказал он.

Савелий посмотрел вниз. Куски асфальта замерли, словно потеряли жертву, но замешательство прошло быстро, и они поползли к ногам капитана.

– А как же… – начал Савелий.

– Беги, твою мать! – крикнул капитан. – Я справлюсь.

Савелий неохотно шагнул в сторону. Бросать человека в беде не в его правилах. Асфальтовые сапоги доросли до колена. Капитан выкрикнул что-то снова. Сапоги стекли лужицей, и он кинулся прочь от Савелия. Но уйти далеко не дали. Из арки вывалился кирпич. Если бы капитан не уклонился, пробил бы голову, а так удар прошёл по касательной. Но его вполне хватило, чтобы капитан упал. Куски асфальта поползли к телу как живые.

– Прошу тебя, – с мольбой сказал капитан, – беги, иначе Милавы погибла зря.

И Савелий бросился бежать. Но грохот сзади заставил оглянуться. Из стены дома вышел угловатый человек, только ростом метра в два с половиной. Савелий сначала не понял, что поразило. И лишь когда вышел к дороге, дошло – тело нового персонажа состояло из кирпичей.

Глава 3

БЕЗ ПРАВА НА ОБРАТНЫЙ ПУТЬ

Савелий вылетел на дорогу и едва не попал под колёса какого-то частника-бомбилы. Шофёр заорал благим матом, но Савелий не обратил на крик внимания, назвал адрес. Мужик заткнулся и запросил сумму. Савелий кивнул. Водила едва не покрутил пальцем у виска, потому как сумму назвал чрезмерно завышенную в расчете на торг. Но он же сто раз пожалел, что взял едва не сбитого пассажира, по которому явно «дурка» плачет, поскольку клиент что-то бормотал всю дорогу и разговаривал сам с собой.

Савелий пытался понять произошедшее, прокручивая в памяти события последнего часа. Разум ушёл в глухую защиту. Так бывает, когда пытается сохранить себя, иначе сумасшествия не миновать. Но Савелий, как хозяин, решил злоупотребить положением. Разум вяло потянул цепочку рассуждений. Вот только концы с концами не сходились. Он наорал на себя за тупость, отчего водила дал по газам, чтобы быстрее доставить несколько нездорового пассажира по оговорённому адресу.

Завизжали тормоза. Савелий очнулся. Ночь вошла в полную силу. Тучи скрыли землю от взора звезд и, если бы не свет из многочисленных окон, фонари на столбах горели через три, даже дойти до подъезда было бы проблематично. Свет фар выхватил троицу крепких парней, стоящих на дороге у подъезда. Они нехотя перешли на тротуар. Савелий сунул руку в карман, где, как полагал, лежат деньги. Пусто. Он порылся в других, но с тем же результатом.

– Сейчас за деньгами схожу, – сказал он таксисту.

– Вы все так говорите, – бросил мужик. – Паспорт оставь.

Паспорта у Савелия не оказалось, пришлось оставить джинсовую куртку. Один из парней окинул цепким взглядом пассажира и шофёра. Савелий внимания к своей персоне не заметил, вбежал в подъезд. Охранник на вахте даже не посмотрел в его сторону: глаза неотрывно смотрят в телевизор, в них застыла злость и непонимание, мол, как наши не умели играть в футбол, так и не умеют. Один лифт оказался занят, а второй, судя по сияющей цифре, находится на первом этаже, но двери решительно отказывается открывать. Савелий сплюнул от досады, придётся идти по лестнице.

У двери в квартиру сначала долго не мог попасть ключом в замок, руки почему-то затряслись будто с перепоя, а потом долго открывал то один замок, то другой, забыв какой из них куда крутить. Да ещё, вроде, когда уходил, закрыл всего на один. Так оно и оказалось. Савелий, не разуваясь, метнулся в комнату, пальцы автоматически скользнули по выключателю. Ярко вспыхнула люстра. Дверь шкафа мягко отъехала в сторону. Савелий порылся в кармане пиджака, который последний раз одевал на работу. В тот день выдавали зарплату, может не всё скинул на банковский счёт. В кармане оказалась одна пятисотка и две сотки. Краем глаза что-то «зацепил». Повернулся. Сначала не понял, что не так, потом дошло: на компьютерном столе диски лежат аккуратной стопкой, хотя до этого два он забросил на системный блок. В прихожей раздались быстрые шаги. Савелий обернулся. В комнату ввалились парни, что стояли у подъезда.

– Что за… – начал Савелий.

– Заткнись и слушай, – перебил его вошедший первым, более плечистый, с квадратной челюстью и пылающими от нескрываемой ярости и чувства превосходства глазами. – Тебе на комп недавно скинули посылку. Ошибочно. Надо вернуть. Где она?

– В Караганде, – сквозь зубы ответил Савелий. – Слыхал о таком городе или для тебя даже буквы в слове незнакомы?

Глаза крепыша покраснели.

– А ты грубиян. Нам приказали тебя не трогать, но при форс-мажоре, слово, думаю, знакомо, ты ж у нас умный, приказом можно и пренебречь. Так что, отдашь сразу или после получения телесных повреждений?

– А самим мозгов не хватило найти? – спросил Савелий.

– Заметил, – тихо сказал стоящий справа от крепыша подельник.

– Конечно заметил, – сказал другой. – Вот если бы мы вытряхнули диски на пол, он бы и внимания не обратил.

– Заткнитесь, – бросил крепыш, – Берите его.

Как Савелий ни был готов к драке, а напавшие действовали слишком быстро и умело. Чувствовался опыт. Его атаковали с трех сторон одновременно. Савелий уклонился от прямого в грудь кулаком, бокового ногой в голову, но носок третьего угодил в солнечно сплетение. Боль заставила тело согнуться. На затылок обрушился чудовищный удар. Сознание погрузилось в полумрак, предметы утратили чёткость, время словно замедлило бег, звуки отдалились, будто говорящие находятся на другом конце города. Савелию завернули руки за спину, суставы в плечах болезненно хрустнули. Он попытался сопротивляться, но тело перестало подчиняться. Его понесли легко, как пушинку. Двери лифта приглашающе открылись.

– Возьмите его под руки, – сказал главарь.

Савелия поставили на подгибающиеся ноги. Лифт мягко тронулся вниз. Охранник на вахте, занятый футболом, даже не обратил на четверку внимания, лишь когда открыли дверь на улицу, заорал:

– Да бей же, урод кривоногий. Ах ты, твою мать и бабушку, и прадедов, чтобы они в гробах переворачивались…

В столь позднее время прохожих на улице не оказалось. Даже ни одного собачника как назло. И бомбила куда-то подевался. Главарь свистнул, подъехал «Форд» с потушенными фарами. Открылась дверца. Его бросили на заднее сиденье. В ноздри ударил запах кожи, бензина и хвойного ароматизатора.

– Подтащи его к себе, а то я не сяду.

Савелия дёрнули за руку, кожа под ним заскрипела.

– Во, нормально.

Машина слегка просела под тяжестью нового пассажира.

– Ну-кся давай теперь сядем.

Крепкие пальцы вцепились в ворот рубашки, дёрнули, раздался треск рвущейся ткани. Послышалась ругань.

– Ну чё возитесь? – раздался голос главаря. – Хотите, чтобы весь дом сбежался?

Савелия схватили за волосы и правую руку и, наконец, посадили. Двери захлопнулись. Мотор завыл, колёса завизжали, машина рванула с места. Но дорогу перегородила выскочившая словно из-под земли белая «Газель» с зашторенными окнами. Дверца открылась, из салона выметнулось с десяток человек в масках. Напавшие на Савелия даже сделать ничего не успели. Их быстро выволокли из машины и ткнули мордами в асфальт. На обезоруживание потребовалось несколько секунд.

– Пацаны, – обратился к ним крепыш, – вы кто такие?

Его не удостоили ответом.

– Так дела не делаются, – сказал крепыш. – Это наш клиент.

Савелия осторожно вытащили из машины. Четыре раза чавкнуло, зашипело, «Форд» слегка просел на пустых камерах.

– Следующая наша встреча, – сказал одни из людей в маске, – будет для вас последней.

Савелия быстро внесли в «Газель». Дверь захлопнулась, машина сорвалась с места.

– Фу, – сказал сидящий напротив Савелия парень, – а я уж боялся, что не успеем. Гля, а клиент то в себя приходит. Ишь как сверлит глазами.

Боль действительно пошла на убыль и мир приобрёл утраченную четкость. Ещё минута и Савелий сможет нормально двигаться и соображать. Да что толку. Если с тремя не мог справится, что говорить о десяти.

– Кто вы? – спросил Савелий.

– Меньше знаешь – дышишь легче, – весело сказал заговоривший первым. Маску с лица ни он, ни его товарищи не сняли. – А то сбои в дыхании могут привести к кислородному голоданию. Как следствие – ишемия сердца, мозга и повышенная вероятность инфаркта и инсульта.

– Болтун, перестань, – сказал другой и обратился к Савелию: – мы друзья.

– Друзья лиц не прячут, – сказал Савелий.

Человек в маске кивнул.

– Хорошо, скажу иначе – мы не враги.

– Тогда выпустите меня, – потребовал Савелий.

– Без проблем. Ворчун, останови машину.

– Чё, прямо здесь? – раздалось из кабины.

– Да, гость хочет выйти.

Шофёр хмыкнул.

– Раз гость хочет…

Машина остановилась. Тот, которого назвали Болтуном, открыл дверь. Савелий недоверчиво посмотрел на руки сидящих в масках людей. Ни у одного оружия не заметил. Правда на то, чтобы выхватить пистолет много времени не надо.

– Прошу, – весело сказал Болтун. – Как раз и «ассортимент» рядом.

Савелий выглянул на улицу. Прохожих нет. На стене соседнего дома красуется название улицы – «Литейная», а напротив машины – отделение милиции.

– Ну чё застыл? – снова сказал Болтун – Думаешь выйдешь и тебе кто-нить пулю в башку засверлит? Эт зря. Нам даже ручки марать не придётся. Ведь те парнишки наверняка связались со своими заказчиками и тебя уже истчут. А как найдут, так и сказочки конец. Ты покойник? Молодец! Нет, для начала, конечно, помучат, пока не получат то, что ищут, а уже потом того. На хрен, спрашивается, им нужен живой свидетель.

– А вам нужен? – спросил Савелий.

– А мы эти… как их… буддисты-пофигисты, – сказал Болтун.

– Пацифисты, – вступил ещё один ряженый в разговор.

– И они тоже, – весело согласился Болтун.

Его коллеги захмыкали. Заговоривший вторым бросил:

– Хватит, Болтун. Так что решили, Савелий Иванович?

Савелий захлопнул дверь.

– Быстро соображает, – похвалил Болтун и обратился к товарищам. – Понимает, что домой нельзя, друзей наверняка вычислили или скоро вычислят, поэтому только с нами. Ещё правда есть вариант в канализацию уйти или в леса податься, но ведь и там отыщут, отыщут.

Машина тронулась. Ехали молча. Болтун пялился на Савелия, как ребенок на новогоднюю игрушку. Лишь один раз, когда взгляд опустился на уровень груди, в глазах промелькнуло что-то похожее на злость. Савелий вспомнил о медальоне. Руки автоматически засунули подарок под рубашку.

Расспрашивать своих спасителей Савелий ни о чём не стал, прекрасно понимая, что бесполезно. Осталось ждать продолжения бурно начавшейся ночи. Перед мысленным взором всплыло лицо Милавы, сердце болезненно кольнуло. Их почти ничего не связывало, но показалось, словно погиб очень близкий человек и с каждой минутой боль утраты растёт.

Машина резко завалилась на бок.

– Ворчун, ты нас когда-нибудь угробишь, – пожурил Болтун.

– Памперсы поменяй, а то салон уделаешь, – ответил шофёр.

– После Вас, – бросил Болтун.

Машина остановилась. Шофер высунулся в окно

– Ну чё, не видишь что ли, кто едет? Открывай давай.

Скрипнуло. Машина дёрнулась, но проехала недалеко.

– Приехали, – сказал Болтун и открыл дверь. – Спасибо за то, что воспользовались услугами нашего автотранспорта.

Он первым выскочил из машины, услужливо поклонился.

– Надеюсь, что поездка была не очень утомительной и долгой. Желаю Вам счастья и…

– Да заткнись ты, – басом сказал один из людей в маске, здоровенный как шагающий экскаватор.

– Какие нервные и грубые пассажиры пошли, – обидчиво сказал Болтун.

Савелий вышел из машины, взгляд упёрся в огромное монументальное здание с колоннами, чем-то похожее на дворец и институт одновременно. За ним выпрыгнул, судя по поведению, руководитель десятки.

– Центурион, тебя ждать? – поинтересовался водитель.

– И не только меня. – Кивок в сторону Савелия. – Думаю, нам придётся надолго задержаться.

– Моя меня съест, – пробубнил шофёр. – Должен был быть дома два часа назад.

– Пускай мне рецепт напишет, с чем такое гов… кушанье едят, чтобы потом не пронесло, – ехидно заметил Болтун. – А то мне холостяку приходится всякую дрянь хавать и…

– Да пошёл ты! – буркнул водила.

– С тобой, милый, хоть на край света, – томно сказал парень.

– Болтун! – тихо сказал Центурион.

Парень выставил перед собой руки ладонями вперёд.

– Молчу, молчу.

Центурион указал ему глазами на салон. Болтун запрыгнул в машину, дверь захлопнулась.

– Пойдёмте, – сказал Центурион Савелию. – Нас ждут.

Он пошёл первым уверенной походкой хозяина. Да и чего ему опасаться: из машины наверняка наблюдают, и если что… Но по мягким, каким-то кошачьим движениям, Савелий понял, что застать Центуриона врасплох не получится.

Они поднялись по широкой лестнице, прошли мимо колонн. Справа от гигантских, в два человеческих роста, дверей расположилась табличка с надписью крупными золотыми буквами: «Международный Институт Социологических Исследований». Почему-то Савелия это не удивило. Центурион потянул за ручку, явно сделанную для ладони великана. Дверь бесшумно отворилась. Холл встретил тишиной и приглушенным светом. И ни охраны, ни сторожа, вообще никого. Поднялись по мраморной лестнице на второй этаж. Центурион свернул в правый коридор. Навстречу поплыли двери с номерами аудиторий и названиями кафедр. Центурион остановился перед последней слева.

– Декан кафедры философии Адашев Игнат Трофимович, – прочитал про себя надпись на табличке Савелий.

Они вошли в секретарскую, маленькую комнату с узким, буквой «г», столом, на котором разместились монитор и клавиатура. Одна стена прикрыта стеллажами для документов, на другой висит расписание, а на третьей – стенд с бумажными наполовину заполненными карманчиками. Вторую дверь проводник Савелия открыл не так лихо. Показалось, что Центурион собирается с духом, прежде чем постучать. Но он даже поднять руку не успел.

– Входите, – раздался из-за двери густой бас.

Центурион чертыхнулся и открыл дверь.

– Зря ты так, Центурион. Упоминание нечистого никогда не проходит без неприятных последствий. Ты уж поверь мне.

Мрак в кабинете декана рассеивает лишь зелёная, как у Сталина, настольная лампа.

– Вот, привёл, – сказал Центурион, входя первым. – Целым и невредимым.

– Как всё прошло? – спросил сидящий в кожаном кресле сухой поджарый старик. Хотя назвать стариком язык не повернётся. Да, морщины глубоко врезались в лицо. Брови, голова оказалась лишена растительности, белы как первый снег. Только глаза, чёрные, глубокие как бездна, смотрят зорко, цепко, по-молодому и движения, когда старик вскочил, оказались стремительными, чёткими, скупыми как у бывалого спецназовца в бою. Но больше всего поразила исходящая от него мощь. Савелий не верил в сказки об ауре, но почувствовал нечто… Перед глазами возникло видение: ночь, он древний человек, облаченный в шкуры, сидит у костра. Огонь горит жарко, но уют не ощущается, потому что за кругом света начинается враждебный мир и если расслабиться, дать сну одолеть себя, то следующее утро можно не увидеть. Савелий покрепче сжал древко копья, обычной деревяшки с каменным наконечником, но уверенности это не придало. В воздухе витает множество разнообразных запахов, слышатся крики вышедших на охоту ночных хищников. Он попытался вглядеться в темноту. Ночь выдалась безлунной, поэтому даже если бы глаза привыкли к темноте, вряд ли смог бы рассмотреть что-либо кроме словно цепляющихся за небесный купол громад деревьев сзади и теряющейся в темноте тундры впереди.

За спиной хрустнуло. Он вскочил, обернулся. Из темноты вышел мамонт: огромный, могучий, кажущийся одновременно опасным и величественным. Он навис над Савелием, глаза изучающе осмотрели человека. Хобот втянул исходящий от него запах. Уши дёрнулись. Повелитель ушедшего в прошлое мира тихо затрубил. Звук вызвал в теле Савелия несказанную радость, будто признали за своего те, кого долго искал.

Мир прошлого разлетелся на осколки от голоса. Он увидел глаза смотрящего на него старца. Сейчас они больше похожи на глаза мамонта.

– Всё прошло без сучка и Задорнова, – сказал Центурион. – Пришли, уложили, забрали, уехали.

– Молодцы!

– Так не впервой, – сказал Центурион.

– Всё, отдыхайте, – сказал старец. – Боюсь, что вскоре на отдых времени не будет. Да, не уезжайте пока.

Центурион кивнул. Бросил, как показалось, ободряющий взгляд на Савелия. Дверь скрыла его спину.

– Присаживайтесь, Савелий Иванович, – сказал старец. – Боюсь, что наш ожидает долгий и в чём-то неприятный разговор.

Савелий присел на стул.

– Неприятный для кого? – поинтересовался он, взгляд пробежался по утвари. Обстановка указывает на аскетичность хозяина. Стол для него с монитором слева и древней зелёной лампой. Длинный стол рядом для переговоров и совещаний, тумба с телевизором, кассетами и DVD, огромный шкаф с книгами и высокий узкий сейф в углу, справа от кресла декана. Вроде ничего дорогого, но Савелий не зря ел свой хлеб, знал, что одна обивка стульев и паркет стоят кучу денег.

– Моя воля, – сказал Адашев, будто угадав его мысли, – выбрал бы кабинет попроще. Но дареному коню в зубы не смотрят, да и положение обязывает. К тому же в этом мире больше цениться обстановка, чем человек в ней работающий.

– Вы не ответили на мой вопрос, – сказал Савелий.

Адашев нахмурился. Савелию показалось, что мамонт ещё немного и растопчет.

– К сожалению для нас обоих, – мрачно сказал Адашев. – Вы потеряли любимого человека, я бесценного специалиста и, можно сказать, дочь, мир, говорю без преувеличения, лишился человека с большой буквы. А вслед за ней ушёл ещё один, подаривший пантакль… медальон и отдавший за вас жизнь.

– Он всё-таки…

Адашев кивнул. Чернота глаз углубилась до бездонности.

– Но это дело прошлого, – резко сказал Адашев. – Тризну по погибшим будем справлять после окончания войны.

– Какой войны? – спросил Савелий.

Адашев долго молчал, будто собирался с мыслями. Взгляд упёрся в лицо Савелия.

– Понимаете, Савелий Иванович, ответы на некоторые вопросы лучше не знать. И вообще я слишком много сказал, к старости люди становятся слишком болтливыми. Давайте поступим так: вы возвращаете послание Милавы и больше мы никогда не увидимся.

– Или?

Адашев не отвел глаза в сторону.

– Ваша жизнь мне не нужна. Отдайте то, что к вам попало по ошибке, и живите, как жили. Поверьте, так будет лучше для всех, но особенно для вас. Иногда незнанье – счастье.

– Вы случайно не потомок Екклесиаста?

Адашев не улыбнулся. Он вообще никак не отреагировал на слова Савелия, будто не услышал, лишь ждал решения. Поведение декана разозлило. Савелий вскочил.

– Послушайте, я сегодня потерял любимую. Меня окликивает по имени отчеству на улице мент, таковым не являющийся, спрашивает о полученном послании. Затем его затягивает оживший асфальт. Какой-то урод выходит прямо из стены. В квартире на меня набрасываются какие-то придурки, требующие опять же полученную накануне по Инету посылку, в котором чёрт копыто сломит.

Адашев вскочил.

– Вы заглядывали в послание?

Савелию показалось, будто невидимые пальцы схватили за горло. Он кивнул.

Адашев рухнул в кресло. Савелий продолжил перечисление ночных событий, но декан не слушал.

– Значит, заглянули… – медленно сказал он.

– И что? – спросил Савелий. – В ней же ни хрена не разобрать. Лишь последняя фраза была написано кириллицей и я…

Адашев нахмурился, будто Савелий дошёл до кульминации пошлого анекдота, которых он терпеть не может

– …только это и смог прочесть.

– Вслух, – утвердительно сказал Адашев.

– Да, – сказал Савелий, – а что такого?

– Теперь всё встало на свои места, – мрачно сказал Адашев.

– Что встало? На какие места? – Разозлился Савелий. – Можете толком рассказать или придётся доставать информацию из вас раскаленными клещами?

Адашев долго молчал. Взгляд блуждал по кабинету, словно о госте забыл.

– Значит судьба ваша такая, – нарушил, наконец, молчание он. – Видит Бог, я не хотел, чтобы так вышло. Ладно, слушайте меня не сердцем, а разумом.

Савелий вдруг ощутил, будто подошёл к краю пропасти. Малейшее движение и сорвётся вниз. Ноги затряслись. Пришлось сесть.

– Наш институт официально занимается изучением особенностей развития социума, различных политических движений, поведением масс и так далее. Причём как в нынешнее время, так и в прошлые эпохи.

– Я знаю. Милава ведь работает… работала археологом.

– Официально – Да! – продолжил Адашев. – Неофициально мы – археоликвидаторы.

Он замолчал, давая собеседнику прочувствовать сказанное.

– Археологов убиваете что ли? – мрачно спросил Савелий.

– Нет, – ответил Адашев. – Нашей задачей является ликвидация археологических находок, представляющих опасность для человечества.

– Что за ерунда, – сказал Савелий, – амфоры, различные побрякушки или черепки могут быть опасны? Или вы имеете в виду проржавевшие мечи, наконечники стрел, схемы создания катапульт и другой осадной техники? Тогда я вас расстрою, схемы давно есть в Интернете и во многих книгах по истории, а луки, арбалеты или мечи можно купить в специализированных магазинах.

Адашев не ответил на колкость.

– Ладно, – сказал он, – лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать.

Он вырвал лист из блокнота на столе и что-то написал. Пальцы быстро свернули его вчетверо.

– Для чистоты эксперимента, разворачивайте лист только тогда, когда скажу.

Савелий взял протянутую бумажку.

– Затр! – едва слышно сказал декан. – А теперь попробуйте встать.

Савелий попробовал. Ноги не послушались. Савелий и так и эдак пытался подняться, не получилось. Мышцы словно парализовало. Вроде чувствительность не потеряли, а подчиняться отказываются.

– Разверните и прочтите, – попросил Адашев Савелия.

– Ноги отнялись, – гласила надпись.

– Именно в такой последовательности, – сказал Адашев, – чтобы вы не подумали, что это гипноз. Ещё?

Он сделал запись на новом листе и бросил его перед остолбеневшим Савелием на стол.

– Кахим!

Савелию показалось, будто из шеи выдернули позвоночник. Голова завалилась вперёд, в шее болезненно хрустнуло.

– Вам прочитать, что написано на листе? – спросил Адашев.

– Не надо, – промямлил Савелий и попытался поднять голову руками. Тело потеряло равновесие, он позорно съехала со стула на пол.

Адашев выкрикнул третье слово. Паралич мгновенно прошёл, лишь в нижней части шеи заболели растянутые мышцы. Савелий вскарабкался на стул.

– А ещё, например, я могу остановить ваше сердце. Продемонстрировать?

– Верю, – буркнул Савелий, растирая шею.

– Дальше, – сказал старик.

Савелий выставил руки ладонями вперёд.

– Не надо, я понял.

Но старик не обратил на него внимания, едва ли не по макушку засунул голову в ящик стола.

– Где-то у меня был… а вот.

Из пальцев на ткань стола упал кубик из серебристого металла, размером чуть больше игральной кости.

– Осмотрите его внимательно, – попросил декан.

Предчувствуя подвох, Савелий осторожно прикоснулся пальцем к грани. Холодная. Адашев улыбнулся.

– На вас эксперименты сегодня закончены. Берите.

Кубик оказался тяжёлым. Савелий поскрёб его ногтем. Ни следа на поверхности.

– Что это за металл?

– Сплав железа с вольфрамом, – ответил декан. – Если хотите, можете попробовать на зуб.

– Верю, – сказал Савелий.

Адашев нахмурился.

– Мне не надо, чтобы вы верили. Мне надо, чтобы убедились. То, о чём пойдет разговор нужно воспринять сразу, не сомневаясь ни в одном слове мною сказанном. Времени на убеждения нет.

Савелий вернул кубик. Адашев положил его на ладонь левой руки.

– Мех-мет, – сказал он.

Кубик утратил контуры. На ладони образовалась лужица жидкого металла, похожего на ртуть.

– Суньте сюда палец, – попросил Адашев.

Савелий с каким-то содроганием выполнил просьбу. Палец ощутил незначительный холод, будто окунул в воду. Савелий внимательно осмотрел кожу. Ни следа металла.

– Тах-рит, – сказал декан.

Савелий слегка обалдел. Лужица затвердела. Декан повернул кисть ладонью вниз. О крышку стола звякнуло.

– Теперь Вы понимаете, о чём я говорю? – спросил Адашев.

– Это что, магия? – вопросом на вопрос спросил Савелий.

– Нет, – ответил декан, – всего лишь буквы. Правильно произнесённые буквы.

А теперь представьте, если из таких букв сложить слова, а из слов предложения.

Савелий представил и внутри всё сжалось. Человека можно убить буквой, а тело превратить в пар и нет преступления, поскольку нет тела. Идеальное убийство.

– Вот именно, – мрачно сказал Адашев, словно угадал его мысли. Лицо, едва освещенное светом, совсем потемнело. – С этого обычно и начинается. А теперь представьте силу такого человека. Его в принципе нельзя убить. Пули от его тела, ставшего твердым как лучший сорт стали, будут отскакивать, или он оружие превратит в газ, причем вместе с обладателями. Любая дверь банка или сейфа не помеха. Но страшнее всего, что для него не существует закона. И если у человека нет крепкого морального стержня, тогда…

Савелию стало совсем нехорошо. Померещилось, что кисти инеем покрылись. Он всмотрелся. Нет, показалось.

– После жизни, – сказал Адашев, – самым ценным в этом мире является информация. Некоторые за неё даже умирают, как Володя Боровиков, спасший вам жизнь. И Милава… Но это только начало.

Он помолчал.

– Археоликвидаторы занимаются уничтожением любой информации, могущей привести к одной из описанных мной ситуаций.

– А тот человек, вышедший из стены, – спросил Савелий.

– Это не человек, – тихо сказал Адашев.

– Неужели голем? – не веря себе, спросил Савелий.

– Хуже, – пояснил Адашев, – голему в лоб кувалдой засветишь, он и рассыплется. А этого, сколько не разваливай, всё равно поднимется.

Услышанное добило окончательно.

– Не понял, – сказал Савелий.

– Поймёте, – бросил декан. – К делу. Что вы видели в послании?

– Я прочитал только последнее предложение. Оно гласило…

– Тихо, – сказал декан, протянул лист бумаги и ручку. – Напишите. Силу букв вы видели. Последствия произнесённого слова представить можете. А от того, к чему может привести текст даже мне страшно.

Савелий выполнил просьбу. Декан пробежался по написанному взглядом. В глазах промелькнул страх. Он посмотрел на Савелия.

– Вы знаете, что здесь написано?

– Нет.

– Ах, Милава, девочка милая, что же ты наделала?

Адашев впал в задумчивость. Савелий терпел, сколько мог, но злость заставила заговорить.

– Елки-палки, да не молчите же Вы.

Адашев дёрнулся и посмотрел на Савелия так, будто видит впервые.

– Проще всего, – морозным голосом сказал он, – было бы вас убить, а тело сжечь.

Савелия словно снова парализовало, только теперь всё тело. Язык едва повиновался:

– К… какой вы добрый.

– Но я не знаю, как поведёт себя заложенная в вас информация, – продолжил Адашев.

Он как-то съёжился, постарел на несколько десятков лет и только сейчас Савелий смутно понял, какая ответственность лежит на плечах этого человека.

Декан долго молчал, пальцы рук до белизны вцепились друг в друга. Лицо становилось то каким-то каменным, то мёртвым. Чернота радужки углубилась, Адашев словно пытался всмотреться в будущее. По лицу пробежала судорога, будто увидел нечто чудовищное. От его голоса у Савелия едва сердце не остановилось.

– Милава была отличным работником и прекрасным человеком, – медленно сказал Адашев. – Но любопытство, прекрасное качество, когда в меру, сыграло с ней злую шутку. И если нам первым не удастся понять, что содержал документ, то и миру не поздоровится. В Средней Азии около хребта Копетдаг жили когда-то древние племена «свободных», или как их называли – племена ариев. В седьмом веке до нашей эры персидский царь Киаксар захватил оазисы в предгорьях. Племена по большей части были уничтожены и никаких свидетельств их дальнейшего существования не имеется. Совершенно случайно, копая колодец, один из местных жителей наткнулся на остатки древнего поселения. Ничего интересного обнаружено не было. Так мелочи, по которым едва ли что-либо можно сказать о быте исчезнувшего народа. Но внимание учёных привлекли осколки древней плиты из обожженной глины с клинописью. Некоторые знаки очень походили на буквы из санскрита.

– Но санскрит распространён в Индии, – перебил его Савелий. – А клинописные тексты там обнаружены не были.

– Были, – ответил Адашев, – да только… Не перебивайте. Я не помню, когда в последний раз спал, соображаю туго и что-то важное могу пропустить. Так вот, осколки очень сильно пострадали, часть письмен едва угадывалась по небольшим углублениям. Поскольку документ требовал не только расшифровки, но и восстановления, решили перевезти находку сюда, в Питер. Современные компьютерные технологии позволяют восстановить даже невосстановимое ранее. Работу поручили Милаве, как лучшему специалисту по языкам древности и программисту. Она взялась за дело слишком рьяно и нарушила самую первую заповедь института: всё, что касается работы, остаётся в этих стенах. Даже мысли.

– Она вынесла находку?

– Нет, только фотографии. Дома у неё находился очень мощный компьютер, позволяющий… короче с помощью него она, очевидно, смогла восстановить и перевести надпись. Наверное сразу после этого в квартиру попытались проникнуть. Скорее всего в спешке она выбрала неправильный электронный адрес, и сообщение пришло не к тому получателю.

Он помолчал.

– Да, теперь мы никогда не узнаем, что в нём было.

– Почему? – удивленно спросил Савелий. – У Вас что, нет других специалистов?

– Специалисты есть, – мрачно ответил Адашев. – Артефакта нет.

– Как это? Пропал? Украли?

– В том то и дело, что не пропал и не украли. Лежит себе кусок глины. Только на поверхности ни впадинки, ни холмика, ни вообще какой-либо неровности. Плоский как полированный стол.

Савелий почувствовал, что мозги потихоньку начинают сползать набекрень.

– Как это?

– А так, – зло бросил Адашев. – И не только на осколках, на фотографиях надписи тоже исчезли.

– Такого быть не может.

Декан впился в него взглядом.

– Может! Один болван ляпнул пару раз языком и активировал одну из многочисленных формул мироздания.

– Но я же не знал, – промямлил Савелий.

Декан с секунду смотрел на него как разъяренный бык на тореадора, но затем отвёл глаза.

– Извините, нервы. Возможно, Милава не случайно переслала текст вам. Помимо других достоинств, она была неплохим психологом. Наверняка прекрасно понимала, что текст вызовет у вас удивление и легкое чувство раздражения. Что, в свою очередь, обязательно привело к полученному результату, потому что написанное кириллицей единственное знакомое место. Она прекрасно понимала, что после озвучивания формулы не останется ни одного свидетельства существования текста. И что интересно, у многих наших сотрудников фотографическая память, но они помнят что угодно, касающееся находки, но ни знака из текса. Мы пробовали гипноз, но все в один голос утверждали, что обломки документа пусты изначально и очень удивлялись, зачем их пёрли из Средней Азии в Питер. Нет, находясь в сознании, они помнили, что на осколках был текст, но какой… вы можете вспомнить хоть что-то?

Савелий отрицательно завертел головой.

– Боюсь, что и гипноз не поможет, – задумчиво сказал Адашев. – Ладно. На сегодня хватит впечатлений. Домой возвращаться опасно, поэтому ребята отвезут вас на одну из квартир, недалеко от института. Выспитесь. Да, дверь никому не открывать, на звонки не отвечать. Мобильник у вас с собой? Выбросите. Запомните, для всех вы умерли. На время.

– Надеюсь на недолгое? – спросил Савелий.

– Вселять надежду не буду, – мрачно ответил Адашев, – скорее всего умереть придётся надолго. Но лучше умереть надолго и потом воскреснуть, чем умереть на миг и оказаться на кладбище. И ещё старайтесь поменьше пользоваться водой, газом и электричеством, ходить и особенно говорить. Вообще ведите себя как труп. И ни при каких обстоятельствах не снимайте пантакль. Для нас вы ценный свидетель, а для других источник информации, поэтому церемонится с вами не будут. А если учесть, что ничего не помните, то мучительная смерть, например, от психотропных препаратов вам обеспечена. Я не пугаю. Это ваша нынешняя реальность. Центурион!

Дверь бесшумно открылась, человек кошкой заскочил в кабинет.

– Отвези его на Комсомольскую 36. В охранение – трое. Отправь к нему домой парочку. Пусть походят, понюхают, присмотрятся, но предупреди, чтобы не светились.

– Обижаете, Игнат Трофимович, – сказал Центурион.

– Знаю я вас, – сказал Адашев. – Болтун в бой рвётся, дров может наломать, нам потом всем институтом не разгрести.

Центурион скрипнул зубами.

– Я его спать отправлю.

Декан кивнул.

– Мудрое решение. Быть посему. Проводи гостя.

Савелий был в дверях, когда Адашев окликнул:

– Савелий Иванович, помните, что я говорил.

Дверь закрылась. Задышалось легче, будто с плеч тяжёлый груз скинули, даже Центурион пошёл споро, свободнее что ли. И только сейчас Савелий сообразил, что позволил собой управлять. Хочет жить в чужой квартире, отказаться от привычной жизни или нет – никого не волновало и он послушно, как телок на верёвочке, идёт за совершенно незнакомым человеком неизвестно куда. Это взбесило. Но разум загнал злость в темноту сознания строгой цепочкой рассуждений. Что было бы, если бы оказался сейчас дома? Там наверняка ждут и не трое, как в прошлый раз. Стоп, а где гарантия, что всё не подстроено? Может троица на квартире из этой же команды и его развели как деревенского дурачка. Почему? Чтобы рассказал о послании. Но зачем ломать такую комедию, если: во-первых, из машины его выпускали, и он мог пойти на все четыре стороны, хоть улететь; а во-вторых, ребята из машины могли его тихонько упаковать на квартире, привезти в институт или куда-нибудь за город, а там применить один из многочисленных методов получения информации от объекта – от банальных средневековых пыток до применения сыворотки правды, на которую намекнул Адашев. Правда существует вариант, что игра ведётся потоньше и нужны не столько полученные им сведения, сколько сам. Савелий запутался.

– Э, паря, – раздался весёлый голос, – ты чё на ходу спишь аки жеребец?

Савелий вынырнул из тумана логических построений. Перед ним открытая дверь газели. На него, нагло ухмыляясь, уставился Болтун. Сзади, судя по едва заметному дуновению ветра в затылок, стоит Центурион. Остальные не обращают на них никакого внимания. Некоторые даже прикинулись спящими. Савелий запрыгнул в салон. Так же быстро заскочил Центурион. Дверь хлопнула.

– Куда? – спросил Ворчун.

– Комсомольская 36, потом как обычно.

Машина тронулась.

– Так, – продолжил Центурион, – Дипломат и Злыдень к клиенту на квартиру. Фиксируйте любую мелочь и постарайтесь прикинуться булыжником. Ослябя, Мрачный и Сокол – в охранение клиента. Утром вас сменят Печенег, Енох и Минотавр.

– А я? – поинтересовался Болтун

– А ты головка от боеголовки, – сказал здоровяк и заржал.

– Ну и ладно, – не отреагировал Болтун. – Зато вы будете целую ночь не спать, всматриваться до рези в темноту, вставлять спички в глаза, чтоб не слипались, зевать во всю пасть, а я высплюсь.

Назначенные Центурионом грозно засопели.

Машина долго петляла по городу. Савелию даже показалось, что возят кругами. Наконец заехали в один из тёмных дворов, распространённых в старых кварталах Петербурга. Остановились. Центурион выскочил наружу. За ним мгновенно покинули машину ещё трое. Савелий хотел последовать их примеру, но Болтун не позволил встать, жестом показав, чтоб сидел и не дёргался.

– Чисто, – раздалось через мгновение.

– Выходите.

Темнота как в колодце в тёмную ночь. Пока шли к подъезду, Савелий пару раз едва асфальтом лицо не покарябал. Благо хоть идущие сбоку успевали подхватывать.

– Ступенька, – раздалось справа.

Савелий вовремя успел поднять ногу. Жутко заскрипела дверь, но вопреки ожиданиям светлее не стало. Наверняка в подъезде все лампочки побиты.

– Порожек, – раздалось слева.

Савелий переступил.

– Еще один, – повторил говоривший.

Савелий снова перешагнул, ругаясь про себя последними словами. Почему они видят в темноте, а он нет?

– Лестница, – сказал Центурион.

Но Савелий всё равно споткнулся. Из уст потекли «благочестивые» слова, от которой даже тьма немного отпрянула.

– Савелий Иванович, – с укором сказал идущий слева, – Вы же интеллигентный человек, а так грубо выражаетесь.

Савелий устыдился. На втором пролёте нога снова запнулась обо что-то, и стыд как рукой сняло. Правда на этот раз ругался про себя, наружу вышло лишь шипение: сильно большой палец правой ноги ушиб. Его подхватили под руки как инвалида и потащили над ступеньками. На четвертом этаже, остановились. Зазвенела связка ключей, щелкнул замок. Дверь отворилась тихо, явно недавно смазывали.

– Заходите, – тихо сказал Центурион.

Савелий пошёл на голос. Носок запнулся о порожек. Голова ударилась о стену. Так показалось. Стена немного отодвинулась, крепкие пальцы вцепились в ворот рубашки. Стена оказалась грудью Центуриона.

– Какой-то он падучий, – раздалось из-за спины.

Савелий набрал в груд воздуха, чтобы ответить.

– Оба вниз, – сказал Центурион, в корне задавливая готовый разразиться скандал.

Хмыкнуло. Осторожные шаги удалились. Центурион закрыл дверь. Щелкнуло. Вяло загорелась одинокая лампочка. Явно сороковка, если не двадцатка.

– Осматривайтесь, отдыхайте, возможно эта квартира станет вашим жилищем надолго.

– Не хотелось бы, – мрачно ответил Савелий.

Прихожая выглядит как после всемирного потопа: на обоях даже рисунка не разглядеть, потолок почернел от грибка, пол прогнил, краска давно облупилась, труха торчит во все стороны как иглы у дикобраза. На двери в уборную, наверняка совмещенную с ванной, коричневые потёки. Вторая дверь, очевидно в комнату выглядит не лучше. Из мебели крючок, прибитый к стене двумя сотками.

– Дверь никому не открывать, на звонки не отвечать, пантакль не снимать и…

– Меня предупредили, – прервал напутствие Центуриона Савелий.

– Напомнить нелишне. Если снимете пантакль, даже мы помочь не сможем. Держите рацию, если что жмите на вот эту кнопку, мы тот час будем здесь. Еда в холодильнике, спички на плите, вода в кране. Всё, отдыхайте.

Дверь закрылась за его спиной.

– Шутник, – пробормотал Савелий.

Разуваться как-то не хотелось, пошёл обутый. С тем, что скрывается за дверями, не ошибся. Ошибся лишь в виде. Санузел действительно оказался совмещенным, но здесь явно сделали ремонт. На полу кафель, стены выложены плиткой до самого потолка. Сантехника явно новая. Даже зеркало над раковиной повесили. По бокам вытянутые как солдаты перед генералом два шкафчика. Савелий заглянул в один. Туалетные принадлежности в полном наборе, причём как мужские, так и женские. Ободренный Савелий открыл дверь в комнату. Она не разочаровала. Здесь тоже порядок. Обстановка спартанская, как он привык: рабочий стол с компом, телевизор, разбирающийся диван, накрытый оранжевым пледом и шкаф для одежды. Мебель хоть и не очень новая, но подобрана с душой. Вдруг навалилась такая усталость, что Савелий даже на кухню заходить не стал. Диван скрипнул от рухнувшего на него тела. Первый раз в жизни, не считая младенчества, Савелий заснул в одежде.

Глава 4

СМОТРИТЕЛЬ

Адашев после ухода гостя заходил по кабинету. Так ему лучше думалось. В голове, толкаясь и огрызаясь друг на друга, носятся десятки вопросов, но главных два: «Почему Милава не переслала послание в институт?», и «Каким образом на неё вышли так быстро, что он даже не успел вмешаться?» Ответ на первый напрашивался сам собой: девушка боялась, что послание могут отследить. Вроде и ответ на второй вопрос на поверхности: во-первых, имя Милавы широко известно среди археологов даже с мировым именем; во-вторых, она участвовала в раскопках; и, в-третьих, в институте завёлся «крот», что вообщем-то неудивительно. У Ключников свои уши и глаза могут быть в любом институте, особенно занимающемся археологическими раскопками или передовыми технологиями. Милава выносит из института фотографии, человечек отзванивается и всё. Только непонятно каким образом узнали, что Милава реанимировала и прочитала текст. Или здесь всё просто: им нужна была программа, составленная девушкой, и фотографии находки.

– Не проще ли человечку, работающему здесь, вынести необходимое? – спросил сам себя Адашев.

– Не проще, – откликнулся разум. – Человечек мог засветиться – это раз. Хотя вряд ли Ключники знают о том, с кем связались, иначе действовали бы по-другому. Ему не доверяют – это два. И три – нужны были программа, текст и Милава. Они не получили ни того, ни другого, а с третьим промашка вышла, вот и разозлились не на шутку.

– Прости, девочка, – тихо сказал Адашев. Боль ударила в грудь сильно и страшно, как после смерти Милавы, даже голова закружилась. Сердце застучало со сбоями, кабинет словно ухнул в яму, а тело потеряло послушность. Показалось, что ещё немного и душа покинет оболочку. Но Адашев знал час своей смерти.

– Не сейчас, – сказал он.

Пальцы утёрли со щёк два полувысохших ручейка. Надо собраться. Адашев запер дверь и сел на пол. Из уст потекли протяжные утробные звуки, позволяющие быстрее сосредоточиться. Долго не получалось. Лицо Милавы стояло перед глазами словно укор. Адашев понимал, что потенциально виноват в её смерти, но теперь ничего исправить нельзя и надо сделать так, чтобы подобных смертей было поменьше. Как хочется, чтобы их вообще не было, но началась игра с очень большой ставкой и жертв не избежать.

Прошло, как показалось, не меньше получаса, прежде чем пришло успокоение. Сознание провалилось в темноту. Адашев почувствовал, будто тело начинает разрастаться. Бесшумно «ломая» стены оно превысило размер комнаты, «крыла», института, затем разрослось до квартала, а после превысило размер Питера. Адашев увидел город как с самолёта. Пугающая непроглядная чернота облаком «смога» нависла над городом. Ещё остались «светлые кварталы» неподвластные её силе, но живая тьма как огромная амёба ложноножками уже тянется к ним. Адашев вместо привычной лёгкости почувствовал тяжесть в теле, будто он – город, а сверху нависло тяжелое и грозное чудовище. Однако монстр не виноват, что таким появился на свет. Виноваты люди его породившие. Сотни тысяч чёрных мыслей, недовольство жизнью, зависть, гнев, ненависть, презрение и многое другое изливается из человека в окружающий мир, накапливаются, объединяются и дают порождение новому, живому, почти осязаемому. Мысли – это то, что нельзя почувствовать, можно лишь увидеть их проявление в виде любви, душевной теплоты, прекрасных творений или Освенцима, охоты на ведьм, кровавых жертвоприношений. Покидая человека, они оказывают мощное влияние именно на него. Если мысли многих людей на какой-то территории сходны, они образуют эгрегор – астральный образ особой формы, иногда настолько мощный, что он приобретает материальную оболочку и с помощью него человек может управлять природой. Бывали случаи в истории, когда эгрегор принимал вид какого-нибудь бога и являлся людям в физической обличии, радовался, воздавая каждому по заслугам, или гневался и тогда гибли тысячи. Особенно были страшны кровавые боги. Их сила, ментальный образ, поддерживалась жрецами. Для этого приносились человеческие жертвы и тысячи людей ежесекундно думали о боге, опасаясь кары, представляли его образ, и ими же созданный бог, получая подпитку, продолжал существовать, требуя новых жертв. Жрецы же получали от него немного власти, проявляющейся в умении предсказывать, управлять силами природы, лечить и многое другое. Но стоило подняться против такого древнего бога, стоило множеству людей в мечтах уничтожить кровавую тварь, как бог исчезал бесследно. Или почти бесследно.

Благо современные ученые заговорили о материальности мысли, хотя ещё древние греки говорили: «Прежде чем подумать, подумай». Для идиота и фраза звучит по-идиотски, но думающий человек поймёт, что прежде чем подумать, например о чем-то неприятном или пожелать кому-нибудь зла поразмышляй, а не отразиться ли это в первую очередь на тебе. Хотя даже кретину понятно, что отразится. Человек, желающий другому зла, находится в состоянии близком к стрессовому. Причем если природный стресс длится несколько секунд, то такой, человек, например, «накручивает» себя или представляет как будет мучить обидчика, пытать, рвать на куски, продолжается сутки и больше, что быстро изнашивает организм. Как следствие – гипертония, сердечная недостаточность, спазмы сосудов головного мозга, приводящие к инсульту и целый букет других заболеваний, связанных не с нервами, а с мыслями. Но обычному человеку хоть кол на голове теши, хоть Буратино стругай – всё едино.

Адашев горько вздохнул. Некоторые люди научились понимать прописные истины, но их ничтожно мало и когда их станет больше – неясно, а время поджимает. Он попытался рассмотреть, что находится за шевелящимся облаком. Не получилось. Чернота словно почувствовала его присутствие, зашевелилась, ощетинилась, раздалось нарастающее невнятное бормотание с оттенками угрозы. Ментальный монстр почувствовал исходящую от Адашева угрозу.

– Не по твою душу, образина, – буркнул Адашев.

Амеба успокоилась, но ощущение злобного взгляда в спину осталось. Если бы жители Питера не думали каждый о своём, а пожелали кому-то конкретному человеку зла или того хуже имели своего бога, тогда Адашеву несдобровать. Да и то амебы вцепилась в сознание миллионами острейших ментальных отростков, пока продирался сквозь неё, чтобы лучше рассмотреть город. Но осмотр никаких результатов не дал: то ли те, кого ищет уже вне города, то ли хорошо замаскировались. Адашев поднялся над планетой. Попытался. Спина, по ощущениям, ударилась обо что-то твердое, огромное, даже не заметившее его, словно стукнувшегося в лобовой стекло автомобиля комара. Адашев развернулся. Вокруг чернота космоса и больше ничего. Лишь ментальный «запах» указал на то, что столкнулся с чем-то колоссальным. Адашев понял, с кем пересёкся путь: Элохим осматривает владения. Недобрый знак. Вторая попытка подняться повыше удалась. Он осторожно облетел планету. Колыбель человечества, могущая стать его могилой, словно гнойники покрыта множеством чёрных безобразных клякс. Каждая не похожа на другую. Наиболее крупные раскинулись над Юго-Западной Азией, Северной и Центральной Африкой, Восточной Европой, США и Центральной Америкой. Остальные пятна поменьше. Ложноножки, словно ища поддержки, тянутся к соседкам. Благо между ними большое расстояние, да и светлые пятна не дают, упираются, стараются выжить.

– Ещё держатся, – сказал Адашев, – только силы слишком неравные.

Но интересовали декана не давно созданные эгрегоры, а новые. Один, теперь разглядеть удалось, со всполохами огня и молний угнездился в центре Питера, второй, крутящийся как смерч, быстро перемещается в сторону России над Финским заливом. Третий, бурлящий как водоворот, двигается к Петербургу со стороны Франции. Четвертый, похожий на неопрятную кучу земли, застыл недалеко от дома Савелия. Адашев хотел выругаться, но сдержался. Впереди «весёлые времена». Надо немедленно связаться со Смотрителем.

Кричать пришлось долго, едва «голос» не сорвал. Смотритель, наконец, соизволил ответить, но пси-тон был не очень дружелюбным.

– Я в кабинете, – сказал он.

Возвращение в тело прошло не то чтобы болезненно, но неприятно, ощущение такое, будто пытаются запихнуть в спичечный коробок. Грудь сдавило так, что дышать невозможно. Но боль отступила быстро, Адашев оказался в кабинете. Перед ним на стуле расположился молодой человек в тёмно-синей тройке в узкую полоску с лёгким отливом. Лиловая рубашка едва видна из-за чёрного галстука с золотой булавкой. Глаза цвета предгрозового неба впились в декана. На лице, аристократическом, с римским носом и тонкими губами застыло нетерпении. По слегка сошедшимся бровям несложно понять, что гость не очень рад встрече.

– Зачем звал, Претор.

– Два Ключника в городе, ещё двое скоро прибудут. Раньше их интересы не пересекались и друг о друге они не знали. Теперь всё измениться. Мне даже страшно представить, что будет с городом. И ещё, я столкнулся с Элох…

Смотритель поднял руку.

– Знаю.

– Знаешь? – удивленно сказал Адашев. – Погибла лучшая моя сотрудница, лучший ученик и это если не брать в расчет жертвы от нескольких стычек с Ключниками. В руки несведущего попало Знание, опасность которого я даже представить боюсь. За ним началась охота и…

– Не трать моё время попусту, – грубо перебил Смотритель. – Всё это известно.

– Известно? Так почему не вмешаешься?

– Зачем звал? – не ответил на вопрос Смотритель.

– Надо поставить в известность Иерофантов. Хотя бы одного.

Смотритель встал.

– Нет.

– А ты не боишься грядущего ужаса?

– Лично мне ничего не угрожает, а пятая раса начинает себя изживать. Пора замостить место для нового вида сапиенсов.

– Ты хочешь построить здание нового мира на костях?

– Почему нет, – равнодушно ответил Смотритель. – Предыдущие здания стояли на кладбищах и разве вы, люди, не поступаете так же?

– Знаешь, когда ты так говоришь, мне кажется, что концлагеря, охота на ведьм, гонения еретиков были придуманы такими как ты.

Губы Смотрителя скривились в неприятной улыбке.

– Я тебя разочарую, человек, все эти мерзости результат исключительно вашей фантазии. И нечего валить с больной головы на здоровую, даже если она принадлежит нечеловеку.

– А разве не вы наши Учителя?

– Ребёнка никто не учит совать пальцы в розетку. Наоборот, говорят, что делать этого нельзя, но некоторые всё равно норовят это сделать. Разве виноваты в этом учителя?

– Возможно плохо объясняли, – буркнул Адашев.

– Или ребёнок идиот, а это не лечится, – парировал Смотритель. – Поэтому для продолжения рода нужно родить нового. А то не дай Бог ещё потомство оставит.

– А первенца со скалы, как в Спарте?

– До свиданья, – сказал Смотритель.

Адашев остался в кабинете один. Из груди вырвался тяжкий вздох. Надо связаться с другими Преторами и… подготовить последние распоряжения.

Глава 5

КЛЮЧНИК ОГНЯ

Поражение вывело Бориса Андреевича Ущербнова из себя. Какая-то девка посмела прекословить. За десять последних лет никто не мог даже косо посмотреть в его сторону, а тут, какая наглость, проявили презрение и неподчинение. Карьеру Борис Андреевич начал в конце семидесятых. Окончив техникум, устроился в Мурманском порту бухгалтером и кладовщиком по совместительству. Тогда и представить не мог, как круто может измениться мир и судьба.

В жизни его знали как человека незлобивого, тихого и нелюдимого. К сорока годам так и не женился. Да и кто может влюбиться в маленького, кривоногого, с широкой плешью и жиденькими волосами человека. Картину дополняли пухлый животик, поросячьи глазки и нос, Эверестом торчащий из лица, какого-то рыхлого с пухлыми женскими губами. По причине отсутствия интереса у представительниц прекрасного пола характер Бориса Андреевича подвергся изменению. Он понимал, что заинтересовать как мужчина, не сможет ни одну женщину, поэтому единственным выходом является её покупка. А для этого нужны деньги и немалые. Он начал подворовывать, разрабатывать разные финансовые махинации, недоплачивать с единственной целью – заработать как можно больше. К началу девяностых удалось сколотить приличный капитал. Советский Союз распался, псевдосоциализм сменился псевдодемократией и вседозволенностью. Государственное имущество быстро перешло в руки частных предпринимателей. Борис Андреевич вовремя подсуетился и смог приобрести часть порта. Но куш показался маленьким. Ущербнов быстро раскрутился и вскоре превратился в полноправного хозяина. Счастье продолжалось четыре года. Гром среди ясного неба грянул 19 мая девяносто пятого года. Он на всю жизнь запомнил эту дату. Утром в порт заявились братки из местной недавно сколоченной группировки и предложили «помощь», а взамен потребовали пятьдесят процентов от прибыли со всех операций. Борис Андреевич, естественно, их послал. Крутые пацаны ушли, и владелец порта вздохнул с облегчением, но рано. Спустя два дня его избили. Несильно. Пробыл в больнице неделю, а когда вернулся на работу, на его месте сидел какой-то чванливый урод. Он вкратце пояснил, что порт теперь Борису Андреевичу не принадлежит. Ущербнов устроил сцену, и новый хозяин порта приказал клевретам выкинуть буянящего посетителя. Ущербнов вызвал милицию. Прибывший наряд удостоверился в подлинности документов на порт у нового собственника и ретировался. Это было катастрофой. Борис Андреевич пришёл домой и впервые в жизни напился до беспамятства. Начался долгий запой, благо пить на что было. Из-за пьянства его не брали на работу, да и устроиться в то время было тяжело. Но приключилась ещё большая беда. В январе девяносто седьмого банк, в котором лежала большая часть сбережений, якобы обанкротился. Управляющий по местному телевизору рыдал, бил в грудь кулаком и причитал, что, мол, разорили, подставили и всё в том же духе, но спустя месяц организовал новый банк с другим названием. Естественно, когда приходили бывшие вкладчики, он делал рожу лопатой и говорил, что они никакого отношения к этому банку не имеют. А вскоре и вообще перестал принимать пострадавших. Судебное разбирательство продолжалось почти девять месяцев. Суд оказался на стороне банкира. Да и подкопаться не к чему, ведь ранее возглавляемый им банк обанкротился, о чём официально объявлено и подкреплено документами, а новый – это совсем другое предприятие. Ущербнов впал в прострацию. Шестнадцатого октября в состоянии полного отчаяния подогретого спиртным посетила мысль о самоубийстве. Он метнулся на балкон, сорвал бельевую веревку. Петля долго не получалась, узел затягивался прочно и не скользил по веревке. Дело исправило мыло. Затем подтянул стол под люстру. Руки не слушались, когда пытался завязать узел на крюке, словно организм пытался помешать хозяину. Голова едва вошла в петлю и…

– Я могу помочь вернуть порт и не только, – сказал вдруг кто-то громко позади него.

Ноги у Бориса Андреевича отнялись, петля впилась в шею, едва не задохнулся.

– Ну, зачем же так реагировать на появление ангела-хранителя.

Борис Андреевич медленно развернулся. В дверях комнаты стоит молодой мужчина лет тридцати. Лицо мужественное, идеальных очертаний с в меру широким подбородком, прямым носом и тонкими губами, над которыми расположились тонкие усики. Если учесть, что незнакомец брюнет со смуглой кожей, то небольшой испанской бородки ему явно не хватает в качестве последнего штриха. Одет в белый, глаза режет, костюм, на ногах белые туфли, лишь рубашка чёрная, с таким же галстуком. Борис Андреевич сразу невзлюбил красавчика. Желание удавиться быстро сменилось злостью на весь свет за то, что не родился таким же обольстительным красавцем. Он проклял мир и родителей, не прикончивших его в раннем детстве. На лице незнакомца заиграла улыбка.

– Как вы сюда вошли? – спросил Борис Андреевич.

– Дверь была открыта.

– Кто вы?

– Почему вас интересует то, что не имеет значения?

Снисходительный тон незнакомца вызвал у Бориса Андреевича новый приступ гнева.

– Чё надо? – грубо спросил он.

– Важно не что надо мне, а что надо вам, – ответил незнакомец. – Вы хотите вернуть порт?

– Хочу и что с того?

– Я могу помочь.

– Допустим, – сказал Борис Андреевич, – а что взамен?

– Ничего, – ответил незнакомец и присел на стул.

– Так не бывает, – сказал Борис Андреевич.

Незнакомец улыбнулся.

– Бывает, но чрезвычайно редко.

– Что требуется от меня?

– Сначала вытащить голову из петли, слезть со стола и усесться поудобнее. Затем выслушать меня молча, без истерик и предположений о моей умственной неполноценности, сдвинутости по фазе и ушибленности головой в детстве. Вот и всё.

Борис Андреевич слез со стола, пружины дивана скрипнули под его весом. Незнакомец поведал историю, услышав которую нормальный человек позвонил бы в психиатрическую лечебницу и, отвлекая разговорами безумца, дождался приезда санитаров. Но разум Бориса Андреевича от эмоционального удара впал в состояние подобное коме. К тому же очень хотелось верить в услышанное. По окончании разговора незнакомец протянул небольшой дисковидный медальон, сделанный из красного металла, похожего на медь, но с более тёмным оттенком и лёгкий. В центре расположился красный камень, похожий на рубин. На ребре разместились витиеватые письмена, похожие на арабскую вязь. Задняя часть медальона оказалась ровной, отполированной, а вот передняя имела три одинаковых по размеру и форме углубления, разделённые тонкими перегородками. В каждом какой-то рисунок. Видимо из-за древности они немного стерлись, поэтому рассмотреть изображённое удалось с трудом. В одном углублении полыхает что-то похожее на огонь, с замершей, словно в танце, девушкой. Тело ниже пояса находится в пламени, но по верхней части видно – девушка обнажена. Борис Андреевич дёрнулся от неожиданности, думая, что показалось. Но стоило снова посмотреть на рисунок, как девушка опять ожила, задвигалась в неслышном ритме. Ожившее пламя, словно тонкая ткань обволакивает стройное тело. Девушка танцевала до тех пор, пока голова не повернулась к человеку. По глазам Бориса Андреевича словно огнём полосонуло. Зрение вернулось минуты через две. Он взглянул на девушку снова, но она опять стала рисунком. Во втором углублении угадывались черты мужчины в тунике, с молниями в опущенных руках. Борис Андреевич всмотрелся. Зрение будто провалилось в медальон. Он резко увеличился в размере, мужчина ожил. Глаза со звериной ненавистью уставились на человека, в них заметались электрические разряды. Рука поднялась, молния нацелилась в лицо Бориса Андреевича. Он отпрянул, мужчина снова стал рисунком. Только положение рук изменилось. В третье углубление Ущербнов вглядывался более осторожно. В нём ничего необычного видно не было. Художник или гравёр словно решил не тратить драгоценное время и изобразил обыкновенный круг с отходящими от него лучами. Изображение напомнило Солнце в изображении детей. Но чем больше всматривался в рисунок, тем явственнее в круге проступали черты старца с длинными волосами и неприятным жёстким взглядом. Словно пытаясь освободиться, старец зашевелился, попытался разорвать сдерживающие его рамки изображения. Борис Андреевич услышал нарастающий грохот, больше похожий на рёв обвала. Показалось, еще немного и тело вспыхнет от нестерпимого жара. Оторвать взгляд от лица разгневанного старика удалось с трудом. Глаза защипало, Борис Андреевич ощутил, что вымок до нитки, будто попал под дождь.

– Что это? – едва ворочая зыком, спросил он у незнакомца.

– Это порт, деньги, власть и всё, что не пожелаете.

– За него можно много выручить? – бросил Борис Андреевич.

Незнакомец обозначил лёгкую улыбку.

– Он бесценен и особенно для вас. Это путь к могуществу, которого не мог в мечтах представить ни Македонский, ни Чингисхан, ни даже Гитлер.

– Да ну? – саркастически сказал Борис Андреевич. На всякий случай он еще раз взвесил медальон в руке. – Им даже лягушку не прибить, слишком лёгкий.

Лицо незнакомца заострилось от гнева, глаза потемнели, уголки губ опустились, брови сдвинулись, крылья носа приподнялись. Сквозь черты лица проступило выражение жутковатого зверя. Борис Андреевич осознал, что сейчас грань отделяющая от смерти истончилась до почти полного исчезновения. Секунду назад он готов был повеситься, а теперь так остро захотелось жить, будто добрался до мечты, только руку протянуть осталось, но смерть уже замахнулась над ним чудовищной косой.

– Что от меня требуется? – хриплым голосом спросил он.

Зверь, секунду назад глянувший через лицо незнакомца, убрался в его глубины.

– Уже лучше, – сказал гость. – Начинаете соображать. Вам необходимо найти три части этого медальона.

– И как же я…

– Я помогу. Одевайтесь.

– Зачем?

Незнакомец не ответил. Борис Андреевич быстро натянул штаны, накинул рубашку. Свитер в шифоньере искал минут пять и только потом вспомнил, что вытащил два дня назад, и бросил на стул. Он не любил этот свитер, подаренный коллегами на день рождения словно в качестве издевательства. Голова в него пролезала с трудом, да и шея потом чесалась, но другого не купил, деньги уходили на расширение и модернизацию порта. Проклиная коллег, он попытался втиснуть в узкое горло голову. Ткань словно специально не пожелала растягиваться, а когда голова прошла, чем-то больно скребанула по ушам. Кровь ударила Борису Андреевичу в голову с такой силой, что едва не лишился чувств. Мир словно окунулся в багровые тона. Зубы сжались с такой силой, что мышцы на скулах вздулись омерзительными буграми, придавая лицу, неприятному от природы, ещё более отталкивающий вид. Кожа покрылись бурыми пятнами, пальцы сжались в кулаки, мышцы тела напряглись от хлынувшей в них дурной силы, и Борис Андреевич решил, что чего бы ни стоило, найдёт все части медальона. Он метнулся в прихожую, накинул некогда гордость – дубленку, и так же быстро вернулся в комнату, будто боялся, что незнакомец исчезнет.

– Я готов.

Незнакомец поднялся. В пальцах появилась небольшая карточка с золотым тиснением по краям. Он протянул её Ущербнову.

– Прочтите.

– Асхритхортса рждавьюбхреньи тмсапрофчйыкси цпрвникушадртранья Вайдьюта, – с трудом проговорил Ущербнов. – Что это за бред?

– Выучите так, чтобы говорить без запинки. Сейчас вы поедете в аэропорт. На ваше имя заказан билет до Москвы. По прилёте в Шереметьево выкупите билет до Саратова. После доберётесь до автовокзала и возьмете билет до Иловатки. Конечный пункт назначения – деревня Астаховка, а точнее Чёртов Лог, расположенный рядом. Я буду ждать там. Деньги у вас есть, не скупитесь, тратьте. Всё окупится.

Он вышел в прихожую. Борис Андреевич немного замешкался, а когда выскочил, чтобы проводить гостя, того и след простыл. Он быстро обулся, пальцы вцепились в ручку двери. Она не открылась. Теперь вспомнил, что прейдя домой, закрыл замок на два оборота. Это не особенно удивило. Он выскочил в подъезд. За спиной раздался лёгкий щелчок. Бориса Андреевича ожгло. Ключи то остались в пальто, да и паспорт не захватил. Не зная зачем, сунул руку в нагрудный внутренний карман дублёнки. Пальцы ухватили что-то вроде небольшой книжечки в твердом переплете. Вытащил. Паспорт. Уже не удивляясь, порылся в штанах и обнаружил ключи от двери. Настроение немного приподнялось. Быстро спустился на первый этаж. Дверь подъезда широко распахнулась от удара. В лицо пахнуло холодом октябрьской осени. Небо к вечеру прояснилось, полная луна, словно пуп, заняла центральное положение. На западе алеет изумительной красоты закат. Небольшая стайка облаков у горизонта словно со стыда приобрела бордовый окрас. На границе между потемневшей синевой и пылающим огнем небом словно течет бирюзовая река. Она постепенно смещается к краю горизонта, словно победившая пламя вода. Но и ей суждено быть поглощенной сумраком наступающей ночи. Борис Андреевич метнулся к ближайшему отделению Сбербанка. На счету кое-что осталось. Он снял почти всё. Половину сунул в потайной карманчик, размещённый в нижней части правой штанины, остальное распихал по другим карманам.

Аэропорт встретил толпами провожающих, встречающих и отъезжающих. Накануне трое суток стоял молочный туман, поэтому в зале ожидания царит предреволюционная обстановка. Разозленные до предела долгим ожиданием люди «взрывались» от малейшей мелочи. Протиснуться к кассам удалось не сразу. Сумки, баулы, пакеты, чемоданы и сидящие на них утомленные пассажиры образовали почти непреодолимое препятствие. Борис Андреевич несколько раз падал, то зацепившись за ручки сумки, то от неожиданно подставленной подножки. Извинялся. На него всё равно орали, поносили на чём свет стоит. Один здоровяк, заросший по самые брови волосами, в огромной песцовой шляпе и шубе схватил за грудки.

– Ты чё, козёл, ослеп? – заорал он Борису Андреевичу в лицо. Судя по перегару и окосевшим глазам, мужик использовал часы ожидания самолёта с пользой и оттянулся на всю катушку. Но напряжение полностью снять не смогло даже спиртное, требовалась разрядка.

– В кассу, – пискнул Борис Андреевич.

– Так я тебе помогу, – заявил мужик.

Борис Андреевич почувствовал, как ноги отрываются от земли. На полёт ушло не больше секунды. Грохот падения перекрыл даже невнятные, но громкие вопли диспетчера из репродуктора. В багаже, на который упал Борис Андреевич, хрустнуло. Кто-то схватил за шиворот. От удара в лицо Ущербнов завалился на спину. Хруст повторился. За ним последовал мат. Крепкие пальцы вцепились в воротник дубленки. В живот словно дубиной ударили. Борис Андреев скрючился, в глазах потемнело. Ему добавили сверху по шее, а затем коленом в нос. Темнота в глазах сменилась бордовостью.

– Менты, – сказал кто-то громко.

Его оставили в покое. Зрение постепенно вернулось. Он увидел рядом двух милиционеров. Один, сержант, маленький, плюгавенький, но с гонором. Второй, в чине ефрейтора, повыше, шире в плечах и с лицом больше похожим на наковальню.

– Документы, – потребовал сержант.

– Всё нормально, – сказал Борис Андреевич, утирая ручьём текущую из носа кровь.

– Гражданин, у тебя чё, с ушами проблемы? Я, кажется, ясно выразился, предъяви документы.

Борис Андреевич вытащил паспорт. Сержант выхватил документ из рук.

– Так-с, что тут у нас? Ага, Ущербнов Борис Андреевич. Надо же, – сказал он напарнику, – как фамилия соответствует владельцу. – Он спрятал паспорт в нагрудный карман. – Тебе придётся пройти с нами.

– Куда? – тупо спросил Борис Андреевич.

– Куда надо, – сказал ефрейтор.

– За что? – спросил Борис Андреевич.

– За драку в общественном месте, – пояснил сержант и повернулся к напарнику. – Ты видел, как он дрался?

Ефрейтор кивнул.

– Вот. А за это полагается пять суток ареста.

Он схватил Бориса Андреевича за рукав.

– Не пойду. – Воспротивился тот.

– Чё? – наигранно возмутился сержант. – Сопротивление сотрудникам правоохранительных органов? Посидишь ещё десять суток, а мы пока пробьём по базе, может ты в розыске.

Как Борис Андреевич не сопротивлялся, слуги закона оказались сильнее. Ему профессионально завернули руки за спину и поволокли из зала. Борис Андреевич клялся и божился, что ни при чём, что это его избили, что он законопослушный гражданин, но милиционеры только гадко хихикали, да дёргали руки вверх, отчего вскрикивал и шипел от боли. Это еще больше раззадоривало двух молодых ублюдков. Его завели в отделение милиции при аэропорте: маленькой комнатке со столом, стулом, лавкой и небольшой камерой. За столом над бумагами склонился молодой, прыщавый лейтенант, с неприятными серо-водянистыми глазами. Судя по выражению лица, чтение воспринимается как пытка. При виде товарищей и задержанного он нехорошо оживился.

– Что на этот раз?

– Драка в общественном месте и сопротивление при задержании, – сказал сержант.

– Товарищ лейтенант, я… – хотел сказать Борис Андреевич, но неожиданный удар в живот прервал обращение.

– Господин лейтенант, – поправил сержант.

Борис Андреевич пробормотал проклятие.

– Ух ты, – сказал лейтенант, – оскорбление сотрудников милиции при исполнении.

Второй удар в живот заставил Бориса Андреевича снова согнуться. Его бросили на пол как тряпку. Он попытался защититься, подтянул ноги. Но носок ботинка вонзился в спину около левой почки. Тело от боли выгнулось дугой, но новый страшный удар в солнечное сплетение заставил скрючиться снова. Боль на несколько минут словно отключила зрение и мозг, он полностью потерял контроль над телом. Дальше всё было как в бреду или сне. Слышался смех троицы, издевательские выражения. Кажется, на него плевали. Умелые пальцы обследовали одежду, вывернули карманы наизнанку.

– Хм, – ударил по ушам голос лейтенанта, – сегодня неплохой улов. Ладно, вытащите его из отделения, но так, чтобы никто не видел.

– Обижаешь, Серёга, не в первый раз, – ответил ефрейтор.

Последний удар отправил сознание Бориса Андреевича в темноту.

Очнулся от холода. Веки поднялись с трудом. Лежит на улице, в каком-то закоулке. Тело болит так, будто грузовик проехал.

– Паспорт, – мелькнула мысль.

Рука послушалась неохотно, малейшее движение отзывалось болью, эхом бившей, казалось, по всему телу. Воры в милицейской одежде отобрали лишь деньги. Пока искал паспорт, каждое прикосновение правой кисти к одежде отзывалось новым приступом боли. Борис Андреевич осмотрел конечность. Кожа на костяшках содрана до костей. Увиденное усилило боль, и Борис Андреевич заплакал навзрыд. Он проклинал родителей за то, что родили и заставили страдать, мир, за жестокое отношение и бога, оставившего с младенчества и никогда не приходившего на помощь. Он кричал, брызгал слюной, утирая рукавом дублёнки потоки, льющиеся из глаз и носа.

Осознание, что делать дальше резко прервало поток изрыгаемых проклятий.

– Вы за это ответите! – зло пообещал он. – Все! Все! Все!

Он вытащил из потайного кармана оставшиеся деньги и ринулся к аэропорту. В зал вошёл совершенно другой человек. Нагло протолкавшись к кассе, он бросил полусонной, занятой маникюром кассирше паспорт.

– На ближайший до Москвы.

– Билетов нет, – сказала кассир безразлично.

Борис Андреевич почувствовал нарастающую ярость.

– На меня забронировали один.

– Как фамилия. – Продолжала своё дело кассир.

– В паспорте указано.

– А чё, так трудно сказать? – спросила кассир.

– А чё, так трудно посмотреть? – рявкнул Борис Андреевич. – Слышь, коза, маникюром будешь заниматься дома. А сейчас раскрой шнифты(жарг. – глаза) пошире, да поработай граблями по клаве. Иначе если я на самолёт опоздаю, твоей милой заднице несдобровать.

– Да что вы себе… – хотела сказать кассир, но увидела избитое, перекошенное яростью лицо.

Она быстро раскрыла паспорт, пальчики запорхали над клавиатурой. Левая щека задёргалась. Она робко посмотрела на Бориса Андреевича.

– Да, действительно, на ваше имя есть билет. С вас десять тысяч рублей.

Борис Андреевич вытащил из скрытого кармана нужную сумму.

– На самолёт уже производится посадка. Счастливого пути.

Борис Андреевич выхватил из рук кассира паспорт с вложенным билетом. Никто из расталкиваемых пассажиров не посмел и вякнуть. Досмотр прошёл быстро. По траппу поднялся в числе последних. Соседка по месту попалась говорливая, бабка лет восьмидесяти. Она сразу начала болтовню о своих детях, внуках и правнуках, перемежая рассказ интереснейшими событиями сразу из трёх сериалов, недавно появившихся на Российском телевидение и с радостью принятых не только пожилой частью страны, но и остальными возрастными группами. Борис Андреевич не слушал. Всё естество клокотало от гнева. Ещё не знал как, но в том, что отомстит всему миру, не сомневался. Осталось выбрать наиболее болезненные способы. Фантазия рисовала одну картину за другой, от которой у нормального человека началась бы непрекращающаяся рвота, и он умер бы от голода, потому что даже смотреть на пищу не смог бы, но Бориса Андреевича это только распалило. Даже инквизиторы прошлого не в состоянии были представить столь изощренные пытки, показавшиеся Борису Андреевичу слишком мягкими и малоболезненными. Надо придумать что-нибудь подейственнее.

– Чего желаете? – пробился сквозь бушующий ураган кровавых грёз голос стюардессы.

Он бросил на девушку яростный взгляд. Она отшатнулась.

– Ничего не надо.

Девушка, белая как первый снег, покатила тележку дальше. В голосе, когда предлагала что-то другим пассажирам, слышалась дрожь.

– а Хуан-Мануэль и спрашивает Амаранту… – упивалась рассказом старушка.

Борис Андреевич перевёл на неё взгляд, но бабулька не видела горящих, направленных на неё углей.

– …мол, как же ты сына потеряла? А Амаранта, вся в слезах и отвечает…

– Заткнись, – грубо сказал Борис Андреевич.

Старушка в недоумении уставилась на него.

– Как вы разговариваете, молодой человек?

– Заткнись или я тебя удавлю, – сквозь зубы прошипел Борис Андреевич.

Бабулька обидчиво отвернулась, а Борис Андреевич снова нырнул в грёзы о будущей мести.

Незаметно пролетели полтора часа. Время приблизилось к полуночи. Из размышлений вывел голос командира экипажа, попросившего пристегнуть ремни. Борис Андреевич яростно выполнил команду. Появилось дикое желание убить не только обидчиков, но и всех членов экипажа, а с ними и пассажиров. Сдерживаться удавалось с трудом, особенно когда на траппе наступили на пятку, да ещё хорошенько обматерили за то, что едва переставляет копыта.

– Не сейчас, – прошептал одними губами Борис Андреевич, – позже.

Он лишь сильнее стиснул зубы и устремился к автобусу. Таможенники подозрительно посмотрели на человека, у которого даже небольшой сумки не оказалось, а рожа явно воровская и побит не зря. Народу в аэропорт понабилось больше чем в Мурманске, но из-за большего размера здания сидячих мест хватило всем. Хотя и тут не обошлось без ругани, недовольных криков и множества сумок, поставленных в проходе между рядами сидений. Борису Андреевичу не было никакого дела до этого. Прорвавшись к кассам, он потребовал билет. Кассир, женщина лет тридцати восьми, долго пялилась на распухшее за полтора часа полёта, с чёрными кругами вокруг глаз, лицо пассажира и пыталась найти хоть какие-то черты сходства с фотографией в паспорте.

– Живее! – рявкнул Борис Андреевич.

Кассир опасливо покосилась на него, но ничего не сказала. И на это раз билет оказался заказан на его имя. Кассир вложила его в паспорт и сонно пожелала счастливого пути. Борис Андреевич не удосужился ответить. До посадки было два часа. Ущербнов, не зная, чем заняться, заходил взад-вперёд по аэропорту. Каждая минута текла так долго, словно время решило поиздеваться над ним. Ущербнов почувствовал, что ещё немного и закипит. Очень захотелось найти виноватого, руки нервно задёргались. Пришлось засунуть поглубже в карманы. Пальцы правой наткнулись на жесткий край карточки, и Ущербнов вспомнил требование гостя. Взгляд пробежался по непонятным словам, попробовал прочитать. Сбился. Ещё раз. Результат оказался тем же.

– Язык сломать можно, – подумал Борис Андреевич. Оставшееся время он потратил, пытаясь хотя бы прочитать слова без запинки. Это не удавалось долго, что вызвало взрыв ярости. Если бы не время улетать, наверняка убил бы кого-нибудь.

В Саратов летел без соседей. Пассажиры уснули, к Борису Андреевичу сон не шёл, и он полностью погрузился в заучивание слов. Но мешали мысли о блюде, всегда подаваемом холодным. Очень хотелось, чтобы оно было горячим, раскаленным, обжигающим и сейчас.

Ровно в три ночи шасси самолёта коснулись земли. Заспанные пассажиры медленно покидали самолёт, и только один из них выглядел бодрым, резким в движениях и какими-то нервными. На него наверняка обратили бы внимание соответствующие службы аэропорта, если бы в это время не изволили почивать. Таможенный контроль Ущербнов прошёл без проблем. Люди в пагонах даже не обратили внимания на лицо и несколько испачканную одежду. Аэропорт поразил пустотой и неухоженностью. Распад Советского Союза подействовал на экономику страны в целом и на отдельные её регионы плачевно. Но если аэропорты Москвы, Питера и других крупных богатых городов позволяли внедрение каких-то новшеств, то аэропорты провинций, даже обеспеченных различными природными ресурсами, не могли себе нанять даже уборщиков. В результате больше походили на захламленные кладовки и гостиницы для бомжей, коих к тому времени появилось достаточно много. Обрывки газет, этикетки от мороженного и батончиков, обещающих райское наслаждение, замасленная бумага от беляшей и чебуреков, картонные коробки, густо посыпанные шелухой от семечек и окропленные плевками зелёного цвета, валяются чуть ли не по всей территории. Борис Андреевич, поглощенный мыслями о цели и повторяя заученные слова, беспорядка не заметил.

До приезда первого автобуса осталось всего три часа, но Борис Андреевич ждать не стал и решил доехать до места назначения на такси. Работник руля и монтировки, сонный, но наглый, запросил сумму, на которую можно целый год кататься на самолёте от Калининграда до Владивостока, пояснив, что Астаховка находится в другой области, а стало быть и тариф более высокий. В другой жизни Борис Андреевич не стал бы торговаться, а просто повернулся и ушёл. Но постоянные унижения и удары судьбы сделали его совсем другим человеком: целеустремлённым, решительным, хватким, готовым бороться за место под солнцем и заплатить за это любую цену. Торговался не меньше получаса и не столько потому, что денег не хватило бы даже отъёхать от Саратова, а потому что у водилы рожа больно наглая. Цену удалось уменьшить в три раза, но нужной суммы в наличие не было. Борис Андреевич, горящий от нетерпения, решился положиться на удачу. Водила хмыкнул, но про то, есть у пассажира такая сумма или нет, не спросил. Они быстро пересекли спящий город, по парому перебрались на другой конец Волги к Энгельсу. Дальний свет выхватывал из темноты огромные участки степи с длинными широкими лесопосадками. Навстречу побежали названия неизвестных городов, сёл и деревень: Приволжский, Приволжское, Воскресенка, Ровное… Борис Андреевич дёрнулся, когда свет фар озарил указатель очередного населенного пункта – Иловатка. Машина свернула на сельскую, разбитую тракторами, дорогу. Таксист поначалу лишь ворчал, а затем в полный голос начал ругаться и проклинать сначала дураков, так и не проложивших дорогу к деревне, а затем и пассажира, выбравшего столь удалённый от основной трассы населенный пункт. Борис Андреевич терпел, понимая, что сейчас главное не ответ засаленному и пропахшемуся бензином барану. Он ответит. Позже.

Промелькнул новый указатель, с облупленной краской и едва разборчивым названием – Астаховка. Машина нырнула носом в очередную яму, и водила ударил по тормозам.

– Дальше не повезу или плата возрастёт вдвое, – поставил условие он.

– Цена была оговорена, – сказал, сатанея, Борис Андреевич.

– И чё, – невозмутимо заметил таксист, – там оговорили, тут разговорили. Я же не знал, какая здесь дорога. Так чё, будешь платить или ножками дальше пойдёшь?

– Я заплачу, – медленно ответил пассажир, едва сдерживая себя от желания вцепиться водиле в глотку.

– Вот и ладушки. Только сначала гони половину суммы.

Борис Андреевич, не задумываясь, отдал всё, что было.

– Э, гуманоид, – недовольно сказал таксист, – ты кого хочешь надуть?

– Доедем до места, получишь остальное, – твердо сказал Борис Андреевич.

– Ну и жлобы нынче пошли, – включая зажигание и дергая за рычаг, сказал шофёр, – из-за червонца удавятся.

Машина тронулась с места. Таксист продолжал бурчать, понося весь свет в общем, и таких пассажиров в частности, и Борису Андреевичу стоило немалого труда сдерживать порыв души. Он сцепил пальцы с такой силой, что показалось, будто ладони под пресс попали.

– Не время, – уговаривал он себя. – Потерпи.

Водитель продолжал бурчать и шёпота пассажира не слышал. Наконец из темноты вынырнул первый дом. Деревенька оказалась захудалой, словно не успела оправится от недавно закончившейся долгой войны. Здания словно пробил радикулит, они скривились на бок, крыши, у тех домов, у которых остались, немного съехали, окна словно глаза, перекошенные горем, уставились на путешественника, отчего создалось впечатление, будто ещё немного и услышишь плач. Дворы заросли какой-то высокой травой, вроде полыни, высохшей и образовавшей неприглядный частокол. Заборы не падают только благодаря подпирающим кольям. Петли проржавели настолько, что калитки перекособочились. Столбы тоже подпёрты, как и заборы. Одинокая собака неуверенно подала голос, но родственная душа не отозвалась и она замолчала.

– Приехали, – сказал таксист.

– Нет, – заявил Борис Андреевич, – мне нужно к Чертову Логу.

Шофёр обернулся. В полумраке блеснули широко раскрытые от страха глаза.

– Рехнулся? Ты хоть знаешь, что это за место? Про него много дурных слухов ходит. Я не верил, пока вот так же в конце осени не произошёл один случай. Пастух с подпаском перегоняли стадо. Пастух решил прикорнуть на небольшой охапке сена. Подпасок вернулся, а он лежит на земле, как будто заснул, только мёртвый.

Водитель замолчал, будто всё сказал.

– И что произошло? – спросил Борис Андреевич.

– Что произошло? – заорал водитель так, будто пассажир находится на другом конце деревни. – Так сгорел почти дотла. Сначала грешили на самого пастуха, мол решил согреться, поджёг сено и брякнулся по пьянке в костёр. Да вот только заморочка вышла: сено оказалось не тронуто огнём. Так же целыми оказались фуфайка и сапоги. Нижнее бельё немного пострадало, но сильнее всего досталось позвоночнику и внутренним органам, а кожа лишь обуглилась и почернела. И подпасок даже крика не слышал. Ученые определили, что смерть наступила мгновенно в результате этого… как его… самовозгорания, о! Так что дальше не поеду.

– Тогда и денег не получишь, – твердо сказал Борис Андреевич.

Таксист немного погундел, пожаловался на тяжёлую жизнь, но пассажир упрямо отказался платить. Пришлось ехать. Деревенька закончилась так же внезапно, как и началась. Машина раскачивалась на ухабах, пришлось вцепиться в поручень. Благо, что осень выдалась сухой, а то наверняка дорогу размыло бы так, что не проехать и на танке.

– Всё, – упрямо заявил таксист, – дальше не поеду. Выходи.

Борис Андреевич хлопнул дверью машины, прошёл несколько шагов вперед.

– Э, а заплатить? – крикнул водитель.

– Вернусь и получишь втрое больше.

– Вернётся он, – буркнул водитель, – а если нет.

– Деньги в правом внутреннем кармане дублёнки. Сам возьмешь, если что. Куда идти?

Водитель немного поворчал, но алчность подавила страх.

– Видишь лесополосу? – сказал он. – Она как раз и ведёт к Логу.

Борис Андреевич всмотрелся в едва рассеиваемую начинающимся рассветом темноту. На горизонте видна тонкая полоска деревьев, занавесом отделяющая друг от друга поля. Идти пришлось минут двадцать. В темноте несколько раз спотыкался о колдобины, рытвины и лежащие на земле ветки. Но как не размахивал руками, всё равно пару раз упал. Проклиная мир и себя за то, что не догадался прихватить фонарь, поднимался и упрямо шёл дальше. Поверхность под ногами пошла вниз, в груди предупреждающе кольнуло.

– Быстро добрались.

Борис Андреевич вздрогнул от неожиданности, обернулся.

– Извините, что напугал, – сказал незнакомец. – Дорога, смотрю, была нелёгкой.

– Что дальше? – раздраженно спросил Борис Андреевич.

– Дальше… медальон, надеюсь, не потеряли?

Бориса Андреевича цапнул себя за грудь. Обдало холодом, будто окунулся в прорубь с головой. Кругляш исчез. Менты забрали не только деньги. В свете сумерек блеснули зубы незваного гостя, он улыбнулся. Бормоча про себя проклятия, Борис Андреевич зашарил по телу. Что-то ударило по ботинку. Ущербнов зашарил по земле. Пальцы наткнулись на гладкую поверхность. Наверное нитка оборвалась, благо хоть сейчас выпал.

– Наденьте под майку, – попросил незнакомец.

Борис Андреевич завязал верёвку и надел медальон. Грудь немного ожгло, по телу разнеслось приятное тепло.

– Вы на финишной прямой, – сказал незнакомец. – Осталось спуститься в овраг и произнести слова. Но если ошибётесь хотя бы на один звук, следующего дня не увидите.

Отступать не хотелось. Ущербнов повторил про себя фразу. Вроде всё помнит, но каждый шаг к цели словно лишал части уверенности, и на последний казалось, что не помнит толком ни одного слова. Послышался угрожающий шёпот. Так предупреждает о появлении далёкий пожар.

– Слова, – закричал незнакомец, – скорее!

Ущербнов выкрикнул тарабарщину. Показалось, что под ногами раскалилась сковородка. Борис Андреевич попытался сойти с места, но ноги не послушались. Огненная боль стремительно поднялась от пяток до пояса. Борис Андреевич взвыл. Невидимое пламя вцепилось раскаленными зубами во внутренности. Сердце забилось так часто и сильно, что пульсация ощутилась во всём теле. Омерзительно завоняло палёным. Боль достигла головы. Показалось, ещё немного и потеряет сознание. В глазах полыхнуло, раздался тихий женский крик, и всё закончилось. Только с миром что-то произошло. Он погрузился в разные оттенки фиолетового цвета и лишь на востоке – алый. Борис Андреевич посмотрел на руки и едва не вскрикнул от неожиданности. Они оказались разноцветными: гамма варьирует от оранжевого до синего. Осмотр тела дал такой же результат. Борис Андреевич посмотрел назад. На темно-фиолетовой, почти чёрной земле мерцают едва заметные бледно-синие следы. Он моргнул и мир вернул обычную цветность. Стоило захотеть видеть снова в других спектрах и необычная способность возвращалась.

– Как ощущения? – раздалось позади.

Борис Андреевич резко развернулся, но незнакомца не разглядел. Это удалось лишь, когда вернул обычное зрение.

– Что это со мной? – спросил Борис Андреевич.

– Теперь Вы можете по желанию менять качество зрения и видеть в инфракрасном или ультрафиолетовом диапазонах.

Борис Андреевич почувствовал сильное разочарование. Стоило тащится за тысячу километров, чтобы научится такой ерунде.

– Что это даёт?

– Во-первых, такое зрение позволит обнаружить любой посторонний даже очень хорошо скрытый одеждой предмет, – пояснил Помощник. – А во-вторых – это начало. – Он вытащил из кармана коробок спичек. Вспыхнул маленький огонёк. – Всмотритесь в пламя.

Борис Андреевич с неудовольствием выполнил просьбу. Поначалу пламя выглядело как пламя, но, спустя секунд пять, расслоилось на отдельные язычки, скручивающиеся, переплетающиеся друг с другом, образующие нечто похожее на ствол крохотного дерева. Затем форма изменилась, в огне наметились явные очертания женского тела в полупрозрачном платье. Девушка двигается словно в танце, тончайшая ткань крутится вокруг тела, вздымается, опадает, подчеркивая достоинства тонкой в поясе фигуры. Единственное, чего не хватает девушке до полной схожести с человеком – ног, которые от бедер резко сужаются и словно втягиваются в спичку. Послышался тонкий радостный смех.

– Замечательно, – громко сказал незнакомец.

Борис Андреевич дёрнулся от неожиданности, но прекрасное видение, как ожидал, не пропало.

– А теперь, возьмите её в руки.

Борис Андреевич коснулся пламени пальцем. Огонёк послушно перепрыгнул на кожу. Боли не почувствовал. Тогда Борис Андреевич заставил огонёк расширить границы. Пламя быстро расползлось по пальцам, захватило всю кисть и попыталось вгрызться в рукав дубленки, но он не позволил. Пальцы сжались в кулак, и огонек словно впитался кожей. Борис Андреевич захотел, чтобы он появился вновь, и пламя ярко запылало на ладони. В такое чудо не верилось.

– Вот и замечательно, – прервал любование незнакомец. – Возвращаётесь домой. Я не прощаюсь, ещё увидимся. Да и самое главное – не афишируйте свои умения. Это чревато.

Занятый любованием горящей кисти Борис Андреевич не заметил, как незнакомец исчез.

– О, Господи! – раздался знакомый голос. – Чур, меня, чур.

Таксист задёргался на краю оврага, осеняя себя крестным знамением, как старушка в церкви, пытающаяся отмолить грехи родственников до двадцатого колена. Борис Андреевич медленно пошёл к нему. Мужик попытался убежать, но поскользнулся на мокрой траве. Пока, дёргаясь как в припадке, пытался встать, Борис Андреевич быстро поднялся на край оврага. Свет от горящей руки выхватил из темноты перекошенное ужасом лицо таксиста. Борис Андреевич схватил его за горло, за мгновение до этого резко уменьшив силу огня в ладони. Таксист заверещал от боли как попавший в капкан заяц. Впервые в жизни Борис Андреевич испытал чувство абсолютной власти, и это оказалось очень приятно.

– Отвезешь меня обратно в Саратов, – приказал он.

Таксист истово закивал. Пока шли к машине, неоднократно оборачивался. В глазах ужас и покорность. Но Ущербнов ошибся насчёт абсолютной власти. Когда до машины оставалось метров пятьдесят, мужик неожиданно бросился бежать. Даже желая, Борис Андреевич не смог бы догнать. Таксист впрыгнул в машину. Зажигание сработало прекрасно. Но стоило машине завестись, как зрение Бориса Андреевича словно провалилось в темноту капота, и он увидел короткие всполохи огня. Машина рванула с места и тут же остановилась. Мотор заглох. Перемежая мат молитвами, таксист пытался завести машину. Зажигание вроде срабатывало, мотор взрёвывал и тут же глох. Борис Андреевич не позволил пламени взрывать пары бензина в двигателе. Таксист с ужасом смотрел, как маленький тщедушный человек с полыхающими оранжевым огнём глазами спокойно садится за заднее сиденье. Новая попытка бегства вызвала мучительную, ноги словно в кипяток сунули, боль. Таксист заорал во всё горло, но тихий голос сзади заставил закрыть рот.

– Ещё раз подобное повторится, и твой обгоревший труп даже по стоматологической карте не опознают. Понял?

Таксист закивал, и боль отпустила.

– В Саратов.

Машина завелась с первого раза.

Саратов медленно просыпался. Люди, запахиваясь в пальто, куртки, кто-то даже в шубы, от утреннего холода спешили на работу. Но большая часть горожан ещё не покинула квартир. Кое-где встречались дворники, сонно двигающие мётлами или собирающие мусор с газонов. Аэропорт встретил так же сонно и неприветливо, как встречает человека давно заброшенный дом. Слышится рёв турбин.

– Деньги гони, – сказал Борис Андреевич.

Таксист беспрекословно вытащил сумму, отданную ему Ущербновым.

– Все. И не вздумай надуть.

Таксист скривился, закряхтел и полез по карманам. Борис Андреевич видел, в каком из них спрятана основная часть. Естественно в этот карман таксист даже не заглянул.

– Больше нету, – сказал водила.

– Лжёшь! – взревел Борис Андреевич. Гнев ударил в голову красным потоком, даже в глазах потемнело. Зрение прояснилось быстро. Таксист оказался на месте. Голова запрокинута, на лице застыла гримаса ужаса и нестерпимой боли. Кожа утратила розовый цвет, глаза мертво уставились в потолок. Изо рта подымается дымок. Гадко воняет сгоревшей плотью. Борис Андреевич спокойно извлёк оставшиеся деньги из кармана таксиста и пошёл к аэропорту. Билет удалось приобрести без проблем. Порадовало еще и то, что у таксиста оказалось столько денег, что хватит на билет от Москвы до Мурманска и даже останется кое-что.

В животе громко заурчало. До отправления осталось два часа. Борис Андреевич слонялся по аэропорту, но от голода желудок словно накинулся на внутренности и с каждой минутой боль усиливается. Обострившееся обоняние улавливает любой запах пищи. Ущербнов как ищейка точно мог определить, чем недавно позавтракал тот или иной пассажир или что было завёрнуто в бумажку на полу. Голод терзал посильнее палача, и Борис Андреевич не выдержал. Всю жизнь питался в столовых, экономил каждую копейку, а тут вдруг самолюбие взыграло, и отправился в ресторан аэропорта, с дикими ценами на блюда. Ресторан – слишком громкое название для заведения, прежде бывшего кафе. Столы и стулья из пластика, кое-где словно погрызены. Занавески, некогда золотистые, а ныне зеленовато-серые стирали ещё в доперестроечную эпоху. Тюль по чистоте тоже недалеко ушёл, приобрел степной, жёлтоватый оттенок. Пол убирали, но не чаще раза в неделю. Кое-где видны небольшие куски грязи. Единственное, что блистает чистотой – это не к месту установленная барная стойка с зеркалами и богатым набором спиртных напитков. Под потолком висит небольшой блестящий шар. Люстры в стиле модерн – из скрюченных в виде спирали полос железа. Наверное с целью предотвращения воровства их скрепили цепями. На столе из утвари – солонка с окаменевшей, словно от вида окружающего интерьера, солью и салфетница без салфеток. Зевающая официантка, время приблизилось к половине восьмого, принесла меню. Большая часть блюд, как водилось в то время, оказалась не готова. Единственное, что мог заказать Борис Андреевич – это вчерашнюю курицу без гарнира. Официантка с удивлением смотрела, как пассажир уплетал неразогретое блюдо с таким аппетитом, будто не ел неделю. Борис Андреевич заказал еще порцию, а затем ещё. Лишь после этого голод отпустил. С сытостью пришла усталость и желание прикорнуть на сутки другие. Пришлось бороться с новым желанием. Но стоило присесть в зале ожидания, как веки опускались помимо воли. Он едва не пропустил рейс.

Опять повезло, соседнее кресло оказалось пустым, и место находилось у иллюминатора. Борис Андреевич с детства любил сидеть у окна, наслаждаясь бегущей навстречу дорогой. Взошло Солнце, по небу словно разлили бирюзу. Но Борису Андреевичу не до любования красот, организм решил взять своё, и сон победил волю. Снился порт. Он прохаживался по причалам, докам, заглядывал в ремонтные мастерские. И всё это снова принадлежит ему. Портовый ревун вскрикнул вдруг женским голосом, затем ещё и ещё. Словно грязные руки схватили Бориса Андреевича и грубо вытащили из сна. Кто-то навис над ним и даже имел наглость опереться о поручень, на котором лежит его рука. Вокруг стоит ор, большая часть пассажиров прильнула к иллюминаторам правого борта. Проводницы пытаются усадить пассажиров, но окрики и просьбы только усугубляют панику, потому что в голосах слышится страх, а не уверенность. Над ним навис какой-то мужик, вглядывающийся в небо. Борис Андреевич посмотрел в иллюминатор. От правого двигателя к хвосту самолёта тянется чёрный дымный след. Одинокие языки пламени пытаются пробиться наружу, ветер рвёт их на лоскуты, забивает обратно, но огонь словно поставил цель выбраться наружу. На смену уничтоженным языкам появляются новые. Липкий ужас заполнил душу Бориса Андреевича. Тело охватила дрожь, ватность и безволие. Опомнился от внутреннего насмешливого голоса, напомнившего о ночной поездке. Борис Андреевич сосредоточился. Огонь, словно проиграв битву с ветром, забился обратно в щели двигателя. Дыму тоже осталось властвовать недолго. По двигателю быстро поползла тонкая корка льда, и он обледенел. Борис Андреевич прекрасно понимал, что положение исправлено наполовину. Если полыхнёт и вторая турбина, падения не миновать. Неужели, когда только-только начало везти, всё закончиться? Впервые в жизни он взмолился. Повезло и самолёт, которому до Москвы осталось несколько десятков километров, дотянул до города. Высаживались пассажиры по аварийному. Самолёт окружило несколько машин скорой помощи, пожарных служб и милиции. Многие из пассажиров прямо на посадочной полосе падали на колени и целовали землю. Некоторые клялись, что больше никогда не полетят.

Борис Андреевич с содроганием подумал, что ему как раз предстоит новый полёт. Только сначала нужно приобрести билет. Он твердым шагом направился к кассам. Очевидно что-то изменилось в облике бывшего хозяина порта, теперь ему никто не наступал на ноги, не толкал и даже уступали дорогу. Может в этом виновато распухшее лицо, с большими, как у панды, чёрными пятнами вокруг глаз. А может во взгляде что-то изменилось. Хотя изменения коснулись не только взгляда, но и осанки, походки, жестов.

Билет приобрел без проблем. До отлета остался час, и он решил с пользой провести время. В ресторан зашёл как хозяин. Официант возник рядом, словно из-под земли.

– Чего желаете?

Борис Андреевич изучил меню.

– Оленину под чесночным соусом, креветки по-албански, устрицы и чёрную икру.

– Что пить будете?

– На Ваш вкус.

Официант понимающе кивнул и устремился выполнять поручение.

Борис Андреевич ел медленно, стараясь почувствовать вкус каждого блюда. Официант появился, как только закончил трапезу. Борис Андреевич заплатил кругленькую сумму за мини банкет и дал на чай последние деньги.

– Благодарствую, – довольно сказал официант.

Самолёт совершил посадку в Мурманске в половине первого дня. Октябрьский день порадовал прохладой, лёгким туманом и дневной суетой. Борис Андреевич миновал аэропорт и вышел к остановке. Подошёл автобус. Ущербнов уже протянул руку к поручню, но вспомнил, что денег на билет нет, а в салоне сидит кондуктор, так что далеко проехать не удастся. Можно, конечно, подождать другой, но где гарантия, что он будет без контроля. Решение проблемы выскочило из подсознания как поплавок из воды.

Борис Андреевич быстро отыскал отделение милиции аэропорта и решительно открыл дверь. Два знакомых мента как раз запустили лапы в карманы изрядно подвыпившего, хорошо одетого мужика. Тот попытался противиться, вяло шевеля руками, что-то бормоча и пуская слюни, но слуги правопорядка на это внимания не обращают, профессионально выполняя обыск. Лейтенант, наблюдающий за подельниками, вскочил со стула.

– Какого хрена?

– Верните деньги, – спокойно сказал Борис Андреевич.

Лейтенант присмотрелся.

– А, старый знакомый. Слышьте, парни, чувак просит вернуть деньги.

Подельники обернулись.

– Ты чё, мало получил в прошлый раз? – сказал сержант. – Ещё захотел?

– А может он жалобу на нас накатать пришёл, – предположил ефрейтор.

Оба переглянулись и заржали в полный голос. Но смех резко прервался. Лица покраснели на глазах. Сержант рванул на груди китель.

– Что-то мне нехоро… – начал он и завалился на бок. Вслед за ним на полу оказались ефрёйтор и лейтенант. Тела упавших задёргались, изо рта пошла обильная пена, кожу покрыла сильная испарина. Не прошло и минуты, как они затихли. Резкий скачок температуры с тридцати шести до сорока двух градусов свалил бы и быка. Борис Андреевич улыбнулся, приятная истома разлилась по телу. Осталось доделать начатое. Тело вдруг пронзила слабость, стены заходили ходуном, ноги подкосились. Сил довести дело до конца не хватило. Обыскать карманы слуг правопорядка удалось с трудом, пол постоянно норовил ударить по лицу, кидался как цепной пёс. Денег оказалось в два раза больше суммы, отобранной ментами у него. Часть он засунул в карманы находящемуся в отключке мужику. Тот никак не отреагировал на помощь.

Домой Борис Андреевич добрался на такси, чего не позволял себе даже будучи начальником порта. В квартире ничего не изменилось: такой же беспорядок, стол с остатками вчерашней трапезы и мылом. На крюке висит верёвка с петлёй. Борис Андреевич взглянул на неё. Мысль о самоубийстве показалась не просто нелепой, а невероятно глупой. Прямо в обуви забрался на стол и снял верёвку. Посмеиваясь, медленно начал развязывать узлы. Вспомнились причины, побудившие к самоубийству. В голове будто что-то взорвалось, он оскалился, взревел, снова испытывая унижение, и рванулся в прихожую.

– Не советую вам этого делать, – сказал, словно ожидающий его, гость.

– Почему? – спросил Борис Андреевич. Вспышка ярости была столь сильна, что едва не накинулся на благодетеля.

– Потому что не время, – спокойно ответил гость. – Я скажу, когда оно придёт. Потерпите.

Борис Андреевич зарычал, но противиться не стал. Лишь когда вернулся в комнату, вызверился на мебели и посуде. Из-за грохота прибежали соседи снизу, и Борису Андреевичу пришлось объясняться с ними, сдерживая желание превратить их в головешки. Незнакомец к тому времени исчез.

Один раз в четыре дня он посещал Бориса Андреевича, помогая научиться управлять полученной силой. Ущербнов, жажда мести которого не угасла, а наоборот разрослась, впитывал каждое услышанное слово, выполнял все требования, послушно следовал советам. Поначалу гость, разрешивший называть его Наставником, требовал, чтобы Борис Андреевич зажигал и тушил свечу. По несколько сотен раз в день. Не понимая смысл процедуры, по внутренним ощущениям мог бы поджечь весь город, Борис Андреевич, выполнял требования. Затем Наставник требовал «переключать» зрение с обычного на инфракрасное и ультрафиолетовое. Вскоре Ущербнов мог увидеть в темноте предмет, даже если его температура на одну миллионную отличалась от комнатной и управлять огнём на расстоянии в десять километров, чем и попытался воспользоваться. Огромная сила не давала покоя, требовала применения и он, сканируя город, определял место, где начинается или бушует пожар. Затем выезжал на место и без труда справиться с огнём. Приятно было смотреть на лица людей уцелевших после пожара. Только благодарность получали кто угодно: припоздавшие пожарники, Господь Бог, счастливый случай, но только не он. Обида и разочарование пустили в душу глубокие корни. И вот однажды произошёл случай повернувший спиной Бориса Андреевича к людям и их проблемам. Время приблизилось к середине февраля. Финансы почти полностью исчерпались, и Борис Андреевич направился в Сбербанка, чтобы восполнить нехватку материальных средств. Мурманск, где средняя температура января около минус восьми градусов и зимние оттепели обычное явление, подвергся резкому погружению в холод за счет прихода мощного антициклона с севера, поэтому окончание зимы выдалось очень холодным. Падение температуры было резким, сильно обледенели линии электропередач, дороги и строения. Как следствие – многочисленные обрывы проводов, аварии на дорогах и коммунальной сети. В домах, особенно старых, появились глубокие трещины, не выдерживала система отопления. Ремонтные службы работали в авральном режиме, но устранить проблемы даже спустя полмесяца не получилось. Не повезло так же и медикам. В поликлиники и больницы валом повалили пострадавшие от гололёда. Ссадины, переломы и сотрясение мозга при оскальзывании на льду стали обычным и частым явлением. Предупреждение граждан города о том, что не стоит без особой нужды покидать квартиры, дошло не до каждого. Среди умерших от переохлаждения на морозе были не только бомжи, но и обычные граждане, принявшие изрядную дозу спиртного и присевшие на лавочке отдохнуть. Появились пострадавшие, попавшие под сосульки, словно специально поджидавшие жертву и отрывавшиеся в тот момент, когда кто-то проходил под крышей дома. Был даже случай, об этом писали даже в газетах, когда внезапно оторвавшаяся сосулька убила ребёнка. Мать, державшая его за руку, в шоковом состоянии попала в больницу. Привести в чувство её не удавалось в течении трех с половиной недель. Врачи приложили много сил, и она пришла в себя, но лишь для того, чтобы свести счёты с жизнью. Врачи и на этот раз оказались на высоте, женщину спасли. Что с ней было дальше, в газетах не сообщалось.

Борис Андреевич, не боялся холода. Теперь он мог согреться, даже попав в Антарктиду нагишом, но привлекать внимания не хотелось, да и тратить драгоценную энергию тела тоже. Жгучий мороз впился в кожу лица, стоило Борису Андреевичу открыть дверь подъезда. Глаза слегка засаднили, ноздри смёрзлись, задышалось с трудом. Борис Андреевич хмыкнул, и неприятные ощущения исчезли. Нога опустилась на первую ступеньку крыльца и словно зажившая своей жизнью, рванула вперёд и вверх. Мягкое место со всей дури приложилось к крыльцу, Борис Андреевич позорно съехал по лестнице на заднице. Лёд тонким слоем покрыл крыльцо, ступеньки и дорогу. Дворник полностью соблюдал рекомендации метеорологов, в том числе и не посещение улицы без серьезной необходимости. Работа серьезной необходимостью не являлась, поэтому посыпать лёд песком некому. Ущербнову пришлось широко расставить ноги и идти, будто в штаны наложил. От злости в душе закипело, проклятия потекли из уст бурным потоком. Если бы попался дворник, убил бы. Но ему в этот день повезло вдвойне: и жив остался, и друзья вечером с тремя «пузырями» белой заглянули. Хватило даже утром «подлечиться», поэтому ни о какой работе и речи быть не могло.

Борис Андреевич с трудом добрался до остановки. Человек двенадцать, подпрыгивая и дёргаясь как фашисты зимой сорок первого под Москвой, судя по усиливающимся притоптываниям и прихлопываниям стоят не менее десяти минут. Мороз словно высасывает из тела тепло. Несчастные люди приподняли воротники, натянули капюшоны, прикрыли лицо ладонями, но лютый холод проникает всё глубже и глубже. Неприятное покалывание началось с рук и ног. У некоторых кожа щёк и пальцы потеряли чувствительность. В груди Бориса Андреевича что-то дрогнуло от жалости. Он встал посередине группы. В стороны пошли волны невидимого тепла. Невидимый купол накрыл остановку и стоящих около неё людей. Заметно потеплело. Люди перестали дрожать, словно в лихорадке и пританцовывать. Одна из девушек улыбнулась Борису Андреевичу, словно из благодарности. На душу словно бальзама капнули. Через десять минут подошёл автобус. Двери открылись перед Борисом Андреевичем. Мощный толчок в плечо развернул на сто восемьдесят градусов. Ноги скрутились, тело по инерции завалилось на спину. Он бы устоял, ухватившись за рукав одного из пассажиров, но тот резко отдёрнул руку, да ещё обматерил вдогонку. Ступеньки тупыми лезвиями вонзились в спину. От рези в позвоночнике едва удалось сдержать крик. Кто-то наступил на руку, зацепил концом ботинка подбородок и никто, никто не помог подняться. Борис Андреевич сполз по ступенькам, а затем, превозмогая боль в спине, на карачках забрался в автобус. Двери захлопнулись, колёса заскрипели по снегу. Унижение, боль и ярость смешались в чудовищный коктейль. Едва поднявшись, он дал себе слово больше никогда не помогать неблагодарным тварям. От злости даже двигатель заглох. Автобус двигался какое-то время по инерции, но затем остановился. Водитель сначала пытался включить зажигание. Бесполезно, движок молчал. Двери открылись.

– Всё, граждане, – сказал он, – приехали.

Никто не захотел покидать тёплый автобус, мало ли, может через минуту другую заведётся. Водитель прекратил все попытки, просто сидел на месте и о чём-то думал. Пассажиры возроптали, послышалась ругань сначала ни на кого конкретно не обращенная, потом все «стрелки» переключились на шофёра. Он оказался парнем крепким, опытным в общении с хамами, и перебранка быстро закончилась. Пассажиры потянулись к выходу. Борис Андреевич с каким-то маниакальным удовольствием смотрел, как они запахивают поплотнее шубы, поднимают воротники, морщатся от колючего нестерпимого холода. Он выждал, пока автобус опустеет, а люди растянутся по дороге к ближайшей остановке, и подошёл к шофёру.

– Чё надо? – спросил тот.

– Попробуйте ещё раз завести, – попросил Борис Андреевич.

– Пробовал уже, – зло бросил шофёр.

– Даю слово, что на этот раз получится.

Водила зыркнул глазами.

– Ну гляди, если не заведётся, во всей полноте ощутишь как приятно было жевать своими зубами, – пообещал он.

Показалось, что двигатель завёлся, как только пальцы коснулись ключа. Он с удивлением посмотрел на неприметного пассажира.

– Просто надо было немного подождать, – пояснил тот.

Автобус осторожно тронулся с места. Борис Андреевич занял место в центре салона. В прихваченном узором окне замелькали силуэты бредущих по обочине пассажиров: шофёр решил не собирать их по всей дороге. Неблагодарные твари получили по заслугам. Борис Андреевич почувствовал душевный подъём. Но на следующей остановке автобус заполнился новыми пассажирами, и настроение испортилось.

Сошёл около Сбербанка. Кассир, пожилая женщина лет шестидесяти, долго всматривалась в паспорт, сравнивая с оригиналом, и, наконец, соизволила выдать требуемую клиентом сумму. Борис Андреевич решил закрыть счёт.

Домой вернулся в расстроенных чувствах и обиженный на весь мир. Как нарочно вспомнились старые обиды, настроение упало ниже нуля. После этого он выбрал жизнь затворника. К тому же появились новые друзья, Наставник назвал их огненными элементалями, и надобность в общении с себе подобными отпала окончательно. Теперь Бориса Андреевича окружали удивительные собеседники. Они поведали тайны огня, о чём умолчал Наставник, и Борис Андреевич начал новые эксперименты. Через месяц удавалось, объединив тела элементалей, создать плазму. Удивительное образование, чем-то похожее на шаровую молнию, могло спалить весь дом, но Борис Андреевич не позволил тепловому излучению покинуть шар, в котором веселясь и хохоча носились призрачные тела. Когда пальцы погружались в шар, кожу словно касалась нежная шерсть и теплая вода одновременно. Борис Андреевич разделил шар на крохотные капли. Стоило отделиться от пальцев как они, тихо всхлипнув, гасли. Тогда Ущербнов использовал крохотные пылинки, летающие по воздуху, в качестве субстрата. Множество жёлтых мерцающих огоньков наполнили комнату. Возникло чувство чего-то сказочного. Так бывало в детстве перед Новым Годом. Ребёнок видит не так как взрослый. Иногда комната будто освещается маленькими огоньками. Душу переполняет восторг, счастье, чувство лёгкости и волшебности. В эту минуту забываешь обо всём. Хочется верить только в прекрасное, чудное, магическое. Борис Андреевич прошёл через замерший дождь. Прикосновение к каждой, капли легко проходили через одежду, отдавалось негой во всем теле. Такое испытывает человек умирающий в пустыне от жажды и жары во время неожиданно начавшегося дождя. Затем Борис Андреевич создал спираль из тончайших нитей огня, медленно трансформировавшуюся в паутину. Она раскинулась посреди комнаты от потолка до пола. Ущербнов ощутил себя творцом, от восторга хотелось прыгать и визжать. Но всё испортил Наставник, как обычно появившийся неожиданно и со спины.

– Браво, вы уже до плазмы дошли. Это хорошо.

Борис Андреевич отвлекся. Раздался тихий многоголосый крик, и огненная паутина с лёгким хлопком исчезла. Показалось, что со всех сторон повеяло холодом. Чувство волшебства исчезло, он снова оказался в жестоком мире прагматизма, подлости, эгоизма, рвачества, алчности и воровства. Не наброситься на гостя удалось с трудом.

– Чё надо? – спросил он грубо.

– Пора отправиться в новое путешествие, – спокойно ответил Наставник.

– Куда на этот раз?

– Почти туда же.

– Какого чёрта? – закричал на него Борис Андреевич. – Неужели нельзя было сделать два дела сразу?

– Не смей орать на меня, – тихо и с улыбкой сказал Наставник, но в голосе прозвучало столько холода и угрозы, что Борис Андреевич замолчал. – Если бы можно было посетить два места за один раз, то мы бы так и сделали. Я ясно излагаю?

Ущербнов кивнул.

– Сейчас четыре дня. Ваш маршрут Мурманск-Москва-Волгоград-Урюпинск. Конечным пунктом назначения, к которому должны прибыть ровно к десяти дня, является Синяя гора, местных спросите, они знают. Держите. – Он бросил карточку с золотым тиснением на стол. – Что делать – знаете. И ещё, постарайтесь не пользоваться способностями. С таксистом повезло, с ментами тоже, но так долго ваше везение продолжаться не может.

– А что мне теперь могут сделать? – сказал Борис Андреевич, тело скрыл огонь.

– Могут, – туманно ответил Наставник.

Борис Андреевич посмотрел на объятые пламенем руки, а когда поднял глаза, гость исчез. Лишь карточка на столе указала, что не привиделся. Он раздраженно сплюнул и стал собираться: натянул черные штаны в узкую полоску, серый пуловер и любимое чёрное пальто. Сунув ноги в ботинки, покинул квартиру.

Начало марта порадовало резким повышением температур до нулевой отметки. Во второй половине месяца днём было около плюс пяти и, иногда, выше. Началось таянье снега, по улицам зажурчали ручьи, на асфальте в ямах разлеглись лужи. Грязь и слякоть подействовали на людей раздражающе. В домах чувствовался сильный запах сырости. Из подвалов в квартиры потянулась вонь из прорванных труб канализации. Стараясь дышать ртом, Борис Андреевич выскочил на улицу. До остановки чистым дойти не удалось. Как не берёгся, но штаны сзади уделал так, будто машина окатила.

Автобуса долго не было. Из-за чего едва не опоздал на единственный рейс до Москвы. Остальные лишь утром следующего дня. Но словно кто-то сглазил: рейс несколько раз откладывали, и удалось вылететь только в полночь. Чёрная полоса на этом не закончилась. Через пятьдесят пять минут полёта на высоте семи тысяч метров отказала левая турбина. Топливо поступало, но что-то произошло с зажиганием. Только это и спасло. Борис Андреевич с холодком в душе попытался его завести. Получилось. Но, поработав немного, турбина снова замирала. Борис Андреевич снова заставил работать ретивый механизм, но ситуация повторилась через минут пять. Аэропорты близлежащих городов самолёты не принимали из-за сильного обледенения полосы, поэтому пилоты приняли решение вести самолёт до Москвы. Пришлось Борису Андреевичу поддерживать работу турбины до самой посадки. Никто из пассажиров о проблеме так и не узнал.

В Москве температура поднялась до трех градусов тепла, но пассажиры, разомлевшие от комфорта и теплоты, покидали самолёт неохотно. Борис Андреевич был единственным, у кого ноги не слушались, и от усталости даже удержать постоянно норовящие опуститься веки удавалось с трудом. Лишь теперь понял, что властью обладает большой, но как был смертным, подверженным несчастному случаю, так им и остался. Захотелось как можно быстрее попасть в Урюпинск. Но пришлось опять ждать. Ближайший рейс до Волгограда в четыре утра. Единственное, что радовало – пустота в зале ожидания. Благодаря устоявшейся погоде самолёты летают по расписанию, и у пассажиров нет необходимости ожидать рейс. Борис Андреевич, без проблем приобрёл билет и занял одно из кресел. Стало клонить в сон, и он бы заснул, если бы не вспыхнувший голод. Он усаживался то так, то эдак, вставал, ходил, но боль не ушла, через полтора часа перейдя в разряд нестерпимых. Ущербнов заметался по аэропорту, но кафе и ресторан оказались закрыты. Единственное, что осталось – автоматы с газированной водой. Он выпил пять стаканов, боль немного притупилась, но спустя минут двадцать вспыхнула с новой силой. Борис Андреевич вдруг поймал себя на мысли, что размышляет над тем, как незаметно прикончить какого-нибудь пассажира и поджарить за углом. Осознание чудовищности мысли даже уменьшило боль. Но скорее всего, Борис Андреевич совершил задуманное, если бы не объявили посадку на самолёт. Сонная стюардесса с удивлением наблюдала, как тщедушный пассажир поглощает одно блюдо за другим, да ещё заказывает всякую мелочёвку вроде орешков, пирожных и шоколадок. Никогда в жизни Борис Андреевич не съедал столько всего и, что удивительно, плохо не стало. Тело, получившее пищу, разомлело и потребовало отдыха. Борис Андреевич не стал с ним спорить. Сон был короток, но невероятно приятен. Проснулся оттого, что кто-то трясёт за плечо. Он с трудом разлепил веки.

– Пристегните ремень, пожалуйста, – попросила стюардесса.

Борис Андреевич вяло выполнил просьбу. Самолёт немного накренился вперёд. Лёгкая сила вдавила пассажиров в кресла, что говорило о том, что шасси коснулись взлетной полосы, и скорость самолёта быстро спала. Борис Андреевич посмотрел на часы. Шесть часов утра. Осталось всего четыре.

Погода не радовала: слякоть, промозглость и моросящий дождь. К Поволжью дошёл циклон со Средиземного моря и принёс потепление. Искать автовокзал времени не было и Ущербнову пришлось снова воспользоваться услугами таксиста. Шофёром оказался калмык, парень лет двадцати пяти, с хваткой крокодила. Они долго торговались, водила требовал оплатить три счётчика, что вызвало естественное негодование у Бориса Андреевича. Наконец обе стороны достигли консенсуса. Таксист поехал «огородами», поясняя, что в одном месте дорога ремонтируется, в другом с утра после аварии машины никак не растащат, а в третьем прокладывают кабель. Ущербнов «закипел»: его держат за идиота. В салоне запахло чем-то подгоревшим. Борис Андреевич обратил внимание на вонь, лишь когда заметил струйки дыма, выбивающиеся из рукавов свитера. Приступ гнева удалось подавить с трудом. Водила завёл бессмысленный разговор, задавая Ущербнову вопросы и отвечая на них, и раздражение опять усилилось. Ещё бы немного и Борис Андреевич не сдержался, благо подъехали к железнодорожному вокзалу. Ущербнов расплатился по договору, парень пожелал ему доброго пути. Борис Андреевич проворчал проклятие в ответ.

Железнодорожный вокзал не поразил ни обстановкой, ни размерами. Но удивила чистота и ухоженность помещений. По холлу витает аромат пирожков или чебуреков. Пассажиров в зале немного. Люди выглядят доброжелательными, в глазах нет озабоченности проблемами, которую неоднократно приходилось видеть у москвичей или мурманчан.

Кассирша, девушка лет двадцати пяти, встретила как родного. Улыбаясь как Мерлин Монро, поздоровалась и после того, как Борис Андреевич заплатил за билет, пожелала доброго пути. Ущербнова это разозлило ещё больше. Пока шёл к поезду несколько раз «удачно» толкнули в спину здоровенными баулами и наступили на ногу. Один раз даже извинились. Кипящий как чайник, Борис Андреевич занял одно из пустующих мест. Рядом приземлился здоровенный мужик с бутылкой пива в руках в тельнике и ватных штанах, заправленных в кирзовые сапоги. Рожа помятая, заросла щетиной по лоб, в глазах, водянисто-голубых, мутных полопались сосуды, отчего вид у него как у хорошо набравшегося быка. Движения неточные, дёрганные и пока пытался закинуть сумку на полку заехал Ущербнову сначала в висок, а затем по темени локтем.

– Извини, мужик, – сказал он и рухнул на лавку. Бутылка приподнялась, кадык задёргался, захлюпало. – Ох, хорошо, – сказал он, опустив бутылку. – Хочешь?

Ущербнов отрицательно мотнул головой. Мужик с удивлением на него посмотрел.

– На спортсмена вроде не похож. Больной что ли?

Борис Андреевич скрипнул зубами.

– Значит больной, – сочувственно сказал мужик. – Мне врачи тоже запретили, мол, сердце, нельзя, но я их перехитрил. Сказал, что пить не буду, а сам потихоньку, потихоньку. Вчера с братаном четверть самогона на двоих раздавили и ничего.

Борис Андреевич отвернулся к окну. Его всегда раздражала человеческая тупость и невежество. Всем известно, что курить вредно и всё равно курят. Причём те, кто втянулся, ощущают вред на своей шкуре, но не избавляются от опасной привычки. Это же сложно, надо напрягаться, крепиться, терпеть. И из желания не выглядеть «белыми воронами», выставлять напоказ безволие, ничтожность, слабохарактерность заставляют поступать других так же как и они под предлогами, ставящими человека без вредных привычек в положение парии, отверженных, неполноценных личностей. Особенно смешно, как многие из подобных моральных уродов разводят философию по поводу того, насколько было бы плохо, если бы не курили, не пили или не кололись. Чего стоит казуистическое утверждение: «Чем больше пьешь, тем сильнее дрожат руки. Чем сильнее дрожат руки, тем больше проливаешь. Чем больше проливаешь, тем меньше попадает в организм. Поэтому чем больше пьёшь, тем меньше выпиваешь». А уж как смешно, когда некоторые из подобных философов после операции на сердце и совета врачей, что, мол, пора, батенька, бросать енто дело и необходимости «встать на лыжи» упрямо заявляют, что всё равно будут продолжать и ничьё мнение этого не изменит. А «вставать на лыжи» – полнейший бред, вот ещё. К тому же физические нагрузки вредны. Вон в спорте сколько инвалидов. Очевидная тупость такого утверждения их не смущает. Мозги уже затронуты коростой разрушения и, если не в прямом смысле, то в переносном точно. Сам Борис Андреевич не курил и никогда не притрагивался к спиртным напиткам, если не считать момента тяжёлого периода в жизни, поскольку с детства не отличался крепостью здоровья, да и не видел в этом никакого удовольствия, поэтому и был изгоем в любом коллективе, исповедующем принцип: «Если человек не пьёт, то либо больной, либо падлюка, шпион, соглядатай, мразь и так далее». Список предположений прилагался большой, нелицеприятный, и общаться с таким человеком является дурным тоном.

– А может хлебнёшь? – оторвал от размышлений голос мужика. – Даже врачи говорят, что вино и пиво полезны для здоровья.

Борис Андреевич поморщился, будто в лицо плюнули. Как же просто идиоты извращают смысл любого, даже понятного ребёнку, выражения. Ведь сказано об употреблении вина в небольших дозах, курсами, с большими промежутками воздержания, а такой недоумок принимает это выражение как прямое указании к действию, согласно которому спирт полезен в малых дозах при неограниченном количестве.

– Ну не хошь, как хошь, – сказал мужик.

Забулькало. Вагон дёрнулся, перрон поплыл назад. Небольшой ручеёк пива потёк по ватнику.

– Ох, хорошо!

Мужик рыгнул. Перегар смешался с запахом пива и получился омерзительный коктейль. Организм Бориса Андреевича не мог выдержать такой мерзости, к горлу подступила тошнота. Он прикрыл нос ладонью и попытался дышать через рот. Глаза зашарили по вагону, но к тому времени все места оказались заняты. Борис Андреевич подумывал перейти в другой вагон, но наверняка и там не сядешь, а стоять не хочется, да и ноги побаливают. Мужик поначалу тоже пялился в окно, но вид проплывающей степи с пожухлой буровато-коричневой травой, мрачным свинцовым небом и убегающими за горизонт лесопосадками, вызвал зевоту. Веки опустились, раздалось сопение, перешедшее в храп. Мужик завалился на бок. От удара по голове у Бориса Андреевича в глазах потемнело. Мужик при это не проснулся. Ущербнов придал его телу вертикальное положение, но мужик словно нарочно снова завалился на него. Между неплотно сомкнутыми губами просочилась струйка тягучей желтоватой слюны. Несколько капель попало на рукав пальто Ущербнова. Он с омерзением утёр слюну о ватник мужика и снова приподнял его. Мужик заворочался и завалился на сидящую слева женщину. Та пихнула в бок. Глаза открылись. Мужик долго не мог понять, где находиться, озирался, что-то бормотал, плямкал губами, пускал пузыри, словно ребёнок, но сон снова сморил. Голова откинулась, пасть раскрылась во всю ширь. Даже металлический грохот колёс не смог заглушить вырывающиеся из глотки звуки. Гадкий запах усилился. Борис Андреевич попытался дышать через ворот пальто, но показалось, что оно пропиталось перегаром насквозь. Желание желудка избавиться от съеденного возросло. Перед станцией Самофаловка поезд резко затормозил. Мужик по инерции рванулся вперёд и едва не съехал с лавки. Голова оказалась перед коленями. Раздалось недовольное бормотание, переходящее во внятный мат. Мужик разогнулся, упёрся локтями в колени, голову положил на ладони и как упившийся роденовский мыслитель попытался уснуть. Не удалось. Как только поезд тронулся, левый локоть соскользнул с колена, и мужик опять завалился на женщину. Наверное ему показалось, что под головой подушка и могучие ладони похлопали женщину по ногам. Она недовольно взвизгнула и спихнула его голову с колен. Мужик хрюкнул, приподнялся. Мутные глаза осмотрели вагон. Он поцыкал. Не помогло. Ноготь вонзился между зубами, начались длительные раскопки с новым цыканьем и глубокомысленным осмотром пальца. Наконец удалось избавиться от помехи. Борис Андреевич сделал глупость и тоже посмотрел на объект обеспокоенности мужика. На ногте повисли несколько мясных волокон, покрытых желтовато-зеленоватой слюной. Мужик заметил его заинтересованность и поднёс палец поближе, чтобы лучше было видно. Отступившая тошнота с новой силой подступила к горлу. Желудок несколько раз судорожно дёрнулся, содержимое достигло глотки, во рту появился неприятный кисловатый привкус, в горле возникло жжение. Борис Андреевич отвернулся к окну, чтобы хоть как-то отвлечься от увиденного. Но мужик словно нарочно озвучивал процесс громко и с таким чувством, будто это доставляет огромное удовольствие. Он с шумом всосал с ногтя содержимое, а затем стал обсасывать палец, будто леденец на палочке. Борис Андреевич этого вынести больше не мог. Он кинулся в тамбур, где его несколько раз вывернуло. Желудок ещё несколько раз судорожно дёрнулся, но больше освобождаться не от чего. Несколько минут приходил в себя, опершись рукой о стену. Гнев с новой силой ударил по сознанию, разрушая нравственные барьеры, уничтожая остатки сострадания и человеколюбия.

– Быдло! – прошипел Ущербнов. – Ублюдки! Ненавижу!

Тупого мужика и всех кто ехал в поезде и мог случайно пострадать спасло лишь то, что Борис Андреевич вспомнил запрет, наложенный Наставником на использование полученной способности. Ущербнов перешёл в другой вагон. Как и думал, свободных мест не оказалось. Пришлось идти в следующий, в следующий, в следующий. Но чем дальше шёл, тем больше пассажиров встречалось. Колени заныли невыносимо. Боль подстегнула бушующую в груди бурю гнева. Даже руки задёргались в каком-то непереносимом желании удавить каждую сволочь, так вольготно рассевшуюся на лавке. Благо на следующей станции с сиденья, около которого остановился Ущербнов, поднялась девушка. Борис Андреевич рухнул на её место. Пальцы принялись растирать гудящие колени. Боль постепенно уменьшилась. За окном промелькнуло название станции – Панфилово. Сосед у окна, крепкий парень лет двадцати, то ли спящий, то ли делающий вид, что спит, вскочил и принялся спешно стягивать с полки здоровенный рюкзак. Если бы Борис Андреевич не уклонился, то сотрясения мозга не миновать. Рюкзак рухнул на левое плечо. Хрустнуло. Огненная боль ударила во все стороны, замутняя сознание и парализуя руку. Между плотно сомкнутыми губами просочился стон. Парень даже не удосужился извиниться, лишь безразлично посмотрел на сморщившегося соседа и пошёл к выходу, задевая наброшенным на плечо рюкзаком пассажиров.

Боль долго не отпускала, рука онемела. Шевелить пальцами удавалась с трудом. Через час чувствительность вернулась, но боль в плече угасла незначительно. Покидая вагон, получил два ощутимых удара от толкающихся, словно за ними кто-то гонится, сзади и рвущихся быстрее занять места спереди. Борис Андреевич приходил в себя минут десять, прислонившись к указателю с названием станции «Урюпинск». Ненависти, заполнившей до краёв, хватило бы не на одну тысячу человек. Она бурлила и клокотала в груди, требуя выхода, грозя сжечь изнутри, и он приоткрыл маленькую дверцу в душе. К тому времени поезд подобрался к горизонту. Ненависть рванула наружу тугим, раскаленным потоком. Пламя объяло последний вагон разом. Борис Андреевич к удивлению услышал крики, будто находится в вагоне. Каждый вопль отдавался в душе томным чувством глубокого удовлетворения. Вагон словно приблизился и Борис Андреевич увидел пассажиров, но в инфракрасном спектре, чувствовал каждое тело по испускаемому теплу. Такого раньше не было. Пассажиры орали как недорезанные, хотя в салон огонь ещё не проник. В панике несколько человек упали на пол, но никто не подал руку, не помог подняться. Люди превратились в стадо кретинов, стремящихся любой ценой избежать смерти. Упавших давили, топтали, четко слышались звуки ломаемых костей. Старушку затоптали насмерть, а маленькую тщедушную женщину сжали в тамбуре так, что сломали пять рёбер. Одно из них вонзилось в сердце. Смерть наступила мгновенно. Седовласого мужика угораздило упасть в переходе между вагонами. Десятки ног в крепкой обуви прошлись по ногам, спине, голове. Кто-то наступил на шею. Позвоночник не выдержал, хрустнул. Мужик вскрикнул и замер, а люди продолжали бежать по нему как по тряпичной кукле. Ущербнов испытал сладостную радость. Напряжение немного спало. Осмотрелся. Пейзаж не особенно изменился: холмы, побуревшая степь, лесопосадки, уходящие за горизонт и серые облака, давящие на психику, наводящие чувство безысходности и тоски. Рядом с платформой расположилось здание вокзала, каких много в периферийных городах. Большая часть пассажиров разошлась, остальные заняли место на небольшой площади, за которой находится небольшое, огороженное высоким, но с большими дырами забором, строение, похожее на завод или фабрику, со своей веткой железной дороги и складами. Недалеко справа расположились полузаброшенные строения колхоза и ферма.

Борис Андреевич морщась, каждый шаг отдается резкой пульсирующей болью, спустился по ступенькам с перрона к площади. Нога запнулась о выбоину, и он едва не упал, автоматически выставив руки. Удар ладоней о землю вызвал дикую боль в плече и темноту в глазах. Мрак рассеивался медленно. Сознание выхватило из окружающего мира приближающийся огонёк. Он не слышал, но чувствовал подъезжающий автобус, точнее всполохи огня в двигателе. Люди задвигались, услышав знакомые звуки. Не прошло и минуты, как на площадь вырулил испачканный, будто в грязи извалялся, ЛАЗ. Лобовое стекло украшено табличкой с надписью: «Успенка». Во время штурма завизжала придавленная бабка, обматерил всех и вся мужик со здоровенной корзиной, кому-то оторвали рукав, отдавили ноги. Борис Андреевич, морщась от боли в плече, зашёл в автобус последним. Естественно мест свободных не оказалось.

– Вам куда? – спросил шофёр, мужчина лет пятидесяти с широкая плешью и простоватым лицом, в засаленном коричневом свитере и таких же штанах.

– На Синюю Гору, – ответил Ущербнов.

Водитель удивленно на него посмотрел. В глазах проскользнула догадка.

– А-а, вы, наверное, учёный? – с уважением спросил он.

Борис Андреевич кивнул. Водитель передёрнул ручку передач, автобус рванул с места.

– К нам в прошлом году приезжала группа исследователей. «Космопоиск» кажется, называлась. Всякие замеры делали, что-то копали, даже с этими… как их… рамками ходили. Целую неделю колобродили. Я так и не понял, чего искали. Да, гора у нас знатная, всякая чертовщина на ней твориться: то скотина ни с того ни с сего отказывается на неё идти, то над вершиной всякая ерунда мерещится, то двигатели глохнут. Помню, в начале восьмидесятых вертолет пролетал над горой. Так тоже движок отказал. Пилоты погибли. Да-а. А почему вы один едите?

– Группа позже подъедет, – ответил Борис Андреевич. Болтовня водителя вызвала раздражение. – Ехать долго?

– Если всё будет хорошо, час, – ответил водитель.

– Что значит – хорошо?

– Да мало ли, – загадочно сказал шофёр.

Борис Андреевич прошёл в салон. За окном быстро пролетел Урюпинск, и они выехали в степь, словно буро-коричневым одеялом, наброшенным на холмистое тело земли. Автобус затрясся на грунтовке, виляя задом и проваливаясь в выпаханные рытвины. Пассажиры, даже те, кто сидели, вцепились в сиденья. Борис Андреевич пошире расставил ноги, но от ударов грудью и спиной о сиденья это не спасло. Водила словно нарочно не сбавлял ход.

– Твою мать, Петрович, – заорала дородная женщина, в длинном ситцевом платье, поверх которой наброшена чёрная пыльная куртка, – нельзя ли помедленнее? Я хоть и не беременная, но от такой тряски точно рожу.

– Если сброшу скорость, увязнем и пойдёшь пешком, – бросил через плечо водитель.

Женщина хотела что-то сказать, но автобус подпрыгнул, словно на батуте, и она прикусила язык. Больше желающих высказаться не было. Бориса Андреевича ни разу в жизни не укачивало, а тут словно в десятибалльный шторма попал. Хорошо, в желудке ничего не осталось, а то позора не миновать. Но от качки сильно закружилась и разболелась голова. Чтобы не видеть дергающуюся словно в припадке степь, с прыгающими как бешенный заяц лесопосадками, Ущербнов закрыл глаза. Немного отпустило. Пальцы соскользнули со спинки сиденья и пока открывал глаза, пытался сфокусировать зрение, потерял несколько драгоценных секунд и дважды сильно ударился грудью и спиной о спинки сидений. В плечо будто раскаленную кочергу сунули. Борису Андреевичу с трудом удалось сдержать крик. Сознание поплыло, автобус словно погрузился в сумрак, предметы и люди утратили чёткие очертания. Хорошо хоть проход узкий да народ вокруг, не дали упасть, иначе разлёгся бы на полу как лягушка на кувшинке.

Из темноты вырвал громкий крик.

– Он чё, заснул?

Ущербнова дёрнули за рукав, огненная боль стрельнула от плеча к шее.

– Вам плохо? – раздался участливый женский голос.

Борис Андреевич отрицательно мотнул головой, что вызвало новый приступ боли, но на этот раз она привела в чувства.

– Синяя Гора, – крикнул водитель. – Вам выходить. Или, может, дальше поедете?

Ущербнов снова мотнул головой. Грохнуло.

– Епишкин кот, чё это, гром что ли? – удивленно сказал водитель. – Странно, март ведь на дворе.

Ущербнов подошел к двери. Водитель посмотрела на него как на смертника.

– Послушайте, ученый, вам бы не следовало сейчас ходить на гору. Тут неоднократно во время грозы людей убивало. Местные это знают, поэтому обходят стороной, а вот приезжим иногда достаётся. Даже рядом с холмом в бурю находится опасно.

– Спасибо за предупреждение, – буркнул Ущербнов. – Со мной ничего не случиться.

– Ну глядите. Я через час буду здесь проезжать, так что могу доставить до станции обратно и прямо к поезду.

Борис Андреевич не ответил, двери открылись с диким скрипом. Повеяло свежестью и озоном. Взору открылся здоровенный холм, действительно больше напоминающий небольшую гору, с едва заметной грунтовой дорогой по левому боку. Почему холм назвали Синим – осталось загадкой, по цвету от расположенной вокруг местности ничем не отличается. Борис Андреевич постарался как можно осторожнее ступить на землю, но в плече всё равно кольнуло. Двери захлопнулись. Борис Андреевич не успел отойти и несколько здоровенных капель глины налипли на штанины. Грохоча и виляя задом в широких колеях, автобус устремился к конечному пункту назначения. Борис Андреевич начал длинный и болезненный, при каждом шаге в плече стреляет, подъём на вершину холма. Чтобы меньше саднило, пришлось засунуть руку в карман. Пальцы наткнулись на картонную карточку. Его ожгло. Слова даже прочитать толком не удосужился. Взглянул на часы. Девять сорок девять. Ничего, успеет. Слова оказались попроще, но фраза длиннее. Пока учился проговаривать без запинки, не сбавлял хода. С вершины открылся унылый вид на степь. Борис Андреевич несколько раз громко произнёс фразу.

Поначалу думал, что показалось, но… возникло быстро усиливающееся жужжание, будто под холмом находится огромный рой спящих пчёл и с каждой секундой просыпается всё больше. Борис Андреевич посмотрел под ноги, ожидая увидеть вылетающих из-под земли хозяев холма.

– Вовремя, – раздался знакомый голос.

Борис Андреевич повернулся. Снова захотелось удавить чему-то улыбающегося Наставника.

– Что значит – вовремя? – спросил Ущербнов.

– А то и значит. Извините, но придётся немного потерпеть.

В волосах Ущербнова затрещало, кожу закололо множество крохотных игл. Поначалу это было даже приятно, но иглы будто увеличились и впились в плоть глубже. По одежде заметалось множество голубых искр и разрядов. Мощная судорога заставила тело выгнуться по стойке смирно. Ущербнов потерял равновесие, но воспрепятствовать падению не смог, мышцы не послушались. Мягкость земли позволила избежать серьёзных травм, но от удара и боли степь расплылась мутным пятном. Грохот усилился как в сильную грозу, и каждый раз тело содрогалось от мощных судорог. Ноги, руки, голова выворачивались так, что мышцы трещали. Челюсть свернуло набок, скулы словно выдрали с корнем. Язык набух как дрожжевое тесто, препятствуя дыханию. Парализованные мышцы перестали закачивать воздух в лёгкие. Показалось, что в груди разгорается огонь, а потушить сил не хватит. Борис Андреевич взвыл как попавший в капкан волк.

– А что делать, иначе никак, – пробился сквозь шум в ушах голос Наставника.

Ущербнов скосил на него глаза. На лице странного человека или дьявола не отразилось ни сочувствия, ни переживания, лишь радость. Новая ярчайшая вспышка вызвала глухоту и полную слепоту.

О последующем помнилось смутно: нечеткие видения, расплывчатые очертания, люди словно привидения. Кажется его тащили, каблуки скребли землю, затаскивали в автобус. Кто-то что-то говорил, ругался.

– Куда ты поедешь? Тебе в больницу надо, – убежденно говорил кто-то.

Затем провал. Он кого-то отталкивал. Боль в плече, немного рассеявшая туман перед глазами. Вагон, наполовину заполненный людьми, контролёр, требующий билета. Вокзал. Снова автобус. Чернота. Что-то мерно гудит, навевает сон, но к горлу подступает тошнота. Девушка в униформе, катящая за собой тележку. Провал. Кассы. Снова мерное гудение. Тряска. Сиденья, качка, он пытается схватиться за поручень, но пальцы соскальзывают. Недовольный вопль пассажира, на которого упал. Грохот закрывающихся дверей.

Очнулся дома на диване. Ни одежды, ни обуви не снял. Голова шумит, подташнивает, кожа горит, чудовищно хочется пить. Он резко поднялся. Плечо тут же напомнило о себе острой болью. От виска к виску словно разряд проскочил. Комната покачнулась, накренилась. Он упал на диван.

– А ведь если буду подыхать, никто на помощь не придёт, – пронеслось в голове.

От жалости к себе едва не заплакал. Ладони прикрыли лицо. Пальцы ощутили влагу и жар. Кажется поднялась температура. Встать удалось с третьего раза. Пока ковылял до тумбочки, в которой лежат лекарства и градусник, комната не прекращала качаться, пришлось опереться о стену. Вернуться на диван удалось с трудом. На обоях остался длинный грязный след. Борис Андреевич, морщась от сильной боли в плече, снял пальто. Вся спина и правый бок в грязи. Он безразлично бросил пальто на диван, сел. По привычке решил засунуть градусник под левую подмышку, но движение рукой отозвалось такой болью, что едва не потерял сознание. Пришлось аккуратно засовывать термометр в правую. Как и ожидал температура оказалась повышенной: тридцать девять и девять. Пришлось принять аспирин. Но лекарство сняло лишь температуру, да и то незначительно, боль в плече усилилась. Морщась, Борис Андреевич снял пуловер и рубашку. Плечо вспухло, посинело и даже лёгкое прикосновение к коже вызывает нестерпимую боль. Чтобы лучше рассмотреть опухоль пришлось подойти к зеркалу. Из него глянул совершенно незнакомый человек, с болезненно горящими глазами, серым в красных пятнах лицом. Правая щека и висок в глине, ниже на шее бурые дорожки. Борис Андреевич всегда слыл аккуратистом, поэтому, даже находясь на грани сознания, принял душ. Вода, казалось, забрала часть боли. Выходя из ванной, поскользнулся и рефлекторно попытался опереться о стену. Показалось, что в плече взорвалась граната. Борис Андреевич вскрикнул, ударился головой о стену.

Очнулся на кровати. За окном день. Тело горит, будто в чан с кипящей водой кинули. В голове треск, шум, невнятные голоса, как в плохо работающем приёмнике. Борис Андреевич принял аспирин. Через час боль немного угасла, но невообразимый шум в голове не смолк ни на минуту. Пришлось вызвать скорую. Приехавший врач, мрачный, немногословный мужчина, внимательно осмотрел плечо.

– Похоже на перелом, – сказал он. – Пальцами больно двигать?

– Да.

– Одевайтесь, – сказал врач. – Валюша помоги.

Молодая медсестричка, милая девушка с длинными роскошными волосами цвета пшеницы, собранными в клубок, очень осторожно и умело помогла накинуть рубашку, свитер и дублёнку. От неё приятно пахло духами «Маркиза Де Асанти» и Борис Андреевич ощутил острую необходимость в женском внимании. Захотелось обнять девушку, ощутить изгибы её тела, почувствовать вкус поцелуя. Но девушка неожиданно отстранилась.

– Всё, – бархатным голосом сказала она, и Борис Андреевич понял, что одет.

Ущербнова уложили на носилки. Пока ехали, тайком бросал взгляды на сидящую рядом медсестричку. Душа кричала и рыдала от невозможности обнять прекрасного ангелочка в халате. Девушка через маленькое окошко перекидывалась с врачом короткими репликами, улыбалась, между пунцовыми губами поблескивали превосходные ровные зубки. Несколько раз девушка бросала взгляд на больного, и Ущербнов чувствовал прилив сил. Чудовищными усилиями воли удалось заставить себя не касаться лежащей рядом ладошки, с пальчиками достойными перстней лучших ювелиров мира. Машина вскоре остановилась. Как ни хотелось ехать дальше, но у больницы пришлось выйти. Девушка, поддерживая его словно старика, помогла добраться до отделения неотложной помощи, где передала врачам. Борис Андреевич глядел ей вслед и чувствовал, как быстро улетучивается запах духов.

Диагноз врача скорой помощи подтвердился частично. Боль вызывает широкая трещина в каком-то акромиальном конце ключицы. К этой радости добавилось растяжение мышц и вывих сустава. Сустав вернули на место, наложили гипс и отправили домой. В квартире его поджидал Наставник.

– Как вы себя чувствуете? – участливо спросил он, хотя ни в голосе, ни в глазах никакого сочувствия Ущербнов не заметил.

– Скверно для покойника и хреново для живого.

– Ну что же будем лечиться, – сказал Наставник и улыбнулся. – Попытайтесь посмотреть на мир иначе.

Борис Андреевич без оптимизма перешел на инфракрасное зрение. Квартира погрузилась в разные оттенки синего, красного и зелёного.

– Ну и что? – хотел спросить он, и вдруг картинка сменилась чернотой. Во тьме под ногами, сверху и по бокам замельтешили голубые искры, но с такой скоростью, что слились в несколько узких, но длинных огненно-голубых ручейков. Дошло не сразу, что это двигающиеся по проводам электрические потоки. Он посмотрел на ладонь, словно объятую слабым голубым свечением. Взгляд провалился в плоть, свечение сначала разбилось на полосы, затем на отдельные широкие потоки, на глазах распавшиеся на крохотные ручейки и отдельные искры. К ужасу и восхищению Ущербнов понял, что видит клетки. Каждая из них мигает как крохотный пульсар. Причём клетки мышц пульсируют несколько иначе, чем клетки костной ткани или кожи. Голубые искры-импульсы двигаются от одной клетки к другой и по нейронам устремляются в мозг. Он даже смог разглядеть синоптическую щель, через которую перепрыгивает электрический импульс. Разряд подскакивает к концу нейрона, выделяется медиатор, жидкость, заполняющая щель, по ней импульс перескакивает к другой нервной клетке и мчится дальше.

– Теперь подлатай себя, – прервал любование голос Наставника.

Прекрасная картинка сменилась опостылевшей квартирой. Борис Андреевич даже испугался, что потерял приобретенную способность, но стоило немного сдвинуть зрение в другую зону восприятия, и чудесная картина бурлящей в теле жизни возникла снова. Он взглянул на плечо. Трещина, которую сжал гипс, выглядит как тёмная щель. Клетки вокруг неё пульсируют так быстро, что пульсацию можно уловить едва-едва. Часть остеоцитов, судя по замедляющемуся пульсированию, ещё немного и погибнет. Движение импульсов по нервам от трещины и к ней можно сравнить с потоком горной реки во время весеннего половодья. Потоки крови, движущейся по капиллярам, приносят новые порции питательных веществ, эритроциты отдают прихваченные молекулы кислорода. Быстро пульсирующие остеоциты около трещины поглощают всё без остатка и дальше кровь несётся с отходами клеточной жизнедеятельности. Часть из них на глазах разделилась.

– Заставьте их делиться быстрее, – голос Наставника сотряс прекрасную картину мироздания в миниатюре. – Усильте энергетические потоки к трещине и от неё.

Бориса Андреевич попробовал. Голова слегка закружилась, участилось сердцебиение, кровь стремительнее побежала по сосудам, температура тела заметно повысилась. Но в результате скорость деления возросла в сотни раз. Щель заросла на глазах. Борис Андреевич осторожно пошевелил плечом. Боль ушла. Он вернул себе обычное зрение и с восторгом взглянул на Наставника.

– Нравиться? – спросил тот.

– Ага.

– Стоило ради этого немного помучаться?

– Стоило, – согласился с ним Ущербнов.

– Это начало, – пообещал гость и исчез.

Борис Андреевич почувствовал сильный голод. Холодильник оказался пуст. Он разломал гипс и кинулся в магазин, но денег хватило только на килограмм макарон, банку тушенки и буханку хлеба. В хлеб он впился зубами прямо в магазине. Пока дошёл домой, осталась обкусанная горбушка, но желудок, урчанием и покалыванием продолжал требовать новой порции пищи. Заткнулся он лишь после сковородки макарон по-флотски.

Спустя неделю Борис Андреевич научился видеть людей как совокупность электрических потоков-импульсов, а через месяц способности пополнились возможностью восполнять нехватку энергии, подключаясь к розетке. Первый контакт вызвал массу ощущений поначалу болезненных, но потом приятных. Ещё пол месяца спустя понял, как можно видеть электрических элементалей и заставлять делать то, что хочет. Мысль о том, как применить новую способность родилась случайно. Деньги имеют неприятное свойство заканчиваться, а устроится на работу, при возникшей массовой безработице, практически невозможно. Да не очень то и хочется. Тогда и пришла идея ограбить банк. Ближайший «Сантория», находится буквально в трех шагах от дома. Его хозяин некогда организовал тот самый банк, в который Ущербнов вложил часть капитала. Потом этот банк якобы обанкротился. Хозяин, на деньги вкладчиков купил себе небольшое поместье на Канарах и организовал «Санторию». Пришла пора платить по счетам. Дождавшись полуночи, Борис Андреевич неспешно приблизился к дверям банка и перво-наперво сжег камеру слежения над входом. В помещении горит приглушённый свет, из-за дверей, больше похожих на сейфовые, не раздается ни звука. Борис Андреевич внимательно всмотрелся в стены над ним. Провода, идущие к сигнализации, опутывают их по контуру. Борис Андреевич усмехнулся и мощным импульсом сжёг датчики. Затем приложил ладонь к замку, открывалась она обычным ключом, поэтому пришлось повозиться. Высокотемпературная плазма с лёгкостью расплавила механизм замка. Дверь открылась. Дорогу преградила другая, стеклянная. С ней возился поменьше. Прежде чем войти в банк посжигал все камеры. Холл встретил умиротворяющей тишиной и невероятной даже не чистотой, а вылизанностью. Охрана в количестве двух крепких, с квадратными рожами, парней, убежденная в прочности замков, изволила почивать. Они расположились в небольшой боковой комнате. Один улёгся на диван, а второй заснул прямо за столом с мониторами, положив голову на руки. Борис Андреевич сильнее активировал зоны головного мозга, ответственные за сон и резко уменьшил количество импульсов от ушных рецепторов к слуховой зоне и обратно. В результате около парней можно было стрелять из пушки и не разбудить.

Хоть Ущербнов и чувствовал себя хозяином положения, но небольшой мандраж ощущался. Дверь в помещение для кассиров тоже оказалась закрытой. Борис Андреевич прощупал пространство. Сигнализация подходит и сюда. Пришлось потратить долю секунды, чтобы сжечь датчики. Со злости перестарался, струйки дыма поползли из-за двери. Но раз уж начал… Он выжег замок, миновал помещение кассиров со стульями и небольшими столами с чудом техники под названием компьютеры, и углубился в тёмный коридор, идущий к хранилищу. Дверь, как и ожидал, оказалась толщиной сантиметров в сорок. Попытка уничтожить замок могла привести к её заклиниванию, а потом возись с ней до утра. Снова уничтожив датчики сигнализации, он вызвал несколько элементалей. Они быстро поняли, что требуется. Не прошло и нескольких минут, как раздался щелчок, и массивная дверь медленно отъехала в сторону. Ущербнов невольно выругался. Дорогу преградила новое препятствие – решётка. На неё ушло не больше секунды. А дальше… Такого количества денег не приходилось видеть ни разу в жизни даже по телевизору. Он не знал, что в этом банке находится общак нескольких группировок из Мурманска, Кандалакши, Мончегорска и Апатитов. И тут возникла заминка. С собой Борис Андреевич не взял ни сумки, ни пакета. Пришлось снять куртку и бросать деньги в неё. Половину взял в долларах, полагая, что рубль и дальше будет падать в цене, половину в рублях, на первое время. Крепко завязав рукава, он собирался выйти из хранилища, но жадность заставила остановиться и забить деньгами карманы и даже набросать пачки под рубашку. Сторонний наблюдатель, если бы таковой был, мог бы решить, что вор на сороковом месяце беременности, причём тяжёл слонёнком, не меньше.

Прежде чем выйти на улицу, долго осматривался, вслушивался, «прощупывал» пространство. Город не потревожили даже кошки, обычно орущие в мае как сумасшедшие. В душе проснулись тщеславие, мстительность и гордыня. Выхваченный из электрического потока элементаль замер. Ущербнов отдалялся от банка, сознанием удерживая порождение электрического огня, что очень непросто. Силы быстро таяли, и около подъезда своего дома отдал ему приказ. Вопль сирены разбудил даже жителей, находившихся на другом конце Мурманска. Борис Андреевич, посмеиваясь, вернулся в квартиру. Через пару минут послышались звуки подъезжающих автомобилей. Сирену банка отключили, на секунду установилась тишина, а затем её разорвали возмущенные крики и такой мат, что дворники и грузчики отдыхают. Орали минут сорок. Борис Андреевич хихикал как первоклассник, удачно подложивший учительнице кнопку и не пойманный при этом за руку. От внезапно нахлынувшего возбуждения сон не шёл, поэтому решил пройтись. Ночь поразила игрой звёзд, чувством защищенности и свободы. И вдруг, когда подходил к району предназначенных под снос домов, до слуха донесся стук каблучков. Из темноты в круг света под фонарём вошла девушка. Борис Андреевич задохнулся от вожделения, фигурка у незнакомки оказалась точёной, ножки стройные, походка от бедра, попка слегка задирает край короткой юбки. Облегающая куртка словно специально подчёркивает высоту грудей. При каждом шаге они упруго подпрыгивают. Волосы длинные, до середины спины. Профиль как у богини. Даже носик чуть-чуть задран кверху, как нравилось Борису Андреевичу. Вдруг так захотелось пригласить красавицу в ресторан, кабак, да куда угодно, лишь бы позволила побыть с собой. Но пришло осознание, что такая девушка с ним не пойдёт, да ещё посмеётся над чувствами. Чёрный гнев так мощно ударил по сознанию, что мир погрузился во мрак.

– Дрянь, – прорычал Ущербнов.

Он пошёл за ней следом, выбирая способ умерщвления. Девушка заметила преследование, каблучки чаще забили по асфальту. Пришлось догонять. Девушка закричала и перешла на бег. Преследование разогрело кровь, добавило адреналина. С какой же радостью он умертвил эту виляющую задом шлюховатую тварь. Чувство удовлетворения вызвало истому, он замер у тела, стараясь продлить экстаз. Но прекрасную ночь безнадёжно испортило появление Наставника. Ущербнов вернулся домой и застал там незваного гостя. Состоялся короткий и очень неприятный разговор. Наставник сказал, что если Борис Андреевич не будет выполнять его требования, то потеряет дар. Ущербнов очень испугался, потеря Силы была смерти подобна. Больше попыток применить дар он не делал. Денег, если учесть что Борис Андреевич отличался бережливостью, хватило бы на не один год, и он погрузился в изучение новых способностей. Первая полученная им плазма была нестабильна. Стоило отвлечься, и огненный шар исчезал. Теперь он смог создавать шаровые молнии – сгустки электрической энергии в магнитном поле, образующие структуру, наподобие кочана капусты. Они оказались не только стабильны, но обладали свойствами проникать через любые преграды. Борис Андреевич продолжал эксперименты и довёл существование их жизни сначала до нескольких часов, а затем до суток. Вскоре это надоело, и он попробовал, по совету Наставника, эксперименты с телом. Ускорение обмена веществ позволило заживлять любые раны, переломы, двигаться с гораздо большей скоростью, чем обычный человек. Поначалу на восстановление сил уходило слишком много времени, но словно открылось второе дыхание и на восполнение сил с каждым разом требовалось всё меньше затрат. Теперь догнать автобус или поезд не составляло труда, как и пробежка в несколько десятков километров. В одну из ночей из любопытства сбегал до Оленегорска, что находится в сотне километров от Мурманска, и обратно. Бег был столь стремителен, что ни один водитель не смог разглядеть. После этого Борис Андреевич с новым жаром познания кинулся на открытие новых способностей. Удалось уплотнить костную ткань, мышцы сделать более прочными, выдерживающими огромные нагрузки, понизить проницаемость кожи, но биологические возможности имели предел. Управление телом на уровне изменения обмена веществ давало не так уж и много. Да, теперь он мог пробежать от Мурманска до Петрозаводска и обратно, с лёгкостью выдержать удар ломом по голове и не почесаться, получить несколько пулевых ранений в сердце, голову и при этом остаться живым, мог даже отрастить утерянную конечность или орган, но всё равно оставался смертным и уязвимым. Наставник подбросил одну идею и Борис Андреевич яростно бросился её воплощать. Он попытался создать энергетическую защиту вокруг себя. Получалось нечто по структуре напоминающее шаровую молнию. Первые опыты были неудачными, оболочка не хотела стабилизироваться, искривлялась, рвалась на отдельные лоскуты, плевалась фонтанами искр и, если бы не способность подчинять огонь, квартира сгорела бы дотла. Да и телу очень тяжело выдержать воздействие высокоэнергетического поля. Клетки организма, сбитые с толку импульсами оболочки, приходили в диссонанс, работа органов разлаживалась, что вызывало сильнейшую боль, вплоть до потери сознания. К тому же из-за высокой температуры оболочки, необходимо не только сдерживать рвущееся наружу потоки раскаленного воздуха, но и внутрь, что могло перевести тело в парообразное состояние. Борису Андреевичу с трудом удалось одновременно следить за оболочкой и работой тела. Зато результат превзошел все ожидания. Любой объект, пытающийся преодолеть защиту, разваливался на атомы. От прилива возбуждения не смог сдержать радостный возглас. Но эксперименты пришлось прервать в одно из посещений Наставника. Борис Андреевич, вернувшись под утро после очередной прогулки, застал дома гостя, не посещавшего его более месяца. Наставник смотрел на него бесстрастно, даже с каким-то пренебрежением. Настроение при виде гостя испортилось.

– Наигрались? – спросил он. – Пора и делом заняться. Теперь вы готовы.

– К чему? – спросил Борис Андреевич.

– Завтра к утру вам нужно будет добраться до Семипалатинска. Это последнее место, которое придётся посетить.

– Не полигон ли является конечным пунктом назначения?

– А что вас удивляет? – спросил Наставник.

– На нём испытывали ядерное оружие.

– И что?

– Ничего, – буркнул Борис Андреевич, повернулся к столу и гост выпали из поля зрения. – Разве вы не знаете, чем опасна радиация?

Никто не ответил. Он развернулся. Наставник исчез. На столе осталась карточка с золотым тиснением и новой тарабарщиной. Ущербнов прошипел проклятие: привычка гостя появляться и исчезать, причём очень не вовремя, раздражала всё сильнее.

Поначалу Борис Андреевич хотел провести день дома, и вечером отправляться в путешествие, но, поразмыслив, понял, что чем раньше отправится, тем лучше. Но сначала завтрак. Если бы не необходимость организма в строительном материале для новых клеток, он бы и есть, скорее всего, перестал, а энергию можно черпать из любого теплового излучения или розетки. Да и отказывать себе в чём-то вкусном не хотел. Борис Андреевич принял душ. Горячую воду отключили в связи с разрывом водопровода, но это обстоятельство не могло испортить удовольствие. Вода словно унесла часть раздражения, настроение улучшилось. Завтрак состоял из трёх сваренных «в мешочке» яиц, на которые Борис Андреевич осторожно накладывал ложечкой майонез, пары бутербродов с маслом и чёрной икрой, чудом доставшейся после того, как отстоял огромную очередь в магазине и чашки душистого кофе. Чувство насыщения вызвало цепную реакцию в организме, результатом которой стало зевание, глаза решительно закрылись, возникло непреодолимое желание прикорнуть на часок другой. Борис Андреевич пресёк поползновения организма ко сну. Усиление электрических импульсов в нескольких отделах головного мозга вызвало прилив сил, и усталость как рукой сняло. Собирать нечего. Борис Андреевич надел недавно купленный летний тёмно-зеленый костюм. Деньги рассовал по карманам и по привычке окинул квартиру хозяйским взором.

– Прибраться бы не мешает, – подумал он и вышел в прихожую. Быстро натянул коричневые туфли. Замок щелчком заявил о том, что дверь закрылась. Ущербнов стремительно бросился вниз по лестнице.

В аэропорту царит привычная обстановка: шум, давка, суета. Пора летних отпусков, июль в полном разгаре, вступила в апогей. Множество людей возвращается из отпуска, не меньшее количество покидает город. А ещё в залах расположились встречающие и провожающие. Протолкаться сквозь толпу к кассам удалось с трудом. Ожидать того, что удастся купить билет до Москвы, по меньшей мере, глупо, но Борис Андреевич попытал счастья. Кассир, молоденькая девчушка лет девятнадцати, с осветлёнными волосами и неумело накрашенной мордашкой, сообщила, что билетов нет. Он хотел отойти от кассы, но, толкнув в плечо, один из пассажиров сдал билет до Москвы. Несколько желающих кинулись к окошку, но Борис Андреевич оказался первым. Полёт прошёл без осложнений и неприятностей. Соседи по креслу, на их же счастье, достались молчаливые и никто не мешал целых полтора часа зубрить тарабарщину с карточки. На этом везение закончилось. Ближайший рейс до Павлодара, в Семипалатинск рейсы отменили давно, через два дня. Пришлось вспомнить школьный курс географии, потому как никто, кассиры знали лишь цены на билеты до того или иного города, не смог помочь Ущербнову в определении наиболее близко расположенного к Семипалатинску города России, в котором есть аэропорт. Память не подвела, учитель географии у них был пожилой мужчина, знавший предмет настолько хорошо, что приходилось удивляться, как можно так много помнить. Поэтому и ученики старались тянулись за ним, показывая чудеса знания науки на олимпиадах и различных школьных играх. Борис Андреевич был одним из лучших знатоков, но время берёт своё, и часть знаний затерялась где-то глубоко в памяти. Вспомнить сразу города не удалось. Он принялся ходить по залу, натыкаясь на людей и разложенный багаж. В памяти всплыло название Омска и Барнаула. Билетов до Омска не оказалось, а ближайший рейс до Барнаула отправляется через час и десять минут. Но радость омрачилась известием, что билеты раскуплены. Борис Андреевич в раздумье отошёл от кассы.

– Слышь, – раздалось над ухом, – тебе что ли, нужен билет до Барнаула?

Ущербнов оглянулся. Слева утёсом возвышается крепкий парень лет двадцати трёх. Лицо гладко выбрито, волосы коротко острижены, скулы как у коня. Глаза, зеленовато-мутноватые словно с перепоя, выдают нагловатую натуру. Судя по фигуре из спортзала не выползал года два-три. Из одежды на нем синяя футболка, чёрная спортивная куртка и штаны. На ногах красуются бордовые кроссовки фирмы «Адидас». На перекупщика не похож, а вот на кидалу ещё как. Такие же уроды выкинули его из офиса. Любопытство тронул душу Бориса Андреевича.

– Ну я, – сказал Ущербнов.

– У меня есть билет, я сдам и на тебя его переоформят. Только заплатить придётся в три раза дороже, – сказал парень.

– Идёт, – согласился Борис Андреевич.

– Тогда отойдём.

– Куда? Зачем?

– Я же не с собой его таскаю, да и менты могут загрести за спекуляцию. Им только повод дай, а уж они расстараются по полной.

Положение становилось интересным. Борис Андреевич пожал плечами, мол, ему всё равно и пошёл за парнем. Продавец вышел из здания, миновал площадь, где останавливаются и разворачиваются автобусы, обернулся. Палец ткнулся в несколько рядов припаркованных автомобилей на стоянке у небольшого леска.

– Ща вон до той стоянки дойдём. И рассчитаемся.

Борис Андреевич снова безразлично пожал плечами. Парень улыбнулся, глаза сощурились, как у кота рядом с кувшином сметаны, видящего, что хозяева уходят. Около одного из автомобилей о чем-то затеяли беседу трое таких же как он парней. Продавец пошёл к ним. Троица отреагировала так, будто репетировала встречу не один раз. Не успел Борис Андреевич и глазом моргнуть как один из них встал за спиной, двое по бокам, а продавец открыл заднюю дверцу машины. Рожа парня просто светилась от счастья.

– Прошу.

В спину подтолкнули. Борис Андреевич залез в машину, положение становится всё интересней и интересней. Его сжали с двух сторон заскочившие братки. Продавец сел на переднее сиденье.

– Ну чё, дадя, гони бабки на бочку, – сказал он.

– С чего вдруг? – спокойно сказал Ущербнов.

Щелкнуло. Нож ткнулся в правый бок.

– С того, – сказал сосед справа, – что нам осень кусать хосеся.

– А не боитесь, что в милицию пойду?

Парни заржали в полный голос, в смехе проскользнуло превосходство и чувство полной безнаказанности.

– Они в доле, – сказал продавец. – Так что можешь жаловаться хоть в милицию, хоть в думу, хоть самому Бене.

– А если ментов не боишься, зачем сюда вёл? – прикинулся дуриком Ущербнов.

– Ну ты и лошара, – сказал продавец. – Зачем лишний раз светиться? Если бы ты не согласился идти, я бы билет продал и всё. Барыш небольшой, но тоже деньги. А так ты попал сюда и мы вытрясем из тебя всё до копейки.

– Опасный у вас бизнес, ребята, – сочувственно сказал Ущербнов, ярость стремительной лавиной огня устремилась в мышцы. Если бы парни были повнимательнее они бы заметили как уши Бориса Андреевича охватило едва заметное пламя.

– Ты чё нам мозги компостируешь, дядя, – сказал тот, что справа. – Гони бабло или щас в бочине новый рот проковыряю.

– Вряд ли, – сказал Ущербнов.

Парень заорал во всё горло, пальцы вцепились в пах. Нож упал на сиденье.

– Чего это с… – спросил продавец и повторил движение подельника. Ещё двое отрепетировано скрючились.

– Гони билет, пока яйца не сварились, – сказал Борис Андреевич.

Кидала поспешно выудил билет из внутреннего нагрудного кармана. Ущербнов удостоверился в подлинности. Осталась маленькая заморочка – переоформить на себя.

– Дай выйти, – сказал Борис Андреевич сидящему слева.

Тот выполз и в позе эмбриона разлегся на асфальте. Борис Андреевич покинул салон, но чувство власти негой разлилось по телу и прерывать его не хотелось. Ущербнов застыл, смакуя ощущение всеми клетками организма. Чувство угасло. Он развернулся и посмотрел в салон.

– Теперь можете говорить, что вы круче варёных яиц, – сказал он, и парни заорали во всё горло. – Пока, будущие хорошие танцоры.

Кидалы не сказали ни слова, лишь тихонько взвыли. Борис Андреевич вернулся в аэропорт. Переоформление билета много времени не потребовало и через сорок минут шасси оторвались от взлётно-посадочной полосы.

Впервые в жизни повезло: соседкой оказалась удивительно красивая женщина лет тридцати, с внешностью достойной кисти Валеджо. Пышные груди оттопыривают блузку настолько, что пуговицы едва выдерживают натиск разъезжающейся ткани. В щелях видна небольшие участки кожи, слегка прихваченной загаром. Юбка не столько скрывает, сколько обнажает длинные без изъяна ножки. К тому же справа, как раз с той стороны, с которой сидел Ущербнов, на ней разрез, чуть ли не до пояса. Чувственные, в меру полные губы не нуждаются в помаде, их естественной пунцовости может позавидовать любая кинодива. Волосы, цвета воронова крыла, словно подобранные умелой рукой мастера один к одному, убраны в высокую прическу. Лобик скрывает чёлка, ниспадающая чуть ниже бровей. В глазах, цвета майского неба, проглядывает скука и лёгкая грусть. Носик тонкий точёный, как у греческой скульптуры. Ладошки узкие, детские с тонкими перстами. Борис Андреевич почувствовал нарастающее возбуждение, нахлынуло невыполнимое желание.

– Почему, собственно, невыполнимое?

Он украдкой взглянул на девушку, мир словно рухнул в темноту и тело прекрасной незнакомки предстало в виде многочисленных электрических импульсов. Сначала Борис Андреевич слегка приподнял температуру в салоне, а затем, активировав в мозгу девушки определенные области, заставил расстегнуть пуговки на блузке. Девушка приняла мысли как свои. Блузка распахнулась до пояса. Борис Андреевич взглянул на неё обычным зрением. Виду открылись две превосходные полусферы, немного прикрытые бюстгальтером. Он едва не завыл от усилившегося желания. Но тут как обухом по голове – вспомнились слова Наставника. И не при всех же этим заниматься, даже если погрузить пассажиров со стюардессами в сон. Интим – дело интимное. Желание толкало на необдуманный поступок. Скрипя зубами, Борис Андреевич повернулся к иллюминатору. Голова, словно живущая своей жизнью, повернулась к незнакомке, глаза уставились на груди. В ярости Ущербнов впитал в себя часть тепла в салоне. Похолодало. Девушка застегнула блузку и даже набросила одеяло на ноги. Но перед мысленным взором Бориса Андреевича, словно издеваясь, возникли две удивительные полусферы. Тогда он закрыл глаза. Образ девушки в темноте предстал вообще без ничего. Борис Андреевич сжал глаза до боли, белые мельтешащие пятна на время скрыли возбуждающую картину, но стоило веки расслабить, как видение возникало вновь, да ещё в движении. Борис Андреевич щипал себя, кусал губы, даже пару раз ударился головой о иллюминатор. Не помогло.

– Вам плохо? – раздался слева бархатный с лёгкой хрипотцой голосок.

Борис Андреевич автоматически повернулся. Лицо прекрасной незнакомки оказалось очень близко. Губки слегка разошлись, белый перламутр зубов заиграл отраженным светом. Стон и желание обнять проявление природы во всём великолепии удалось подавить с трудом.

– Нет, со мной всё нормально, – медленно сказал Ущербнов и отвернулся к иллюминатору.

Девушка хмыкнула. Перед глазами Бориса Андреевича возникла картинка: она морщит носик, левый уголок губ слегка приподнимается, а в глазах появляется лёгкое непонимание, словно набегают тучки на бесконечную синеву неба. Борис Андреевич ещё раз ударился головой о иллюминатор. Не помогло, пришлось пойти на отчаянный шаг. Чтобы боль могла отвлечь она должна быть очень сильной. Лупить себя или биться головой об пол значило привлечь внимание, чего делать никак нельзя. Тогда он изменил порог чувствительности болевых рецепторов, и вскоре даже просто сидеть стало больно, любое прикосновение к коже вызывало чудовищную муку. Только это и помогло справиться с нахлынувшим возбуждением. С самолёта сходил как с Голгофы. Девушку не выпускал из поля зрения до тех пор, пока не села в машину к высокому, атлетически сложенному мужчине. Острое чувство зависти, жалости к самому себе нахлынули мощно. Рыдание рванулось наружу, глаза наполнились влагой.

– Ну почему таким всё, а мне ничего? – горько прошептал Ущербнов. –Почему?

Жалость резко сменилась злостью.

– Ничего, – подумал Борис Андреевич. – И я скоро буду в шоколаде. Дай-то срок.

Он стремительно направился к кассам. К сожалению оказалось, что до Семипалатинска самолётом не добраться, разве что военным.

– А на такие рейсы мы билетов не продаём, – пошутила кассир, женщина лет шестидесяти, сухонькая, с огромным носом и удивительным местным говорком. – Попробуйте на поезде.

Борис Андреевич метнулся к автобусной остановке, даже не поблагодарив за совет. Автобус как назло уже ушёл, а ждать следующего не хотелось. Стоянка такси оказалась пустой, пришлось воспользоваться услугами частника. Естественно водила, поджарый парень лет двадцати пяти с маслянистым взглядом и мощным подбородком, цену загнул заоблачную. Борис Андреевич согласился не раздумывая. Частник мысленно потёр руки.

– Тогда садись, папаша, – сказал он.

Последнее слово заставило поморщится и ещё больше разозлило. Если бы не запрет, парень умирал бы в корчах.

Барнаул поразил размахом строений, особенно производственных. Водила, словно отрабатывая немалый гонорар, взял на себя функцию гида. В ярких красках рассказал о наиболее крупных предприятиях.

– Это машиностроительный завод. Наша гордость. С ним может сравниться только химический.

Борис Андреевич без интереса взглянул на высокий забор с колючей проволокой и высоченные кирпичные здания с трубами уходящими в небеса. Длинные чёрные хвосты дыма расползлись на пол неба. В машине запахло горячим металлом и сгоревшим углём. Они пересекли длинный проспект.

– А это химический комбинат, – гордо завил водитель. – Чего тут только не делают и колёса и волокна и пластмассы, почти всё, что можно. Даже на космос работаем. Только это большой секрет. Ещё один секрет – это бронетанковый завод. Правда в последнее время в связи с известными событиями он захирел, больше половины людей поувольнялась, остальным зарплату платят раз в полгода. И…

Борис Андреевич перестал слушать трёп. Захотелось как можно быстрее попасть на вокзал. Голова откинулась, глаза уставились на небо. Солнце давно преодолело зенитальную точку, в безбрежной синеве небесного океана видно несколько групп воздушных кораблей причудливой формы. Одни словно специально остановились для встречи с солнцем, другие держатся от светила подальше, жмутся к горизонту, словно боятся огненного хозяина дневного неба. Птиц не видно, попрятались от жары и смога. Воздух пропитан «ароматом» резины, горящей пластмассы и чего-то резкого, неприятного, заставляющего слезиться глаза.

До слуха донёсся протяжный крик поезда. Миновали несколько перекрёстков и машина вырулила на прямую дорогу, с которой открылся вид на железнодорожный вокзал – массивное здание с колоннами. Рассматривать красоты Борис Андреевич не стал. Импульс погрузил шофера в глубокий сон. Автомобиль по инерции проехал пару метров и остановился. Борис Андреевич метнулся к вокзалу, а спешить следовало: до отправления поезда Барнаул-Алма-Ата осталось три минуты. Следующий рейс только завтра в полдень. Но как не спешил, а заскочить в вагон не успел. Проводница закрыла дверь перед самым носом. Борис Андреевич с билетом в руке растеряно смотрел, как поезд медленно набирает ход. Молния озарения заставила рвануться с места. Его Силы хватило бы, чтобы превратить поезд в оплавленную кучу металла, а он по тупости об этом забыл. Топка погасла, поезд медленно остановился. Проводница еще не ушла от двери. Женщине исполнилось что-то около тридцати восьми – сорока лет. Туловище больше похоже на грушу: плечи узкие, зато нижняя часть безобразно широка. Как удается протискиваться в узком проходе вагона, непонятно. Да и в дверях удивительно, что не застревает. Лицо размалёвано без всякого чувства меры и вкуса, будто работала мастерком. Помада наполовину стёрлась, тушь с ресниц осыпалась, волосы торчат в разные стороны, словно перья у потрёпанной хорьком курицы. Лицо помятое, глаза с лёгкой поволокой, будто женщина спала и только что проснулась. Ущербнов помахал ей билетом. Она отрицательно покачала головой. Гнев ударил в голову, но Борис Андреевич сдержался. Пришлось к билету приложить несколько крупных купюр. Проводница снисходительно открыла дверь, но опоздавший пассажир протянул лишь билет. Она хотела возмутиться, но что-то в глазах неприметного мужчины подсказало, что лучше этого не делать. Пришлось ограничиться осмотром билета. К её глубокому сожалению прицепиться не к чему, он оказался подлинным. И фамилия в паспорте совпала с означенной в билете. Пришлось пропустить пассажира на место. Но чая мужчине она решила не давать. И без белья обойдётся.

– Будить тоже не буду, – решила женщина, смотря в спину идущему к своему купе пассажиру. – Пусть свою станцию проедет, а мне потом оплатит разницу. Ничё, будет знать как обдуривать.

Поезд тронулся. Борис Андреевич обратил внимание, что вагон полупустой, большая часть пассажиров уставилась в окна, будто навсегда прощается с городом. Ущербнов занял своё место, хотя мог занять любое, соседей не было. Пейзаж за окном – город сменился сопками с обширными полями и рощами – вызвал зевоту и Борис Андреевич не заметил как уснул. Снилась соседка из самолёта, в широкой белой блузке и обтягивающей чёрной юбке. Она весело танцевала, выгибаясь и маня пальцем. Борис Андреевич пытался приблизиться, но раздавался смех, и девушка удалялась. Он останавливался и всё повторялось. Чудные пальчики отстегнули сначала одну пуговку на блузке, затем другую, третью. Борис Андреевич дёрнулся, чтобы помочь. Она хохотнула, словно прозвенел серебристый колокольчик и расстояние между ними снова увеличилось. Последняя пуговица расстегнута, блузка приоткрылась, Борис Андреевич не смог удержать стон. Он кинулся на девушку, и свершилось чудо, она не ускользнула, а прильнула всем телом. Нежная ручка игриво несколько раз дёрнула за плечо.

– Предъявите документы, – мужским голосом сказала она.

– Что? – удивлённо спросил Ущербнов, и видение рассыпалось в прах. Он снова оказался в вагоне, свет приглушён, а над ним склонился высокий парень лет двадцати в форме пограничника. Высокомерия на роже хватит на десяток королей. Глаза смотрят как на смерда, вонючего, тупого и никчёмного. Уголки губ брезгливо опущены.

– Просыпаемся, – требовательно сказал он.

Борис Андреевич осмотрелся. На улице темень, поезд стоит на какой-то станции, едва освещенной несколькими фонарями. В вагоне слышны окрики ещё одного погранца.

– Ну, чё таращишься? – спросил парень. – Документы предъяви.

Он даже перешёл на «ты». Борис Андреевич почувствовал, как в груди вспыхнул огонёк раздражения – предвестник начинающегося пожара ярости. Он медленно протянул наглецу паспорт. Парень вгляделся в фотографию, взгляд скользнул по лицу Ущербнова, в глазах отразилось недовольство. Пограничник явно не ожидал, что фотография совпадёт с оригиналом. Пальцы перевернули несколько страничек. Губы сложились дудочкой.

– О как! – сказал он. – Из Мурманска. И чё тя потянуло в Казахстан?

– К родственникам еду, – сказал первое, что пришло в голову Ущербнов.

– Ага, ну тогда покажи багаж, – потребовал погранец.

– У меня нет багажа, – сказал Борис Андреевич.

– Как так? – удивленно осведомился парень. – Едешь к родне и без подарков? Странно, странно. Я бы даже сказал подозрительно.

Он посмотрел на последнюю страницу.

– Хм и визы нет.

– Между Россией и Казахстаном установлен безвизовый режим, – сказал Борис Андреевич.

– Умный, да? – со злостью в голосе сказал пограничник. – А ну-ка поднимай задницу и топай за мной. Надо бы проверить, может ты в розыске.

Парнишка явно намекал на взятку, но Ущербнова это только вывело из себя. Он мог понять, если бы его «разводил» какой-нибудь казах, а то ведь свой же. Обида и злость объединились во взрывоопасную смесь. Парня следовало наказать, причём унижением.

– Никуда я не пойду, – отчетливо сказал Ущербнов.

Губы парня раздвинулись в гаденькой улыбке, в глазах промелькнула радость скорой наживы, резко сменившаяся удивлением и испугом. По штанам потекло, от промежности к сапогам потянулись длинные мокрые пятна, быстро расширяющие границы. Парень схватился за пах, но предотвратить позор не удалось, в организме явно что-то заклинило. Завоняло как из канализации. Сквозь мокрое проступило гадостно-коричневое. Погранец лихим скакуном бросился прочь из вагона.

– Ты куда? – раздался вслед крик напарника.

Ущербнов снова ощутил сладостное удовлетворение. Привкус власти с каждым разом становится приятнее. Захотелось ещё. Жаль только объекта, на которого её можно распространить, больше нет: второй погранец покинул вагон через другой тамбур, да и свеж приказ Наставника. Желание затаилось глубоко в душе, готовое вырваться в любую минуту и завладеть хозяином.

Вагон дёрнулся, станция поплыла назад. Но поезд отъехал недалеко. Осмотр начала казахская таможня. Борис Андреевич настроился на неприятную для погранцов встречу, но те галопом пронеслись по вагону никого не «зацепив» и даже багаж не подвергся сколько-нибудь поверхностному досмотру. Это испортило немного поднявшееся настроение. Мало того, что ощутить власть над другими повода не возникло, так ещё казахские таможенники оказались порядочнее отечественных. Борис Андреевич впервые в жизни ощутил отвращение к соплеменникам. И словно в дополнение вспомнились менты; спешащие на рейс пассажиры в Москве, от которых он терпел лишь тычки, пинки и унижения; пьяный мужик в электричке, вонючий, рыгающий и ковыряющий в зубах; братки, избившие его в родном городе, и такие же подонки отнявшие бизнес. А еще был автобус, у дверей которого едва не растоптали. И кто? Соотечественники. Ущербнов испытал такое дикое отвращение к братьям по крови, что едва не вывернуло наизнанку от злости. Такое ублюдочное племя достойно Гулага, Освенцима и вообще полного истребления, поскольку не осознаёт ценности ни своих корней, ни дружеского плеча, ни родственных уз.

– Ублюдки, – в который раз прошипел про себя Борис Андреевич. – Ненавижу.

Свет в вагоне моргнул, слегка померк. Скрипнули от резкого толчка лежаки. Поезд устремился прочь от границ между государствами, некогда соседними республиками одной страны, а Борис Андреевич с головой нырнул в пучину чёрных мыслей и чувств. Поезд несколько раз останавливался ненадолго, но разглядеть в кромешной тьме неосвещенную станцию невозможно. Постоянное покачивание вагона из стороны в сторону укачало. Веки сомкнулись и Борис Андреевич погрузился в недолгий сон. Разбудил женский голос.

– Мужчина, вы чё решили за чужой счёт прокатиться?

Он непонимающе посмотрел на проводницу.

– Станцию, указанную в билете вы проехали. Придётся доплатить разницу.

Ущербнов всмотрелся в окно. Далеко позади в темноте видны одинокие огни спящего города. Ущербнов не стал разбираться. Поезд резко остановился.

– Пока поезд стоит, откройте дверь, я сойду и не доставлю вам никаких хлопот.

Женщина подбоченилась. Обойти же её из-за комплекции не представляется никакой возможности.

– Ишь чё удумал! Нам по инструкции не полагается, но за отдельную плату…

Ущербнову надоело слушать размалёванную дуру. Он изменил движение от головного мозга одних импульсов и блокировал другие. Тётка с выражением тупого удивления на лице протопала в тамбур. Руки быстро обследовали карманы пиджака. В правом оказался ключ. Замок со скрипом провернулся, и проводница открыла дверь.

– Спасибо, – сказал Ущербнов, и спустился по ступенькам. – Вы очень внимательны к просьбам пассажиров и вежливы. Можете ехать дальше.

Поезд дёрнулся словно от судороги. Проводница долго смотрела вслед исчезнувшему в темноте странному пассажиру.

До города пришлось идти четыре часа. Ущербнов мог бы добраться за десять минут, но решил пройтись. Быстро рассвело. Куда ни кинь взгляд степь, словно накрытая гигантским персидским ковром, с разноцветным рисунком, с преобладанием зеленого. Серое, пока ещё, небо подёрнуто на востоке синевой начинающегося солнечного дня. Словно в никуда устремляется желтовато-коричневая лента грунтовой дороги, придавая рисунку природы перспективу и таинственность. Вид степи вызвал приступ тоски и горячего нетерпения. Захотелось поскорее попасть в Семипалатинск, ведь это не просто конечный пункт назначения, а этап в жизни, после которого Наставник перестанет опекать, контролировать, указывать, что делать разрешено, а что нет, и можно будет, наконец, насладиться властью в полной мере. Нетерпение заставило перейти на бег. Город устремился навстречу.

Первые дома поразили заброшенностью и безжизненностью: облупившаяся штукатурка, потрескавшиеся и частично вывалившиеся кирпичи, окна в которых не только стёкол, рам нет. Крыша просела, в ней ранами зияют чёрные провалы. В свете лучей вышедшего из-за горизонта солнца видно, что и внутренние помещения выглядят не лучшим образом. Стены ободраны, чёрными, замершими молниями зияют трещины, грибок тёмно-серым налётом покрыл потолок. От мебели остались либо обломки, либо труха. Доски пола прогнили, дыры заполнены отвалившейся побелкой и пылью. От домов веет тоской и отчуждённостью. Затем пошли более ухоженные здания, появились первые спешащие горожане. Ущербнов решил бежать к вокзалу, наверняка нанять таксиста там проще, чем ловить в городе. К перрону как раз подошёл какой-то поезд. Десятки торговцев кинулись к вагонам. Поднялся невообразимый галдёж. Пассажирам даже покинуть вагон не дали. Под нос совали дыни, яблоки, ковры, рыбу варёную, жареную, вяленую и копченую, тюбетейки, халаты и много разного другого товара. Сначала людей стало жалко. Распад Союза привёл к массовой безработице и люди вынуждены зарабатывать деньги кто как может. Но после того, как Борису Андреевичу, принимаемому за вышедшего на перрон пассажира, несколько раз отдавили ноги и едва не оторвали рукав у пиджака, с восточной прилипчивостью предлагая расписанные вязью чёрные тапки, ковры и халаты, раздражение чёрной волной разлилось по душе.

– А не хрен было отсоединяться, – зло подумал он.

Толкающих и орущих в ухо торговцев спасло лишь то, что Борису Андреевичу удалось продраться сквозь толпу. Таксист, небритый пузатый казах, узнав конечный пункт назначения, с удивлением посмотрел на пассажира.

– Я высажу вас недалеко от полигона, – сказал он, – а то ещё подстрелят.

– Он охраняется? – спросил Борис Андреевич.

– Раньше охранялся, а сейчас не знаю, но рисковать не хочется.

Ущербнов кивнул. Он бы смог добраться до полигона бегом, но, во-первых, не знал куда бежать, а во-вторых, не хотел привлекать внимания.

Город ничем особенно не заинтересовал. Обычный, созданный руками русских строителей для военных целей. Удивительна лишь одежда коренных жителей, словно попавших в город из прошлого: халаты среди костюмов, блузок и джинсов, странная обувь среди кроссовок, туфлей и сандалий. Ущербнов почувствовал «запах» запустения, пустившего корни в город начинающегося хаоса, что видно по плохо убранным улицам, неухоженным газонам, выщербленному тротуару, небольшим ямам на дорогах. В глазах людей читается усталость и страх перед непредсказуемым будущим. Борис Андреевич почувствовал к ним отвращение. Захотелось как можно быстрее покинуть город. Таксист, словно чувствуя его желание, вдавил педаль в пол. Они пересекли мост через реку.

– Иртыш, – с гордостью сказал таксист.

Замелькали улицы, однообразные постройки, площади и памятники. Наконец пронеслись последние дома, и они вырвались на простор бескрайних степей Казахстана. От поднявшегося ветра по траве пробежала рябь. Степь ожила, заиграла разными оттенками зеленого, словно изумруд под разными углами зрения. Вдали пронеслось стадо криворогих, с носами больше похожими на небольшие хоботы, животных.

– Сайгаки, – прокомментировал водитель.

Высоко в небе раскинула крылья огромная птица. Её тень пронеслась перед машиной. Несколько зверьков, похожих на сурков, но тощих как собаки с мусорки, пронеслись по дороге. Таксисту пришлось сбросить скорость.

Мир вокруг не радовал глаз Бориса Андреевича. Душа и мысли уже переместились на полигон. Но пришлось ехать два с половиной часа, прежде чем машина остановилась.

– Приехали, – сказал таксист.

Борис Андреевич не заметил ни зданий, ни забора, ни поста, ни вообще чего бы то ни было указывающего на присутствие человека. Дорога поднимается по холму, а что за вершиной не видно. Он в недоумении уставился на таксиста.

– Я же говорил, что высажу, не доезжая до полигона. Пройдёте по дороге Километра три. Там пост, за ним начинается территория с коммуникациями, только все здания находятся под землёй. Полигон то не простой. По-крайней мере когда-то был таковым.

Ущербнов расплатился, потому что таксист, не избалованный пассажирами как его коллеги в Москве или Мурманске запросил мизерную сумму.

– Если хотите, я вас подожду, – сказал таксист.

Борис Андреевич хотел отказаться, но происшествие на Синей Горе заставили призадуматься. Да и в деньгах стеснения нет.

– Ждите меня два часа, – сказал Ущербнов и бросил пару купюр. – Если не появлюсь, возвращайтесь в город без меня.

Таксист, пряча деньги, радостно кивнул. Дверь хлопнула, странный пассажир, уверенной походкой направился к холму. Таксист смотрел ему вслед. Никто на его памяти не предпринимал попыток добраться до полигона. Сюда ездили лишь военные на спецтранспорте, но очень редко. Пассажир остановился на вершине, несколько секунд вглядывался куда-то вдаль. Затем резко, словно толкнули в спину, сорвался с места. Осталось ждать. Таксист посмотрел на часы. Семь пятьдесят восемь. Он снова взглянул на холм, но мужчина не вернулся.

– Ну что ж, подождём.

Голова откинулась на сиденье, глаза закрылись, через десять минут послышался храп.

Ограждение из колючей проволоки в три ряда разглядел с холма. До первого поста добрался за считанные минуты. Солдата неожиданно сморило, да он не очень и сопротивлялся. Второй пост Борис Андреевич преодолел тоже без проблем. Поскольку куда бежать дальше не знал, продолжил путь по дороге. Показался небольшой бункер. Ущербнов просканировал помещение. В одной из комнат удалось запеленговать шестерых. Один, судя по начальственному голосу, офицер. Ещё в двух – по тройке солдат. Ущербнов на всякий случай погрузил в сон всех. Но что делать дальше? Он всмотрелся в горизонт. Сначала подумал, что показалось. Пригляделся. Нет, действительно километрах в двух стоит человек в белом костюме. Кто – понял сразу. Он попытался приблизиться, но не удалось, Наставник каким-то непостижимым образом перемещался в пространстве, не меняя позы и не двигаясь. Борис Андреевич поднажал, не помогло. У него начался приступ ярости, и Наставник словно сжалился над ним, замер в центре широкой, протянувшейся на несколько километров котловине, зажатой со всех сторон невысокими холмами. В глаза бросилась странная безжизненность места. Травы немного, растёт пучками, цвет листьев какой-то больной – желтовато-зеленый. И ни одного живого существа вокруг, даже кузнечики под ногами не прыгают, словно это какая-то мёртвая зона.

– Приготовьтесь, – сказал Помощник.

– К чему? – хотел спросить Ущербнов и почувствовал, что под ногами, глубоко в земле завозился некто огромный. Он попытался «всмотреться», но лучше бы этого не делал. Показалось, что в глаза вонзились раскаленные иглы. Борис Андреевич автоматически попытался прикрыться, одновременно выкрикивая заученные слова. Не помогло. Стекловидное вещество закипело, склера глухо лопнула. Огненные ручейки стекли по щекам к подбородку. Иглы вонзились глубже. Показалось, что в голове забулькало как в котелке с кашей. Чудовищная боль раскалённой волной устремилась от неё по нервам к органам и тканям. Что-то больно ударило в правый бок. Борис Андреевич попытался убежать, но ноги не ощутили под собой тверди. Мозг бурлил как раскалённая лава в кратере вулкана. Сухо лопнули барабанные перепонки, горячая кашица вытекла из ушей и глазниц. Кожа от неё скукожилась, капли подкожного жира словно послужили катализатором, и она полыхнула огнём. Волны боли от погибающего мозга вызвали диссонанс в работе внутренних органов. Сбитые с толку, они пытались работать согласно установленной личной программе, срабатывающей при критическом для мозга положении. Но последующие валы невыносимой боли, поразившие позвоночник, сбили и эту программу. Желудочки сердца сокращались одновременно с предсердиями, сжатие мышц кишечника могло начаться от нижнего отдела к верхнему или одновременно, селезёнка то выбрасывала дополнительные порции крови, то снова вбирала обратно. Печень излила весь запас желчи в желчный пузырь, но проток оказался сжат настолько, что не пропустил и капли. Пузырь лопнул, содержимое растеклось по брюшной полости. Желудок вместо того, чтобы порциями выбрасывать переваренную пищу в кишечник, отправил её тем путём, которым в него попала. Левое лёгкое спалось, правое словно вздумало занять и его место, расширилось чуть ли не на всю грудную клетку. Альвеолы не выдержали расширения, взорвались словно маленькие воздушные шары, кровь затопила правую сторону грудной клетке. Почки заработали мощно, пытаясь вывести шлаки хлынувшие в кровь, но мочевой пузырь сжал спазм. Организму, хоть и с огромными потерями, возможно, удалось бы стабилизировать ситуацию, пока был затронут органный уровень, но эндокринные железы выбросили в кровь весь запас гормонов, и хаос перешёл на клеточный. Борис Андреевич ощущал, как корчится в муках каждая клеточка тела. Мышцы скрутили повторяющиеся каждую секунду судороги. Суставы скрипели словно несмазанные шарниры, связки рвались с глухим, каким-то мокрым звуком. Кости трескались будто яичная скорлупа. Он дёргался, лежа на правом боку, словно на электрическом стуле. Сильнее боли в мире не было, но он ошибся. От проникшего в голову голоса показалось, что каждая клетка тела взорвалась.

– Стабилизируй ситуацию.

Борис Андреевич хотел спросить как, но язык вывернулся штопором, голосовые связки скрутились в узел, а от заполнивших рот слюны и крови едва не захлебнулся. Из горла вырвался лишь булькающие звуки.

– Не сможешь, – равнодушно сказал Голос, – умрёшь.

Борис Андреевич почувствовал, что боль стихает, тело успокаивается. Но за спокойствием сотрясающими душу шагами приблизилась Смерть. Сознание стало меркнуть, словно костлявая задувает одну свечу в храме-организме за другой. Борис Андреевич начал борьбу за выживание. Смерть – скелет в чёрном балахоне – попыталась задуть очередную свечу. Не получилось. В глазницах черепа, мерцающих призрачным зелёным светом, появилось удивление. Голова завертелась по сторонам, в поисках того осмелившегося мешать работе. Борис Андреевич попытался зажечь погасшие свечи. Несколько вспыхнуло. Зелёные огни в глазах Смерти налились холодной яростью. Она раздраженно махнула рукой над горящими свечами и огни погасли. Ущербнов повторил попытку. Тщетно. Фитили лишь дымятся, но гореть отказываются. Смерть спокойно продолжила работу. Храм-тело наполнилось парализующим холодом. Борис Андреевич запаниковал и Мрак, морозный, мёртвый, разрушающий сознание, навис над единственной горящей свечой. Смерть словно нарочно медлила, наслаждаясь ужасом умирающего и мгновением уничтожения последней искры жизни. Ещё мгновение – и конец, а сил, чтобы противостоять неизбежному, нет. Ущербнов сдался. И вдруг в свете свечи увидел лицо: жирное, довольное, в глазах высокомерие, брезгливость и презрение. Губы задвигались, слов не слышно, но смысл и без этого понятен. Это лицо отморозка, приказавшего клевретам вышвырнуть Бориса Андреевича из управления порта как безродного пса. Обида, ярость, боль от унижения, оскорбленное достоинство и жажда мести воспламенили единственную зажженную свечу так, что Смерть и Мрак попятились. Яростные потоки огня ударили в разные стороны. Ослепительный свет от сотен свечей осветил каждый уголок храма, каждую трещинку в камне кладки, каждую ямку в полу. Мрак перестал существовать, но Смерть не сдалась. Снова погасло несколько свечей. Борис Андреевич закричал, огни полыхнули столь ярко, что Смерть прикрылась руками и балахоном. Костлявая отступила к двери, но огонь заставил пятиться дальше, и Смерть выскочила наружу, на прощанье одарив обещающим взглядом и громко хлопнув дверью. Храм исчез, невыносимая боль пронзила искалеченное тело, но с ней вернулось и сознание. Борис Андреевич ощутил себя лежащим на земле. Внутри всё кипит, жжёт, колет, каждая мышца дёргается, в глазах тьма, но он жив.

Внутренним взором осмотрел тело. Внешних повреждений не видно. Но внутри… Боль кувалдой ударила по голове и снова не впасть в беспамятство удалось с трудом. Пришло осознание, что если не подлатает организм в ближайшие несколько минут, то не выкарабкается. Сначала он заставил нервные клетки усиленно делиться. Когда новые энергосети соединили управляющий центр с органами, принялся за восстановление клеток в каждом. Сначала подремонтировал сосуды, затем сердце. Клапаны между предсердиями и желудочками пришлось отращивать заново. С лёгкими с их сложной структурой альвеол пришлось помучаться. Кислород двинулся по крови к полумёртвым тканям. Поскольку необходимо удалить как можно быстрее шлаки из организма настроил работу почек и мочевого пузыря. Но почкам потребовалось время, чтобы избавиться от трупного яда, выделившегося при разрушении нефронов. Затем полностью восстановил работу эндокринных желёз. Кровь быстро разогнала гормоны по телу, восстанавливая гомеостаз. Но клеткам не хватало энергии, и он принялся за желудок и кишечник. Лишь после того, как внутренняя среда пришла в норму, наступила очередь мышц и костей. Последними на очереди оказались глаза. Свет резанул не хуже кинжалов, даже показалось, что всё начинается сначала.

Первое, что увидел – лицо склонившегося над ним Наставника. Такое выражение бывает у учёного-отщепенца, после долгих опытов получившего оружие, которым вздумал наказать мир за неприятие его гениальности: восторг, сладость предвкушение мести и гнев.

– Я и не думал, что человек может выдержать мощь Саура, – сказал он.

– Кого? – хрипло спросил Ущербнов.

Наставник разогнулся. На лице проступили холодность и безразличие и лишь в глубине глаз остались крупицы увиденных только что чувств.

– Не важно, – бросил он. – Главное – вы прошли испытание. Возвращайтесь домой. И поспешите, таксист ждать не будет, а добраться до Семипалатинска самому вряд ли удастся.

Борис Андреевич хотел вскочить, показать какой сильный и зажмурился от яркой, как атомный взрыв, вспышки. Сердце глухо забухало, темп биения быстро набрал обороты. В ушах загрохотало, будто находишься в шахте, где рядом работает отбойный молоток. Едва восстановленный мозг сжался от новой муки. Борису Андреевичу с трудом удалось подавить новый приступ. Боль отпустила, он открыл глаза. Вокруг странная, словно облезлая, степь, голубое небо над головой без птиц и ни единой живой души. Попытка встать едва не закончилась провалом из-за сильной слабости, заставляющей снова лечь. Он бы лёг, но от голода скрутило живот. Боль заставила идти. Мышцы не слушались, и сделать первый шаг удалось с третьей попытки. Бориса Андреевича поразила надвигающаяся волнами слабость. Причина – быстрое разрушении нервных клеток. Он восстанавливал их численность, мышцы работали, тело слушалось, но через некоторое время всё повторялось. Причём разрушение касалось и других клеток. Словно какая-то сила поставила цель превратить тело в студень. Удерживаться на грани сознания удавалось с трудом, степь, земля под ногами, небо сливалось в нечто однородно-серое, зыбкое, нереальное. Он оглох, потерялось ощущение тела, но боль, как ни странно, не отпускала. Иногда проходилось продираться сквозь ставший упругим воздух. Несколько раз на пути возникали стены, о которые Борис Андреевич сильно ударялся. Попытка обойти ни к чему не приводила, и он карабкался по ним вверх. Лишь в последний раз, когда сознание вернулось, и смог нормально видеть, дошло, что за стены принимал землю. Сознание снова ухнуло в сумрак, мозг, чтобы хоть как-то уберечься от перегрузки и сохранить личность, почти полностью отключился. И когда Ущербнов снова ударился о стену, то попытался опять её обойти. Не получилось. Он полез вверх. Пальцы проваливались в камень кладки с лёгкостью, но кожа вместе с кусками мяса оставалась на поверхности. За Ущербновым потянулся длинный кровавый след.

Чьи-то пальцы схватили под руки. Пятки так больно ударились о землю, будто спрыгнул с самолёта. Колени подогнулись, он бы упал, но невидимые руки поддержали под подмышки. Сознание прояснилось. Вокруг стоят солдаты, а перед ним офицер, кажется майор: рожа красная, глаза ещё немного и вылезут из орбит от ярости, рот распахивается во всю ширь, голова дёргается, а руки делают странные движения, будто офицер неумело разбрасывает пшеницу на поле и одновременно отгоняет мух. Земля накренилась и ударила в левый бок. Показалось, что упал на жаровню. Зрение затуманилось, будто не в фокусе, а когда очнулся, понял, что лежит на траве. Вокруг валяются солдаты, но как-то странно, завалившись друг на друга, словно спят. Калаши лежат рядом. Он попытался встать, но ощутил на себе что-то тяжёлое. Голова поворачивалась половину вечности. Оказывается на нём лежат двое.

– Нашли матрац, – вяло подумал Борис Андреевич.

Выбраться из-под спящих сразу не удалось, каждое движение вызывало новый прилив обжигающей боли во всём теле и организм норовил отключиться. Через лежащих солдат перебирался словно Гималаи переползал. Подняться на ноги удалось чудом. Борис Андреевич осмотрелся. Рядом бункер, двери открыты и ни одной живой души. Недалеко от входа лежит офицер. Вроде спит, только лицо какое-то бордовое, одутловатое, такое бывает при сильном солнечном ожоге. И на губах запёкшаяся пена. Мир покачнулся, офицер словно накинулся на Ущербнова. Борис Андреевич рывком переставил ногу, равновесие восстановилось. Огляделся. На горизонте маячат ограждения из колючей проволоки и небольшое здание поста. Что-то подсказало, что ему туда. Земля под ногами словно эскалатор задвигалась, и чтобы не упасть пришлось переставлять ноги. Приступ рези в глазах вызвал обильное слезотечение, дорога расплылась в широкую полосу с едва различимыми границами, ноги цепляются друг за друга, проваливаются в несуществующие рытвины, запинаются о невидимые выступы. Шёл как пьяный, страдающий болезнью Паркинсона и поражением мозжечка одновременно. Руки и ноги дёргаются несогласованно, как у марионетки, попавшей в детские руки. Ступни то зависали над землёй, казалось, что под ними земля, а когда переносил вес тела, едва не падал, то сильно ударялись о дорогу. Боль от отбитых пяток молнией ударяла в голову.

Зрение прояснилось у поста. Солдаты не проснулись. Но радовался рано. Новый приступ раскаленной боли послал в долгий нокдаун. Как добрался до такси непонятно.

– А я заждался… – радостно встретил его таксист – Боже, что с вами? – Слова тянулись как на замедлившейся пластинке.

Он подхватил падающего Ущербнова. Борис Андреевич что-то промямлил несуразное. Таксист затащил на заднее сиденье, и пока ехали, поглядывал на бледного до серости пассажира. Ущербнов пытался понять, что с ним происходит и почему тело постоянно разрушается. Таксист поначалу наметился в больницу, но Борис Андреевич воспротивился.

– Да на вас лица нет, – говорил парень.

– На вокзал, – вяло требовал Борис Андреевич.

Таксист плюнул, но не доехал до вокзала всего пару шагов.

– Что-то мне плохо, – сказал он.

Голова ткнулась в руль, и он отключился. Борис Андреевич с трудом выбрался из автомобиля. Боль время от времени будто взрывающая организм изнутри, сделала безразличным к окружающему миру. Единственное, что интересовало – это пища и возвращение домой.

В привокзальном кафе заказал три порции бефстроганова, шашлык, десяток эклеров и запил бутылкой водки. Спиртное немного уняло боль, сознание прояснилось. После сытного обеда направился к кассам. Поезд до Барнаула ушёл, а следующий лишь в четыре часа утра. Пришлось взять билет в плацкартный вагон до Омска. Но и этого поезда ждал два часа, расположившись в одном из кресел зала ожидания. К нему справа подсела пожилая казашка. Лицо словно первый блин, посечено глубокими морщинами. Глаза едва видны, губы тонкие, больше похожи на линии. Одета в какую-то цветную хламиду отдаленно напоминающую халат. На ногах галоши. Голова прикрыта платком. Она жизнерадостно попыталась завести с Ущербновым разговор, но, почуяв исходящее от него амбре и разглядев направленные в разные стороны глаза, передумала. На Бориса Андреевича навалился сон: давали о себе знать истощение организма и выпитая водка. Но такой роскоши позволить себе не мог, потому как сон наверняка плавно перешёл бы в смерть. Пришлось бороться. Стоило векам опуститься, как Борис Андреевич титаническими усилиями, будто вместо век бетонные блоки, распахивал глаза во всю ширь. Но через некоторое время веки опустились вновь. На то, чтобы их открыть, понадобилось несколько минут. Кресло дёрнулось, что-то упало на пол. Борис Андреевич вяло повернул на звук голову. Казашка лежит на полу, лицо бордовое, губы синие, грудь едва поднимается. К ней подскочил парень лет пятнадцати. Он посмотрел на Ущербнова, что-то крикнул, но слова прозвучали как непонятный набор глухих звуков. Глаза в очередной раз закрылись. Ущербнов с трудом подавил желание уснуть. Веки, казалось, поднимаются целую вечность. Старая казашка исчезла. Борис Андреевич осмотрелся. Рядом – никого. Глаза ухватили часы. Время приблизилось к тринадцати ноль ноль. Наверняка поезд подошёл.

Он тяжело поднялся, ходить пришлось учиться снова. Как попал в вагон, не понял. Очнулся в купе, рядом стоит проводница и что-то требует. Слов опять не разобрать. Борис Андреевич протянул билет. Проводница грозно зыркнула на него, отобрала билет и пошла дальше. Он осмотрелся. В купе никого. Очертания предметов опять расплылись. В полубреду казалось, что поезд постоянно дёргается, будто какая-то сила позволяет немного проехать и затем резко останавливает. Странно только, что пейзаж за окном меняется: то вроде город, потом степь, сопки, холмы, станция. Поезд будто перемещается в пространстве рывками, словно телепортируется.

Звуки на время возвращались. В один из таких моментов увидел пробежавшего мимо человека в белом халате. Ущербнов высунулся из купе. Врач склонился над лежащей без движения проводницей. Дальше был вокзал Омска, куда поезд приехал к вечеру, снова такси, аэропорт и самолёт. Очнулся в кресле, гулко шумят турбины, рядом спит мужчина лет тридцати пяти. На лице застыла маска боли, губы почему-то синие. По прилёте в Москву его вынесли на носилках. Покрывалом прикрыли даже лицо. До Мурманска летел без соседей. Боль понемногу отступила и по прилёте в город почувствовал себя сносно. Звуки и ощущения вернулись.

Перед подъездом произошёл странный казус, мир вдруг стал черно-белым, неестественным. Стены перестали существовать. Он увидел на первом этаже скелет, возлежащий на пружинах. Скелет встал, походил по комнате, снова лёг. Слева мяукнуло. Ущербнов рефлекторно повернул голову. В темноте прошёл маленький скелетик на четырёх ногах и с хвостом. Недалеко пробежал ещё один. Борис Андреевич взглянул на руки. Вокруг костей кистей и предплечий виден бело-серый ореол. Такой же вокруг всего тела. До него дошло, что так выглядят рентгеновские снимки. Неужели у него открылся новый дар – рентгеновское зрение? Сомнений не было. Настроение улучшилось, пока поднимался по лестнице и наслаждался новой возможностью боль ушла окончательно. Единственное, что настораживало – исчезновение вместе с ней и ореола вокруг тела. Спать лёг не раздеваясь и не смотря на завывание желудка.

Проснулся от нестерпимого треска, будто кто-то через мощный усилитель включил плохо работающий приёмник. Борис Андреевич рефлекторно закрыл ладонями уши. Не помогло. Он заметался по квартире, но треска в голове меньше не стало. Кинулся на улицу. Треск преследовал, доводя до сумасшествия, мешал соображать и лишь спустя час Борис Андреевич вспомнил, что подобное с ним было. Он остановился, сосредоточился. Треск, словно почувствовав борьбу, усилил натиск, бросил все силы в атаку, но Ущербнову удалось легко усмирить, а затем и загнать в клетку бушующего зверя. Теперь он сможет покидать тюрьму только по желанию хозяина.

Наставник появился как обычно незаметно и неожиданно. Борис Андреевич ни разу не видел его таким довольным.

– Наше сотрудничество подошло к концу, – с порога начал гость. – Осталось лишь раскрыть новые способности, а дальше сами.

– Кто такой Саур? – спросил Борис Андреевич.

Наставник отмахнулся.

– Бог солнечного огня. Хотя это не совсем верное название, но отражает суть. Человек, которому покорился Саур, он же Шучи, приобретает власть над ядерным распадом и синтезом. Он может создавать или разрушать всё, что вздумается. Когда-то часть этой власти подчинилась Мидасу, правда она же его и погубила. Он мог создавать золото из любого вещества. Ваши возможности гораздо шире.

Ноги перестали держать и Борис Андреевич сел. Открывшиеся перспективы потрясли. Но тут же как ложка дёгтя в бочку с мёдом память подбросила мертвецов, что сменяли на пути следования от полигона до Мурманска.

– Почему вокруг меня погибали люди?

Глаза наставника удивленно распахнулись.

– Люди? Какие? Ах эти… Радиация. Саур попытался воспротивиться пленению и если бы не ваша способность к быстрой регенерации, он бы уничтожил и вас. Поэтому пока шла борьба от вас фонило как от взорвавшегося ядерного реактора.

Он улыбнулся. Бориса Андреевича пробил мороз, так улыбается труп: глаза мёртвые, губы раздвинуты предсмертной судорогой, омерзительно белеют зубы.

– Теперь дело за малым, – сказал Наставник.

Обучение продолжилось. Спектр способностей расширился. Прошёл еще год и в один из вечеров Наставник заявил, что обучение закончено, осталась лишь небольшая доработка.

– Мы, возможно, ещё встретимся, – сказал он. – Примите совет на будущее: способностями старайся пользоваться в полной мере, но делай это как можно незаметнее для окружающих.

– Почему? – спросил Борис Андреевич.

– Потому что в этом мире есть силы, способные вам противостоять, и к войне с ними вы не готовы. Пока. Но придёт время и сможете не обращать на них внимания. Главное – продолжайте расширять способности. Адью!

Борис Андреевич остался один. Остро ощутилось одиночество, потянуло холодом и беспросветной тоской. Наставник – единственный, кто заботился о нём – ушёл. Память, словно ожидавшая этого момента подбросила воспоминание о том, как его вышвырнули с порта и хандру как рукой сняло. Борис Андреевич улыбнулся, в глазах заметались голубые разряды, из носа ударили струи огня, воздух в комнате накалился как в жаровне.

– Время кидать камни пришло, – радостно сказал он, предвкушая потеху.

В управлении порта первым встретил охранник. Высокий, здоровенный как башенный кран, с литыми мускулами и выражением тупого высокомерия на не обезображенном интеллектом лице.

– Чё надо? – вежливо спросил он.

– Пройти, – сказал Борис Андреевич.

– А ты хто такой?

– Хозяин порта.

Охранник нагло заржал. Злость ударила Борису Андреевичу в голову и охранник вцепился в грудь пальцами.

– Что, сердечко пошаливает? – участливо спросил Борис Андреевич.

Лицо охранника посинело, губы покрылись пеной. Он рухнул на пол. Агония длилась не больше минуты. Борис Андреевич не покидал дёргающееся в предсмертных судорогах тело. Месть оказалась очень вкусным блюдом, истома разлилась по всему телу, Борис Андреевич едва не закричал от захлестнувшего тело приятного чувства. Но судороги прервались, тело замерло. Это вызвало новую волну ярости, и охранник мгновенно истлел до пепла, что не принесло Борису Андреевичу радости. Он метнулся вдоль по коридору к некогда своему кабинету. Около дверей в вальяжных позах расположились ещё два крепких, бритых парня. Борис Андреевич не удивился, признав в них двух уродов, отправивших его на больничную койку.

– Эт ещё чё за хрен с бугра? – сказал один.

Они умирали медленнее. Борис Андреевич не стал трогать сердце. Он перекрыл дорогу нервным импульсам от позвоночника к лёгким и мышцам, отвечающим за расширение грудной клетки. А чтобы они не орали, то же сделал с голосовыми связками. Парни пытались вздохнуть, но спавшиеся лёгкие не расширялись. Лица посерели, пошли синими пятнами. Ещё немного и конец. Но нет, легкие снова наполнились воздухом и парни облегченно вздохнули. Радость длилась недолго. Стоило хоть немного отдышаться, как всё повторялось и так несколько раз. Наконец Борису Андреевичу надоело с ними развлекаться, и он умертвил их окончательно. Пусть теперь патологоанатомы попробуют определить причину смерти. В приемной со стула вскочила секретарша, смазливая девчонка лет девятнадцати с отсутствием какого-либо присутствия в лице.

– Вы куда?

Хватило взгляда, чтобы она приняла исходное положение. Борис Андреевич вошёл в некогда свой кабинет. В нём ничего не изменилось, стены обиты карельской берёзой, слегка подкрашенной золотой краской. На паркете из дуба бордовый ковёр. Занавески тёмно-зелёного цвета. Герб России над креслом. Небольшой сейф в правом углу. Телевизор на тумбочке в левом. У стены широкий шкаф-купе. Большую часть комнаты занимает стол для конференций. За другим, из красного дерева, привезённому по заказу из Индонезии, расселся здоровенный детина, по умственному развитию недалеко ушедший от секретарши. Волосы коротко острижены, в глазах мечутся искорки легкого безумия. Рожа широкая, хоть блины пеки. Шеи нет, голова растёт словно из плеч. Руки такие, что хребет Белазу переломают. Одет, как и полагается культурным пацанам, в спортивный костюм ярко-красного колора.

– Ты хто? – задал стандартный вопрос детина.

– Встань с моего места, – приказал Борис Андреевич.

– Чё?

Он медленно поднялся. Борис Андреевич даже в прыжке вряд ли допрыгнул бы до его груди.

– Уступи дяде место.

– Да ты, мля, знаешь на кого наехал? – проревел детина, выходя из-за стола.

Борис Андреевич усмехнулся.

– На «петушка».

– Ах ты падла! – заорал парень и бросился на него.

Попытался броситься, да ноги отнялись. От грохота падения подпрыгнула мебель. Детина хотел выставить при падении руки, но они отказали. Так и приложился всей рожей об пол. По паркету растеклась небольшая красная лужа.

– Тебе помочь? – участливо спросил Борис Андреевич.

– Да я тебя гов… – Язык скрутило судорогой и вывернуло кончиком к глотке. Детине показалось, что ещё немного и оторвётся. От боли взвыл и забился на полу как выброшенная на берег рыба, а Борис Андреевич занял кресло руководителя. С него так хорошо видно как дёргается от боли такой могущественный и сильный секунду назад, а теперь жалкий человечек.

– Знаешь, – через некоторое время сказал он, – я не буду тебя убивать. Ты понадобишься в дальнейшем.

Боль и паралич отпустили тело. Детина некоторое время лежал на полу без движения.

– Подымайся, – приказал Борис Андреевич.

Парень встал. Лицо как снег, глаза вылезли из орбит то ли от страха, то ли от боли. Губы трясутся, руки дрожат, и, судя по присядательным движениям, ещё немного и рухнет на пол.

– Сядь! – приказал Борис Андреевич.

Парень упал на стул

– Ты хозяин порта?

Здоровяк отрицательно мотнул головой. Говорить без заикания сразу не получилось.

– Не… не… нет. Черкас… то есть Черкасов Вениамин Сергеевич. Он в городе на сходке.

– Теперь запомни, – зло сказал Борис Андреевич, – хозяин порта – я.

Здоровяк кивнул.

– Звать тебя как?

– Зёма.

Борис Андреевич усмехнулся.

– Зёма… это хорошо. Итак, Зёма, сейчас тебе надо сообщить начальнику порта, что он уволен. Ясно?

Зёма кивнул.

– Потом уберешь два трупа, что валяются рядом с приёмной. Как это сделаешь мне до фонаря. Выполняй. Да, и не забудь подмести у выхода.

Парень поспешно покинул кабинет.

Ждать пришлось недолго. Начальник порта, тот самый, что приказал вышвырнуть Ущербнова из Управления, ворвался в кабинет через полчаса. По бокам неотступно следуют два громилы головы на две выше хозяина.

– Присаживайтесь, господа, – предложил Борис Андреевич. – У нас же сейчас все господа, не товарищи.

– Ты кто такой, урод? – спросил Черкас, нагловатого вида мужчина лет тридцати пяти. Глазки заплыли от беспробудного пьянства. Под ними выпятились чёрные мешки, нижняя губа отвисла, ещё немного и слюни потекут. Второй подбородок омерзительно дёргается при каждом движении. Тело, заплывшее жиром, колышется. И всё это обряжено в дорогой малиновый костюм, оранжевую, так что глаза режет, рубашку и крикливый черный галстук с красными драконами, на деньги от которых можно купить новенький Мерседес. Бориса Андреевича он не узнал.

– Присядьте, – ласково сказал Борис Андреевич.

– Чё? – заорал Черкасс. – Да ты, мля чё, в моём кабинете ещё и распоряжаешься?

Он попытался вцепиться в ворот рубашки Ущербнова, но тело пронзила мощная судорога. Он выгнулся как солдат перед генералом и доской завалился навзничь. Телхраны даже подхватить не успели.

– Я же предлагал присесть, – мягко сказал Борис Андреевич. – Кто не присядет, тот приляжет. Извините за каламбур.

Паралич отпустил, но Черкас вместо того, чтобы последовать совету решил показать крутизну.

– Мочи его, – заорал он телхранам.

Парни тоже оказались без мозгов и метнулись к наглецу. Борис Андреевич решил насладится спектаклем. У одного качка отказала правая нога, у другого левая. Они повалились друг на друга как чурки. Но и до них дошло не с первого раза. Потянулись за стволами. Руки, ведомые чужой волей вместо того, чтобы направить пистолет на ухмыляющегося наглеца наставили оружие на пахана.

– Да вы чё, падлы, охренели? – заорал тот.

Пальцы надавили на курки. Дважды щелкнуло. Пахан дёрнулся так сильно, будто в него угодило ядро от Царь-пушки. Под ним поползла вонючая лужа.

– В следующий раз, – сказал Борис Андреевич ледяным голосом, – пистолеты выстрелят. Уж поверь мне. Поднимите его.

Телхраны быстро усадили Черкаса на стул. Сами встали по бокам. Борис Андреевич поморщился.

– Я сказал –«Поднимите», а не – «Посадите». Ладно.

Он протянул Черкасу ручку и листок бумаги.

– Пиши.

– Чё?

– Дарственную на порт.

– Да ты чё, ох…

Мышцы шеи резко напряглись, голова вывернулась подбородком в сторону и вверх. Нижняя челюсть отвисла до шеи. От дикой боли Черкасс взвыл.

– Пиши, – с угрозой в голосе сказал Борис Андреевич, – иначе для твоего вывернутого тела придётся заказывать эксклюзивный кривой гроб.

Судорога прошла и Черкас быстро заелозил ручкой по бумаге. Руки не слушались, почерк получился корявый, буквы лезли одна на другую и разобрать что написано невозможно. Борис Андреевич взглянул на каракули.

– Ты как учился в школе?

– Плохо, – тихо ответил тот.

– То-то и оно. Вот тебе ещё листок, напиши заново.

Но заново пришлось переписывать три раза. Лишь после этого новый хозяина порта удовлетворился написанным.

– Значит так, – сказал он Черкасу, – с поста начальника порта ты уволен, но если хочешь, я могу предложить пост зама. Бабки большие не обещаю, но на жизнь хватить.

– У меня есть хозяин, – ответил Черкас.

– Кто?

– Седой.

– Вот и «забей с ним стрелку» назавтра, часов на десять утра. Место пусть выберет сам. Свободен.

Черкас тяжело поднялся. На стуле остался мокрый след. Телхраны проводили хозяина до машины, а Борис Андреевич позвал секретаршу и развлекался с ней два часа, не смотря на вонь в кабинете. Он восполнял упущенное.

На следующий день присмиревший Черкас сообщил, что хозяин ждёт в доках, даже машину прислал. Борис Андреевич знал место встречи хорошо. Там можно не только человека убить и труп спрятать, но и целую армию положить и никто не найдёт. Только прежде чем выйти из офиса Борис Андреевич просканировал пространство вокруг. На крыше соседнего здания, предназначенного под снос, «проявился» человек.

– - Хотите поиграть в войнушку, детки? Ну что ж, я – за, – пробормотал Ущербнов.

О снайпере явно знали и Черкас и водитель, вышедший из машины, чтобы увидеть, как накажут наглеца. Борис Андреевич ступил на порог, театрально потянулся, постоял, давая возможность стрелку прицелиться. Снайпер спустил курок, но выстрела не последовало. Он быстро передёрнул затвор, прицел уставился на голову. Щелчок и снова осечка. Он ещё раз передёрнул затвор, но нажать на курок не успел. Руки и ноги вдруг перестали подчиняться. Винторез с грохотом упала под ноги. Пальцы вцепились в парапет. Он медленно как сомнамбула встал на край крыши.

Братки с удивлением смотрели, как их товарищ «рыбкой» нырнул на бетон. Череп лопнул как перезревшая хурма. Мозги брызнули в разные стороны, серыми кляксами поползли вниз по стене, растеклись по бетону. Но вид безголового трупа вызвал в душе Бориса Андреевича чувство глубокого удовлетворения, какого-то катарсиса. Водитель долго не мог открыть ему дверцу, руки затряслись как с перепоя. Так же долго не мог попасть ключами в замок зажигания.

– Что возишься? – спросил Борис Андреевич.

Водила побледнел, занервничал сильнее, связка ключей загремела громче, раздался тихий скулеж. Наконец машина завелась и резко рванула с места. За ними поехал и Черкас.

Несколько раз водитель бросал взгляд в зеркало на сидящего позади пассажира.

– На дорогу смотри, – морозным тоном сказал Борис Андреевич.

У водителя даже вены на шее побелели, и на всём пути следования он ни разу не посмотрел в зеркало заднего обзора.

В доках встретил пожилой человек, лет пятидесяти с охраной на трёх джипах. Одет со вкусом в тёмно-серый костюм в узкую полоску, чёрные туфли и темно-синюю шёлковую рубашку. В такой же, как и рубашка, галстук вдета золотая иголка с небольшим, если судить по блеску, алмазом. Голова седая, прикрыта чёрной широкополой шляпой. Одного взгляда на лицо хватило чтобы понять – он и есть мозговой центр. В глазах, водянисто-серых, выцветших от возраста, просматривается недюжинный ум, опыт и угроза. Он и вида не подал, когда из джипа вышел живой труп. У остальных «варежка» распахнулась до земли. Видимо промахов у стрелка не было.

– Давайте перёйдём сразу к делу, – сказал Борис Андреевич. – Порт принадлежит мне, и никто на этот торт не смеет пасть раскрывать.

– Ты хоть представляешь, с кем говоришь? – спросил пожилой.

– Естественно. А вот ты, – он сделал упор на местоимение «Ты», – не представляешь.

– Валите его, – сказал Седой и пошёл к машинам.

Братки неспешно достали волыны. Борис Андреевич улыбнулся. Из-под машин вынырнули огненные пузыри. Поток пламени разодрал автомобили на части. Взрывная волна ударила мощно, страшно. Братки даже вскрикнуть не успели, как оказались раскиданы по частям не менее чем в двадцати метрах от автомобилей. Невредимыми остались Борис Андреевич, джип, на котором привезли и машина Черкаса.

Седого отбросило к ногам Бориса Андреевича. Взрывная волна выбила глаз, разлетевшиеся стекла и куски кузова содрали с правой стороны лица кожу и понаделали множество ран в теле.

– Ну и кто кого завалил? – спросил его Ущербнов.

Седой уцелевшим глазом с изумлением уставился на тщедушного человечка. Борис Андреевич моргнул, и сердце Седого перестало биться. Ущербнов повернулся к ошеломленному Черкасу и его браткам. Те аж отступили в ужасе.

– Ну вот, Черкасс, теперь твой хозяин я. Возвращаемся в офис.

Дела пошли в гору. Правда несколько раз машину пытались подорвать, нанимали снайперов, из гранатомёта даже стреляли, но все попытки оказались безрезультатными. Но… Как-то решил отобедать в недавно приобретённом ресторане. Меню состояло из лучших блюд: омаров, устриц в винном соусе, салата из кальмаров и жаренной в кляре форели. К блюдам подавалось красное вино тысяча девятьсот четырнадцатого года, невероятно редкое и дорогое по причине начала первой мировой и упадка сельского хозяйства во многих странах Западной Европы. Несочетаемость яств не вызвала у Бориса Андреевича никаких отрицательных ощущений, он наслаждался вкусом. К вечеру в желудке появилось жжение, постепенно переросшее в режущую боль. Закружилась голова, сознание «поплыло», дышать с каждой минутой становилось труднее, руки и ноги перестали подчиняться. Ущербнов не сразу догадался, что причина в медленно действующем яде, а когда дошло жизнь приблизилась к опасной черте. Яд поразил большую часть клеток организма и Борису Андреевичу пришлось в который раз бороться со смертью. Он прервал поток нервных импульсов к умирающим клеткам, выжег их, чем предотвратил распространение яда по телу, но пораженных клеток оказалось слишком много. Особенно сильно пострадали мозг, почки и печень. От последней остался жалкий кусок живой ткани. Сознание несколько раз намеревалось помутиться, но чудовищным усилием воли удавалось удерживаться на краю беспамятства. Постепенно количество клеток восстановилось. Затем пришлось выпить не один литр воды, чтобы удалить продукты распада через восстановленные почки. После этого их пришлось реанимировать снова. На всю процедуру ушла ночь.

В ресторан ворвался как взбешенный носорог. Клевреты отловили всех сотрудников. Естественно никто не признался в содеянном, но Борису Андреевичу не составило труда узнать, кто причастен к отравлению. Им оказался управляющий. Уже в начале допроса Борис Андреевич увидел, как от мозга к надпочечникам хлынула волна электрических импульсов. Из надпочечников в сосуды устремился адреналин, сердце забилось часто-часто. Кожа покрылась едва заметной испариной. Лёгкие заработали мощно, будто управляющий прибежал в Мурманск из Лондона. Тело в инфракрасном диапазоне приобрело ярко-оранжевый оттенок. Даже пальцы рук покраснели. Борис Андреевич не стал умерщвлять управляющего в ресторане. Сначала, отпустив остальных, узнал заказчика, а затем вызвал скорую помощь. Управляющий упал ему в ноги, просил простить.

– Ты меня убил, – сказал Ущербнов, – а мертвецам жалость неизвестна.

Приехавшие медики констатировали смерть от внезапной остановки сердца. Причина осталась неясна. После этого Борис Андреевич нашёл заказчика по кличке Сява. Этот моральный урод, прославившийся оставленной за собой горой трупов из конкурентов, тоже умер от сердечного приступа, прямо во время «светской беседы» с девочкой по вызову. Смерть наступила не сразу, а после получасовой агонии. Борис Андреевич решил немного позабавиться. Его информаторы сообщили, что Сява на даче. Ущербнов подъехал к месту действия, в то время как хозяин огромного особняка приступил к наиболее важной части «разговора». Сердце Сявы словно взорвалось. Он заорал во всё горло. Девушка поначалу подумала, что от страсти. Клиент свалился на пол, лицо на глазах посинело, а на губах появилась пена. Сява схватился за грудь, от ногтей на коже остались длинные кровавые полосы. Он словно хотел добраться до источника боли и орал как резанный. До девушки дошло, что реакция пацана нестандартная и на радостную не тянет. Она приняла правильное решение, и к воплю Сявы прибавился ещё один. Вбежали телхраны. Они тупо пялились на дёргающегося на полу хозяина и закутавшуюся в одеяло вопящую шлюху. Первые биты информации минут через пять преодолели витиеватый серпантин до мозга и телхраны вызвали «Скорую». Боль внезапно отпустила. Сява поднялся, рот открылся.

– Вон! – заорал он телхранам.

Парней как ветром сдуло. Знали, что если немного помедлят, пожалеют, что родились. Сява с вожделением посмотрел на замершую на кровати девушку. Лицо опять резко посинело, и он завалился на пол. На этот раз кричать не получилось, будто связки порвались. В груди что-то рвалось и хлюпало, словно кто-то щипцами отрывал от сердца по маленькому кусочку. Он рычал, стонал, рвал кожу на груди. Тело согнулось от невыносимой муки, пыталось бороться со смертью, но могучая чужая воля с легкостью взяла верх. Девчонка в ужасе смотрела на корчи, боясь пошевелиться. Так их и нашли под утро: его – скрючившимся на полу, её – на постели, бледную, дрожащую, с едва не вываливающимися из орбит глазами и не отвечающую на раздражители. И никто не обратил внимания на прогуливающегося рядом с домом неброского мужичка.

После этого случая покушения прекратились, ничто не мешало расширять территории империи. Поначалу Ущербнов занимался только портами. Скупил за бесценок через подставных лиц порт Североморска, Кандалакши, Беломорска, Северодвинска, Архангельска, Онеги, Питера, затем занялся лесом, разработкой месторождения полезных ископаемых, наладил контакты с чиновниками из высших эшелонов власти, подмял под себя торговлю наркотиками и оружием на европейской территории России и вскоре его взор обратился к Уралу и Сибири. Дела шли хорошо, но неожиданно появился Наставник. Опять не вовремя, Ущербнов решил поразвлечься с двумя девочками-подростками у себя на даче, и в прихожей наткнулся на нежданного гостя. Пришлось девочек на время отпустить. Наставник сказал, что бизнесу Бориса Андреевича угрожает крах. Тот усмехнулся, но улыбка сползла с лица, когда Наставник описал ситуацию. Оказывается, есть нечто, под названием Акаша, позволяющее с лёгкостью лишить Бориса Андреевича Силы, причём даже пикнуть не успеет.

– Древнее Знание попало в руки очень талантливой девчушке, – пояснял Наставник. – На его восстановление и расшифровку много времени не понадобится. После этого останется собрать несколько Ключей, и ты потеряешь всё, что имел.

– Адрес! – рявкнул Ущербнов.

– Погоди, – сказал Наставник. – Дело в том, что она, как и ты, кое-что умеет. Так что будь осторожен. И еще, за ней стоит очень мощная организация, главные члены которой, Преторы, не простые люди, так что тебе придётся столкнуться с достойным соперником. Будь осторожен, постарайся раньше времени не раскрыться. Девушку зовут Милава Хорошева. Проживает в Питере. Имя редкое, так что найти труда не составит.

И он исчез. Борис Андреевич лично решил участвовать в операции по захвату объекта. Но опоздал. Девушка «слила» кому-то восстановленный текст. Попытки разговорить ни к чему не привели, он разозлился и не рассчитал силу воздействия. Девушка скончалась. Это вывело из себя окончательно. Он разбушевался так, что ненароком убил двоих телхранов. Пришлось заметать следы. Тела охранников уничтожил, а квартиру поджёг. Отследить, к кому попала информация, оказалось несложно. В результате обыска, клиента дома не оказалось, выяснилось, что посылка пропала. Тогда он приказал клевретам дожидаться хозяина квартиры. Но клиента перехватили. Номер машины никто не запомнил. Мучались пацаны недолго. Он просто сжег мозг. Пришлось снова взяться за дело самому. Сначала он связался с прокурором города и сообщил об убийстве Милавы Хорошевой из ревности неким Савелием Гординым, сообщив, что убийца где-то в городе. Необходимо найти маньяка, сжёгшего девушку. Машина заработала. Но Борис Андреевич не успокоился. У каждого человека индивидуальными являются не только отпечатки пальцев и сетчатка, но и сила электрических импульсов в теле, слепок инфракрасного излучения, а также оставляемое магнитное поле. Всё это остаётся в квартире, любом месте, посещаемом человеком. Осталось лишь выбрать его из нескольких миллионов жителей Санкт-Петербурга. Дело сложное, но возможное. Он просканировал каждую квартиру в городе, каждую комнату, заглянул в каждый тёмный угол, но поиск не дал результатов. Тогда создал из электрических импульсов несколько сотен ищеек-элементалей, задал определённую поисковую программу, и запустил в электросеть города. Затем из квантов света ультрафиолетового и инфракрасного спектра сотворил фантомов и отправил на улицы. Он бы мог продолжить поиск и сам, но, во-первых, немного вымотался, а во-вторых, надо закончит дело с девочками. Девушки от восемнадцати и выше приелись, женщины бальзаковского возраста никогда не интересовали, поэтому Борис Андреевич переключился на подростков. Фантомы и ищейки вернулись ни с чем. В ярости он уничтожил и их и несчастных девчонок. Пришлось создавать новых, дав задание не возвращаться до тех пор, пока объект не будет обнаружен.

Глава 6

СОН ПРОРОКА

Приснилась какая-то дрянь. Он стоит на выжженной равнине, раскинувшейся от края до края. Булыжники оплавлены как после ядерного взрыва и словно вдавлены в грунт катком. Небо багровое, на плечах словно ощущается его давление. Ни души. В воздухе, горячем как в пустыне, ощущается предчувствие чего-то грозного. Горизонт впереди потемнел, появилось пыльное облако, будто табун лошадей мчится. Оно быстро расползлось в стороны. Земля под ногами задрожала, по поверхности побежали небольшие трещины, расширяющиеся с каждой минутой. Оплывшие камни покинули «гнезда», запрыгали как живые. Облако стремительно приблизилось, но что в нём рассмотреть не удалось. Пыльная буря ударила в лицо множеством песчинок. Показалось, что по коже провели наждачной бумагой. Песок забился под одежду, тело зачесалось нещадно. Но больше всего пострадали глаза. Не спасли даже опущенные веки. Чудовищная боль, будто глаза выжгли, вгрызлась глубоко в мозг, раскалённым потоком растеклась по телу. Савелий закричал. Боль отступила, он смог проморгаться. Буря двумя ревущими потоками обошла стороной, он стоит на небольшом пятачке безмятежности, словно в оке урагана, даже волос не шелохнётся. Но перевести дух не дали. Их ревущего, беснующегося словно от невозможности дотянуться до человека, потока вышли два рыцаря. Доспехи одного, хищно-щипастые, сверкают от мечущихся по поверхности огненных всполохов. Забрало опущено, в темноте щелей видны ослепительные разряды. Второй покрыт пушистым инеем, от него веет нечеловеческим холодом. Мгновение и кристаллы растаяли. Металл доспехов словно потёк, сделался прозрачным. Вопреки ожиданиям Савелий их обладателя не увидел, тело человека словно соткано из водных струй. Слева от них с неба упал ещё один, скрытый плащом, на голову надвинут капюшон. Ветер закручивает вокруг него одеяние, словно старается сорвать и видно насколько рыцарь худ. Капюшон дёрнулся, черный провал повернулся к Савелию, тот отшатнулся. В капюшоне видна лишь постоянно меняющая очертания тьма. Раздался издевательский смешок. Земля содрогнулась в очередной раз, во все стороны полетели булыжники и из трещины появился четвертый рыцарь. Огромный как титан, на две головы выше других. Доспехи бордовые, в наплывах и словно из камня, даже кристаллы породы видны. Он единственный поднял забрало. Савелий увидел лицо мёртвой статуи. Рот рыцаря раскрылся, над равниной разнёсся грозный воинственный клич, и четверка набросилась на Савелия.

Он проснулся мокрый, будто прямо в одежде принял душ. Даже плед промок. Сердце бухает как отбойный молоток, причем пульсирует во всем теле. Особенно болезненно в голове. Глотка горит, во рту пересохло. Савелий сел, тапок пришлось искать долго. Не нашёл.

– Ну и хрен с вами.

Поднялся и отправился на кухню. Но почему-то вместо входа наткнулся на глухую стену. Руки заелозили по обоям в попытках найти лазейку. Ни щели. В душе проснулась паника. Только после того, как по стене дошёл до шкафа, дошло, что он не в своей квартире и спать завалился мало того, что в одежде, так ещё и обутым. Савелий сплюнул от досады. Под ноги, словно усугубляя ситуацию, попался стул. Если бы не выставил ладони шишки на всё лицо не миновать. От грохота проснулись соседи.

– Етит твою мать, – раздалось снизу, – Архип, ты чё там дрова рубишь? Понаедут всякие уроды из деревни, и спать не дают. Хватит шарахаться по квартире. Ложись давай.

Савелий не нашёлся что ответить. Чайник оказался пуст, а пить воду из крана, избалованный небедной житухой, не привык. Зато в полупустом холодильнике, оказался початый пакет с соком, непонятно какого года выпуска и надорванный пакет с кефиром неизвестного срока давности. Напитки Савелий едва не вылил на себя, пытаясь найти дату изготовления. Не нашёл. Попробовал сок. Вроде ничего. Он осушил литровый пакет полностью. Чувство тяжести в животе ударило по голове и в сон потянуло так, будто не спал неделю. Савелий поставил пакет на стол, только почему-то мимо и на подгибающихся ногах добрёл до дивана. Сон словно того и ждал, вынырнул из темноты сознания, как только упал на ложе.

Пригрезились какие-то древние развалины, одно как древняя обсерватория, видел подобную на фотографиях из Южной Америки, удивительно красивое озеро, разместившееся в котловине между невысокими полуразрушенными горами. К озеру от каменных гигантов тянутся мощные осыпи. На одной из скал виден огромный мокрый отпечаток оставленный прислонившимся минуту назад спиной к скале человеком. Берега частично поросли хвойным лесом, но большей частью покрыты лишь мхом и лишайником. В три стороны от озера тундра простирается до самого горизонта. И лишь с одной к озеру подходит широкая тёмно-зелёная полоска леса. Зеркальная гладь несколько сместилась в сторону, приблизился берег и в глаза бросился небольшой лаз. Чернота провала не понравилась, но Савелий был не властен над несущими его силами. Лаз приблизился. Из черноты повеяло таким ужасом, что Савелий отпрянул. Но как не старался, так в снах бывает, даже на дюйм отодвинуться не мог. Страх всё сильнее запускал в тело клыки, чернота входа засасывала, подтаскивала невидимыми липкими лапами. Сердце забилось отчаянно быстро. Показалось, ещё немного и разорвётся.

Проснулся резко. Темно. С улицы доносятся омерзительные кошачьи вопли, то ли кот кошку зазывает, то ли с другим котом что-то не поделили. Спать хочется смертельно, но Савелий как не крутился, заснуть смог лишь часов к семи утра. На этот раз провалялся в приятной темноте. Проснулся от голода. Сразу посмотрел на часы. Полдень. В холодильнике отыскался кусок докторской колбасы, в тумбочке над столом горбушка чёрного. Бутерброды по привычке запились чаем, пить молоко желания не возникло. Утоление голода вызвало сонливость. Савелий промаялся с час от безделья и не заметил, как прилёг и заснул. Очнулся от неприятного ощущения, будто кто-то стоит рядом.

– Не прикидывайся, – сказал знакомый голос. – Вставай.

Савелий открыл глаза. Над ним стоит парень лет двадцати трёх. Телосложенья хрупкого, но в скупых движениях и наглости в голубых глазах чувствуется опыт бывалого задиры. Одет в чёрный джинсовый костюм. На ногах белые с синим кроссовки. Волосы рыжие, зачёсаны назад, лоб высокий, подбородок острый, таким только воздушные шары протыкать, уши как у боксёра прижаты к голове. Уголки губ приподняты в ехидно-издевательской улыбке. Чем-то парень похож на молодого Чубайса, кинувшего через ваучер всё население страны, и несказанно этим довольного.

– Вставайте, князь, Вас ждут великие дела.

Савелий попытался подняться, голову пронзила страшная боль.

– Ох как ты тяжко, русское похмелье, – сочувственно сказал парень.

Савелий попробовал растереть виски.

– Время сколько?

– Уж вечер близится, – сказал Болтун – а Вермута всё нет.

– Германа, – раздалось из прихожей.

– Минотавр, я полагал, что ты дальше букварь в школе не прошёл, – поддел товарища парень.

– А я думал, что тебя из яслей выгнали за неуспеваемость.

– О как, ты ещё и думать умеешь?! Тогда реши задачку. Петух снёс десять яиц, три утащила лиса. Скольких детей недосчитается село Кукуево?

– Не понял, – сказа Минотавр.

Раздались шаги, из прихожей показался «трёхстворчатый шкаф». «Антресоль» такая, что лыжи можно запихнуть. Причём стоймя. Лоб слегка скошен, надбровные дуги как у неандертальца. Тело выдаёт недюжинную силу, а глаза некоторую несообразительность. Он еще и одет как браток: в чёрный спортивный костюм и кожаную куртку. Обут также как и разбудивший Савелия парень в кроссовки, но чёрные.

– Во-о-от, – заключил Болтун, – а ты говоришь, что думать умеешь.

Едва слышно скрипнула половица в прихожей. Третьим гостем оказался мужчина, похожий на бойца из «Боев без правил», крепкий, «сбитый». Острижен по военному, до ёжика. Лицо хищное, скулы выпирают как у монголоида, глаза, серые как предгрозовое небо, смотрят остро, изучающе, движения отточено чёткие, скупые. На нём джинсовка, только синяя и туфли, чёрные, полуспортивные.

– В чём задержка, Болтун? – По голосу Савелий узнал Центуриона.

– Задачку пытаемся решить, Ваше благородие, – ответил первый боец.

– Нашли время. Савелий Иванович, приводите себя в порядок. Нас ждут. Болтун – вниз, Германа встречать. Минотавр – за дверь, там в одиночестве детей посчитаешь.

Оба парня вышли в прихожую.

– Пошляк, – донёсся оттуда голос Минотавра.

Болтун заржал, как конь после косяка. Дверь скрыла все звуки.

– Как Вы услышали о чём они тут болтали? – спросил Савелий.

Центурион отогнул ворот. С внутренней стороны на ткани прикреплён крохотный, не больше мухи, микрофон. Затем палец ткнулся в ухо. Савелий заметил крохотный наушник.

– Поторопитесь, время поджимает, – сказал Центурион.

Савелий по быстрому перекусил тем, что холодильник послал, умылся и вышел к Центуриону. Тот оглядел его критически. Результат осмотра остался Савелию неизвестным, потому как ни в глазах, ни на лице не отразилось никаких изменений.

– Мы выходим, – сказал Центурион в микрофон.

Центурион вышел из квартиры первым. Быстрый взгляд вниз и вверх.

– Чисто. Идём.

Минотавр привидением появился сзади. Савелий осмотрелся. По подъезду словно пронёсся ураган сначала из полоумных графитчиков, а затем пьяных минёров: стены, ступени, потолок когда-то были расписаны под хохлому с примесью сатанизма и футбольного фанатизма. Затем кто-то решил избавиться от рисунков, но выбрал кардинальный способ – взорвать дом. Здание устояло. Штукатурка во многих местах обвалилась, обнажив кирпичи, и графитчики попытались снова овладеть утраченными рубежами. Пока не очень успешно.

Ступеням тоже досталось, и Савелий несколько раз едва не упал. Благо Минотавр вовремя успевал то хватать за руку, то цапать за ворот рубашки. Браться же за перила охота отпала после первого раза. Нечто густое, то ли глина, то ли что-то менее приятное, покрыло поверхность. Савелий попытался поднёсти руку к носу. Нога попала в выбоину, и он и едва не загремел вниз по лестнице. После этого внимание перекинулось на ступени. Дверь в подъезд распахнулась с чудовищным скрипом. Савелий быстро огляделся. Дома подступают так близко друг к другу, что образовался колодец, прекрасно описанный русскими классиками. Стены давно не чувствовали рабочей руки представителей ЖЭКа. Отвалившаяся штукатурка образовала у цоколя небольшой вал. Подоконники и рамы перекошены словно от боли, отчего, кажется, ещё немного и услышишь плачь. Шифер словно решил покончить жизнь самоубийством, опасно свесился над краем крыши. Антенны торчат так, будто нахлебались самогона. Двор выглядит не лучше. Судя по количеству мусора, дворник если и появляется, то по праздникам, а квартиросъёмщики не отличаются любовью к порядку и чистоте. Помимо битого стекла, бумаги, каких-то тряпок, и перевернутых мусорных бачков прямо посреди дороги уютно разместились коричневые кучки известной дурно пахнущей консистенции. Причём несколько из них словно со стыда прикрыты кускам газет. То ли справляющему нужду стало немного стыдно, за то, что делает это не дома, то ли решил «подложить кому-нибудь свинью»: под бумажкой не очень видно, что находится, поэтому тот, кто наступит или отфутболит, обязательно уделается по щиколотку. Брызги могут подняться и повыше. Савелий вспомнил про испачканную руку и с содроганием понюхал. Нет не оно. Скорее всего солидол.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.