Евгений Фиалко
Девочка и чудовище

Глава 1 Мальчик и звезды

Девочка и Чудовище

Повесть

Часть первая. У КОСТРА

Глава первая. Мальчик и звезды

1

Мы оканчивали девятый класс. Стоял апрель. Я спал в саду. Из необструганных досок сбил топчан, притащил старые пальто, ложился и часами смотрел на небо. Я говорил со звездами, и лицо мое было мокрым от слез.

В тот день, едва стемнело, я уже был в саду. Еще плавали чужие шумы, еще не появлялись звезды. Те, что висели в мутной вышине, были не мои звезды. Я умостился в пропахших пылью пальто и не шевелился. Постепенно тепло заполнило тот воображаемый мешочек, в котором я лежал – он напоминал, наверное, утробу матери. Я открыл глаза и увидел небо. Горячая волна накрыла меня.

Горькое чувство стало невыносимым. Мне казалось, будто кто-то в прямом смысле наступил на мое сердце и раздавил на сотни осколков. Перед глазами снова возникло, как мы переодеваемся на физкультуру, и Мишка, смакуя, цедит: «А Панкова будет?» Я не столько понял, сколько все почувствовал… Захмыкал, как шакал, Серый: «У нее ж, это, месячные». «Уже четвертый месяц», – довольный собой, протянул Мишка, и все заржали. Мне показалось, что небо почернело и обрушилось на землю. В это время на поле выбили футбольный мяч, и все побежали, на ходу надевая футболки.

Я еле дождался звезд.

Они приветливо замигали в теплом воздухе, и очень скоро все стало понятным – я вскочил, нащупал старые кроссовки, пробрался через сад, чтоб не видели родители, и перелез через забор.

Идти было недалеко. Улицы ворчливо засыпали. Где-то промчался мотоцикл и поднял заядлых дворняг. Людей почти не было, окна горели голубоватым светом.

Ее окно выходило в сад – я был у нее пару раз. Мы делали стенгазету.

…Мы были вдвоем. Я сидел в глубоком кресле, на ногах болтались тапочки. Она умостилась в другом кресле, ее бедра слегка обнажились, а под зеленым платьем угадывались округлые плечи. Она рассказывала, как когда-то гадала. Ее волосы то закрывали, то открывали горевшие, как угли, глаза. И лился грудной приглушенный голос.

Потом Юля посмотрела внимательно и спросила:

– Курить будешь?

Из глубины стола она достала раскрытую пачку, к которой нечаянно прилипла упаковка таблеток – Юля тут же швырнула ее обратно.

Мы открыли окно. Нас обволок запах осенних листьев. Деревья стояли в каплях дождя, как будто истекали слезами.

– Ты знаешь, – говорила она, – я могу или жить, или гнить. А чтобы жить, сейчас нет условий. Я поняла, что для таких, как я, нет места в жизни. Закрылась в ванной и выпила пол упаковки таблеток… Потом испугалась…

Вдруг открылась дверь, и заспанная Зоя Алексеевна даже не сказала, а прошипела:

– Уже третий час ночи!..

Я стал собираться. Юля после испуга вдруг повалилась в кресло от хохота. Ее щеки и плечи дрожали. Не в силах что-то сказать, она только тыкала в стенгазету пальцем: там стоял единственный наш заголовок: «Прощай, курение!»

Мы обулись на холодной веранде и, наконец, вышли на крыльцо. Звездная ночь охватила нас.

И что это? Словно меня вынули из тела – она просунула мне под локоть руку… Смолистые волосы переливаются от света фонаря, тонкие губы на бледном лице… И, когда мы подошли к калитке:

– Юля, м-можно я тебя поцелую?

Она затихла и опустила глаза:

– Зачем? Что от этого изменится?

– Что я наделал!.. – вдруг пробило меня.

– Ничего ты не наделал, – улыбаясь, сказала она будто самой себе и посмотрела из-подо лба. На щеках ее проступил румянец, но я уже повернулся и пошел – нет, побежал по мертвым улицам.

2

Теперь я снова шел по этим улицам. Вот ее дом. Я бесшумно перелез через забор и покрался по чужому саду.

Незнакомая лестница прислонилась к стене, какой-то перевернутый ящик… Я свернул за угол дома. Квадрат света ложился на буйно цветущую вишню.

Я подтянулся и стал на краешек фундамента. Юля сидела в постели, прижав колени, и делала маникюр. На ней была розовая ночнушка.

Я легонько стукнул.

Юля подняла широко раскрытые глаза и вдруг заулыбалась (я этого никогда не забуду!).

Она выключила лампу и открыла окно.

– Юля, – сказал я, – давай поженимся.

Она зашлась краской. Потом как-то глубоко посмотрела на меня.

– А что нет шестнадцати, не страшно, – я говорил и чувствовал, как дрожит голос и все больше становится непослушным, – нужно заявление какое-то.

– Спасибо тебе, – чуть слышно сказала она.

– Я серьезно… Я все продумал… Мы уедем в Сибирь…

– В Сибирь… – повторила она. – Я сейчас.

В темноте стукнул ящик стола. Зашипел и вспыхнул огонек. Я тоже закурил. От дыма закружилась голова.

Юля держала сигарету по-девичьи, у угла губ, и смотрела на расцветшую вишню. Ее лицо было очень взрослым, женским, что ли. Она оперлась локтями на подоконник, набросив одеяло. Веяло теплом от ее смуглой шеи, и румянца на щеках, и чуть приподнятого подбородка с легкой ямочкой. Видно было начало ее груди, но это не смущало ни ее, ни меня. Так было первый раз – так было в детстве, когда мама жалеет тебя, целует, и прижимает, и сидит у кровати, когда ты болен.

Вдруг раздались дикие пронзительные крики.

– Что это?

– Павлины.

– Павлины?

– На той улице держат.

– Зачем?

– Не знаю. Наверное, перья продают.

– Каково им в клетке?

– Мы все в клетке. А когда подрастаем, у нас выдирают перья и продают.

– А мне кажется другое, – сказал я.

– Ну, и что ты придумал?

– Я недавно прочитал, как младенец в утробе матери съел своего брата. И я понял, что пожирание – наш основной инстинкт, ведь он проявляется даже тогда, когда человек ничего не знает о жизни. Чтобы жить, мы должны кого-то сжирать. Все подчиняется этому: нет закона эволюции, а есть закон пожирания.

Юля посмотрела лукаво в глаза и вдруг засмеялась:

– Ну, а сейчас кто кого пожирает?

– Наверное, я… Я же хочу на тебе жениться.

Она снова захохотала, а потом вдруг затихла и чуть слышно сказала:

– Ты же знаешь все…

Я спрыгнул на землю, побежал по саду, расцарапал чем-то руку и ударился о штакетину забора. Ее треск показался мне грохотом.

3

Я, конечно, знал все. Я помню тот школьный коридор, гудящий, как вечерний улей, когда за окнами гуляет весна, цветут вишни, слепит солнце и дорога домой становится длиннее.

Юля мелькала из класса в класс – наверное, собирала комсомольские взносы, хотя многие мальчики на переменах убегали на футбольное поле, а девочки стояли у окон пестрыми стайками или прогуливались на площадке перед высоким школьным крыльцом.

Лавсан появился в конце коридора и пошел прямо по центру, поглядывая вокруг с самоуверенной ухмылкой. Он напоминал большого судака, неожиданно заплывшего в стаю верховодок. Кто-то уже шмыгнул за Юлей, и она выпорхнула из класса, зардевшись так, что видно было за много шагов.

Они отошли к окну, и он что-то стал говорить, опершись на подоконник. А она стояла, как ученица, скрестив пальцы, послушно кивая головой, и вся светилась от счастья. И мне вдруг показалось, будто я дал ей это счастье… Странное чувство!

Мне же в том классе нравилась Леночка Глазунова – чистенькая, аккуратная, с тугими колечками косичек, затянутых в белые банты…

А потом наступило лето. Мы разбежались, кто куда, и должны были встретиться в девятом классе в другой школе – кто, конечно, хотел учиться дальше.

Как-то вечером, возвращаясь домой после тренировки с сумкой, в которой болтались кеды и мокрая футболка, я увидел Юлю. Она прогуливалась в компании «золотой молодежи» с какой-то девицей, держа ее под руку… У нее даже походка стала другой – взрослой, что ли…

А в конце лета я зашел к Мишке и случайно встретил там Лавсана – Мишкин брат был его приятелем. Они сидели на лавочке под огромным кленом и плюхали семечки, а мы возились с велосипедом.

Нам было интересно слушать их треп.

Они обсуждали вчерашние похождения в городском парке. У Лавсана была новая пассия с осиной талией, которую, наверное, из-за этого называли Лорен. Жора слушал молча, и только его крупные глаза еще больше округлились на добродушном белобрысом лице. Интересно, что Мишка был абсолютным брюнетом со смолистыми кудряшками.

У Лавсана был шелестящий голос и глубоко запрятанная улыбка – казалось, обо всем он говорил с иронией. Мне ужасно хотелось быть таким же уверенным!

– Нет, – говорил он, – Бамбук нас нашел в «Голубом Дунае». Он же сделал круг, потому что засек дружинников, а у него еще с того раза не высохло…

Жора хмыкнул:

– Это когда рабочие постричь хотели?

– Да, он же тогда через заводской забор прыгнул и клеши порвал. Гнались с ножницами! А он, вместо того, чтоб к речке, перескочил прямо на территорию! Те орут: «Поймаем – паяльной лампой обрежем!» Говорит, на электрокаре удирал… Представляешь, Бамбук несется на каре по главной аллее с развевающейся гривой и орет: «Врешь – не возьмешь!» А те – с паяльной лампой: «Оле – оле – оле!»

Жора хмыкнул, закашлялся и смачно сплюнул.

Мы с Мишкой открутили колесо и стали снимать покрышку.

– Короче, заходит в «Голубой Дунай» и говорит: «А я вас ищу!» Как будто мы в другом месте могли быть!.. Говорит: «Мне надо на танцплощадку, а на входе «дуракам нечего делать». Короче, хочет, чтоб мы его прикрыли.

– А вас сколько рыл было? – спросил Жора.

– Да в том-то и дело, что мало, да еще чувих двое! А там менты… Ну, стали варианты предлагать. Русик говорит: «Ты ж через забор прыгал – давай мы тебя подсадим!» Порох предложил надеть повязку дружинника и спросить, как пройти в библиотеку… Короче, ржуха… Лисюта говорит: поменяйся одеждой с Лорен – тебя сзади не отличить…

– А он свечку держал? – ляпнул Мишка.

– Заткнись, дебил! – рявкнул на него брат и сверкнул глазами.

– Пошли вы в ж…! – огрызнулся Мишка и так крутанул гайку, что та слетела с резьбы.

– Я тебе сказал: не отремонтируешь до вечера – на лайбу не сядешь, – повторил свой приговор Жора, и мы отправились искать в сарае новую гайку.

– Ниче, – протянул Мишка, – не боись: их время заканчивается, а наше только начинается!

Когда мы вернулись, Лавсан уже прощался с Жорой:

– Надо забежать на работу, а то я с утра «в горкоме»…

Он работал комсоргом на небольшом предприятии и учился на вечернем отделении института. Почти вся их компания училась там. Жора тоже. Просто в нашем городе больше негде было.

А в сентябре началась школа. Мы попали в один класс: и я, и Мишка, и Леночка Глазунова, и Юля. Из окон виднелся обгоревший пустырь, огромное глинище и одинокие деревья, стоявшие, как распятия, вдоль уходившей за горизонт дороги. На окнах сидели причудливые насекомые – с малым тельцем и длинными, как веер, крыльями, совсем безобидные и беспомощные. Они переползали по стеклу или прижимались к раме, ловя последние лучи осеннего солнца.

Я выбрал парту в конце, а передо мной оказались Леночка и Юля. Почему, я не знаю. Но теперь я мог целыми днями наблюдать Юлю перед собою, слышать ее шепот и иногда случайно касаться ногою ее ног. Леночка изредка вопросительно поглядывала на меня, вертела аккуратными хвостиками с блестящими заколками и успевала зарабатывать «пятерки». Я, видимо, задал задачу, потому что еще несколько месяцев назад писал ей записки с предложением о дружбе (на которые, правда, так и не дождался ответа) и хранил фотографию, содранную со школьной доски почета. Сейчас бы так не сделал – что-то произошло со мною: все изменилось, все стало другим.

4

А вскоре состоялся туристический слет.

Было только начало октября, но осень уже напоминала о себе каждым атомом. После уроков мы собрались у школы, экипированные для похода, и направились в ближайший лесок – километрах в десяти отсюда. Субботние улицы провожали нас удивленно-ленивыми взглядами и прозрачной тишиной.

А потом дома закончились, и мы пошли среди отрожавших полей, на которых уже пробивалась новая поросль. Мы растянулись разорванным ожерельем под серым куполом неба и, конечно, о чем-то говорили.

В лес все вошли, когда уже начало смеркаться. Притихшие дубки и клены замкнули небо, и стало совсем темно.

Вскоре показалась поляна, где всегда разбивали лагерь. Побросав рюкзаки и сумки (каждый класс отдельно), все принялись ставить палатки: начались галдеж, крики, стук топориков… А на другом конце поляны уже трещал костер, и отблески пламени, налетая, играли движущимися тенями, как привидениями.

Потом меня позвали Мишка и Серый. Мы отошли немного за деревья, где уже тусовалась какая-то компания. Почти сразу к нам попала алюминиевая кружка, ходившая по кругу. Я отпил несколько глотков терпкого домашнего вина и почувствовал, как тепло разливается по телу. Костер на поляне стал расплываться и удаляться. Мишка зашатался и начал что-то молоть и материться. После первой бутылки появилась вторая. Но кто-то вдруг громко сплюнул и заорал:

– Какая б… масло налила?

Оказалось, что в этой бутылке было подсолнечное масло… Все начали хохотать и пытаться лизнуть горлышко… И тут как из-под земли вырос физрук. Кто успел, растворился в темноте, а мы с Мишкой и еще несколько человек остались.

– П-понятно! – сказал Павел Иванович, чуть заикаясь от гнева. – Пьете и не з-закусюете… Твою мать!

Его прямое, как рубанок, лицо заострилось и даже в ночном свете заметно потемнело.

– Кто пьет? – сказал Мишка не очень уверенно.

– Ты! – ответил физрук.

– С чего вы взяли? – парировал с благородным гневом Мишка и покачнулся.

– Потому что ты пьяный! – еще больше завелся Полканыч.

– Докажите! – сказал с вызовом Мишка, вскинув голову, и опять зашатался.

– С-смотри! – он ткнул его в плечо пальцем, и мой крупногабаритный приятель сложился, как зонтик, под деревом.

– Ну-ка, марш отседова! – резко скомандовал физрук, подняв рыжие жесткие брови. – И з-заберите это тело!

Мишка, жалко барахтаясь, уже поднялся сам, и мы поковыляли к нашей палатке. Пытаясь ее обойти, он вдруг рухнул так, что брезент затрещал, сдулся и вмиг превратился в подстилку с двумя торчащими кольями, между которыми возилось и кряхтело беспомощное «тело».

Я стал тянуть его за руку. Кто-то пытался помочь.

А в палатке барахталось другое тело, и кричало, и ругалось. Мишкины глаза расширились от ужаса. Я впервые видел его таким. Мы на секунду протрезвели.

Откуда-то прибежала Юля и стала дергать входные полы палатки. Ее лицо потемнело от досады, а губы сжались. Наконец, из палатки показалась Борина голова. Он плевался и ругался. Кто-то смеялся, а Мишка ныл и пытался поднять палатку, которая выскальзывала и падала снова.

Наконец, мы кое-как натянули и закрепили ее, а потом уселись вместе, потому что начинался конкурс песни.

Я оказался с самого краю и тупо смотрел на костер, возле которого суетилось несколько человек… Или это мне казалось?

Когда дошла очередь до нас, мы запели про туриста, который «на пузе проползет». Мне ужасно хотелось петь, но я, видимо, выдавал такое, что Юля подскочила и, хохоча, закрыла мне рот ладонью:

– Ты только шевели губами,– сказала она.

Я почему-то обиделся, полез в палатку и тут же уснул.

5

Ночью я проснулся от того, что чуть не задохнулся: какая-то нога лежала на моем горле, а что-то тяжелое давило на грудь так, что невозможно было повернуться. Я долго соображал, куда попал, а в голове кружилась песня про туриста… С трудом выбравшись из груды тел, я высунул голову из палатки.

Осенняя ночь дышала прохладой и пахла опавшей листвой. В конце поляны догорал костер, там виднелись два силуэта. По голосам я понял, что это Юля и физрук.

–М-молоко на губах не обсохло, а они к водке тянутся, – говорил Павел Иванович. – Надо уметь пить так, чтоб никто не видел! Я однажды кросс бежал после дня рождения – в первой пятерке пришел! Вот я их завтра заставлю д-дважды всю дистанцию бегать!

В костре что-то треснуло, как будто взорвался пистон, подняв несколько уставших искр, и снова опустилась тишина.

– Но вы же старше были? – сказала Юля.

– Это от возраста не зависит: если ты б-баобабом родился, то и помрешь баобабом, – сказал он, довольный собой. – Таков закон жизни! Я любого человека насквозь вижу: не занимаешься спортом, не питаешься нормально – из тебя толку не будет!

– А я на плавание походила, смотрю – у пловчих плечи, как у мужиков – мне и расхотелось, – Юля рассмеялась шелестящим смехом, как будто побежал ручеек по камушкам.

– Везде до первого разряда спорт – сила, а потом – могила. Даже в шахматах. Там г-геморрой можно заработать, – ответил Полканыч и засмеялся трескучим смехом. – Жизнь похожа на к-куриный насест: каждый старается влезть повыше и гадить на тех, кто внизу! Все решает сила! Надо заниматься для себя! Вот ты сейчас свежая, как к-кровь с молоком, – и он легонько взял ее за плечо. – Но так всегда не будет. Ты видела, сколько девчат после родов в баб превращаются! Ты же так не х-хочешь?

– Не хочу, – сказала Юля и поднялась. – Я пойду – надо хоть немного поспать перед кроссом… Спокойной ночи!.. Со взрослыми хорошо общаться – они, по крайней мере, все понимают!

– Ну, как мы с твоими ба-албесами поступим? Их нужно со школы выгнать – пусть улицы заметают.

– Но вы же так не сделаете? – спросила Юля.

– Ну, если попросишь … Смотри, за тобой должок, – сказал физрук и опять засмеялся неприятным смехом.

Я нырнул в палатку, в месиво чьих-то тел, потому что не хотел, чтоб Юля меня видела.

6

А утром небо затянулось набухшими облаками, которые цеплялись за верхушки деревьев. Мы поскорее провели кросс и стали собираться, потому что по листьям уже шелестели первые капли дождя.

Через несколько лет я вспомнил этот день и написал рассказ. Я назвал его «Хорошо, когда горит печка». Это, конечно, всего лишь рассказ, а Юля носит имя Тани. Впрочем, судите сами.

Еще в лесу начался дождь. Капли падали на голые ветви и повисали прозрачным бисером. Но мы шли в проеме, там, где была тропинка – дождь касался наших лиц и рук и стыл, высыхая. Но потом несколько капель просочилось за ворот, и шея, и верх груди стали холодными, и почему- то не шел пар изо рта, как летом.

Земля размокла, но в лесу еще можно было идти, потому что дорожка укрылась свежими листьями, и на них оставались грязные следы.

Ясный шум капель, и глухие шаги, и однажды мокрые взмахи вспугнутой птицы, и иногда самые громкие звуки города.

Ноги наши были мокрыми, и пальцы скользили в обуви, но мы уже привыкли к этому, а потом лес закончился и мы пошли проселочной дорогой – слева было вспаханное поле. И если посмотреть туда, хорошо было видно весь дождь, висевший над полем.

Теперь он казался нам сильнее, но, может, просто в лесу был не так заметен. Теперь ноги скользили в густом черноземе, и наши следы были больше ног, и в них набиралась холодная вода.

Мы растянулись метров на триста, и только несколько человек шли рядом, и, наверное, между собой говорили.

Я долго шел впереди группы и слышал редкие голоса. Я смотрел на дорогу, расползающуюся от дождя, и на ней было так много старых и свежих следов, и во всех была вода, и в ней подпрыгивали падающие капли, а дорога блестела тяжелым земляным блеском.

А потом незаметно стал уходить – впереди я увидел Валерку. Отсюда он казался очень маленьким, а, когда я поднимал голову, холодные струйки лились на мое лицо и за рубашку.

Дорога свернула, и теперь поля стали с двух сторон – слева та же зябь, а справа – скошенное, и часто между торчавшими обрезками стеблей лежали длинные кукурузные листья, потемневшие и расправившиеся от воды.

Я спешил. Хорошо было идти быстро.

Дорога здесь стала получше, потому что переплелась стершимся шпорышом, который даже сейчас был иногда зеленый, и идти было легче.

Слышался слабый грохот проходивших через город поездов.

Мы играли в одной команде, и жгли вечерами костры, и курили, лежа в высокой траве.

Я слышал шлепки его кед и хорошо видел вздернутые плечи и полоску между сухой и мокрой частью обвисшего рюкзака. Я волновался.

– Я тебя догнал.

Он оглянулся и чуть покраснел.

– Я неплохо рванул, – сказал, улыбаясь, он. Дождинки стекали по морщинам возле его острого носа и раздвинувшихся губ.

– Но я все равно догнал, – и мы засмеялись.

И в это время послышался гул, и он тоже смешивался с дождем – казалось, что гудит в ушах.

Дождь заполнял все.

Валера спросил о ребятах. Сразу, конечно, о Бене. А гул разрастался в нас, и мы все меньше понимали, о чем говорим.

Я стал рассказывать, и гул был уже близко, и теперь это был настоящий гул машины.

Потом все исчезло, и мы стояли на обочине и смотрели на серый брезентовый газик. В нем ехало несколько учителей. И Таня. Рядом физрук.

Дождь бежал по нашим лицам.

Затем темный квадрат все уменьшался, уменьшался, и мы пошли, но в след колес не ступали. Он тянулся всю дорогу.

– Это Танька поехала? – спросил Валера.

– Не знаю, – сказал я. «Физрук!..»

– Она ногу подвернула.

– Ага, – сказал я.

– Она говорила – вообще простудилась.

Валерка говорил, и я почувствовал, что он добрее, чем я знал.

А потом выплыл город. Мы часто смотрели туда.

Я не думал о Тане. Мы ждали трамвай.

Валерка уехал раньше.

Я сел на свой, он был переполнен, и на меня никто не смотрел. Я снял рюкзак и оперся в углу о поручни. Сквозь дождь было видно свет машин, фонари, яркие окна. Дождь размывал и свет.

Какие-то девушки оказались рядом. Они смотрели на меня, не переставая говорить. Они мне нравились.

У меня не было на билет, и я все думал, что говорить, если подойдет кондуктор.

Девушки стояли рядом. Им, наверное, нравились мои волосы. Я смотрел на кондуктора, а она разговаривала с толстой подругой.

Я хотел встать за одну-две остановки. Но остался. Я обрадовался, когда трамвай остановился у магазина, и дверь открылась. Кто-то сошел вместе со мной.

Было холодно.

Я не надевал рюкзак и понес его просто через плечо.

На улице встретился только один человек. Он быстро шел к вокзалу.

Я тоже шел быстро, только возле дома потише.

В окнах не горел свет.

Ручка ворот была мокрой. Рекс звякнул цепью, но остался лежать. Дождь шумел по моему саду. Все казалось чужим.

Я достал за карнизом ключ.

Я не думал о Тане.

Я толкнул дверь и окунулся в тепло. Оно пахло, оно пронизало меня.

Было хорошо, что все куда-то ушли.

Я разделся и включил свет. В коридорчике стояла печка, и мы топили ее до начала зимы. И было хорошо, что еще осень и горит эта печка. Здесь было очень уютно. Мне везло.

Я поел и стал читать, и тут выключили свет. Я налил в блюдце подсолнечного масла (оно сильно пахло), отыскал наощупь вату и скрутил фитиль. Затем окунул его в масло, положил на краешек блюдца и достал спички. Фитилек коптил. Масло переливалось красивыми кругами, на столе выступили угол хлебницы, тарелка и стакан, которые мне не захотелось мыть. В столе неожиданно открылась дверца.

Я не думал о Тане.

Огонь в печи был «старый» и лишь иногда обзывался легким гулом. Каганец тускнел, трещал, по страницам ходили краски. Я читал Жюля Верна.

7

На следующий день, в конце перемены, мы тусили в приподнятом настроении в кабинете математики. И кто-то вдруг вспомнил, как на турслете Мишка сел на палатку и та треснула так, что остались только колья. Это оказалось очень смешным, и мы начали хохотать. Юля, захлебываясь от смеха, рассказывала:

– Я слышу треск – прибегаю: палатки нет, Мишка лежит – и два колышка торчат!

Она подняла указательные пальцы, изображая торчащие колья – и стало еще смешнее!..

Я, задыхаясь от приступов смеха, повторил ее жест – теперь тот кошмар казался всего лишь двумя поднятыми пальцами!

Все вокруг смеялись, и каждый добавлял что-то свое и заводил остальных. А нас с Юлей смех затянул в настоящий водоворот. Она заливалась, втягивая рывками воздух, согнувшись и держа руку у живота, а из глаз ее сыпались мириады танцующих лучиков. Я же просто не мог остановиться, уносимый искрящимся потоком, как будто внутри лопнула какая-то замороженная капсула и обдала таким напором тепла и света, какого я никогда еще не знал… Я уже не мог выбраться из него. Да и не хотел…

Все постепенно отсмеялись и отошли, а мы никак не могли успокоиться: поднимали указательные пальцы, и снова хохотали, и плыли, плыли по Млечному пути…

А потом вдруг посмотрели в глаза, и что-то отозвалось внутри… Мы затихли.

Как раз прозвенел звонок, пришла математичка, и начался обычный урок. Правда, все знакомые формулы повылетали из головы…

После уроков ноги сами привели меня на пятачок у школьных ворот, где обычно ожидали своих попутчиков.

Юля сошла со ступенек с подружкой из параллельного класса и почти сразу заметила меня. Она была в синеватом болоньевом плаще и вязаной шапочке, прикрывавшей густые смолистые волосы. Она несла свой внушительный портфель и, подойдя ближе, внимательно посмотрела на меня:

– Ты с нами?

Я, не раздумывая, шагнул навстречу, и мы пошли по пришкольной аллее, где под осенним солнцем умирали желто-красные клены, роняя уставшие листья.

– Я рассказываю Лере, как нас с химии поперли, – ввела меня в курс дела Юля.

– А я смотрю, вся ваша группа ушла… Даже позавидовал.

– Если б ты знал, что было дальше… Мишка ничего не рассказывал?

– Нет.

– В общем, ему теперь придется всю химию за первую четверть сдавать! Из-за божьей коровки!

– Что-о? И на нее сел?

Юля улыбнулась, оценив мой юмор, и заглянула в глаза.

– Представляешь, делаем лабораторную, а по столу ползет божья коровка – непонятно откуда! Мишка берет и капает ей на спину чернилами. Мы, конечно, заинтересовались, что дальше будет… А Галина Петровна увидела… Мы, как прилежные: дыр-дыр-дыр (она показала, как все стали старательно писать). А потом глядь: коровки нет, а на столе целый лабиринт чернильный… Давай ее искать…

Лера искренне засмеялась, представив перекошенные физиономии знакомых ребят и девчонок. Ее крупные черты растаяли в широкой доброжелательной улыбке.

– И нас – за дверь! Всех!

– Теперь я понял, почему она сказала: «В коридоре ищите!»

– Но это ж не все! Только мы уселись у химкабинета – директриса собственной персоной!

Лерино лицо напряглось.

– Ленка тоже ж с нами была.

– Племянница? – переспросила Лера.

– Да, Глазунова, – ответила Юля. – Короче, сегодня ожидается большой шкандаль. Маман уже прибегала – она ж парторг школы – предупредила, чтоб из дому ни ногой, пока не придет с работы.

– Ремня не всыпет? – попытался я острить.

– Да лучше б всыпала, чем мозги выносить… Я ж для нее по-прежнему девочка-первоклассница.

Мы шли по заросшим улицам нашего поселка, где дождевые размывы засыпались жужалкой и мелким мусором. Маленькие пестрые дома начала и середины века тихонько грелись под лучами уходящего солнца. Когда мы подошли к скверу, росшему у нашей бывшей школы, Лера, улыбаясь, стала прощаться:

– Надеюсь, все будет хорошо!

– Божью коровку жалко! – сказал я голосом Шурика, и девочки засмеялись.

Лера пошла вниз, чем-то со спины похожая на женщину, у которой уже двое детей и строгий начальник, а платочек на голове только усиливал это сходство. Мы же свернули в сквер.

Мы шли по широкой аллее из молодых, но уже раскидистых деревьев. Они узнавали нас – это ведь мы каждую весну и осень убирали здесь опавшие листья и ветки, наполняя густые кроны задорными голосами. Они приветливо подмигивали пробивавшимися лучами солнца и даже хвастались украшениями – осенними паутинками. А птицы составляли им компанию.

В нашей старой школе уроки уже закончились, и она отдыхала, непривычно тихая и немного уставшая. Мы молча посмотрели на ее такое знакомое, загоревшее лицо с глазами-окнами и высоким крыльцом с белыми колоннами а ля ампир, и подросшие голубые ели у памятника Герою – все было знакомо до последней бусинки, но уже не трогало душу, потому что осталось в другой жизни.

Опавшие листья легким шорохом отмечали каждый наш шаг.

Я не помню, о чем мы говорили – наверное, обо всем. Я помню только небывалое чувство – как будто все происходило не со мной: знакомые улицы, дома, деревья, какие-то люди – и рядом удивительное создание – Юля… Я слышу ее голос, смех, вижу румянец на смуглых щеках и глаза с веселыми лучиками и будто… будто плыву по воздуху…

Мы остановились у перекрестка – мне надо было сворачивать. Мы не спешили расставаться и поговорили еще немного. Я, конечно, не решался смотреть Юле в глаза, а тем более, прикоснуться… Я смотрел поверх ее головы на угловой дом: к нему от электрического столба тянулись два провода – две параллельные прямые, которые никогда не пересекаются. Пожалуй, это был единственный закон, всплывший вдруг в моей памяти после последнего урока математики.

Наконец, мы расстались.

Я буквально влетел в дом. Мать что-то готовила на кухне и застыла у окна. Как и Оля, моя сестра, приехавшая на денек из соседнего города, где училась в институте. Они посмотрели с нескрываемым удивлением, и Ольга спросила почти утвердительно:

– Ты что – влюбился?

Глава 2 Роман в стихах

Глава вторая Роман в стихах

1

Мы стали ходить вместе со школы, до того самого перекрестка. Я искал повод задержаться после уроков или, наоборот, бросал все, чтоб успеть на это «свидание по умолчанию». Вслух сказать не решался, но видел, что Юля была не против.

И мы брели поселковыми улицами, болтая обо всем на свете. А на второй или третий день, прощаясь, она подала руку, приветливо заглянув мне в глаза. Я задохнулся от неожиданности и, когда почувствовал в своих ладонях ее мягкие, теплые, доверчивые пальцы, понял, что весь мир перевернулся. Я долго стоял, покрытый огромной волной нежности, пока Юля не освободила с улыбкой руку.

После этого к нашим прощаниям добавилось сладкое и тревожное ожидание. Я не знаю, что испытывала Юля, но руку подавала легко и привычно. Однажды, опьяненный таким счастьем, я выдал нечто вроде того, что не вижу в ней недостатков. Она усмехнулась, опустила глаза, изображая саму скромность, и сказала: «А я-то думаю, что у меня за спиной растет? А это крылышки!» Я по-детски стал уверять: «Честное слово…» Тут хватило бы предложения из трех слов, но на него у меня еще не было сил.

Зато вечерами я отводил душу – стал писать стихи и там уж признавался во всем! Правда, стихами их можно было назвать условно, но мне нравился сам процесс. Это казалось маленьким чудом, когда из обычных слов появлялось что-то новое, с новым смыслом и неожиданной формой.

А однажды я проснулся среди ночи от нахлынувших чувств, которые понесли меня хрустальным водопадом. Стихотворные строки легко ложились одна к другой и молниеносно складывались в рифмы! Я погрузился в какой-то катарсис и шептал о том, что есть и что будет…

Я никому не говорил, что пишу стихи, хотя, конечно, хотелось. Лишь однажды, во время самостоятельной на уроке географии, накатал несколько строчек и подал Юле:

Скучно, грустно… Сидишь и смотришь,

Как ходит учитель между партами,

Как сидят ученики,

Согнувшись над контурными картами.

Скрипят разноцветные карандаши,

Трутся маленькие пластики –

Сиди, рисуй, потом пиши,

Пиши про какие-то Арктики…

Она прочитала и одобрительно кивнула: «Сам написал?» За что вызвала замечание Ильи Федоровича, который решил, что мы подсказываем друг другу. На этом признание моих талантов закончилось.

2

А вскоре меня назначили ведущим школьного вечера, посвященного Седьмому ноября. Причем в паре с Леной Глазуновой.

Нас никто специально не готовил: дали выучить слова – и все. Не знаю, как для моей партнерши, а у меня такой опыт был первым. Может, поэтому Лена предложила порепетировать у нее дома. То, о чем я даже не мечтал полгода назад, оказалось легко доступным.

Мы, конечно, не репетировали, а проболтали часа два как хорошие приятели.

Под конец Ленка разоткровенничалась по поводу очередного ухажера, и я понял, что за этой милой внешностью таится еще та «боевая единица».

А вечер наш оказался на удивление удачным. В этой школе не было актового зала, и все массовые мероприятия проводились на втором этаже, где был сооружен специальный подиум. Задняя стена завешивалась шторой – это и была сцена.

Этаж гудел, как пчелиный улей, потому что после торжественной части всегда были танцы. Приходили даже бывшие ученики и поселковая молодежь.

Мы с Леной чуть не лопались от волнения.

Правда, у меня вдруг сработало какое-то «реле» и наступила полная, стопроцентная мобилизация. Я готов был лететь в космос.

Нас пригласили на сцену, и зал притих, настраиваясь на обязаловку.

Но шпоры вонзились в мои бока, и я помчался, с легкостью преодолевая одно препятствие за другим. Откуда-то взялось умение выразительно читать, уверенно стоять на сцене и покорять публику. Двоюродный дед мой был актером и режиссером театра – может, от него? Не знаю, но зал затих, и полчаса официоза пролетели в один миг.

Леночка не отставала, и мы вдвоем, наверное, хорошо смотрелись. А, когда все закончилось и началась предтанцевальная суета, меня нашла наша классная, у которой с лица просто капало удовлетворение. Она сказала, что я очень понравился Тамаре Ивановне (директрисе), и намекнула, что это была как раз ее идея поставить меня ведущим.

Валентина Митрофановна потом несколько раз, до самого окончания школы, пыталась меня снова уговорить на роль ведущего, но я категорически отказывался – мне не понравилось быть частью толпы. Даже в роли ведущего.

3

Наконец, начались танцы. В этот вечер они были особенными, потому что впервые на них играл школьный вокально-инструментальный ансамбль. Мишка, Серый и еще трое ребят смастерили из чего пришлось электрогитары, ионику, достали «типа ударную установку» и рискнули заявить о себе.

Было шумно, весело, драйвово, и танцевать хотелось всем.

Юля, как всегда, была чем-то занята: наверное, помогала ребятам из ВИА, который, в основном-то, был из нашего класса. Она то появлялась, то исчезала в бурлящей толпе, и я издалека следил за ее скользящей походкой. Но, наконец, решился и направился к ней.

– Можно тебя пригласить? – спросил я, робея.

Она улыбнулась и положила мне руки на плечи. Был медленный танец, и мы, чуть переставляя ноги, стали двигаться под популярное танго. Его включили, пока «новые битлы» ремонтировали бас-гитару, неожиданно зафонившую на всю школу.

– Ты классно выступил! – сказала Юля. – Я даже не ожидала.

– Я и сам не ожидал. Наверное, одна Тамара ожидала, – сказал я.

– Тамара? – переспросила Юля.

– Валентина намекнула, что меня она посоветовала.

– Ленкина работа, – засмеялась Юля. – Тамара тебя два раза в жизни видела.

Я даже остановился:

– Точно!.. Ни фига себе!

Мы немного потанцевали молча. Я чуть сжимал ее мягкие роскошные плечи, слышал легкое дыхание у щеки, дивный запах волос – она вся входила в меня… Сильнее этого чувства я ничего еще не испытывал – оно впервые пробудилось и овладело всем моим телом.

Слегка склонив голову, Юля стала подпевать эстрадной певице:

Не напрасно тоска тебя гложет, Не напрасно ты грустен со мной -

Видно, в августе сбыться не может, Что сбывается ранней весной…

Потом вдруг пристально взглянула на меня и покраснела. Я ничего не понял, да и танец уже закончился и все разбредались по своим углам. Мне захотелось на свежий воздух.

Пообщавшись с курильщиками в туалете и курнув пару раз, я увидел интересную компанию, двигавшуюся в школу. Там были Лавсан, Бамбук, Жора, Русик и еще несколько человек.

Когда я поднялся на второй этаж, они стояли в самом начале прохода, а вскоре смешались с толпой.

Лавсан танцевал с Лорен. Она была в коротком стильном платье красного цвета и высоких сапогах. Он что-то говорил с улыбкой и откровенно водил пальцами по ее спине, а она не сводила с него глаз. В некоторых па они просто сливались вместе, наслаждаясь друг другом.

Было жарко, поэтому решили открыть окна, и музыка полилась на весь поселок. Мне порядком все надоело: Юлю я потерял из виду, а с остальными было неинтересно.

Протиснувшись между танцующими, я стал у окна, и холодный осенний воздух освежил меня. Я видел огоньки вечернего поселка, и мои мысли постепенно «причесались». Да, я не люблю толпу, но не люблю и тех, кто считает себя выше. Как себя вести в такой ситуации, я не знал. Точнее, я знал, чего «не хочу», но не знал, «как надо»… Я чувствовал только, что заболел, и моя болезнь называется «Юля». Как лечиться, я тоже не знал…

Мне захотелось снова пойти покурить, чтобы она услышала запах табака, и я бы поднялся в ее глазах… Я пошел вдоль окон и вдруг увидел… Юлю! Она стояла и тоже смотрела на засыпающий поселок. Я хотел было подойти и пошутить: «Вот ты и попалась!» Но замер на полушаге: слезы текли по ее щекам!..

– Что случилось? – спросил я.

Она взглянула на меня и твердо ответила:

– Ничего. Все нормально. Оставь меня.

Я стоял в нерешительности, не зная как поступить.

– Я же сказала – иди. Я сама разберусь… – и она быстро пошла в другую сторону.

Раздавленный, я побрел к выходу. Теперь уже насовсем.

4

Я шел по темным горбатым улицам нашего поселка. Мы сюда переехали, когда мне исполнилось десять лет. А до этого жили в другом конце города – вот там улицы были прямыми и ровными.

Мне хотелось идти и идти, и совсем не тянуло домой. У некоторых дворов еще слышались говор и даже смех. А на агитплощадке, под фонарем, несколько мужиков резались в домино.

Где-то проревел мотоцикл. И снова опустилась ночь, напоминая холодным дыханием о близких морозах. Чем дальше я уходил, тем больше хотелось идти, и было жаль, что улица когда-нибудь закончится. Но я старался об этом не думать.

Потом из переулка выкачнулся пьяный. Остановившись, он подумал и сел на землю. Я было прошел, но потом вернулся. Пьяный смотрел на меня как сквозь воду.

– Куда вам? Давайте руку!

– Гуся!.. Я тебе дам гуся… – и он заматерился.

– Давайте, давайте…

Я с трудом его поднял. Мужик стал немного соображать.

Я повел его, и он все хотел меня поцеловать. От него гадко пахло.

Мой «попутчик» радовался, что его кто-то ведет, и ему тоже, наверное, хотелось идти и идти… Так мы и шли вдвоем по спящей улице.

У его дома какая-то женщина поднялась с лавочки и вопросительно-тревожно посмотрела на меня.

– Нализа-ался, – отчаянно протянула она.

Я очень устал и с облегчением пошел назад.

Но дома долго не мог заснуть – никак не затихал костер внутри. И был лишь один способ его погасить: я взял лист бумаги и стал писать, почти не исправляя:

Дай губ твоих, Юля –

Я небо потрогать хочу!

Дай очи колдуньи –

Я облаком душу смочу!

Дай волосы –

В губы зажму их!

Дай руки, дай груди,

Забудь про всех – ну, их!

Мой милый, мой милый,

Мой дышащий свет,

Я подаю в ноги, целую твой след,

Я глажу сапожки, вылизую тень –

Чудовищный случай, крушительный день!..

Дай губ твоих, Юля!

Прижмись ко плечу!

Как дождик в июле –

Любить я хочу!

После этого сразу заснул, и мне приснилась она, нежно гладящая мое лицо горячей рукой, которую я ловил и целовал. Впрочем, проснувшись, понял, что это моя рука, и я сам себя глажу и целую…

5

Наши отношения изменились. Юля стала избегать совместной дороги домой, и это было легко, потому что ее улица проходила выше школы. То есть ради меня она шла низом, чтобы потом подняться к себе. В школе же каждый крутился на своей орбите, и мы старались с них не сходить.

Правда, через неделю Валентина Митрофановна надумала организовать выпуск стенгазеты и назначила в редколлегию Юлю (комсорга), Игоря, вроде бы умеющего красиво чертить, его подружку Иру (наверное, по просьбе) и меня. Юля предложила собраться у нее дома в семь вечера.

Я за несколько часов уже не находил себе места и решил даже сбрить чуть заметный пушок на щеках. Я вышел за полчаса, хотя идти было минут двадцать.

Юля сбежала с высокого крыльца, прикрикнув на пса в вольере. На ней была внакидку цигейковая шубка, которую я помнил еще по старой школе.

Мы прошли через коридор, где на подоконнике охлаждались два больших «наполеона», и попали в небольшую прихожую. Отсюда напрямую можно было пройти в зал, а направо – в ее комнату. Все в доме говорило о достатке, уюте и успешности – Панков работал каким-то большим начальником. Правда, год назад он ушел к другой женщине и уехал из города.

Юля радушно усадила меня в легкое кресло у письменного стола, на котором возлегал девственный ватман.

– Игоря еще не было? – спросил я.

– Нет. Подождем немного, – и она села в другое кресло.

Я осматривал ее аккуратную, хорошо обставленную комнату с окном в сад, а она – меня, в новой обстановке и новой роли.

– Что-нибудь написал? – спросила Юля.

–Написал, – сказал я, – пролетарии всех стран, соединяйтесь!

Она засмеялась, и первые минуты скованности прошли.

Заглянула Зоя Алексеевна, одетая строго, как в школе. Мы поздоровались.

– Может, молодой человек чай будет? – спросила она у дочери.

– Молодой человек, чай будешь? – спросила Юля.

– Нет, спасибо, – ответил я и хотел пошутить: «Я вчера пил», но решил, что это неуместно.

Опять громко залаял пес.

Юля вскочила: «Наверное, Игорь пришел», – и выбежала во двор.

Ее не было несколько минут. Вернувшись, она сказала, что это, действительно, был Игорь – он подойдет позже. А Иры вообще не будет.

– Давай подумаем, что в газету поместим, – предложила она.

Мы не видели еще ученических стенных газет и не представляли, как они выглядят, поэтому долго решали, что там может быть.

– Слушай, – сказала вдруг Юля, и глаза ее вспыхнули, – ты ж стихи пишешь? Давай какой-нибудь поместим?

Кровь ударила в виски, и я предложил:

– Давай я напишу, а ты решишь…

– Хорей, – согласилась Юля и подала мне листочек с ручкой.

Я подсел к столу и начал писать: Дай губ твоих, Юля – я небо потрогать хочу!..

Закончив, я передал листок и почувствовал, как жар сковал все мое тело. Я не мог поднять глаза.

Она прочитала и долго сидела молча. Я тоже молчал.

– Ты так сильно пишешь… – сказала Юля и снова затихла.

Потом, видимо, перечитала и спросила:

– А почему ты написал «очи колдуньи»?

– Не знаю. У тебя глаза такие…

– У меня бабушка в том году умерла – все ее ведьмой считали. Она все предсказывала, даже смерть… К ней лечиться приходили.

Юлю я никогда такой не видел: ее лицо побледнело и как-то смялось, волосы безвольно разлеглись по голове, щекам, свисли вниз, а огоньки в глазах заострились…

За окном разыгрался осенний ветер, завыл и застонал, сбивая последние листья.

– У нас перед тем, как мама с папой развелись, стал кот у кровати мочиться.

– А это что – плохая примета?

– Да. Так бабушка гоняла его, а потом вообще отравила… Не помогло! Ты знаешь, я в это верю. Я вообще человек не от мира сего – больше с космосом люблю общаться. Я иногда вижу все наперед – даже страшно становится… Как-то во сне увидела, что на экзамене вытащу пятый билет. А получилось так: учу-учу, дохожу до пятого – и все: то засну, то кто-то позовет… Представляешь: иду на экзамен, выучив только пять билетов, но уверена, что сдам! И так и получилось! Пошла первой и вытащила пятый билет, представляешь! Попросилась отвечать без подготовки и даже дополнительные вопросы угадала! Задачу решила таким способом, которому нас не учили – все во сне увидела! Все были в шоке! Маман меня потом терроризировала – выясняла, была у меня шпаргалка или нет. Представляешь?!

– Я с тобой хочу дружить! Перед каждым экзаменом будешь говорить, какой билет нужно выучить.

– А что мне за это будет?

Мы посмеялись.

– А я побрился, – захотелось мне похвастаться, – смотри, – и я подставил щеку.

Она провела пальцами по корешкам моей первой щетины, и теплая волна накрыла меня…

Мы что-то все-таки надумали с газетой – не стих, конечно. И договорились, что встретимся еще раз. Я ушел домой глухой ночью.

Правда, все это совсем не повлияло на наши отношения. Сделать что-то большее я не мог, потому что каждый раз натыкался на стену, бившую электрическим током. Да и опыта отношений с девчонками у меня не было.

Весь мой «роман» развивался только в стихах, которые я кропал чуть ли не каждый вечер… Ну, и зачитывался (даже на уроках) молодежными повестями, которые печатал журнал «Юность», а также стихами Асадова, сборничек которых мне как раз достался на время от Юли. Я решил, что при первой же возможности уеду в Сибирь, на комсомольскую стройку. Ну, а Юля, конечно, будет со мною… Юля, Юленька, Юлечка…

Но однажды все изменилось.

Глава 3 Белое и черное

Глава третья Белое и черное

1

Как-то, будучи дома, я услышал с улицы свист. Выглянув в окно, я увидел Колесю, с которым учился до седьмого класса. Он бредил собственной «Явой» и ушел из школы, чтобы заработать на мотоцикл. Колеся был старше меня, драчливее и агрессивнее.

Я накинул куртку и вышел. Было по-ноябрьски пасмурно, налетали порывы холодного ветра.

– Привет! – сказал он, опустив глаза, и мы пожали руки. Его цыганское лицо заметно побледнело, а плоский нос вздрагивал. – Ты с Юлей лазишь? Только честно!.. Я за нее голову оторву, если шо… – и Колеся закачался на пружинистых ногах.

Предательский холодок пополз из живота по всему телу.

Что я мог сказать? Встречаться мы не встречались. Ходили иногда вместе со школы. Конечно, я все время думал о ней, но между нами почему-то была невидимая стена.

–Да нет, – сказал я. – Иногда со школы ходим…

– А мне говорят… – сказал он, выдохнув. – Слышь, это такая девка! Меня Валет попросил привезти ее на проводы в армию. Я приехал, свистнул – она вышла и спокойно села, обхватила сзади… Я таких девок еще не встречал! – на его лице появилось что-то вроде мечтательности. – А потом отвозил назад, зажал, стал целовать – дает!.. Но как-то вяло… Я балдею!

Колесе хотелось излить душу, и он стал хвастаться, как на заднем колесе может проехаться перед девчатами, чтоб испугать… А потом рассказал, что возил Юлю на меловые горы… Он говорил, как домушник, залезший за простынями и мельхиоровыми вилками, а наскочивший на золото…

Сердце мое превратилось в кузнечный молот. Я почти не воспринимал его слова: перед глазами была любимая девушка, целующаяся с ним… К счастью, порывы ветра понесли мокрые снежинки, и мы расстались.

Ночью я проснулся от небывалой пустоты и боли и долго лежал, вспоминая, что произошло. Воображение подсовывало самые гадкие картины, а в памяти всплывало наше прощание после стенгазеты и тихое: «Зачем? Что от этого изменится?»

А потом из самого затаенного уголка души выползал ядовитый смрад… Я пытался убедить себя, что все нормально – ведь я действительно не встречаюсь с Юлей… Но что-то внутри, наделенное огромной силой, не уговаривалось: «Ты же знаешь, что струсил! Ты должен был поступить не так… Но как?» Где-то я читал, что трусость – главный человеческий порок…

А потом опять наплывали картины, как моя Юля, мой ангел, целуется с кем-то, и полусон-полубред разносил их по всей моей Вселенной.

Утром я так и не пришел в себя и с тяжелым сердцем поплелся в школу. Вчерашний снег, зацепившийся за остатки сухой травы и листьев, только подчеркивал окружающее уродство.

Видно, Юля заметила мое состояние и «просканировала» внимательным взглядом. Все остальное оставалось прежним: она бегала по каким-то общественным делам, а я на перемене спешил в дворовый туалет, где «стрелял» сигареты и накурился до тошноты. Наши контакты свелись до минимума: ни я, ни она не хотели ничего друг у друга спрашивать.

После уроков я не спешил домой, видимо, на что-то надеясь… Но вдруг увидел за школьными воротами Колесю на своей «Яве». Я понял, кого он ждет, и не ошибся: Юля отделилась от стайки подруг и спокойно уселась к нему на заднее сидение, откинув волосы…

Дома я заперся в своей комнате и пытался сочинить целую поэму. Но слова оказались неподъемными: они разбегались, не понимая, чего я хочу. Я вдруг вспомнил, что некоторые писатели вели дневники, достал общую тетрадь, поставил на первой странице дату и начал…

Когда уже в комнате стало сереть, заглянула мама и удивилась: «Ты здесь? А я думала, на улице – так тихо! Иди ужинать». Она, видимо, заметила, что я не похож на себя, но промолчала. Зато Ольга не выдержала.

– Ты что – поссорился со своей Юлечкой? – выдала она без обиняков, когда я сел за стол.

Мне показалось, что на меня плеснули кипятком! Я подскочил – я готов был ее разорвать, свою старшую сестру! Никто не сделал больнее, чем она, опошлив мою неземную любовь!

– Я не могу тебя видеть! – крикнул я и, быстро одевшись, вышел из дому. Мама, испуганная, со слезами, пыталась остановить меня, но я вырвал руку. Ольга смотрела на нас молча с застывшим лицом и колючими глазами.

– Проветрится – придет, – услышал я жестокий вердикт, когда переходил комнатку, в которой «хорошо, когда горит печка».

2

Улицы были безлюдными и неприветливыми. Я сделал небольшой круг, но быстро озяб и решил свернуть в гастроном за сигаретами. Он одиноко светил грязными окнами среди опустившейся темноты. Здесь толклось несколько запоздалых покупателей и «скинувшихся по рублю», а за витринами возвышались пышнотелые ледяные продавщицы.

Мне хватило только на «Приму» и коробку спичек. Выйдя из магазина, я направился к Мишке.

Он выглянул на стук.

– Вылазь – покурим, – сказал я.

– Блин, ты даешь… Щас.

Через пару минут он вышел в отцовском тулупе и валенках, и мы уселись на лавочке. Первая сигарета показалась сладкой и ароматной. Мы сплевывали и говорили о… девочках.

– Ты знаешь, – рассуждал Мишка, – вот посмотришь на красивую девку: лицо, фигурка, ножки – у-у-у! – и он сделал воздушный поцелуй. – А потом представишь, как она сидит в туалете – и все!

– А меня другая мысль достала: почему у каждого человека, например, два уха? Мне даже смешно стало – будто кто-то сидит и штампует всех подряд: два уха, нос, рот – все одинаково, под расчет… Вся наша жизнь наперед расписана, и ничего не изменишь!

– Да, мы с Лерой договорились после школы пожениться… Учиться пойдем на дневное, а, если дети появятся, перейдем на вечернее или заочное. Работать будем на заводе – там квартиру быстрее дают… Она двоих детей хочет.

– А ты сколько?

– Как масть пойдет, – засмеялся Мишка.

– А я и не знал, что вы встречаетесь. Лера с Юлей дружит.

– Это ж она нас и свела… Знаешь, главное, чтоб до тебя девка ни с кем не сношалась – тогда она будет только твоя. Я поэтому решил с Лерой сейчас закрутить, а то потом поздно будет. Скоро, наверное, с детского садика начнем невест выбирать.

– Да ладно, – протянул я.

– А чего? Вон Юлька уже давно сношается.

– Кто тебе сказал? – выдавил я из себя как можно спокойнее, хотя мою бледность скрыла только темнота.

– Знаю… С одним приезжим… Что-то отмечали в компании, и она сама захотела…

Внутри меня все окончательно обрушилось и завалилось обломками…

Мы снова закурили, и Мишка стал показывать, как пускают дым кольцами:

– Учись, – сказал он и, сделав рот, как у рыбы на песке, стал выдыхать горлом…

– А я думаю, кто здесь курит! – услышали мы протяжный голос Мишкиного отца.

Он незаметно вышел из калитки и стоял в двух метрах от нас. Мишка с перепуга сунул сигарету в карман, а я откинул в сторону.

– Кто курит? – возразил Мишка.

– А это чья? – и Яков Борисович показал на еще дымящийся окурок.

– Это Вовчика – только что домой пошел! – Мишка кивнул головой в сторону соседа.

Глубокие морщины на лице отца скривились, как от уксуса:

– Вовка говоришь… А что у тебя в кармане?

Мы обомлели: у Мишки из кармана отцовского тулупа шел дым!..

Он подскочил и стал, обжигая пальцы, выворачивать карман. Отец заорал: «А ну, марш домой!» и попытался врезать подзатыльник, но промахнулся. Они побежали во двор, а я побрел куда глаза глядят… Более страшного вечера еще не было в моей жизни!

3

Каждая улица казалась тупиком. Я сворачивал с одной на другую и снова возвращался, и снова куда-то шел. Это было похоже на лабиринт, из которого есть только один выход. И постепенно я понял, какой: в том, что произошло, виноват я – самый гадкий и мерзкий человек на свете!

Это был, действительно, тупик. Я не смог поднять огромное бревно и надорвался…

Во двор я вошел как можно незаметнее. Рекс приветливо замахал хвостом. В доме горел свет на кухне да в зале работал телевизор. Я тихонько пробрался в сарай и прислушался – стояла полная тишина. Я забрался на уголь, который успел до дождей пересеять и перенести в новую загородку. На секунду стало жаль, что больше не увижу идеального порядка, какой впервые навел здесь – сам не знаю почему. Наверное, для прощания с жизнью…

Веревка лежала, аккуратно сложенная, на том же месте, где я оставил ее при уборке. Жесткое, ворсинистое тело коснулось моих пальцев. Я представил, как она затянет мою шею, и как я буду висеть, когда меня найдут… И как станут хоронить… И как подойдет к гробу Юля… Я не хотел умирать! Но и жить не хотел!

Став на цыпочки, я перекинул через поперечину стропила конец веревки и стал завязывать дрожащими руками. Я думал, как мне зависнуть, чтобы петля затянулась в узел. Я слышал, что один мужчина повесился просто на двери, поджав ноги. И решил сделать так же.

Соорудив петлю, я накинул ее на шею и почувствовал, что мешает воротник куртки. Ослабив веревку, я вытащил его и аккуратно расправил ее на горле. Осталось поджать ноги…

Что будет потом, это будет потом, без меня. А, может, я просто испугался борьбы? Я ведь всегда презирал трусость… А с Колесей?! Мне опять стало гадко… Нет, лучше уйти из жизни!

Жесткий обруч из веревки покалывал ворсинками шею и жаждал затянуться навсегда. А кто-то продолжал нашептывать: не сможешь, не сможешь – трус! Ты даже за Юлю не стал драться…

И тогда я оттолкнулся и поджал ноги…

Уголь посыпался, зашумел, и я услышал, как мама кричит с крыльца:

– Сынок, это ты?

Я разжал ноги и стал на уголь. Я не мог представить, что мама это увидит…

– Да! – крикнул я хриплым голосом.

– Что ты там делаешь?

– Ищу…

– Что?

– Одну штуку…

–Там же темно.

– Да я знаю, где она лежит, – сказал я и стал быстро снимать веревку и складывать на место. Каждая клеточка в моем теле взрывалась от радости: «Я жив! Жив!..»

4

Наконец, выпал первый снег. Я шел в школу и жмурился от яркого солнца и нетронутой снежной пелены, на которой уже остались утренние следы рабочих. Морозный воздух напоминал вымытые и протертые до блеска стекла. Голубоватый дым над крышами медленно клубился вверх. Редкие прохожие никуда не спешили и будто не шли, а плыли в белом безмолвии. Две-три таких фигуры я встретил около старого рынка и свернул на протоптанную дорожку, поднимавшуюся в сквер моей бывшей школы.

Возле школьного забора торчало четверо крепких парней. Увидев меня, они вдруг быстро направились наперерез. Подойдя вплотную, трое стали полукругом, а один, скуластый, со злыми, холодными глазами, зашел справа. Я не понимал, чего они хотят.

– Дай десь копеек! – сказал тот, что стоял напротив.

– Пошел на х…! – резко ответил я.

… Очнулся я, лежа на снегу, залитый кровью, хлеставшей из перебитого носа. На девственном снегу расползалось и паровало красное рыхлое пятно. Вдали виднелась убегавшая четверка, а ко мне спешила какая-то женщина…

Кто-то уже вызвал скорую, а наша соседка (как я потом узнал) прибежала к калитке и закричала маме: «Твоего сына сбили!» Той послышалось: «Убили!», и она, сердечница, чуть не получила инфаркт…

Скорая отвезла меня в травматологию.

В нашей палате лежало несколько человек. Один в литейном цехе упал в яму с горячим шлаком и обгорел так, что мог лежать только голым под «балдахином» из трех простыней. Мне «повезло», что я не чувствовал запаха гниющего тела.

Но чаще сюда попадали после пьяных приключений. Я выслушивал неприхотливые истории далеко не старых мужиков и стал понимать, как нелепо ломается человеческая жизнь…

На следующий день в палату зашел солидный лысоватый человек среднего роста, представившийся следователем. Он записал мои показания, не вникая в детали, и, скорее всего, этот протокол утонул среди сотен подобных. Хотя потом оказалось, что та компания уже давно кошмарила учеников моей бывшей школы, и все безропотно выворачивали карманы… Только после инцидента со мной она исчезла.

Нос мой был перебит кастетом – «профессиональная работа» начинающего бандита. Как объяснил врач, этот «подарок» останется теперь на всю жизнь.

В школу я пришел в приподнятом настроении и со следами заживающего перелома на когда-то аккуратном носу. Я, конечно, очень хотел видеть Юлю, но встретил только долгий вопросительный взгляд… А вскоре дошел слух, что меня якобы побили из-за нее…

Если ты изменился сам, это не значит, что изменились другие.

5

Приближались Новый год и зимние каникулы. Я закрылся у себя в комнате и решил навести порядок в тумбочке. Это было старенькое деревянное изделие какого-то плотника, крашеное-перекрашенное. В нем было два отделения. Я решил в одном сложить все, что связано с учебой, а в другом – с творчеством.

Первый отсек заполнился быстро, а со вторым дело обстояло хуже. Правда, набралось много исписанных и исчерканных листочков, пара тонких тетрадок и одна общая – в ней я начал поэму -конечно, о своей несчастной любви… Сюда же положил и дневник, в котором уже сделал несколько записей. Подумав, я решил здесь припрятать фотографию Леночки Глазуновой, которую спер с Доски почета год назад – выкинуть было бы некрасиво. Вместе с ней в тайник попало и несколько пачек болгарских сигарет.

Затем мне захотелось сделать собственное «собрание сочинений»: переписать удачные стихи в общую тетрадь, где я начал поэму. Я стал все перечитывать, выбирал лучшее и переписывал.

Много стихов было «под Есенина». Я не был его фанатом, но только начинал писать, он так и «пер» в каждой строчке:

Лунный свет в окно струится,

Я гляжу в его поток –

В нем прожитое кружится,

Завивается в моток.

Я друзей еще не встретил,

Не нашел еще любви,

И давно уже заметил:

Их не будет – не зови!

Может, молодость и держит,

А не то б ушел давно:

Все, что встречу, душу режет,

А не встречу – все равно…

И это при том, что на следующей странице шли признания в бесконечной любви Юле:

Хочешь, я подарю тебе радугу?

Хочешь, звездами путь устелю?

Только нежно возьми меня за руку,

Только тихо скажи мне: «Люблю!»

Я зачитывался Маяковским, поэтому, мне казалось, лучшие стихи были в его стиле:

Вишни… Вишни…

Зацвели вишни…

Земля в молоке,

В дыму,

В фате…

Кто-то ляпнул слово лишнее

И смолк

В такой красоте!

Вишни… Вишни…

А ночью стелются

Миром спящим

Неспящих вишен запахи,

На всей земле

Одна гулящая –

Любовь,

Что на вишни смахивает!

Конечно, после того, что я услышал от Мишки, черная стрела засела в моем сердце, но даже она ничего не изменила… Я понял, что не могу без Юли, и раз так вышло, что она не девушка, значит такая у меня судьба… В новых стихах я уже рассуждал, как «простой мальчуган полюбил проституткины очи и смиренно спустился к ногам».

Такие же откровения появились и в моем дневнике – по примеру Льва Толстого, которого мы как раз проходили в школе. Я понял, отчего Юля плакала тогда на школьном вечере, и решил, что должен своей любовью победить ее чувство к Лавсану. «Любовь на любовь! Чья сильнее? Грандиозно!..» – заканчивалось одно из откровений.

Правда, как это сделать, я не знал.

Что-то надо было в своей жизни менять. Я иногда себя ненавидел за нерешительность, за неумение четко формулировать мысли, за какой-то аморфный внутренний мир, а главное – за плохие поступки. Надо было брать себя в ежовые рукавицы. Для начала я решил бросить курить.

На следующий день притащил все свои сигареты в школьный туалет и сказал: «Берите – я бросаю!» Десятки рук моментально все расхватали с гоготом и восторгом. Правда, потом я еще много раз бросал курить… Но тот, первый, запомнился хорошо.

6

Новый год мне впервые захотелось встретить по-взрослому: в полночь, с салютами, пожеланиями и загаданными желаниями.

31 декабря, записывая в дневник главные события года, я вдруг открыл для себя, что внутри меня ничего не изменилось: как и раньше, я не знаю жизни: не понимаю других, а они – меня. Как от этого избавиться и что делать, я не знал…

Мама на кухне стучала ножом, готовя оливье и разговаривая с отцом. В духовке запекался кролик, разнося непередаваемые запахи. Я бегал в погреб то за бочковыми огурцами, то за картошкой, успевая сделать несколько глотков малинового компота из большой кастрюли. На улице было тихо, и резные снежинки медленно опускались на белую землю. Иногда доносились веселые крики какой-то празднующей компании. Но до двенадцати было еще далеко.

В конце концов, я уселся в зале возле довольно милой елки, еще пахнущей зимним лесом, и открыл своего любимого Жюля Верна. Это был «Матиас Шандор» – необычный роман, который меня полностью поглотил. Я не мог от него оторваться, даже когда боковым зрением увидел, что кто-то подошел и стоит рядом. Страницы притягивали, словно магнит.

Наконец, раздался Олин голос:

– С наступающим! Смотри, какой тебе подарок от Деда Мороза и Снегурочки.

С трудом оторвавшись от книги, я увидел в руках сестры магнитофонную бобину.

– Высоцкий, – сказала она, и сердце мое екнуло, – записи с концертов. Не всегда чисто, но понять можно.

Я взял бобину, как берут в руки что-то очень ценное и растроганно протянул:

– Спасибо! У Мишки есть маг – мы послушаем…

–Но только не сейчас! – сказала Оля, усмехнувшись. – Потерпи до следующего года.

– Конечно, конечно, – сказал я. – Классный подарок! Как ты угадала?

– Ну, вот и хорошо… Расти большой и не будь лапшой!

И, повернувшись, она пошла на кухню помочь маме с праздничным столом.

Потом мы смотрели фигурное катание и новогодний «Огонек». Мама с папой устроились на диване, а я и Оля – в креслах. В двенадцать мне дали открыть шампанское, и мама сказала, держа фужер: «Главное, чтоб не было войны! Нет ничего хуже войны!» Я не раз слышал ее рассказы об оккупации и бомбежках, заканчивавшиеся обычно этими словами. Она всегда произносила их глухим, печальным голосом, ни на кого не глядя…

А в полночь я взял хлопушку и вышел на крыльцо. С разных концов поселка доносились взрывы домашних петард, а кто-то пальнул из ракетницы, и зеленая ракета сделала полукруг по звездному небу под крики и свист веселой компании. Я тоже вступил в «праздничный концерт» и дернул за петельку – хлопушка отозвалась смачным выхлопом и осыпала меня облачком конфетти.

Так начался наш последний с Юлей год.

Глава 4 Толстой и Гоголь

Глава четвертая Толстой и Гоголь

1

Через несколько дней я решил сходить к Мишке послушать Высоцкого. Пришлось потеплее одеться, потому что морозы взялись не на шутку. Бобину я тоже завернул получше и засунул за полу зимнего пальто.

По пути неожиданно встретилась Леночка. Она была в лисьей шубке и оригинальной шапочке с бубончиками. То ли от мороза, то ли от чего-то еще ее щеки горели, как розы, а вся фигурка выглядела очень соблазнительно.

– Что это ты по такому морозу дома не сидишь и химию не учишь? – спросил я вместо приветствия.

– К подружке иду – английским заниматься, – сказала она скороговоркой, опустив глаза. – А ты куда?

– К Мишке. Высоцкого будем слушать, – и я показал на сверток.

– Да? Он мне не нравится.

– Кто? Мишка?

– Высоцкий! – отчеканила она и улыбнулась.

– А Мишка? – не унимался я.

– Тоже! – засмеялась Лена, попав в ловушку, и шлепнула меня по плечу. – Как Новый год встретил?

– Ничего. Даже из хлопушки бахнул.

– А мы у Юли собирались… Чего тебя не было?

– Я не знал…

Она вопросительно посмотрела на меня:

– А Юлька подумала… Она твои стихи мне показывала… и плакала…

Сердце мое задохнулось, и я понял, как бывает жарко даже на таком морозе… Очевидно, все отразилось на моем лице, потому что Ленка усмехнулась и опустила глаза.

– Ну, давай, – сказала она, – я уже опаздываю.

– Мишке говорить, что ты его не любишь? – поддел я ее напоследок.

– Он не в моем вкусе, – игриво ответила она, и мы расстались.

После услышанного я всю дорогу не мог успокоиться, и мне уже расхотелось слушать Высоцкого. Как будто поднялась главная кулиса, и я увидел всех героев – правда, не понимал еще, чем закончится эта пьеса…

Мишка провел меня в свою комнатку, заставленную старой мебелью, учебниками и аппаратурой.

Мы уже с полгода «подсели» с ним на Высоцкого, даже переписывали песни с клееных-переклеенных пленок в свои блокнотики. Нам нравилась их прикольность и необычность – то, что было «из телевизора», отдавало дохлятиной.

Когда Мишка устанавливал бобину на старенький, переделанный им «Днепр», я заметил на его руке две глубокие царапины.

– Кошка, что ли? – спросил я.

– Ага. По имени Лера… – сказал он с обидой.

– За что?

– На Новый год… А че тебя не было?

– Да мне никто не говорил…

–Наверное, ты тогда в больнице был… Короче, мы ж у Юльки праздновали. Стали бутылку крутить – ну, а Лера меня тащит. Я думаю: сейчас зайдем в соседнюю комнату и будем целоваться… Только к ней, а она – царапаться… Думает, что не больно! Посмотри, – и он с обидою показал два первых шрама их будущей семейной жизни…

– До свадьбы заживет, – пошутил я. – Не протягивай руки, а то протянешь ноги.

– Так главное – и в бутылочку не дала поиграть, и так не хочет… Ничего – еще не вечер.

Он, наконец, включил свой агрегат, и с шумом и скрипом понесся магический баритон, с первых же звуков берущий тебя в плен… Уже на середине песни открылась дверь и вошел Яков Борисович, старый коммунист, внешне похожий на артиста Этуша. Мы поздоровались, и он спросил у сына:

– Это твое?

– Нет. Принесли послушать. А шо?

– Шо-шо? Я тоже хочу, – сказал он, лукаво улыбнувшись.

И мы, втроем, битый час прилипали к магнитофону, боясь пропустить каждое слово – так что Мишке иногда приходилось перематывать пленку.

– Ты перепиши себе, – сказал Мишкин отец.

– Да у меня пленки нет, – ответил тот расстроенно.

– Нету? А я знаю, где достать… – и он довольно и многозначительно поднял палец. – Попроси своего друга на пару деньков, а потом отдашь.

Я, конечно, согласился.

Мишка вышел меня провожать и, оглянувшись, достал папиросы.

– Бери, – протянул он пачку «Беломорканала», – все офицеры советской армии курят «Беломор».

Мне давно хотелось закурить – после ленкиных слов… И я, конечно, не выдержал.

2

Вообще мало что изменилось в новом году, не только курение – жизнь катилась по протоптанной дорожке… День уходил на всякую рутину, а вечерами я садился за стихи и дневник.

Как-то, поднимаясь утром к школе, я увидел Юлю: она спускалась с верхней улицы среди таких же девчонок и ребят, спешивших на первый урок. Я, конечно, видел только ее.

На ней была черная шубка и красная вязаная шапочка. Она легко ступала по заснеженной улице, с одной стороны которой присели засыпанные снегом частные домики и старые деревянные заборы под белыми париками, а с другой торчал полуразваленный фундамент школьной ограды. Полы ее шубейки слегка раскрывались, и мелькали стройные ножки в красных полуботинках, которые, будто не касаясь земли, неслись мне навстречу.

«А ведь она может детей мне рожать!» – подумал неожиданно я, и эта мысль была настолько простой и глубокой, что я даже не пытался ее понять, а просто «запечатал» в себе.

Мы кивнули друг другу и продолжили путь со своими случайными попутчиками.

Первым был урок русской литературы. Вера Павловна никогда не входила в класс по звонку – ее появление напоминало выход на сцену. Мы пол-урока могли рассматривать ее красный свитер-жабо с крупным янтарным ожерельем или перламутровые сережки. И она это понимала. Поэтому зачастую, с гордой осанкой не вставая из-за учительского стола, Вера Павловна могла долго рассказывать о посещении кладбища, где лежали известные писатели и поэты, или проводить викторину о российских деятелях культуры… Анализом произведений мы, если и занимались, то вскользь. Видимо, ей это тоже было не интересно.

Вера Павловна считалась звездой городской педагогики, и в этот раз (очевидно, после просмотра только что вышедшего фильма «Доживем до понедельника») сказала: «Вырвите по двойному листочку – будем писать сочинение». И написала на доске тему: «Счастье… В чем оно?»

Писать так писать… Я тогда еще не видел этого фильма, поэтому ничто не мешало мне изложить собственные мысли.

Вначале я вспомнил, кого вокруг чаще всего называют «счастливчиком», и полностью отверг понимание счастья как материального изобилия – «мещанское счастье».

А вот духовные ценности, на мой взгляд, должны отвечать двум критериям: постоянному развитию (самосовершенствованию) и активной борьбе за лучшее будущее. Не случайно же у меня над письменным столом висело фото из журнала, где девушку с открытым, решительным лицом окружили полицейские в закрытых шлемах и полной экипировке.

Я писал: «Ну, вот вы всего добились, осуществились ваши мечты – можно почивать на лаврах… Вы счастливы? Да. Однако очень скоро чистая вода вокруг покроется ряской и превратится в болото, а соловьи и ласточки улетят- их распугают жабы. И не потому, что вы стали хуже, а потому, что другие пошли вперед и обогнали вас».

Потом я вспомнил одного футболиста, который промазал по пустым воротам: «Наверное, есть еще везение – как иначе объяснить, что одни погибают на войне, а другие нет?»

А в конце упомянул Павку Корчагина и Маяковского и написал: «Вот когда смогу прожить, как они, я скажу: «Я счастлив! Люди, будьте все так счастливы!»

Сочинение получилось почти на полтора листа. До звонка оставалось еще несколько минут, и я посмотрел на своих одноклассников: большинство скрипели, как будто разгружали мешки с картошкой. Боря, правда, уже давно закончил и сидел вполоборота, улыбаясь и поглядывая по сторонам. Мишка пыхтел и что-то выяснял у соседки за спиной, а Серый подглядывал в его листок и тихонько переписывал. Леночка строчила, время от времени поднимая голову и собираясь с мыслями. А Юля писала, не разгибая спины, будто выполняла ответственное задание.

На следующем уроке литературы Вера Павловна, анализируя сочинения, прочитала мое вслух. На листочке стояла большая пятерка и пожелание: «Старайся писать красиво!»

Мне было, конечно, приятно, хотя, разобравшись «в счастье» на пятерку, я был, наверное, самым несчастным в этом классе…

3

А в феврале Валентина Митрофановна решила провести «Огонек», посвященный Дню Советской Армии. Она была историком, коммунистом и поэтому не могла пропустить такой праздник. Ведущими опять назначила меня и Леночку, и мы справились довольно профессионально. Валентина Митрофановна дала нам готовый сценарий, пригласила боевых ветеранов и одну местную знаменитость, который жил в Киеве и как раз приехал в гости к родственникам.

В общем, все прошло отлично. Мы украсили классную комнату, сдвинули парты в виде столов, расставили лимонад, конфеты и печенье. А, когда гости ушли, натанцевались до часу ночи. Я снова пригласил Юлю, и, когда танцевал, опять меня пронзило приятно-щемящее чувство, от которого закружилась и затуманилась голова. Юля спросила, есть ли у меня звезда на небе – я сказал, что люблю все звезды. И она рассказала, что у каждого человека есть своя, и можно ее найти…

А потом мы пошли провожать одноклассников, живших в разных концах города, и почти обошли его по периметру. Ночь была ветреной, темной и холодной, но мы еще не отошли от вечернего адреналина и добавили драйв ночных приключений.

Сначала мы шли гурьбою, но постепенно разбились на группки. По ходу нас становилось все меньше и меньше. Наконец, мы попрощались с двумя девчонками, которые жили на самом краю города – Юля шла с ними под руку – и нас осталось человек десять.

Мы направились по единственной дороге, что шла у подножия кряжа, потом сворачивала к реке, за которой тянулось большое совхозное поле, и только затем начинались какие-то постройки и жилые дома.

Я, наконец-то, оказался рядом, и Юля, разгоряченная ходьбой, стрельнула глазками из-за поднятого воротника.

– А чего Ленка не пошла? – спросил я, чтоб как-то начать разговор.

– Сказала, что сорвала горло, пока готовилась к «Огоньку».

– Да? А я что-то не заметил.

– Ну, это не показатель – ты вообще многого не замечаешь, – сказала весело она. – Можно тебя под руку взять, а то я боюсь снова ногу подвернуть.

Я ничего не ответил – мне просто сдавило дыхание, а она уже обхватила мою руку. Впереди и сзади шли одноклассники, но ничего необычного в этом не увидели.

Юля крепко держалась за меня, потому что, действительно, подвернула ногу, чего я не заметил (тут она была права).

Мы шли и болтали по душам. Я спросил, где же ее звезда, и она махнула рукою в правую часть неба:

– Там. Но я не хочу останавливаться.

Потом мы разговорились, что будем делать после школы.

– Я не знаю, – сказала Юля. – Сначала институт, а там видно будет.

– А я хочу в Антарктиду, но сначала, скорее всего, поеду на комсомольскую стройку.

Юля усмехнулась и сказала с какой-то новой ноткой:

– Кто же тебе рубашки будет стирать?

«Ты! Ты!» – орал во мне внутренний голос. А «внешний» отвечал:

– Ты знаешь, мне становится интересно, только когда трудно – это меня «заводит»…

– Интересно… Я над этим не думала, но у меня не так,– сказала Юля.

Ребята впереди о чем-то спорили. По Мишкиным крикам я понял – о Высоцком. Они путали слова песни о группе «Центр». Наконец, Мишкин рык разорвал ночную тишину:

Солдат всегда здоров,

Солдат на все готов…

И мы, конечно, подхватили:

И пыль, как из ковров,

Мы выбиваем из дорог.

И не остановиться,

И не сменить ноги –

Сияют наши лица,

Сверкают сапоги.

Наши голоса звучали так, что подняли даже собак из оставшегося за спиной поселка. Я, хотя и фальшивил, но старался от всей души, а Юля заливалась хохотом. Чем-то ее смех напоминал ту сцену в классе после турслета… Правда, теперь у нас были разные «партии».

Я старался идти маршем, в такт песне, а Юля, естественно, не могла и не хотела, цепко держась за меня. После слов «уставшие и хмурые вернемся по домам» я наклонился к ней и прогорланил:

Невесты чернокурые

Наградой будут нам!

Она расхохоталась и «наградила» меня тумаком по спине.

Так мы шли соскочившей с катушек группой, не чувствуя ни холода, ни ветра, будоража глухую ночь и тревожа далекие звезды, пока не спустились к бетонной плотине, через которую пролегала единственная дорога в город.

И моментально замерли – идти было некуда!.. Эту плотину поставили год назад из бетонных блоков, а старый пешеходный мост снесли за ненадобностью. Однако, видимо, из-за осеннего половодья, один верхний пролет не выдержал и рухнул. Он потянул за собою, погнул и порвал металлическое ограждение. И теперь перейти трехметровый провал можно было, только цепляясь за остатки ограды, причем в конце вообще нужно было прыгать.

Оставалось или возвращаться – а это километров пять, или идти вперед, а это еще дальше.

Мы подошли к краю и заглянули вниз: темная вода с глухим торжеством врывалась в пролом и свирепо неслась на бетонные глыбы.

– Мать моя женщина! – протянул со свистом Боря. – Надо вертаться.

– Может, по льду можно, слышь? – пробубнил Серый Мишке.

– Где ты лед видел? – рявкнул тот. – Я не морж в такой воде плавать.

– Ну, что, мальчики? Пойдемте назад, – оценив ситуацию, сказала Юля.

А меня какие-то бесы просто разрывали на части. В книгах и фильмах попадались более рискованные ситуации, и внутренний голос гнал меня на амбразуру: «Они смогли, а ты?! При Юле…» Я еще раз посмотрел на остатки ограждения и шагнул к нему. Вцепившись в верхнюю полосу, служившую чем-то вроде перил, я стал на нижний прут и сделал первый шаг.

Я не смотрел вниз, не слышал и не видел никого – я превратился в комок мускулов и осторожно стал продвигаться вперед. Висящая над пропастью израненная ограда стала покачиваться, а покрытые льдом прутья предательски скользили. Но я только крепче впивался в нее и потихоньку продвигался вперед.

Добравшись до того места, где ограждение обрывалось, я сжался, как пружина, и, оттолкнувшись, полетел над бездною…

Когда ноги коснулись бетонной плиты, каждая клеточка во мне взорвалась горячим фонтаном: «Победа!»

– Я буду здесь подхватывать! – крикнул я командным голосом, появившимся невесть откуда. – Держитесь крепче и не смотрите вниз!

Но никто не двинулся. Все стояли застывшие, как и тогда, когда я сделал тот безрассудный шаг.

– Хай меня негры ранят – я не полезу! – выпалила отчаянно Ира. – Я плавать не умею!

В другой раз эта фраза показалась бы смешной, но не сейчас. Игорь, стоявший рядом, только хмуро взглянул на нее и промолчал. Даже Мишка, никогда не упускавший возможности вставить пять копеек, стоял подавленный и поникший.

– Я первая! – сказала Юля и твердо взялась за перила.

Она довольно ловко стала двигаться ко мне, и, когда решетка начала раскачиваться, я крикнул: «Держите, чтоб не шаталась!» Несколько человек послушно вцепились в ограждение, и оно остановилось, слегка вздрагивая, когда Юля делала очередной шаг. Наконец, она подтянулась к краю, и я готов был распластаться над пропастью: «Прыгай!» Юля оттолкнулась – и… самый дорогой человек оказался рядом!..

– Ты мне чуть руку не оторвал! – разбила она тишину веселым криком.

– Если б оторвал, обязан был на тебе жениться! – выдал Мишка, и все засмеялись.

После этого полез Боря, потом Стасик, который перестарался и прыгнул так, что не удержался на ногах, чем вызвал очередной приступ смеха. Мишка почему-то не хотел подавать руку и заорал: «Я сам! Отойди – я сказал!» Он был крупнее нас и, чуть не долетев, споткнулся, но удержался и заматерился. Остались только Ира и Игорь. Тот долго ее уговаривал и, в конце концов, уговорил. Она расправила плечи и пошла, как шли на расстрел партизанки-подпольщицы. Напряжение у всех, конечно, зашкаливало. Но, видимо, отчаяние придало Ире силы, потому что она довольно быстро, даже рискованно быстро, прошла смертоносную дистанцию, и несколько человек пытались схватить ее за руку, чтобы помочь приземлиться.

– Ура! – закричала она, почувствовав под собою твердынь. – А я от страха глаза закрыла!

Ну, а Игорь вообще закурил и стал двигаться чуть ли не как канатоходец, что было лишним. В одном месте нога его поползла, и все затаили дыхание… Но он не без труда подтянулся и, в конце концов, благополучно прибыл к нам с папиросой во рту.

Теперь «ура» кричали все, и нас, наверное, слышал город… и, конечно, родители, которые не ложились спать, пока мы не вернемся домой живыми и здоровыми…

Дома я с трудом разделся и провалился в бездну разрушенной плотины, но до воды не долетел – уснул.

4

Однако все это было мелочью по сравнению с тем, что ожидало нас в школе. Оказалось, пока мы танцевали после военно-патриотического «Огонька», несколько ребят умудрились на последнем этаже, у пожарной лестницы на чердак, распить бутылку вина, оставив ее на месте преступления. Это еще полбеды. Там же, не стесняясь, они помочились, ну, и, естественно, набросали окурков…

Технички, конечно, подняли гвалт, побежали к директрисе. Та вызвала Валентину Митрофановну, еще пребывавшую в эйфории от успешного мероприятия и испытавшую от услышанного настоящий шок… Она хотела даже отказаться от классного руководства, но кто ей позволит? Валентина Митрофановна на несколько дней впала в депрессию и, когда вела в нашем классе уроки, почти не поднимала голову и говорила так тихо, что мы едва слышали, и даже очки ее сверкали обидою.

Очевидно, были какие-то разборки и выяснения, кого-то куда-то таскали – в том, числе, Юлю, как комсорга, и Мишку, как неформального лидера, но удалось ли найти виновных, я не знаю. Конечно, Валентине Митрофановне было страшно обидно, что все случилось именно во время такого политически важного мероприятия, и она сильно разозлилась на нас.

Так как приближалось восьмое марта, на стихийном совещании на переменке было решено купить ей подарок, поздравить и извиниться. Юлю мать предупредила, чтобы в школе никаких подарков учителям не было. Поэтому решили поздравить Валентину Митрофановну на дому. А исполнителями выбрали Мишку, Серого, Лену, Юлю и меня.

Пока готовились, ездили в соседний город за духами и решали, где и как встретимся, меня поймал Павел Иванович и поручил провести школьные соревнования по настольному теннису. Мне нравилась эта игра, и я мог часами после уроков стучать ракеткой в небольшом холле, где стоял теннисный стол. Конечно, я согласился.

К тому же, перед Валентиной Митрофановной я был абсолютно чист и мог просить прощения только за других, но лучше б они сделали это сами…

Я сказал Юле, что буду проводить соревнования, а Мишке не стал говорить, потому что в последнее время наши отношения охладели.

Мы поставили в спортзале столы и до самого вечера выясняли, кто лучший теннисист школы. Все получилось по-настоящему, и я с чувством выполненного долга зашел утром 9 марта к Полканычу в каптерку и отдал итоговый протокол, который он, даже не глядя, положил в затертую папку с надписью «Отчеты». На его «послепраздничном» лице мелькнула довольная улыбка.

До звонка оставалось еще минут пятнадцать. Я сел в кабинете математики за свою парту и стал наблюдать за одноклассниками, которые еще не отошли от утренних снов и спрашивали друг у друга, чем закончился визит к классному руководителю. Когда вбежала Юля, девочки ее окружили, но она бросила какую-то фразу, озадачивавшую всех, кивнула мне, поставила портфель и поспешила по делам.

Девочки стали что-то быстро обсуждать, а я вспоминал, как удачно мы провели первенство школы по настольному теннису… Зашел Игорь, холодный с мороза, накуренный, и уселся рядом – мы с ним на большинстве уроков сидели вместе.

– Ну, как отпраздновал? – спросил я.

– Ты, как в анекдоте: один мужик поздравляет другого с 8 Марта и говорит: «Хоть ты и не женщина, но б… порядочная!»

Мы посмеялись, и я увидел краем глаза, как вошел Мишка, бросил на парту портфель и решительно направился к нам. Его обычно расслабленная фигура подтянулась, а лицо выглядело свирепым.

– Ты чего не пришел? – зарычал он и сверкнул глазами.

Я удивленно посмотрел на него:

– Я чемпионат школы проводил – меня Полканыч поставил. А что?

– А то! – рявкнул он с искаженным лицом и с размаху ударил меня, сидящего (!), в голову. Я чудом увернулся, и он со всей дури врезал в стену так, что посыпалась штукатурка.

– Ах, ты боксер! – взвыл мой недавний приятель, хватаясь за руку, а я уже подскочил и вырубил его апперкотом. Мишка отлетел на соседний ряд, сдвинув несколько парт. Я кинулся, готовый добить его, но он увернулся, и мой кулак только скользнул по его спине. Мишка был тяжелее меня, с ним боялись связываться. Оклимавшись, он навалился всей тушею, и парты поехали в другую сторону. Я вырвался и вдруг увидел тревожно-расширенные Юлины глаза. Она стояла в среди девочек, сбившихся у входной двери. Я снова кинулся на своего врага, и снова парты поехали от нас, но в этот раз он устоял на ногах. Мишка отчаянно отбивался, а я чувствовал, что не могу нанести решающий удар.

Не знаю, чем бы все закончилось, если б в класс не влетела Кукла – так мы называли штатную комсоргшу школы Зину Петровну за ее манеру краситься, одеваться и вести себя. Она закричала, замахала руками и заявила, что завтра соберет бюро, чтобы выгнать нас из комсомола.

Кто ее позвал, неизвестно, но ее появление прозвучало, как гонг на окончание поединка. Впрочем, мы и так уже поняли: сражаться дальше бесполезно – боевая ничья.

Оказалось, что визит к Валентине Митрофановне окончился неудачно. Она не стала брать подарок и сказала, что все знает, и не ожидала такого от Мишки, которого считала одним из лучших в классе… Короче, «мирная делегация» вернулась ни с чем, да еще и после холодного душа… Ну, а мой бывший товарищ решил, что так получилось из-за меня – мол, я все рассказал классному руководителю и поэтому не пошел с ними…

На следующий день нас вызвали на бюро школьного комитета комсомола. Пока там совещались за закрытыми дверями, мы стояли в коридоре у разных окон и ждали своей участи. Я даже не думал о последствиях, а Мишка спокойно облокотился перебинтованной рукой на подоконник и смотрел перед собою. Наконец, дверь открылась, и Юля, немного смущаясь, позвала нас.

Кукла сидела по центру с высокой завивкой и двумя хвостиками, а рядовые члены справа и слева олицетворяли грани египетской пирамиды. Юля, как ответственная за произошедшее, примостилась с краешку стола и опустила голову.

Зина Петровна стала набирать нас по полной программе и, наконец, дошла до «Молодой гвардии» и «Как закалялась сталь».

– Ну, так мы и брали пример с Павки Корчагина, который Сухарика в речке замочил, – сказал я, и все повеселели и зашевелились от того, что кто-то посмел нарушить неписаный закон молчания.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.