# Братья. Книга 3. Завтрашний царь. Том 2

Мария Семёнова

Долгожданное продолжение истории о братьях, начатой романами «Тайный воин» и «Царский витязь»!
Второй десяток лет длится зима, постигшая мир после космической катастрофы. Всё свирепее метели, всё беспощаднее морозы, но люди живут, путешествуют, отстаивают каждый свою правду…
Линии судеб героев неуклонно указывают на город Шегардай.
Сюда прибывает официальный престолонаследник: успешное правление в городе, где когда-то властвовал его отец, должно открыть юноше дорогу к царскому трону. На праздник стекаются самые разные люди, в том числе потешники-скоморохи. Кто заподозрит, что молодой витязь, охраняющий лицедеев, тоже имеет право на державный венец?
Хромой раб, творец удивительных песен, решается на побег. За стенами Шегардая у него остались недоделанные дела, неотданные долги…
А бесконечными морозными пустошами бегут на лыжах два тайных воина. Они везут на север запечатанное письмо. Быть может, в нём приказ о расправе над семьёй их сгинувшего наставника?

## Доля пятая

### «Хасины идут!»

Ознобиша бродил вдоль стены, обтянутой старинными тканями. В тесноватой передней третьего сына не было резных полок с тленом древних добыч. Здесь жила молодость, устремлённая к свершениям, а ковры на полу лежали почти всегда свёрнутыми, чтобы шёрстку не сминали сапоги воинов, не забивали опилки. Как же Ознобише нравилось здесь!..

Седмицу назад Эрелис сказал ему:

– Твоё разыскание касается судеб праведных. Долг обязывал меня предложить владыке сотворить подношение перед ступенями трона.

То есть там, где рукотворную ветвь обнимала привидевшаяся верёвка. Ответ мог быть только один.

– По воле государя этот райца объявит добытую правду там, где государю будет угодно…

Хотя в груди вдруг стало пусто. Совсем ненадолго.

Глаза Эрелиса блеснули пониманием, сочувствием, хитрецой.

– Увы, – вздохнул царевич. – Здоровье великого брата требует сберегать его силы для державных забот, не расточая на… дела старины, неизвестно зачем поднятые из праха. Твой труд затрагивает лишь меня и мою ветвь, поэтому ты поднесёшь его здесь. Слушай же: вот кого нам следует оповестить…

Перечисление легло в память, на услужливо подставленный невидимый лист. Девки-снегурки улыбнулись издалека.

Вчера сенные прислужницы мало не языками вылизали каменный пол, а молодые рынды задали трёпку коврам. Харавониха ругалась, как прачка, самолично гоняя приспешников на поварне, а дядька Серьга лез в петлю, обнаружив, что выходной кафтан Эрелиса безнадёжно сселся в плечах.

Так, по крайней мере, рассказывала Нерыжень, когда они с лохматым мезонькой встречали райцу из Книжницы. Ознобиша слушал рассеянно. Больше внимал звучанию милого голоса. И смутно завидовал людям, для которых завтра будет просто днём среди дней.

…Царский райца похаживал взад-вперёд, следил бег узора на старинной парче, горевал о вылезшей нитке, словно это было самое главное в жизни. Сам понимал, что к вечеру улыбнётся нынешнему смятению.

К вечеру, может, и пальцы саднить прекратят. С утра Ознобиша их изрядно намял, проверяя скоропись Ардвана. Сын рыбака держал писало, как краб клешнёй. От этакой хватки приходили в отчаяние учителя Невдахи, пусть Ардван и записывал быстрее, чем они могли говорить.

Молодому райце всё было мало.

– Не просто слово за слово! Ты беседу тела мне улови! Взгляд, усмешку, взмах рукава! Всё отметь! Чтобы внуки Эрелиса, листая дееписания, как бы сидели здесь, среди нас…

Ардван, уверенный в своём досужестве, слушал сперва снисходительно. Потом заразился страхами Ознобиши. Взялся вертеть в пальцах писало, как Чёрная Пятерь учила вертеть ножи. Спохватился, оставил, пожаловался:

– Схвачу, что успею, только… Я же краснописец простой. Не мазила из переулка…

Хлёсткие отклики на события жизни вправду являлись на стенах пещерника со сверхъестественной быстротой.

Но не быстрей, чем мысль Ознобиши. Он тотчас приказал:

– Значит, завтра мне приведёшь такого мазилу. А лучше двух-трёх. Возьмёшь молодых. Скажешь нашим мезонькам из котелка, они знают, кто зол с красками.

Ардван робел, потрясённый важностью орудья. Ознобиша мял ноющую кисть, отчего та ещё хуже болела, и каял себя, зачем они с Ардваном не подумали о рисовальщике полгода назад.

Сейчас Ардван в сотый раз поправлял ремешок доски для письма. Рядом, на низкой скамеечке, примостилась Вагурка. Ей поручили бархатную подушку с подношением Ознобиши, итогом его исканий и озарений. У колена стопкой лежали чистые церы, чтобы сразу хватать их и подавать скорописцу. Девушка сидела очень прямо, глядя в пол, как надлежит скромнице. Нерыжень успела выучить её даже с опущенным взором всё замечать, что происходило вокруг.

Милая Нерыжень!.. От неё к Ознобише золотой прядью тянулось тепло. «Всё будет хорошо, Мартхе! Всё будет хорошо…»

И незримая рука гладила по голове, по вечно растрёпанным пепельным волосам.

Царевна Эльбиз невозмутимо поднимала и опускала бёрдо. Ткала пояс в четыре цвета, привычно подвязав холостой конец нитей к ножке братниного важного кресла. Старый Невлин, толковавший царевичу о каком-то чудесном подарке, нет-нет да обращал на воспитанницу взгляд, полный укоризны. Дело ли завтрашней невесте, послезавтрашней матери великих наследников, слушать о распрях и оговорах былого!

– Это честь и память семьи, – ответил Эрелис на увещания старика.

Между прочим, сокровище Андархайны было не одиноко. Рядом попирала подушки царевна Змеда. С неё Ознобиша когда-то начал свои расспросы, должна же она была встретить их завершение? Обширная, в неизменном чёрном сарафане, Змеда шепталась с боярыней Алушей. Сам Ардар Харавон что-то так же тихо и почтительно объяснял царевичу Хиду. Бледный восемнадцатый сын, кажется, не вполне понимал, на что ему шегардайские были. Зачем пришёл? Ждал угощения?..

А прямо за Хидом, на почтительном удалении от круга знатнейших, сидел тот, кого райца предпочёл бы здесь вовсе не видеть. Летописец Ваан улыбался с видом учителя, готового радоваться успехам ученика. Рядом сутулился внук, наперёд зябнувший при мысли о шегардайской дороге. Влиятельный дед всё-таки снарядил его в Левобережье. Обустраивать дворцовую книжницу, разбирать местные грамотки… буде таковые найдутся…

…Нет уж, лучше вникать в узор на тканом ковре. А то недолго забыть, о чём речь держать собирался…

Ждали Гайдияра.

Выскирегцы отмечали время по высоте воды в морских колодцах. Дыхание Кияна оставалось размеренным, рога на исаде уже прокричали полдень, но Гайдияр не спешил.

– Государь… – Напряжённый слух Ознобиши различил тихий голос Невлина. – Ты созвал цвет Андархайны, но старшим не много чести в том, чтобы ждать младших.

Это была изрядная дерзость, поскольку сова орлу не указ. Если дойдёт до Гайдияра, а до него ведь дойдёт… «Чего мне бояться? – как бы говорили поблёкшие, некогда ореховые глаза старца. – Я своё прожил…»

Эрелис держал на руках красавицу Дымку. Кошка нежилась, тянула мягкую лапку, гладила хозяина по щеке. Эрелис негромко ответил:

– Я созвал праведных ради свершения моего райцы. Недавно я чуть не потерял Мартхе и вновь обрёл его лишь благодаря отважному брату, отдавшему силы в стремительном переходе. Если Меч Державы не прибыл к оглашённому сроку, я верю важности дел, ему помешавших.

Невлин отвесил низкий, повинный поклон. От Ознобиши не укрылся взгляд царевича, брошенный в дальний угол передней. Там стояла дуплина, обёрнутая тонкой рогожей. Эрелис шутил, что точит её словно шашень – всяк день понемногу. Морёный кряж успел стать лёгким и кружевным, как баснословный дворец. В красные окна смотрела история Андархайны. Первоцарь, Аодх Великий, Гедах Пузочрев… За рукодельем царевича следил весь Коряжин, люди пытали слуг и охрану, передавали чурбачки красивого дерева – впору лишний возок снаряжать!

Резцы и подпилки утешали Эрелиса, избавляли от тоски и тревоги. Он и теперь был бы рад усеять пол стружками. О каком подарке толковал ему Невлин, чем в смущение вверг?..

Змеда положила в корзинку заполненное веретено, взяла новое.

На поясе, что ткала Эльбиз, оживали репейчатые узоры.

Эрелис пощекотал Дымку, вздохнул и воссел на свой домашний столец. Неудобный, с прямым жёстким отслоном. С витым поручнем, где висела золочёная плеть.

Тотчас умолкли все голоса.

Ардван подхватил писало.

Ознобиша стиснул больную руку здоровой, ожидая повеления говорить.

Тут извне долетели голоса, стремительные шаги. Бухнула тяжёлая створка, взлетела толстая занавесь, вошёл Гайдияр.

Вот как ему удавалось время подгадывать?

Он с братской почтительностью поклонился Эрелису. Кивнул младшему царевичу и боярам, вскочившим и согнувшимся при виде четвёртого сына.

– Надеюсь, я избежал хоть половины вступного слова? – обратился он к Эрелису, с видимым удовольствием садясь в груду подушек подле важного кресла. – Твой ев… твой райца, великий брат, неплохо закладывает подстенье, возводя свою правду, но достигает сути так долго, что можно состариться, дожидавшись. Утешь меня, он добрался хотя бы до Йелегена Второго? Или всё талдычит тебе о ранних Гедахах?

Ознобиша сглотнул. В горле противно пискнуло. Эрелис смотрел на него, серые глаза улыбались.

– Правду молвить, отважный брат, мы не известны были о твоём желании подоспеть к решительной битве. Мы ждали тебя, чтобы протрубить в рога ополчения.

Гайдияр закатил глаза и с шуточным стоном откинулся на подушки.

– Итак, правдивый райца… – снова заговорил Эрелис. – Когда-то давно я спросил тебя, отчего в Шегардае мне верят во имя отца, славного благодетельным правлением, а в Выскиреге я прозываюсь ворёнком.

Невлин сдавленно охнул.

– Надо было мне сразу про непотребство сказать, – зевнул Гайдияр. – Я бы переловил болтунов и задал плетей, а самых бесчинных отправил каяться над волнами. – И хохотнул. – Да и райца сберёг бы портки, что по твоей милости в Книжнице просидел.

Восемнадцатый царевич подхватил было веселье, но Гайдияр оглянулся через плечо, и Хид, кашлянув, смолк.

Эрелис медлительно кивнул:

– Ты прав, смелый осрамитель нечестия. Поносные речи о праведных непозволительны. Однако твоя карающая рука, сбив худые вершки, не тронула бы корешков. Я воззвал к проницательному разуму Мартхе из желания знать, чем питаются корни злословия. Мне править Шегардаем, я хочу взращивать то доброе, что сеял там мой отец, и убежать… самой возможности превратного истолкования моих дел.

Ознобиша быстро покосился на Ардвана. Сын рыбака не подвёл. Рука носилась над церой, испещряя воск маковым семенем летучих письмён. Ардван изредка вскидывал глаза, взгляд был острый, цепкий. «А ведь мы стоим у начала великого дееписания, – подумал вдруг Ознобиша. – Первый камешек возлагаем. Кто разглядит его, когда поднимутся башни?»

– Значит, таково моё счастье, – горестно вздохнул Гайдияр. И сгрёб под спину подушки. – Окажи милость, великий брат! Уж ты пни сапожком, если на двенадцатом Гедахе меня вдруг дрёма возьмёт.

«Откуда узнал, что я Двенадцатого помяну?..»

Эрелис кивнул.

– Теперь наш малый круг воистину полон. Говори, райца. Я желаю услышать твою правду.

Ознобиша прикрыл глаза веками. «Первый камень в подстенье…»

– Итак, – произнёс он, – по воле моего государя и во славу древних правд, вручённых этому райце наставниками и книжной наукой, я начинаю. Да склонят к нам ухо Боги доблестных праотцев и Владычица, карающая всякую ложь!.. Во дни благородного Первоцаря, соимённого завтрашнему правителю Шегардая…

Гайдияр шумно вздохнул.

– Не прогневайся, государь! – ворвался в сосредоточение райцы торопливый голос Ваана.

Ознобиша вздрогнул, распахивая глаза. Нарушение обряда требовало чрезвычайной причины!

К старому книжнику обернулись все, кроме заменков.

Эрелис спросил невозмутимо:

– Что встревожило тебя, умудрённый наставник?

Ваан с трудом разогнул колени.

– Ты волен в моей седой голове, но святой долг учёности обязывает меня… Юный райца сразу начал с ошибки… страшусь внимать дальнейшему, не поправив услышанного…

Дымка зевала во всю пасть, заново устраиваясь на любимых коленях. Молодые кошки разгуливали по коврам, ловили веретено Змеды, играли с золотым хвостом плети.

– В чём ошибка? Укажи.

– Неопытный райца назвал минувшего и будущего царей «соимёнными», запамятовав, что держит речь о высочайших особах. Рассуждая о государях, следует почтительно величать их «тезоимёнными». Иное недопустимо.

Гайдияр вроде намерился говорить, но Эрелис поднял руку.

– Я не слышал от моего райцы ни единого слова, произнесённого безрассудно. Как было на сей раз, добрый Мартхе?

Ознобиша поклонился:

– В замечании умудрённого бытописца есть правда, но примем во внимание цели орудья, коего был удостоен этот слуга. Трудись я над книгой для убеждения простецов, я, несомненно, назвал бы государей «тезоимёнными». Однако разыскание совершалось лишь для моего повелителя и для тех, кого ему будет благоугодно уведомить. Оттого я счёл должным высветить не величие упомянутых, но единство крови и сердца, посрамляющее века. Я хотел, чтобы внимающим предстали двое мужей, стоящие плечом к плечу. В знак близости я и назвал их «соимёнными».

Эрелис кивнул:

– Продолжай, правдивый Мартхе.

– А ты, старая каверза, запри-ка лучше рот на замок, – добавил великий порядчик.

Негромко сказал, но в светлых седеющих волосах как будто искра мелькнула. Ознобиша неволей вспомнил Галуху, смертельно трусившего Гайдияра. И то, как по исаду бежала волна сдёрнутых шапок, согнутых спин. Тень власти, древней и даже в милости – страшной… Показалось или нет, будто в чистых жирниках чуть дрогнуло пламя?

Ваан побелел и сник мимо подушек, шепча о помиловании.

– Итак, – с удовольствием повторил Ознобиша, – во дни благородного Первоцаря, соимённого завтрашнему правителю Шегардая, у андархов случился разлад с племенем, ныне именуемым Прежними. Здесь мы не будем судить об этом разладе. Отметим лишь, что Прежних нередко мнят дикарями, чуждыми закона и власти, однако давние грамоты, обретённые в Книжнице, утверждают иное. Слава андархов в победе над сильным народом, а не в напраслине. Прежние постигали ход звёзд и возводили гордые крепости, а в битву их водили цари.

Из маленькой прихожей, из-за толстых занавесей и наружной двери, раздались шаги, приглушённые голоса. Ознобиша слегка встревожился. Страже ещё не время было передавать копья. Великан Сибир неслышно скользнул к выходу. Скрипнул засов. Рында вернулся, ведя Обору. При виде полусотника Гайдияр мгновенно вскочил и, не спрашивая позволения «великого брата», вместе с Оборой исчез за дверьми.

Ознобишу толкнуло предчувствие. Его речь нарушили уже во второй раз. Жди третьего. Да кабы не оконечного.

Голос Эрелиса вскроил общее замешательство:

– Что там, Сибир?

– Прости, государь, Обора не сказывал, – виновато прогудел сын кружевницы. – Воеводу ему зови, да и всё. – Подумал, добавил: – Последний раз они так полошились, когда сеггаровичи с ялмаковичами хлестаться надумали… не серчай, государь.

Ваан картинно заслонился ладонью. Что за обращение! Недопустимо!

Эльбиз вскинула голову. «Дядя Сеггар пришёл?..»

Ардван сосредоточенно записывал.

Эрелис кивнул.

– У защитника столицы множество дел, важность коих превыше бесед о прошлом семьи. Думается, известия всяко не минуют нашего слуха. Продолжай, райца.

– Обычное предание усматривает у Прежних лишь вожаков, избираемых на время войны, – сказал Ознобиша. – Мы же, следуя правде, намерены говорить именно о царях, ибо вновь открытые записи прямым словом гласят о наследовании венца. Итак, оружной дланью Первоцаря был повергнут последний государь Прежних. Бездна времени являет нам поединок двоих Орлов: Эрелиса и Орао. Побеждённый оставил младенца-сына. Вдова же его… – Ознобиша вздохнул, – от людей звалась Олорицей, что на старом языке значит «лебедь».

Он остановился перевести дух. Царевна Эльбиз, опустив бёрдо, хмуро и отрешённо смотрела перед собой. Ту грамотку в недрах скрыни выпало раскопать именно ей.

– Дело завоевания требовало непреклонных решений, – продолжал Ознобиша. – Первоцарь созвал великих бояр. В кругу совета звучали громкие голоса, обрекавшие юного пленника смерти, дабы Прежние не воспрянули. Бояре настаивали на казни торжественной и принародной, дабы уберечь престол от самозваных наследников.

Ознобиша вздохнул, спрятал руки в широкие рукава. Здоровая кисть тотчас сжала больную. Перед глазами качнулась «Умилка Владычицы», пальцы вмяли в тело плетежок из верёвки, принявшей мученичество Ивеня. Этот плетежок был с ним безотлучно. Пережил всё. Ознобиша его так и не снял, потому что память не отдают.

– Полагаю, здесь уместно вспомнить сегодняшний день и призывы ужесточить наказание за россказни о якобы спасённом младенце Аодхе, сыне Аодха, коими полнится Левобережье. Недовольные горазды воскрешать «истинных» венценосцев, ведь недовольных бывает достаточно во все времена… Однако вернёмся во дни Первоцаря. Итак, был оглашён приговор, утверждавший новую лествицу. Наследнику Прежних, неполных пяти лет, прилюдно отсекли голову. И выставили на воротах столицы, свидетельствуя истину его смерти. Разрозненные известия пока ещё не открыли нам имени Обезглавленного, зато сохранили слова матери, потерявшей дитя. Вдовую царицу отправили в строгое заточение, но вскорости разнеслась весть о произнесённом ею проклятии. «Мой сын, – якобы посулила она детям Первоцаря, – будет вечно преследовать вас, заглядывая в глаза. Он воскреснет ещё не однажды, а ваш лучший сын, андархи, станет огнём…»

Забытое веретено Коршаковны легло на ковёр.

Ардар Харавон жевал усы.

Невлин непримиримо смотрел в сторону. «Райца, доискавшийся правды, обязан понимать, что вытаскивает на свет!»

Рука Ваана переместилась от глаз ко рту, глаза выпучились так, будто Ознобиша только что лишил Эрелиса права на трон. «Неслыханно!..»

Конечно, в заглаженных дееписаниях не было ни полслова о проклятии Лебеди. Тем не менее каждый что-то да слышал. Зыбкие намёки витали неистребимо. Ткались шёпотами, тёмными отголосками, обрывками страшной сказки из детства. Было, не было – с дуры-няньки что взять!

А вот было.

И сохранились следы.

И плесень их объявила по белотропу давно выскобленных страниц.

А райца превратил в связную повесть, звеневшую глаголом вечного била. И как быть с этой повестью?

Один Эрелис хранил внешнюю невозмутимость.

– Говори дальше, правдивый Мартхе, мы слушаем.

– Согласие книжников полагает проклятие узницы изустной легендой, небывальщиной, выдумкой злоречивых, – тихо и беспощадно продолжал Ознобиша. – Память о казни дитяти давно подменили сказанием о неверной царице… хотя к тому времени праведные уже много веков рождали несхожих детей, и царственные отцы ужасались, заглядывая в серые глаза Обезглавленного. Мы все знаем, как удалялись от наследования негодные сыновья. Однако нигде не сказано об отвержении дочерей. Любая голубка Андархайны была драгоценной скрепой союзу, наградой успешному полководцу. Тяжкие войны забирали жизни царевичей, но порождали инокровных военачальников, мыслителей и храбрецов, чья доблесть отрицала пределы происхождения. Царь Гедах Отважный, двенадцатый этого имени, понял: пришла пора перемен. Накануне гибели сей царь привил древо праведных благородными черенками, плодоносящими по сей день. Он уставил сан царственноравных. Отныне герои, подвинувшие судьбы державы, в браке с царевнами вновь рождали царевичей, основывая младшие ветви. Среди удостоенных малого венца был и Ойдриг Воин, предок моего государя. Я знаю, сколь пристально мой государь вникал в историю рода, а посему воздержусь излагать известное. Скажу так: живописных поличий праматери Ойдриговичей мы пока не нашли, но дерзну заключить, что дочь Хадуга Седьмого родилась сероглазой. Отсюда цвет зениц моего государя и его честнейшей сестры. Ибо могуча кровь праведных и не спешит рассеиваться в потомстве.

Ворот шитой тельницы был мокрым и тесным, серебряный знак райцы висел гирей. Подношение включало три пугающих рубежа, и Ознобиша только что перешагнул первый. Ваан, Хид и двое красных бояр смотрели на райцу как на осквернителя храма. Когда эти люди последний раз ходили улицами? Слушали пересуды?

– Моему государю ведомы деяния андархов, – сказал Ознобиша. – Не буду перечислять невстречи и встречи, сделавшие Ойдригов побег седьмой по старшинству ветвью державы. Мои разыскания лишь подтвердили, что правнуки Воина с честью несли завещанное от предков. При них Шегардай обрёл достоинство и богатство. Но вряд ли ошибусь, утверждая, что славнейший плод эта ветвь принесла сорок лет назад. Я говорю о праведном Эдарге, единственном сыне царевича Йелегена, за решимость прозванного Йелегеном Третьим…

Слова мостили мостки, ведя Ознобишу над гремящими безднами Выскирега. Бояре в ужасе переглядывались. Невлин еле сдерживал стон. Крамольное рекло не значилось ни в каких грамотах. Его доставили мезоньки, отиравшиеся на исаде в шегардайском ряду. Ознобиша пошёл проверять и едва успокоил напуганного купца, изронившего столь опасное слово.

– Да, именно так, – повторил он. – Долг райцы претит уклоняться от правды, даже напрямую мятежной. Ведомо мне, что во дни доброго царя Хадуга, пятого этого имени, столь гордое прозвище почли бы изменой. Но век изменился, и устное предание Шегардая нам сообщает, как праведный Аодх, будущий Мученик, лишь посмеялся доносу. Что взять, сказал он, с бесхитростных рыбаков! Возрадуемся, ближники, ибо седьмого родича не принизили, а…

Договорить не пришлось.

За дверью возобновилась возня. Ознобиша уловил её и даже обрадовался. Передышка! Сейчас придёт Гайдияр. Назовёт евнушком. Притворится, будто обмолвился. Даст время разогнать круги перед глазами…

Дымка вдруг взвилась Эрелису на плечо, выгнулась, яростно закричала. Молодые кошки бросились врассыпную.

Вместо Гайдияра меж занавесей всунулся безусый порядчик. И выдохнул всего три слова:

– Государь!.. Хасины идут!

### Невстреча и встреча

Это был миг из тех, когда понимаешь: вселенная опрокинулась и уже не станет как прежде. Миг, который хочется отменить. Потому что размеренный шаг утрачивает опору, а впереди внезапная тьма, и что там, за ней? Есть ли берег? Или одно падение в бездну?

«Хасины идут!..»

Рука царевны Эльбиз искала на поясе любимый боевой нож, но находила лишь игрушку-сайхьян.

Ознобише успел померещиться чад пожара, глухой стук оружия, клич бесчисленных орд… Как в дееписаниях, где войско шагада всегда наваливалось во множестве. Неслось половодьем, сметало утлый заслон и бесконечно гнало степями, а слишком умных советников, взятых живьём, запирало в неразъёмные клетки…

«Э! Постой-ка!»

Разум трудно брал верх.

На полдень вместо некогда безбрежных лесов теперь лежала пустыня. Камень, песок, лепёшки стекла. Мёртвый след, измерявшийся сутками переходов. И с той стороны сухим путём много лет не было ни купца, ни гонца. Лишь добирались редкие мореходы, удручённые запустением…

Какие неисчислимые орды?..

Откуда бы?..

У врат Выскирега?..

Нет, не пришло ещё время для тайного хода, заброшенной дудки и хоронушки в ремесленной кружевниц!

Ознобиша с усилием выдохнул.

Косохлёст, успевший заслонить Эрелиса, отступил прочь. Нерыжень выпустила царевну. Та смотрела рассерженно: «Нашла дитя малое! Сама себя соблюду!»

Третий наследник снял с плеча ворчащую кошку:

– Сказывай толком! Что за находники?

Отрок припал на колено:

– Воля твоя, государь. Не самовидец я… Воевода с вестью послал.

«Да есть они вообще там, хасины? Гайдияр!.. Пустой вестью пугает! Испытывает, каково смутится Эрелис!»

Ваан шарил кругом себя по ковру, словно проваливаясь внутрь богатого одеяния. Двое бояр были уже на ногах и ждали приказов. Эрелис тоже поднялся.

– Что ж… – сказал он. – Если враг показывает лицо, долг праведного – война. Несите справу из молодечной. А ты, отроча, веди к брату, пусть Меч Державы укажет наше место в сражении. За мной, дружина северной ветви!

Царевна Эльбиз рванулась вскочить… и не завершила рывка, перенятая опытной рукой Нерыжени.

Восстала.

Смирилась…

Дымка перепрыгнула на подушку важного кресла. Принялась умываться.

– Государь… – кашлянул Невлин. – Прости мою дерзость… праведный Гайдияр искусен воинством, но… твоя ветвь старше…

– Ты молвил истину, сын Сиге. Я пачкал пелёнки, когда брат уже славил оружие Андархайны. Поэтому я встану под его знамя, а ты меня за это выбранишь, когда расточатся враги.

Эльбиз смотрела на брата, пламенея от гордости. Так учил дядя Космохвост, потом дядя Сеггар, и Эрелис сберёг их науку.

Ардар Харавон вдруг снялся с места и зашагал к двери, как-то судорожно, точно деревянный маньяк на нитке грубого скомороха. Лоб старого воина прочертила взбухшая жила, он нёс перед грудью сжатый кулак, бескровные губы что-то шептали.

– Не оскверню… – разобрал Ознобиша. – Не оскверню…

Боярин шёл так, что даже Сибир чуть попятился, давая дорогу. Старик наступил на длинную дверницу, незряче сдёрнул вместе с приполком. Похабно обнажённая дверь открылась… закрылась…

И снаружи долетел удар тяжёлого тела, врастяжку рухнувшего на камень.

Боярыня Алуша закричала, грузно взметнулась, упала и поползла, путаясь в просторном подоле. Рынды подняли женщину, но замлевшие ноги не держали её.

– Ардарушка! Сокол ясный… Ардарушка…

Там, за дверью, ещё не начавшаяся война принимала первую жертву.

– Матушка благая! – вскрикнула, приподнялась Вагурка и… замерла.

Взгляд Нерыжени был как гвоздь. Начальный долг орудью и государям!

Сразу две царевны обняли плачущую боярыню. А Ознобиша вдруг понял, что означал прощальный хрип Харавона. Старый воин нёс прочь свою смерть, как стрелу, попавшую в сердце. «Не упаду. Не испоганю смертью чертог. Не дам удачу забрать!»

Мужчины, возглавляемые Эрелисом, поспешили наружу. Доверенные порядчики, охранявшие дверь, уже перевернули боярина, уложили на разостланный плащ, отроки из домашнего войска неслись кто за лекарем, кто в молодечную за щитами. Когда царевны вывели плачущую Харавониху, боярин, разбитый ударом, ещё дышал.

Эрелис припал на колени. В его ладонях судорожно стиснутая рука Харавона наконец обмякла, расслабилась.

– Бла… го… словен… госу… дарь, – выдохнули перекошенные губы. С мукой, через великую силу, но внятно.

Тут жила на лбу вздулась уже у Эрелиса. Эльбиз пала рядом с братом, её руки легли поверх его рук. Сберечь! Удержать!..

Память Ознобиши листала целебники, искала спасительное средство, но находила лишь что-то о чуде царского прикосновения. Царята вновь слились для него в единое существо, став неразличимыми близнецами, двумя крыльями одной силы… очень могущественной, хоть и не вполне себя сознающей…

В зрачках Харавона расплывались дальние огоньки, пристальный взгляд стремился за окоёмы. Стенной жирник испустил струйку копоти, пламя норовило соскочить с фитилька.

– Не смей тыл казать, боярин. Не срамись, – сквозь зубы выговорил Эрелис.

Харавон моргнул. И ещё раз. Дыхание стало ровнее. Взгляд медленно возвращался в пределы этого мира. И даже левая, обвисшая щека ни дать ни взять подобралась, морщина от носа к губам вновь стала резкой.

Ознобише помстилась бледная тень, отступившая от боярина. Недалеко… совсем недалеко…

– Присмотришь, сестра, – велел Эрелис отрывисто.

Прав был Невлин!..

Незачем погружать нежный девичий ум в ярость и кровь прошлого!..

Иначе дождёшься от голубки соколиного лёта и за голову схватишься: как обуздать?..

Пока ослабевшему боярину ладили носилки, Вагурка живой ногой доставила царевне оружие, стёганку и кольчужку. Сама, без приказа смекнула, какая подсоба требовалась Эльбиз. Верный друг, боевой нож! Кинжал славного коленчатого уклада, сущий меч для девичьей руки! Любым врагам память запечатлеть. Не на ту царевну напали, чтобы тихо закололась сайхьяном, спасаясь от поругания!

Жадно облачаясь, Эльбиз перехватывала ладонь Харавона то одной рукой, то другой. Не отпускать! Она легко управлялась с головными болями брата. Зашёптывала кровоподтёки Сибиру и рындам. Хватит ли силы сражённого боярина от мостика оттащить? «Делай что можешь. А непосильное…»

Царевна Змеда, сперва ошарашенная проворством событий, словно очнулась и в свой черёд подоспела к великой сестре. Как могла укрепила её руки своими.

Отроки взялись за копья, всунутые под щит, подняли, зашагали.

На узкой витой лестнице носилки поворачивались с трудом. Тогда вспомнили про подъёмник, но тот был чуть просторнее кресла, да и делался для владыки, то есть ветшал в праздности.

Так и домчали боярина в домашние покои пешим ходом, живого.

Внесли прямо в опочивальню, с самой Беды не видевшую сторонних лиц.

Увлекаемая могучими парнями, подоспела задохнувшаяся боярыня. Бег по ступеням отрезвил Харавониху. Слёз больше не было, за неё всхлипывали воспитанницы и сенные девки в передней.

Пав на колени, Алуша стянула с мужниных ног красные сапоги.

Почти как когда-то… полвека назад…

Тогда её Ардарушка впервые пришёл к ней.

А теперь – уходил.

Подоспел лекарь с учеником. Унот, бледный от волнения, снял покров с большой склянки. Внутри вились живые ленточки, бархатно-чёрные в прозрачной воде.

– Позволено ли будет ничтожному рабу праведных… припустить…

Торопливо надрезали ворот тельницы. Пиявки одна за другой ложились на кожу возле ключиц. Искали им одним ведомые местечки, присасывались, начинали толстеть.

– Велик Хозяин Морской, – тихо приговаривал лекарь. – Над водяными Он мощный царь-самодержец, омутникам батюшка строгий, оржавенникам дядюшка, вирникам с тихонями родной дед. Высок дворец Его в пучинах Кияна. Сильны Его твари водные, рыбы-киты, сельди рунные… пиявицы смиренные…

Ардар Харавон перекатил голову, посмотрел на жену. Боярыня положила пухлую ладошку ему на колено. Губы дрожат, кика сбилась, седая прядка наружу…

– Прости… Ласточка, – выговорил Харавон. И улыбнулся. Больше глазами, потому что лицу веры не было.

Боярыня дрогнула, потянулась навстречу. Сколько лет она не слышала этого прозвища!

– И ты за всё прости нерадивую… Ардарушка… хоть моя…

Царевна Эльбиз смотрела на стариков. Меж супругами происходило нечто трогательное, прощальное. Может, именно то, чего ради удержал Ардара Эрелис.

– Припускаю вас, мои пиявицы, к белому телу, – торопливо бормотал лекарь. – Забирайте, мои пиявицы, кровь дурную, кровь мёртвую, оставляйте кровь чистую, бегучую, красному боярину на исцеление…

Бледная тень снова подплыла, склонилась над Харавоном. Огонёк боярина вдруг вспыхнул ослепительно-ярко, прянул к боярыне. С глаз пала пелена, Ардар увидел свою Алушу истинным зрением. Юную, робеющую, темноволосую, влюблённую. И приник всем существом, обнял, обласкал устами уста. С нежной силой зрелости, с молодой страстью…

Алуша ахнула, потянулась навстречу…

…Вот теперь можно было взмахнуть золотыми крыльями и лететь.

Из душных подземелий Коряжина, над Кияном… над заснеженной Пропадихой…

Сквозь тучи – на ту сторону неба.

Вот теперь всё как есть отдано и государю, и совести.

Эрелис вернулся куда скорее, чем ждали. Пришёл с Ознобишей и Косохлёстом, без кольчуги и шлема, в расстёгнутом тегиляе. Шагнул в переднюю боярских хором… сразу всё понял. На него смотрели прижавшиеся царевны и стража. Из распахнутой опочивальни доносилось женское, скорбное:

Ты привстань на резвы ноженьки,
На чулочки туговязаны,
На сапожки неразношены…

Царевна Эльбиз вмиг оказалась подле брата. Жив? Не ранен? Не бегства ради притёк?.. Эрелис вдруг сгрёб её так, будто уже не чаял снова увидеть. Прижал к сердцу, выпустил… Вместе с сестрой и с заменками ступил на порог, чтобы поклониться боярину – сурово, строго, по-воински.

А выпрямившись, наказал:

– Спокойно ступай к достославным предкам, товарищ царских походов, хранитель чести бесскверной, красный боярин Ардар Харавон. Во имя кипунов Воркуна, которых ты не увидел! Твоё мужество отвело великую невстречу, выкупило знаменитую притчу. Услышь же!

Эрелис сглотнул. Все смотрели, все ждали, а у него битый капельник сидел в горле.

– На Ближнем дворе от хасинов мирное посольство стоит. Привезло нашему владыке союзнический поклон… – Эрелис крепче стиснул плечи сестры и чуть отстранил её, глядя с торжеством и отчаянием. Стало понятно, зачем он решил сам объявить вести. – И жениховские дары от молодого шагада, Газдарайна Горзе…

### В чертоге ледяных игл

Широкая пятерь, высунутая смелым зодчим из скальной стены, со времени начала Ознобишиной службы не особенно изменилась. Разве что капельники, свисавшие с остатков обвершки, сделались раза в два грозней прежнего. Сомкнулись толстой решёткой, косой из-за постоянных ветров. Уже рукопашным ударом, как тогда, не сшибёшь. Вправду льда наросло? Или руке веры не стало?

А так – за откосом всё прежнее. В холодной мгле кривится челюсть с обломанными зубами – угловатые тени Зелёного Ожерелья. Посреди былой гавани – круглый лобок, заснеженная бутырка расправы. Мимо пролегла дорожка на Дальний исад. Там снова встали кощеи, там бьётся дружинное знамя с белой совой. А дальше – лишь беспредельные торосы Кияна. Вогнутой чашей под зыбкими пеленами туманов…

– Злат водил сюда нас с сестрой, – промолвил Эрелис. – Она зоркоглазая… Высматривали, вдруг дядя Сеггар объявится… Зачем мы здесь, друг мой?

Косохлёст и Сибир остались у всхода. Эрелис и Ознобиша одни стояли на сквозняке.

– Здесь я когда-то услышал верное слово, – тихо сказал Ознобиша. – Мы с тобой поднялись сюда, и ты наконец-то заговорил, государь. Прошу, не молчи больше! Выплесни горе, и обретётся ответ.

Открытый к морю чертог, куда встарь выходили любоваться цари, тоже мало изменился. Причуды влаги, холода и тепла, веявшего из дудок, вырастили в нём скопища ледяных игл. Тонкие нити дрожали в воздухе, невозможно длинные, острые, хрупкие.

– О чём говорить? – Эрелис выдавливал слова сквозь зубы, почти стонал. – О том, как предки во все времена дочерьми да сёстрами откупались?

– Однажды я стоял вот здесь, на краю, – показал рукой Ознобиша. – Я не видел тропы, я был бессилен и одинок. В тот день мудрый человек обратил ко мне слово, и я отвернулся от края, и против всякого ожидания путь открылся передо мной. Не молчи, государь, ведь ты не один.

Эрелис спросил:

– Ты же видел дар жениховский? Знали, проклятые, что творили! Поди не прими!.. И как я на этом троне сидеть буду? Не сгорю?..

Ознобиша видел. Как и весь город.

Когда он сам приехал сюда, Ближний двор стоял у последнего снега. Там меняли колёса на полозья и наоборот. Теперь снег простирался почти до Верхних ворот, и хасины – хивас-хасины, как им нравилось себя называть, – подъехали к выскирегской заставе со всем торжеством. Конехвостые верховые быки были выше и стройней оботуров. Они вправду напоминали рогатых коней, только шерсть, как и у оботуров, достигала копыт. Быки-кутасы были сплошь рыжие да каурые, кроме двух чисто-белых, выступавших посередине. На одном ехал доверенный посол шагада. На другом – безотлучный телохранитель.

«Вельможа – пекун царя ихнего! – шептались в толпе. – Доверен, стало быть, с нашей царевной жениться взамест жениха…»

Сваты ещё рук у печки не обогрели, а простолюдье уже всё как есть разузнало.

«Это как – замест жениха?»

«И опочив держать?..»

Важный всадник был толст и в годах, по кафтану стелилась белая борода.

«Опочив до дому оставят. Он с ней только рукавами поймётся, в знак, что разженитьбе уже не быть…»

Воины на быках кутались в косматые войлочные плащи, а голову повязывали шерстяными платками, спадавшими на плечи. Все – молодые, с резкими скуластыми лицами, обточенными, как скалы, горными непогодами.

А по сторонам шагали порядчики Гайдияра. И сам Гайдияр – пеший, со шлемом в руке. Выглядело не особенно знаменито. Ничего, рассудил чёрный народишко, в город верховым всяко ходу не будет. Возле павших изваяний остановятся и всадники, и громадные сани, запряжённые десятком кутасов. Ведига с воришками уже гадали, что там, на санях?..

И вот совлекли покров… и пламень-камень вобрал сумрачный свет дня! Заиграл красным золотом, озарил, оживил лики царей! На санях красовался огромный целик, сросток самогранников, ископанный в далёких горах. Чуть подправить, и явится новый Огненный Трон.

Гайдияр первым поклонился святыне. За ним, стягивая шапки, городская толпа.

После Беды пламень-камень видели разве что искрами в боярских перстнях. А тут!..

…У ворот перебывал весь Выскирег, да не по разу. Теперь там стояла крепкая стража и день-деньской сновали работники. Прямо над санями возводили каменную палатку…

– Это лишь сватовство, – сказал Ознобиша. – Великие союзы одним днём не свершаются.

Эрелис болезненно покривился:

– Нас с тобой не спросили, друг Мартхе… Брат Гайдияр скор в решениях, а он владыке опора. Они уже и меня с Ардаровой внучкой окручивали, не чаял отбиться!

– С которой?

– А не знаю даже. Их много.

Ознобиша задумался. Что ответить государю? Что царевны андархов во все времена с достоинством принимали свой жребий?.. Выслушав новость, Эльбиз не ударилась в слёзы. Даже ничего не сказала. Только в глазах что-то словно погасло, взгляд опустел.

И ведь не первый год знали: её однажды сосватают. И отзвучат вечерние невестины плачи. Провоются, как говорили на родине Ознобиши. Склоняйся, вольная головушка, перед новым ближником брата! Мил не мил, вздевай свадебные рубахи, косу надвое расплетай!

Знали – будет. Когда-нибудь. Но… чтобы вот так… вот так вдруг…

А оно вот так и бывает. Сразу. Врасплох.

– Она сестра старшая, – горестно выдавил Эрелис. – Защитницей была мне… радостей девичьих не знала… а я?! Чем ей отплачу?

«Вот как больно рвать по живому, когда брат с сестрой одним сердцем живут, одну думу думают!» Вслух Ознобиша сказал:

– Ты умеешь являть непреклонную волю, сын смелого Эдарга.

– Я? – горько усмехнулся Эрелис.

– Да, государь. И тебе уже многое удалось. Ты востребовал из дружины бабушку Орепею. Вернул Косохлёста и Нерыжень. Без малого отвоевал право самому опекать сестру в Шегардае. Ты одно за другим выдерживаешь испытания…

Ознобиша обещал Эрелису выход из тупика. И выход был, райца чувствовал это, но покамест вслепую обшаривал неприступную стену. Говорил сам, заставлял говорить царевича. Вот сейчас пахнёт ветер с Кияна, и будет сказано слово. Упадёт капелькой, побежит ручейком…

– То-то и оно, что без малого, – зло бросил Эрелис. – Вчера обещали даровать попечение, завтра отнимут. Ещё благодарить велят, что избавили от заботы.

«А ведь так всё и будет. Если владыка прикажет…»

– Негоже отчаиваться, государь. Под тобой гибельная стремнина, но сильный пловец знает, как справиться с водоворотом.

По капельникам текла влага. Срывалась и звонко, будто весной, расшибалась о выступы в саженях внизу.

Ознобиша вдруг забыл, как дышать, слепые пальцы что-то нашарили, незримо скользнули в извилистую нору. Узкую, тёмную, пока не очень понятную.

Он медленно выговорил:

– Прости моё дерзновение, государь… помнишь отрока? Молодого порядчика, что весть нам домчал? Я потом говорил с ним. Ему было велено объявить прямым словом: «Хасины идут». А ведь праведный Гайдияр уже знал, что посланцы с миром приехали.

Он пробирался впотьмах, надеясь на свет впереди.

– И ты думаешь…

– Да. Твои венценосные братья использовали случай проверить, как ты себя поведёшь.

– И верного боярина наглой смертью сгубили! Неужто оно того стоило?

«Ради судьбы державы, может, и стоило…»

– Они узрели, что словом и делом ты истый сын Андархайны, мой государь.

– Хочешь сказать, что и я однажды поступлю как они?

Но Ознобиша дрался вперёд, его было не остановить.

– Я хочу сказать, что большим делам предшествуют малые, а иная победа берёт начало в уступке. Помнишь, как от тебя добивались царского выхода? Ты вначале упорствовал, а после решил поддаться напору…

– И я даже помню, кто дал мне дельный совет. Сейчас ты к чему клонишь, правдивый райца?

– На воинском пути говорят: если око видит, рука должна поразить. Верно и обратное, государь. Чтобы разить, ты должен определить свою цель. Полагаю, ты хочешь не допустить поспешного рукобитья. Удалить сестру от хасинов. Забрать с собой в Шегардай.

– Ну и?.. Не томи, Мартхе!

Ознобиша неожиданно улыбнулся:

– Мезоньки уже спрашивают на исаде, куда мой служка девался, не захворал ли… Пусть твоя сестра, а моя госпожа с улыбкой выйдет из молодечной, где прячет свою грусть. Пусть покажет праведным братьям, что не намерена ершиться против их воли.

Эрелис ждал продолжения.

– Старый хасин полномочен заключить и подтвердить брак, – сказал Ознобиша. – Ну так пусть ответ держит по сану. Древний обряд велит жениху с боем брать каждый шаг к брачному ложу. Вот и начнём с придворной игры.

– Погоди…

Ознобиша вдохновенно напомнил:

– Госпожу всегда занимали известия о брачении праведных дев. Помнишь, ты вчерне обтесал поличье Гедаха Сторожного и острил для работы резцы, а она тебе читала, как угадывали невесту?

– Я помню. Чего мы достигнем этим, друг мой?

Ознобиша не чувствовал сквозняка, меховой плащ съехал с плеч, десница, обтянутая пятерчаткой, сучила в воздухе пряжу.

– Братья увидят, что ты предпочёл рассудок строптивости, и это обрадует их. Почёт будет бороды гладить, любуясь, как затруднится хасин. Если я прав, после этого тебя пожалуют судейским престолом. А потом…

Эрелис без труда проследил его мысль:

– Как-то я ещё справлюсь в Правомерной Палате…

– Мой государь, – торжественно проговорил Ознобиша, – я был рядом, когда тебе отдавали суждение. Я гордился и славил Владычицу, подставившую моё плечо твоей плети!

По чертогу пронёсся порыв. Изломал прозрачные иглы, загудел в капельниках. Эрелис покачал головой:

– Мне бы твою веру, друг мой…

– Ты победишь, государь. Обязательно победишь.

Говоря так, Ознобиша трезво вспомнил, как они, двое глупых котят, уже мнили себя вершителями судеб.

И содрогнулся от холода, несмотря на толстую шубу.

В это мгновение крепкая ледяная решётка, заслонявшая устье чертога, внезапно исчезла. Вся целиком. С лёгким треском отделилась от основания и от обвершки, канула вниз. Долетел грохот льда, колотившегося о скалы.

Распахнулся простор – на пол-овиди. В бесконечной дали померещилась даже полоска свободного, не сдавшегося морозу Кияна.

### Рассказ Харавонихи

– Сердечко моё! Вот счастье негаданное!

Почтенная матушка Алуша, красная боярыня Харавон, готова была спешить к царевне Эльбиз по первому зову, но Эдаргова дщерь пришла к ней сама. Шёлк, парча, жемчуг – всё осталось почивать в сундуках, сряда царевны подошла бы скромной купеческой дочери. Из-под душегреи – простая рубаха с тонкими строками вышивки, зелёной и синей. Понёва о редких глазках и прошвой белого бранья в знак скорби по верному боярину. Коса без ленты, пояс бисерными махрами влево – прочь, сваты!

По-настоящему выделял царевну лишь драгоценный кинжальчик-сайхьян, не спрятанный в пояс. Эльбиз держала корзинку с мотками ниток и бёрдом. Явились они с Нерыженью почти тайком, без Фирина и девичьей дружины, сопровождаемые лишь Сибиром.

– Матушка Алуша! – сразу начала царевна. – Совет опытный потребен, слово разумное!

Она так и не выучилась по полдня вести пустую беседу, заговаривая о нужном лишь под самые проводины.

Боярыня всплеснула кручинными рукавами:

– Что же ты, дитятко, резвы ножки топтала? Девку послала бы. Я бы и прибежала немедля.

Нерыжень усмехнулась:

– Ножек царских жалевши, потом резвости не спрашивай.

Они с Косохлёстом взапуски измеряли бесконечные лестницы Выскирега. Царевна порывалась за ними, отставала, сердилась. Она сказала боярыне:

– Девку не со всяким делом пошлёшь. Мне бы без сторонних ушей тебя расспросить…

– О чём, сердечко моё?

– О Вагурке, воспитаннице твоей.

– Неужто провинилась? Дерзка была? Заленилась?..

– Нет, матушка. Вежеству ты её выучила отменно. Я ей новую службу придумала: быть у меня на посылках для сокровенных дел. Как мыслишь, справится?

Харавониха чуть промешкала с ответом. «Ну? – мысленно подзадорила Эльбиз. – Спроси уже, позволил ли Аро, отпустит ли Змеда, что Невлин сказал…»

– У Вагурки достанет и смелости, и ума, – наконец кивнула боярыня. – И я знаю, сердечко моё: ты хорошо ею распорядишься. Она любимица у меня.

Во взгляде боярыни мелькнула тайная боль.

– Значит, правду люди бают, – сказала Эльбиз. – Не просто воспитанница, а вроде внучки приёмной?

– Мой супруг, да будет благословен его путь… – вздохнула боярыня. Царевна стала ждать продолжения вроде «сеял на стороне», но услышала: —…был знаменит благородством. Во дни Беды, когда люди приблизились к отчаянию, Ардарушке на порог подбросили немало детей. Он всех принял под кров и всех вырастил, как велит долг щитоносца.

– И среди них Вагурка оказалась особенной?

Боярыня мягко улыбнулась:

– По удивительной причуде судьбы кончик левой брови топорщится у неё в точности как у моего мужа и господина. Помнится, эту черту восприняли наши старшие дочери, вихрями Беды унесённые…

– Ты многих потеряла, матушка Алуша, но Харавоны по-прежнему обильны потомством, всем нам на радость. Как я понимаю, имя твоего супруга скоро будет вручено внуку?

– Речи праведных звучат истиной и легко достигают слуха Богов! Да сбудутся приметы, наконец-то сулящие нам семя от семени… – И боярыня вновь омрачилась. – Моя вина. Это я Ардарушке сына лишь после четырёх дочерей сумела родить. Охти, самого Ардарушку не сберегла… Лепо ли будет вдовице бессчастной в Шегардае тебе служить…

– Да ладно, как без тебя? – удивилась Эльбиз. – Кто меня научит праведному супружеству, если не ты?

– Есть жёны достойнейшие…

– Может, и есть. Только я ни одной не верю так, как тебе.

Харавониха потупилась и долго молчала.

– Надобно тебе знать, сердечко моё. Ни дочерям с внучками, ни тем паче тебе я бы не желала так идти замуж, как я полвека назад…

Названые сестрицы переглянулись. Согласно подались вперёд, изготовились слушать.

– Я Ардарушку впервые узрела на потешном ристании, где могучие бояре мечами по золотым шеломам постукивали. Он-то и не заметил меня, а я, дурёха, сон потеряла. Они с Невлином всех побеждали, я же видела лишь его одного.

Нерыжень молча внимала. Телохранитель без роду и племени многое видит, многое слышит. И этот груз бывает потяжелей щита и кольчуги.

– Извело, одолело меня томленье сердечное, – продолжала Алуша. – Всё бы отдала за взгляд его тёплый, за слово приветное! А он себе живёт и не знает! То с Невлином на тёсаных мечах, то в пиру, то с отроками гусей-лебедей верховыми соколами травит…

– И что ты? – неотрывно глядя, выдохнула царевна.

– Я тогда взялась пресноводить. Изощрялась лукаво, чтобы при нём меня похвалили. С белым челигом охотиться выезжала, хмельной мёд в пиру подносила… Никому не дай Пряха Небесная так пылать, как я в то лето пылала! И сбылось: оглянулся Ардарушка. Увидел меня.

Эльбиз напряжённо слушала. Силилась вообразить, как сама завлекала бы доброго молодца. Не получалось. На то, чтобы кружить отчаянные головушки, особый дар нужен. Редкая девка им щедро наделена… примером, как Нерыжень. Или вот Харавониха, пока на воле гуляла.

– Я батюшке, помню, рукавицу для рукобитья в одну ночь вышила, – продолжала боярыня. – Медов на свадьбе выпито было – разумным словом не передать!.. И пришла я в объятья Ардарушке смиренно и честно, как заповедано, против доброй славы родительской нимало не погрешив.

Боярыня смолкла. Как-то очень горестно, окончательно. Сестрицы снова переглянулись. Царевна вынула из-под цветных мотков глиняную бутылочку, туго повитую соломенным жгутом, линялым от времени. Обушком сайхьяна сбила воск, остриём поддела толстую пробку. Потёк густой запах пьяного мёда – кабы не из тех же запасов, что плескались в серебряных кубках на свадьбе юной Алуши..

У Харавонихи задрожали мягкие щёки, изломились брови, почти спрятанные под вдовий платок… потом боярыня как будто решилась:

– Сними, дитятко, с полки вон ту чашу.

Проворная Нерыжень подала в ладонях голубой шар со срезанным верхом. Круглодонная андархская братина, помнившая первых Гедахов, не умела стоять на столе. Её назначением было гулять из рук в руки, сопровождая долгие беседы, тягучие песни.

Хозяйка палат первая глотнула душистого мёда.

– Когда я забрюхатела, все приметы были о сыне. А настал срок, и обидела я Ардарушку двумя дочками враз. Долго он видеть не желал ни их, ни меня. Только и спасли моё имя их бровки взъерошенные, мужнина порода. Не то бы в отчий дом меня отослал – на что такая жена?

Эльбиз приняла чашу, омочила уста. Дядя Космохвост сказывал: благородная Эсиника винилась Эдаргу за первые роды. За дочь. «Оставь, – будто бы улыбнулся седьмой сын державы. – Небо хочет, чтоб царь-девица росла, братишке заступница!» И в должный срок взял на руки малыша Аро.

Нерыжень пригубила мёда, вернула чашу боярыне.

– Сделалась тогда на нашем ложе стужа великая. Зато сенные девки стали рожать Ардарушке пригулышей, одного за другим. Он их именами нарекал, чтоб не опустело седло, если от меня сына не будет. А когда наконец мне честь оказал – я его вновь двумя дочками отблагодарила. Совсем Ардарушка ко мне дорогу забыл, зато его ложе не пустовало. И мне ли, бесталанной, господина своего судить было… а только сердце ретивое о ту пору гаснуть стало. Пока совсем не дотлело.

Царевна слушала, и ей было страшно. Сияющая, влюблённая девочка превратилась в усталую, безразличную детницу. «И я… так же?!» Чаша вновь обошла круг, вернулась к боярыне.

– Как уж третью тягость дал мне Ардарушка, я надежды покинула. Лишь о дочках болела душа: кто присватается, если брата не будет? И вот настало рождение… двумя сынками благословлённое. Ардарушка про то не скоро узнал. Государь его тогда путём наградил – расправу на Пропадихе держать. А я в Выскиреге осталась.

Чаша снова проплыла по рукам, Нерыжень подлила из бутыли.

– Вот и минула жизнь, – подытожила Харавониха. – Детьми я утешилась. В Беду государь Гайдияр мне Ардарушку израненного привёз, выхаживала… Тогда господин мой сердечно потянулся ко мне… да я уж не возгорелась. А и невместно оно, дочь замуж выдавши.

– Слыхано, жених еле добился Брейды твоей, – сказала царевна.

Боярыня метнула по плечам вдовьи распущенные пряди:

– Всё как есть тебе ведомо, сердечко моё. За великие грехи довелось мне её безвестную кончину оплакать…

– Матушка Алуша, тебе ли каять себя? Сколько детей да внуков честь честью взрастила! Приёмышков без счёта! Одна Вагурка, умница…

– В том грех, что я старшеньким дочкам своё сердце передала, мечты глупые. Тем обеих и сгубила.

– Матушка…

– Был у Ардарушки служка воинский, меченоша из славного рода Кайденов. Гволкхмэем звался.

– И Брейда полюбила его, как ты Ардара?

– Нет, это он к ней воспылал. А я отдавать не хотела.

– Что так?

– Ни к чему оно, когда в сердце вихорь гуляет. Я вот святой воли батюшкиной не дождалась, за своим хотеньем вспорхнула, больно расшиблась… хоть и долго старалась доброй женой быть. Мужское сердце не таково. После свадьбы страстные женихи просыпаются ревнивцами и брюзгами. Говорила я доченьке… Да кто ж слушал? Ардарушка сватов обласкал, он в молодом Кайдене второго себя видел. Отдал ему и дочь, и путь прибыльный. Уехали молодые. Год спустя Брейда сына родила, Вейлина…

– Что смолкла, матушка? – тихо спросила Эльбиз.

– Я дочерей, на горе себе, грамоте обучила. Два письма от Брейды дошло. Читаю… всё хорошо… рука её… а голоса дочкиного не слышу. Стали меня плохие сны мучить. Хотела уж ехать, но тут добрая царица первенцем разрешилась, празднества, великие стреты – куда! Пала я государю Гайдияру в резвые ноги, улестила Ардарушку с собой позвать, когда смелый царевич на Пропадиху собрался.

– А там дело ратное случилось, – подхватила Эльбиз. – Там Гайдияр за спасение велел дяде Сеггару нашу дружину Царской именовать!

– Верно молвишь, дитятко. Иным слава досталась, иным – раны бесславные. Сторожевой замок, где Кайден жил, безлюдье узнал, соколы с кречатни и те разлетелись. Не доставил мне Ардарушка ни весточки, ни косточки для могилы.

– Горестно это…

– Тебе ли не знать, сердечко моё, ты сама в те дни сироткой осталась.

– А вторая дочка твоя? Айрика?

– Думала я, уж она-то горюшка не увидит. Айрику государыня поволила к себе взять. Молодая царица была славна тем, что лёгкой рукой вершила замужества девичьей прислуги. Я радостно собрала дочь в дорогу: будут ей чужды горести, рождаемые волнением сердца…

– И?..

Харавониха беспомощно развела руками. Нерыжень подхватила плеснувшую чашу. Боярыня не заметила.

– Айрика слала из Фойрега грамотки, полные благодарности государыне, но… так и не написала о женихе. – Алуша помолчала, вытерла слёзы. – Говорят, люди в столице не успели испытать ни страха, ни боли…

– Воистину! – одним голосом подтвердили сестрицы. Хотя про себя весьма сомневались.

Боярыня сделала большие глаза:

– Пуще всего я боюсь, что у Айрики вёлся тайный возлюбленный…

– Боишься? Почему?

– А если он был верный стражник либо конюх пригожий?.. И царица по доброте хранила стыдную тайну?

Эльбиз нахмурилась:

– С чего взяла-то?

Харавониха прижала пухлую ладошку к груди:

– Сердцем чуяла… Уйду вот за Ардарушкой, там дочек увижу…

– Ну нет, – отрубила Эльбиз голосом, которого хотелось послушаться. – Прежде поры за небесную реку не торопись! Ещё мне здесь пригодишься!

Боярыня кивала, побеждённая хмельной сладостью, голова, повязанная вдовьим платком, клонилась всё ниже. Девки бережно уложили полнотелую женщину на подушки, укрыли вышитым покрывалом, оставили почивать.

– Это что ж получается? – не сдержалась Эльбиз, когда они одолели все лестницы и уединились в спаленке пошептаться. – Морок сердечный песнями славят, а въяве он лишь на слёзы людям даётся? И праведным, и боярам, и детям мужицким?

Воительница усмехнулась:

– А кто того горя не знал, тому на склоне лет и вспомянуть нечего.

– Ну смотри вот! Мечтала девка о парне, добилась… наплакалась. Парень к девке с жаром любовным – снова ей слёзы! Третья замуж по воле родительской…

Они посмотрели друг дружке в глаза.

Нерыжень проговорила сквозь зубы:

– Я никому не дам обидеть тебя.

У Эльбиз голову вело кругом. Представал злой свёкор-снохач, взятый на боевой нож, муж-изменщик, ставший скопцом, сайхьян в сердце, и это было самым простым, что рисовалось. Густели впереди тени, угрозные, неминучие. И не в помощь боевая наука.

И Нерыжень рядом не встанет.

И дядя Сеггар не заслонит…

Царевна яростным усилием отогнала противную слабость.

– Ладно, – сказала она. – Мне бы Аро увидеть в царском венце, а Лихаря – без головы. А я… велика ли важность, чтобы моей долей печалиться!

### Письмо Ваана

Славься и здравствуй во имя Владычицы, прегрозный господин и добрый друг мой! Пишу, исполненный смятения и тревоги о благополучии земных дел Матери Матерей…

– Вот же сын пустословия, – раздражённо пробормотал Лихарь. – Нашёл на что место переводить!

Ваан всегда писал ему на тонких, драгоценных листах. И напрочь отказывался понимать, что котляры ценили не затейливость слога, а ясность и пользу.

– Наторевшие в грамоте часто велеречивы, – тихо произнёс Беримёд. – Нам только что довели, что отступник Ознобишка, трудясь во исполнение урока, данного третьим сыном, составил пухлую книгу…

Лихарь кивнул, продолжая просматривать грамотку:

– В которой, если верить устным известиям, он обосновал каждый итог, не впадая в порожние восхваления. Видит Матерь, я бы не отказался прочесть его труд. Ладно, что там дальше…

О том, что в стольный город прибыло посольство хасинов, ты, прегрозный господин мой, наверняка уже извещён. Шагад Газдарайн Горзе, Вечный Бережатый Вершин и Ущелий, воспламенившись намерением взять за себя сокровище Андархайны и породниться таким образом с праведными, протягивает владыке Хадугу союзнический щит и повергает к его стопам дары, поистине достойные столь великого единения. Слово «хасин» с давних пор отвратительно слуху андархов, но волею Владычицы оплотом нынешнего хасинского царства стала отдалённая горная область. Страна Хур-Зэх некогда составляла удельное княжество, зачастую недружественное Великому Кочевью степей. Её жители почитают себя за самосущное племя, называемое «хивасы», сиречь «упрямцы». Эти люди приехали к нам на быках особой горской породы, рекомых кутасами, что косвенно подтверждает их происхождение…

Лихарь застонал.

…Наш владыка весьма благосклонно принял хивасов, хотя, конечно, пока не произнёс определённого ответа, ибо великие союзы не заключаются в течение одного дня. Однако горцы, кажется, предерзко уверены, что им не откажут. Тебе, господин и добрый друг мой, знаком нрав Меча Державы, равно бесстрашного в делах и в словах. В эти дни, полные треволнений, четвёртый сын Андархайны редко покидает поле у Верхних врат, где хасинам, привыкшим к вольному небу, отвели место для шатров. Нам передают, будто в разговоре с вельможей, возглавляющим посольство, царевич Гайдияр шутки ради сопоставил затерянное горное княжество и страну андархов, не ведающую границ. Дескать, не кнышеват ли жених? На что предерзкий хасин, тоже якобы в шутку, ответил: ткала невеста приданое, да сберегла хорошо если на свадебную рубаху. Нам, впрочем, подобный разговор не кажется вероимным, мы склонны относить его скорее на счёт необузданной выдумки горожан…

– Сил моих нет! – Лихарь швырнул письмо на заляпанный рабочий стол, где оно пугливо свернулось тугим свиточком. – Читай дальше ты, не то сейчас в творило засуну, авось делу поможет!

Он смотрел на большую склянку. Внутри слоями, клубами гуляла непонятная жидкость. По прописям твореву полагалось давно пережениться и очиститься, сбросив ненужный осадок, но пока ожидания были напрасны. «Нагреть? Остудить?..» Лихарь взял склянку, принялся взбалтывать – осторожно, словно укачивая ребёнка. У прозрачных стенок мелькали бурые веточки, истончённые кости. Беримёд развернул свиток, нашёл место.

…Недавно раб Владычицы и твой ничтожный слуга встретил великого порядчика на исаде, возвращаясь после каждодневных, становящихся уже непосильными трудов в Книжнице.

«Да простит праведный Меч Державы скромнейшего учёного, – сказал я, отдав почтительные поклоны, надлежащие царевичу. – Знаю, мой государь привержен деяниям, а не скучным словам. Удостоимся ли чести лицезреть его в чертогах третьего сына, коему юный райца готовит некое подношение?»

Я всего лишь хотел удостовериться, что воеводу порядчиков не отвлекут бесчисленные заботы, но праведный, да будут долгими его дни, превратно понял меня.

«Сомневаешься, обносчик, что брат меня пригласил?» – спросил он и глянул столь нехорошо, что мой печенец, надорванный в заботах об истинном просвещении, едва не залился горечью. Праведным воля, но это!..

– Старый заугольник, – сказал Лихарь и поставил творило, просто чтобы не поддаться досаде да не швырнуть в стену. – Надеялся, вдруг не зван, вдруг на радость тебе обиду возьмёт!

Беримёд обождал, но учитель заложил руки за спину и взялся молча расхаживать. Его тень удлинялась и укорачивалась, протягивалась то в угол, то к двери.

Увы, господин мой! Докучливый Мартхе, похоже, склонил к себе сердце благородного Гайдияра. Порядчики неизменно приветливы с негодным райцей и едва не с рук на руки его передают, когда он ходит по городу. Однако довольно известий о поприще и успехах этого выскочки.

Несносный Тадга всё так же сидит в Книжнице, занятый делами неисповедимо богомерзкими. Последний раз он покидал подземелье лишь для того, чтобы в прах разругаться с предводителем гончаров. Ты справедливо удивишься, какое касательство возможно у царства книг до пышущих горнов и кругов, испачканных глиной? Признаться, мне тоже стало это любопытно. Сам я избегаю посещать хранилище отреченных писаний, но не все служители Книжницы столь привержены благочестию. От них мне стало известно, что числолюбец заказал гончарам полый глиняный шар с пристально выверенным рисунком отверстий. Никто не знает доподлинно, что там дальше случилось. Горшечник то ли скверно понял узор, то ли посмел его изменить в погоне за соразмерностью и красой. Шар был обожжён и доставлен, но счислитель указал на огрешку. Ссора, уничтожившая покой Книжницы, вышла постыдно шумная и крикливая. Юнец вдребезги разбил шар, велев переделать в точности по рисунку, и притом выполнить несколько одинаковых, чтобы выбрать хоть один годный. Обиженный глинник посулил метнуть Тадгу с моста, если тот вновь явится на порог, но буйный счислитель не унялся. Дошло до самого старейшины гончаров, несносный мальчишка что-то кричал о путях звёзд… Право, господин мой во имя Владычицы! Твой слуга теряется в догадках, что всё это может значить…

– Зато я, кажется, догадываюсь.

Лихарь остановился, глядя сквозь камень и долгие снежные вёрсты. Тень, отброшенная светильником, легла на стенную роспись, перекрыла перст Матери и облепивших книгу сирот. Свет зажёг в глазах великого котляра два бледных огня. Беримёд облизнул пересохшие губы и дочитал:

Письмо сие я отправлю обычным путём. Его передаст твоему посланцу наш неизменный радетель, но что делать после его отъезда в Шегардай, ума не приложу, уж прости меня великодушно, прегрозный мой господин…

### За ковром

Царевна Змеда с утра не присела, но хлопоты даже радовали её.

– Я жила день за днём, – поделилась она с Ознобишей. – Только решала, вышивкой руки занять или веретено закрутить. И вот как ветром повеяло… скажи мне, Мартхе, к добру ли?

Райцы ходят особняком среди царедворцев. Райце можно чуть приоткрыть душу. Советник праведного добавит услышанное к суждению о подспудных токах в семье, но пустой болтовни не затеет.

– Мудрые советуют надеяться на лучшее, готовясь к дурному, – с почтительным поклоном отвечал Ознобиша. Змеда благоволила ему со времён достопамятного опыта, и он ценил её милость.

Они снова распоряжались украшением большого чертога в палатах Коршаковны. Ознобиша неволей вспоминал Галуху, направлявшего лёт звуковых дрожаний под сводами бывшего водоскопа. Теперь здесь занимались совсем другими делами, а уехавший попущеник словно канул под лёд, Ознобиша много месяцев не имел о нём никакой вести. «Вот был человек. Тень отбрасывал… долгую. Кому вдоль пути, кому поперёк. И вдруг раз! – и нету его. И все мы точно так же когда-нибудь… да что! Тридевять раз можно было сподобиться смертного поцелуя. Тут всякий день думай, которым словом будешь помянут…»

Косохлёст уже расположил ковровые заставки, назначенные скрыть тайных стрельцов. Ознобиша урядил важные места для царевичей и красных вельмож. Сенные девки под водительством Змеды развесили цветочные плетеницы, сработанные из лоскутков и крашеной пряжи. Царственная рукодельница знала толк в горлянках, блаватках и троецветках. Глазу, отвыкшему от живого цветения, лепестки, сплочённые клеем, сошли бы за настоящие.

Там, где предстояло воссесть хасинскому гостю, красовался толстый болван из водорослей и тряпья. Змеда, боясь ошибиться, всё повторяла его почёт:

– Арх… арах…

– Ахшартах, – тихонько подсказывала Вагурка.

На самом деле ещё многое нужно было уладить. Кому за кем ступать через порог. Снимать ли шапки хасинам, не привыкшим обнажать голову. И главное, если Эрелис назовёт будущего зятяхораном, сиречь сыном Солнца, не признает ли он косвенным образом его старшинство?.. Впрочем, этим надлежало заниматься уже не Змеде, а Фирину Гриху и правдивому Мартхе. Коршаковна наконец присела на резную скамеечку, отомкнула нарядный ларец, вынула гусли. Пальцы, казалось бы прочно забывшие отроческую науку, всё охотнее пробуждались к игре.

– Отзовись, сестрица великая! – размяв руки наигрышами попроще, окликнула Змеда. – Вели, пусть милая воевница сюда подойдёт, совет даст!

Коршаковне пришлись по сердцу песни, доставленные заменками из дружины. Она хотела их завтра сыграть, но побаивалась неудачи.

В тылу стоячей завесы, воздвигнутой над ворохом парчовых подушек, послышался шорох, смешки. В чертог выбрались Эльбиз с Нерыженью. Понятно, сокровищу Андархайны не будет места на царском выходе к сватам, но… какой запрет обуздает девичье любопытство, да при братнем потворстве?

Змеда повернулась навстречу. Хотела спросить, довольно ли видно в отверстия, запрятанные среди шёрстки ковра… Не успела. Косохлёст крикнул – резко и как-то очень страшно, и в пухлый ветошный болван ударили самострельные болты. Только пыль струйками завилась.

Отзвук выкрика ещё метался меж стен, а царевна Эльбиз уже растянулась на полу, сбитая с ног. Нерыжень прикрывала её собой, упав сверху. Змеда выкатила глаза, лишившись речи в железной хватке Сибира. Ознобиша успел кинуть руку в левый рукав, вспомнить, поменять руки, вырвать нож левой – из правого рукава.

Сенные девки Коршаковны с визгом скучились в углу. Все, кроме Вагурки, неловко заслонившей Ардвана.

…И нестройно, беспомощно всхлипнули гусли, далеко отлетевшие по коврам…

– Слышь? – легко вспорхнула на ноги Нерыжень. – Ах…шарах этот воин сведомый, но не он будет угрозен.

– Твоя правда, – кивнул Косохлёст. – Как войдут, пробежишься за полстями, направишь стрельцов.

Рассерженная Эльбиз вскочила лишь чуть медленней Нерыжени.

Белый Ознобиша ещё стоял с ножом у бедра, отчаянно готовый к схватке и к смерти. «Но я ведь не осудил несудимого? Не осудил?..»

Видение живого человека, скорчившегося на полу, медленно отступало. Там был всего лишь ком водорослей и тряпья.

– …Прикажи казнить, матушка государыня, локоточки твои белые стиснувши, – покаянно гудел Сибир, невесомо поднимая грузную Змеду и водворяя на скамеечку, подставленную Вагуркой.

Коршаковна сперва безмолвно моргала, потом выдохнула и вдруг раcсмеялась. Царевны андархов были дочерьми воинов.

– Цыц, барабошки! – прикрикнула на сенных, и голос окреп. – Вам что было сказано делать, если сполох? А вы, дурёхи?.. – Повернулась к Сибиру, кое-как разогнула пальцы, смявшие полосатый налатник. – А на тебя, добрый молодец, мне грешно бы сердце ожесточать…

Ознобиша смотрел, как она, смешно отдуваясь, берёт гусли, протянутые Эльбиз. Играть, правда, не возмогла: руки дрожали и не умели найти струн. «Ишь, рынду хвалит… Иная бы гневом опалила, прогнала… Сибир управился досуже, а я? Не туда смотрел, не то думал, промешкал. Размазня…»

На самый выход к великим сватам Змеда Коршаковна облачилась в сарафан, густо вышитый белыми сербелинками. Великую кручину – белым по белому – вздела бы ради кончины одного из семьи. Праведные есть праведные, им и красный боярин – что дворовый слуга. Своей малой кручиной Змеда исполнила для Ардара Харавона даже больше, чем надлежало.

Рынды уже встали с бердышами по сторонам царского места. Стать поджарая, взгляды цепкие. Белые с золотой строчкой кафтаны скроены для бешеного размаха… глаз не отвести! Дочки восемнадцатого царевича знай постреливали глазками то через край веера, то из-под заёмных ресниц… хоть ты плачь! Парни были кремень. Их бдения даже красавицы-рыбачки разбить не могли. Да и что им царевны? А то они первейшую дочь, живую и сердитую, овый день в молодечной у себя не видали?..

Сибир, глава стражи, среди своих не стоял. Похаживал, проверял, скрёб рыжую колючую бороду. Явятся хасины, его заботой станет Коршаковна, и это будет слабейшее мгновение в обороне. Хасинов приведёт Гайдияр, а Гайдияровы порядчики кого угодно зевнут, он это знал, сам с юности носил копьё и кольчугу.

Зуб, когда-то залеченный маленькой государыней, снова разнылся…

И вот как-то совсем неожиданно влетел служка-посыльный:

– Идут!

Бывший водоскоп ожил шорохом, многократно тревожным под сводами. У дальней стены, где сидели с прялками Змедины сенные девки, кто-то пискнул. То ли со страху, то ли с восторга, тоненько. Сибир в два шага подоспел к хозяйке чертога. Замер над ней ожившей картинкой из древлеписаний: нога за ногу, левой рукой бердыш приобнять, правой подбочениться… красносмотрительно, но до чего ж неудобно!

Змеда вынула гусли, начала путаться и сбиваться. Ко времени, когда на пороге показались порядчики, голосница текла из-под перстов легко и свободно. Вагурка ласкала струны андархского уда, чуть слышно подыгрывала, готовая в любой миг помочь, подхватить. Играла она гораздо лучше царевны.

И наконец показались!!!

Первым Гайдияр в малом венце.

За ним, двумя чередами, порядчики.

Все в начищенных бронях: знать, семь потов пролил бедолага, катавший бочку возле бутырки! Передние останавливались, из-за них выныривала новая пара – и через три шага замирала, пристукивая ратовищами копий. Где-то позади череды отстоявшие покидали места, заученно возвращались в воинский ход. Благо позволял широкий прогон…

А среди бело-алой ратной славы андархов узким воронёным лезвием надвигались хасины.

Шли и повергали всё, что книжная учёность знала о них.

Тот, кто ждал озирающихся дикарей, весьма заблуждался. Посланцы шагада, затянутые в чёрное сукно и мягкую кожу, выступали гордо, держались прямо. Подшаркивал ногой лишь седобородый вельможа, опиравшийся на руку крепкого юноши. Но и в его осанке жило спокойное величие, осенявшее горцев.

Даже неизменные войлочные плащи – их очень боялся Косохлёст, ведь под ними, достигавшими пят, что угодно можно было укрыть, – даже эти плащи висели откинутыми за плечи, словно свёрнутые крылья. Играли серебром узорочные ножны кинжалов. Все – завязанные ремёнными путцами.

Пока у приникшей к щёлке Эльбиз отторжение мешалось с невменимым восторгом, Нерыжень сдержанно шипела сквозь зубы.

Царевна встревожилась, хотела спросить: что?.. – но возникший из воздуха Фирин грянул во все колокольцы и гаркнул так, что порядчики едва не сбились с ноги:

– Посол шагада хасинского, сына Солнца, Вечного Бережатого Вершин и Ущелий! Сильномогучий Быков, ослепляющий благородством, ахшартах Фалтарайн Бана!

Великий обрядоправитель не споткнулся на чужеземном почёте, но возглашение обошлось без единого «праведного», «преподобного» и даже «красноимённого», отчего у старика горчило во рту. Если хорошо знать его, это было заметно.

– Что?.. – всё-таки шепнула Эльбиз, когда стихли громы и звоны и горцы расселись под прицелом тайных стрелков.

– Рында никчёмный он, говорю.

Царевна закусила губу, быстро оглядывая учеников Косохлёста. Всё было в порядке.

– Хасин, – без голоса обозначила Нерыжень. – Молодой.

Они все были молодые, кроме вельможи. Эльбиз тотчас поняла, о ком говорила названая сестра. У юноши, что под руку выводил ахшартаха, было умное, горделивое лицо и сильные плечи. На ходу он держался слева от старца, и кинжал висел рукоятью в левую руку. Небось с подрезанным путцем. А как бросили на пол свёрнутые плащи – устроился у посла за плечом. Всё вроде толково, но…

«…Руки заняты! – сообразила Эльбиз. – Дядя Космохвост с Бранком на лихих дорогах поклажей не бременились! Нас, мелюзгу, в санки прягли, у самих повсюду глаза, оружие наготове, рукавицы, бывало, и те на пальцах висят…»

Она покосилась, Нерыжень подмигнула. Царевна моргнула в ответ, стала думать и смотреть дальше.

«А непрост парень…»

Тонкие черты, полные напряжения и скрытой внутренней жизни. Смуглая кожа, светлые глаза, светлые волосы из-под чёрного головного платка…

«Что же ты, неумелый рында, на самом деле умеешь? Может, хасины счастливый народ, не привыкший правителей защищать? Или ты не броня ему, а говорливый язык? Хотя толмачей Гайдияр привёл, вон сидят… да и сам вельможа, сказывают, по-андархски горазд…»

Между тем Гайдияр, хоть и красовался в малом венце, был сегодня великим порядчиком, а не братом царей. Выставив почётную стражу, мгновенно исчез. Эрелису надлежало войти в приёмный чертог не с меньшим торжеством, чем ахшартаху. С воинами, ведомыми венценосцем.

Змеда завершила очередной круг песни и отложила гусли; над головами остались кружить лишь негромкие переборы андархского уда.

– Скромная дочь праведных приветствует Бану, сына Испытанного, пришедшего свободным, посланника царя храбрецов, – мягко прозвучал голос Коршаковны.

Ненужный толмач стал переводить, давая беседующим мгновения на раздумье. Эльбиз видела, как приглядывался к Змеде хасин. Конечно, он знал, что царицы андархов принимали посланников вместе с мужьями. И даже вместо мужей. Нынешняя Андархайна жила без царицы. И без царя.

– Пришедший свободным здравствует честнейшей из дев, рождённых в благословении, – медлительно ответил вельможа. Он говорил по-андархски чисто и внятно, лишь с небольшой гортанной надышкой.

Змеда в ответ тепло улыбнулась:

– Речи сильномогучего ласкают разум и слух. Знать, не ошиблись сказавшие: ум доброго воина подобен клинку, а отточенный меч не уступит остроте слова.

– Рождённая в благословении постигла мудрость моего народа! Воина украшают познания о великих соседях, с коими было дано пережить и славные войны, и достойные замирения…

Сидеть за ковром с Нерыженью оказалось нескучно и весело. Почти как в детстве, когда дядя Космохвост учил их скрываться – и чтоб ни вздоха, ни шороха.

Вот посестра осторожно сжала ей руку… О! Неудачливый рында, похоже, уверовал в добрый приём и безопасность своего господина. Взгляд светлых глаз перестал быть взглядом стрельца, напрягшего тетиву. Раз и другой поплыл куда-то вправо, а что у нас там? Ваан с внуком, краснописец Ардван да Змедины девки. На кого косится хасин? Дивно ему, отчего беседу ведёт безмужняя Змеда, а не какой-нибудь почтенный старик? Тщится понять, чем занят Ардван? Давно девок не видел, глаза лупит на семерых хорошавочек?

Хид с дочками сидит в другой стороне. На бледных царевен хасин тоже поглядывает, но реже. Вот снова обратился направо, уже не только глазами – всей головой. Шегардайская чешуйка такому рынде цена!

«Да что ему там?.. Погоди! Игра же объявлена! Невесту узнать! За жениха тут посол, но он старый, поди уж баб позабыл. Молодому, ражему наказал во все зеницы глядеть! Тот себе и гадает, куда невеста запрятана. Бусина в туеске с бусами, девка меж девья… Вдруг какая хоть мелочью, да объявит себя? Хоть следочками от перстней?..»

Царевна невольно посмотрела на свои руки. Перстней, как и парчи, она не любила – мешают. Вот мозоли у неё водились. Жаль, не такие, как у Нерыжени.

### Песня хасина

Любезная беседа текла без препон. Посередине бок о бок расстелили две скатерти, выставили угощение. Выскирегцы похвалились всяческой рыбой: медными окунями, плоскушей, икряным вандышем. От щедрот владыки доставили свежую постилу, горячие калачи. Хасины ответили горской снедью – нежной солониной и полотками, продутыми ветрами ущелий.

Фалтарайн Бана сам разрезал угловатую лопасть, усеянную буро-красными семенами. Ловко насёк плотное мясо прозрачными тонкими лепестками:

– Отведай, дочь праведных. Не станут про нас говорить, что мы встретились как враги и вкушали каждый своё.

– Истинно сказано: хочешь обласкать своё нёбо, ступай к хасинским гуртовщикам, – любуясь прожилками в мякоти, ответила Змеда. – Но годится ли мне принимать поцелуи южного ветра, когда мой великий брат ещё не сел во главе пира?

– Надеюсь, сын Андархайны и Шегардая почтит нас своим присутствием… и тоже не вспомнит притчу вашего царя Йелегена, – рассмеялся Фалтарайн Бана. – Ты должна знать, шагайдини: то злодейство сотворило равнинное племя, не унаследовавшие благородства. Однако поясни мне, бесскверная: неужто девы на пиру повинны законам старшинства?

Шагад Газдарайн Горзе явно знал, кому вручить свадебное орудье. Змеда на глазах хорошела, очарованная обхождением Баны, а царевну Эльбиз покалывала тревога.

«Может, я готова уступить неизбежному, только признаться боюсь? Или Змеду ревную, что красно беседует и в гусли играет?.. Полакомиться хочу, да не рука угоститься?..»

– Шагайдини встретила нас песней победы, мужества и печали, – говорил тем временем ахшартах. – Она украсила цветами наши сердца. У нас тоже есть песни, рождённые на тропах чести и славы. Мой хоран возжелал послать их сокровищу Андархайны… Призови же песню, Топтама, клинок моих ножен, стрела моего колчана!

«Призови? Это они так говорят? Не спой песню, а призови?.. Топтама! Имя, оклик, почёт? – Мысленно царевна мчалась в Книжницу наперегонки с Мартхе – листать всё, что сыщется о хасинах. – Клинок моих ножен! Рында? Родич? Сын, внук, племянник?»

Топтама уже извлёк откуда-то сзади вагуду с очень длинной шейкой и небольшим брюшком. Игровой сосудец доводился явной роднёй андархскому уду, только вместо шести-семи струн насчитывал всего две. Зато имел долгий шип снизу, чтобы упирать в землю.

Под взмахом горбатого лучка струны загудели неожиданно низко и мощно. Просторный водоскоп сразу стал тесноват. Нежные дочки Хида попрятались за веерами. Прикрыли уши ладонями.

Этим гулам нечего было делать в замкнутых стенах, им растворять бы крылья на воле, им бы парить над теснинами, заставляя откликаться молчаливые склоны…

Эльбиз воображала хребты всемеро величественней Ворошка с его кипуном.

«Зачем я в молодечной таилась, вместо того чтобы „Хасинские войны“ иным глазом перечесть?..»

К хрипловатому гудению струн добавился ещё звук. Он словно вырос из хитросплетений, на которые оказались чудесно способны две тетивы. Вошёл в силу, окреп – и оседлал крылатые гулы, подчинив своему то ли жужжанию, то ли рыку, полному сдержанной силы.

Это была непривычная, чуждая, почти враждебная… но всё равно красота. Она околдовывала, манила… и наконец в звуках бури, плутавшей меж ледяных вершин, возникли слова.

Горский язык был под стать и гудьбе, и строгой воинской осанке, и жёстким лицам под чёрными головными платками. Щелчки, спотычки… а на деле – порханья к новому слогу, слову и смыслу.

«Зачем я на исаде у купцов не узнала, как „здравствуй“ и „прощай“ у них говорят…»

Пламя напольного светца играло в лощёном дереве вагуды, обтекало светом плечи Топтамы, вспыхивало в глазах. Особенно когда он взглядывал куда-то направо.

Внутреннее око царевны созерцало хасинские горы. По колено в снегу, по горло в тумане. Далеко, далеко… За бездонными провалами, за оплавленными руинами, за мёртвыми пустошами. Если дикомыты к Шегардаю придут, Газдарайн Горзе о том через полгода узнает. Ещё через полгода с войском на выручку подойдёт… Вот дворец, врезанный в нависшие скалы. Внутри горят очаги, там пируют воины и резвятся дети шагада… от всех пятнадцати жён…

…Слова постепенно сошли на нет, улеглось горловое жужжание, успокоились струны, покинутые лучком.

– О чём пел твой отрок? – с неожиданной и почти ненапускной строгостью спросила Коршаковна. – Дай слово, сын Испытанного, что он присушку на моих красавиц не напустил!

Бана кивком отдал ответ младшему, и Топтама сказал:

– Это была песня о красоте нашей земли, бесскверная шагайдини. О милой родине, что ждёт нас за пеленами метелей.

Он говорил по-андархски так же чисто, как ахшартах.

«И это рында?.. Ой, не смешите. Чтоб Косохлёст песнями забывался? Как в омуте пропадал?»

Бесплотный воздух вновь родил Фирина. Громовым серебром рассыпались колокольцы, начищенное перо метнуло светящуюся куржу.

– Третий наследник Огненного Трона и Справедливого Венца! Эрелис, потомок славного Ойдрига, щитоносец северной ветви, сын Эдарга, Огнём Венчанного!

Хасины повернулись к устью прогона, однако ошиблись. Отборные порядчики выступили из-за ковровой дверницы, прятавшей другой вход.

Эрелис вошёл в простой белой рубахе и шегардайском суконнике, брошенном на плечи. Несчётны пути царской учтивости. Один из главнейших – доверие. Ни тайных лат, ни подкафтанной кольчуги! Вот грудь, вот сердце!

Тенью проскользнул Косохлёст…

На шаг приотстав, вошёл Гайдияр. У них с Эрелисом были сходные венцы, но четыре ступени лествицы – что четыре неба. Не спутаешь, кому править, кому… Площадником быть. И дело не в золотой плети на руке.

Эльбиз задохнулась от гордости, в носу защипало. Только вспомнить Невдаху! Тогда бедный Аро шёл к важному креслу, как к дыбе, а она удирала от девок, кляня расшитую ферезею! И Мартхе не сменял плетежок на серебряный обруч, и Болт почти в открытую усмехался, и…

– Я ждал за дверьми, – улыбнулся Эрелис, когда иссякли поклоны и великие бояре расселись против хасинов. – Не хотел рушить песню. Её жизнь – мгновение, но порой оно длится дольше века царей…

– Будущий вождь андархов молод годами, однако познал мудрость седобородых, – почтительно ответствовал ахшартах. – У народа, возглавляемого хораном Горзе, в ходу то же присловье…

### Придворная игра

«Как есть размазня!»

В бывшем водоскопе было тепло, но Ознобишу окутывали ледяные токи, легко проникавшие сквозь плотный опашень. Прежде за ним подобного не водилось. Он был закалённый гнездарь, он любил снег. Кажется, что-то в нём не пережило похищения и страшной дороги назад. Что-то умерло, отслоилось, как кожа, прихваченная морозом… и до сих пор брело нескончаемыми бедовниками, гадая, на котором шагу придётся упасть. Холод белых равнин тощим волком крался по следу. Ждал, пока бредущий ослабнет…