Татьяна Кюнэ
Таня

Предисловие

Посвящается тем, кто родился и вырос в СССР и был свидетелем всех взлётов и падений страны, пережившей множество событий, повлиявших на судьбы миллионов людей. Главная героиня любит, ненавидит, переживает, смеётся и ёмко рассказывает о своём жизненном пути.

Автобиографический взгляд на конец XX и начало XXI вв. через призму истории одной семьи.

Бабшура

Александра Гавриловна была моей бабушкой по материнской линии, и все звали её по-деревенски, Бабшурой, хотя мне всегда нравилось имя Александра, без всяких вот этих Шур и Шурочек.

Родилась она в далёком 1906 году в Рязанской губернии в семье зажиточных крестьян, которых потом тотально раскулачивали и пускали по миру. Если в семье была скотина, тёплый рубленый дом и сундук с фуфайками на «рыбьем меху», то всё: ты кулак и жизнь твоя больше не будет лёгкой.

Выдали Бабшуру замуж рано, не по «любо́ви», а из «расчёту»: добро к добру. Деда Григория, её мужа, я не знала, его убили в Великую Отечественную Войну где-то под Курской дугой, и Бабшура до конца своих дней хранила в допотопной шкатулке старый, потрёпанный временем треугольник последнего его письма, маленькую фотографию, где тот был похож на узника Освенцима, и документ, в котором говорилось, что рядовой солдат Мелешин Григорий пропал без вести. Народилось у них четыре дочери, что по тем временам было далеко не пределом. Самую младшую, Маню, во время войны Бабшура случайно обварила кипятком из громадного котла, и девочка умерла. Средней дочерью была Катюня, моя мать.

Бабшура была очень набожной, как сейчас говорят, воцерковлённой. Она почти каждый день ходила в церковь, читала молитвы и Библию, заботливо обёрнутую в бумагу. Домашний иконостас в углу комнаты она никому не доверяла и всегда сама за ним ухаживала: меняла кружевные салфетки, протирала пыль, убирала огарки свечей. Лампада горела у нас практически круглосуточно, и необычный запах ладана я помню с детства. А ещё Бабшура имела коричневого цвета матерчатый поясок с молитвой «Отче наш», на котором буквы были написаны бронзовой краской. Она его обматывала вокруг живота и без него на улицу вообще не выходила, мало ли… Пояс хранил Бабшуру от сглаза, порчи и прочих катаклизмов. Однажды её сбила легковая машина на пешеходном переходе, но всё обошлось парой синяков и шишек. «Это меня Николай Чудотворец спас, Танька, и пояс на животе, знай!» – говорила она мне со слезами на глазах и молилась ещё пуще прежнего.

Жизнь у Бабшуры была тяжёлая, как и у большинства деревенских, приехавших после войны «по лимиту» в столицу на заработки. Люди ещё жили в «землянках», работали на тяжёлых работах и мечтали о светлом будущем – не для себя, так хотя бы для детей или внуков. Элементарной грамоте Бабшура была обучена каким-то пьющим деревенским дьяконом. Он научил её только читать по слогам и ставить крестик вместо подписи, а позднее крестик уже трансформировался в корявую подпись.

Я родилась, когда Бабшуре было уже до хера лет, но она ещё работала в какой-то жуткой кочегарке на Заводе имени Лихачёва, носила грязно-засаленный передник непонятного цвета, забирала волосы под косынку на манер знатных советских ткачих и натягивала неизменные чёрного цвета калоши на шерстяные носки. Вот в ту кочегарку она меня однажды и повела: завод-гигант, кормилец тысяч семей, для Бабшуры был важнее Кремля, и его обязательно надо было увидеть. Сама площадь завода: грязные заводские закоулки с вечно не просыхающими лужами, какие-то бесконечные цеха, дымящие трубы и узкая страшная металлическая лестница в её кочегарку – произвела на мою детскую психику неизгладимое впечатление. Я как-то моментально для себя решила, что работать там я бы не хотела, и даже её резонное замечание, что работникам завода дают «квартеры», меня не вдохновило. А ведь именно Бабшуре в конечном итоге повезло: за её многолетние мытарства на ЗИЛовской кочегарке и дали сначала комнату в коммуналке, а потом и отдельную, со всеми удобствами и громадной кухней, двушку в новостройке на юго-востоке Москвы, где в начале восьмидесятых годов ещё можно было увидеть пасущихся коров и поля, засаженные капустой.

Если бы не Бабшура, не видать бы мне ни фигурного катания, ни «пианины». Именно она впервые отвела меня в четыре года на каток, залитый в хоккейной коробке на территории стадиона АЗЛК «Москвич».

Бабшуру на катке все звали Тренершей, потому что она стояла за бортиком и громко раздавала юным фигуристам советы: едь быстрее, руку вытяни, подсекай правой, теперь «аксуль», фонарики позабористей! Где она всего этого набралась, никто не знал, но все очень старались и уважали её за громкий голос и тренерский талант.

В общем, я была в полном Бабшурином распоряжении, пока мать пропадала до вечера на работе. Бабушки советских времён виделись мне героинями, и без них работающим родителям, мечтающим пристроить своих отпрысков в популярные тогда секции, было никуда. Да, были детские сады, ясли, продлёнки, но бабушки были намного круче! Самые вкусные и пышные пироги на дрожжевом тесте были у Бабшуры. По воскресеньям ритуалить на тему сдобной выпечки она подрывалась аж в пять утра. Пока опару приготовит, пока тесто подойдёт, пока начинку заготовит, пока три противня разных кренделей налепит, густо намазав всё это богатство яичным желтком, пока подрумянятся в духовке… глядишь, и обедать уже пора! Все ингредиенты Бабшура клала «на глазок», без всяких там весов, замеров и прочих кухонных прибамбасов. Запах стоял на весь подъезд, и воскресенья я считала праздничными днями. Пироги щедро раздавались соседям, а оставшиеся аккуратно заворачивались в целлофановый пакет и прибирались «ушкапчик», чтобы не зачерствели. Иногда Бабшура разрешала мне оторвать от готового сырого теста кусочек как лакомство, но кто-то мне однажды сказал, что от этого бывают глисты, и от страха развести в своём животе червей канючить у неё тесто я больше не рисковала.

Традиционно на 9 мая Бабшура с мамой ездили к Вечному Огню на Красной Площади и возлагали две красные гвоздички, потому что дед Григорий пропал в войну без вести и своей могилы у него не было. В этот день обязательно у нас дома накрывался стол, варился накануне холодец, картошка в мундире, доставались соленья. Бабшура ставила на стол гранёный стакан, наполовину заполненный водкой, и накрывала его сверху кусочком чёрного хлеба, зажигала новую церковную свечку и молилась об убиенных защитниках. Из окон домов гремела военного времени музыка, народ заливался алкоголем и гудел до самого утра. Телевизора Бабшура боялась, считая его дьявольским отродьем, и напрочь отказывалась смотреть даже Парад Победы. Вообще она благосклонно относилась только к советским пионерам, а вот комсомольцы и, не дай божечки, партийцы вызывали у неё неприятие, как телевизор. Церковь же была тогда намертво отделена от государства, и этот пережиток общества искореняли на каждом шагу. Пионеры в Бабшурином представлении ещё были маленькими и голову им засрать антирелигиозным мракобесием было трудно, поэтому она водила меня на воскресные церковные службы почти до девяти лет, пока мне нравилось разглядывать всё то золотое убранство, есть хлебные просвирки и прикладываться к серебряной ложечке с кагором, разбавленным водой, из рук странно одетого – как царь – дядечки с длинной бородой. Помню, что я перестала испытывать к нему благоговение, когда под его рясой увидела современные чёрные ботинки из обувного магазина. Магия очарования тут же испарилась, и больше с бабушкой в церковь я не ходила. А уж когда она вытворила один позорный фортель в отношении моего комсомольского будущего, тема религии для меня вообще стала табу.

Наступило время принятия меня в Ленинский Комсомол. Это случилось в новой школе, куда я перешла в пятый класс. Мои одноклассники уже знали друг друга, ибо целыми группами переходили из старой школы в новую, а я переехала из другого района и очень волновалась. Новый класс, новые друзья, новые враги. Надо было завоёвывать своё место под солнцем, чтобы не стать белой вороной. Я вообще тяготела в те времена к коллективизму и старалась принимать участие во всех школьных безобразиях, особенно если они происходили вне стен учебного заведения.

Готовились мы к поступлению в Комсомол следующим образом: надо было получить большинство голосов «за» на классном собрании, выучить Устав, прочитать какие-то книги типа «Как закалялась сталь» и, наконец, припереться всем табуном в районную комсомольскую организацию, чтобы ответить на вопросы по теме очередного съезда, почему ты хочешь стать комсомольцем и вытерпеть прочую тягомотину под торжественную идейную музычку. Потом при всём честном народе тебе вручали комсомольский значок, билет в виде красной кургузой корочки-книжки, и ты торжественно обязался платить взносы по 2 копейки в ежемесячную комсомольскую кассу. Естественно, это предстоящее событие было озвучено и Бабшуре, которая, как вы помните, комсомол не одобряла. Накануне великого мероприятия я сидела на уроке химии, «мяла цыцки» и почти засыпала под шуршащий скрежет учительского мелка на доске, как вдруг открылась дверь и на пороге появилась моя Бабшура с иконой Николая Чудотворца в руках. Лекция об антихристе и том, что мы все сгорим в аду, если Таньку, меня то есть, отдадут в этот грёбаный Комсомол, произвела фурор. Сегодня бы это назвали модным словом «перформанс», а тогда это была бомба, разорвавшаяся у всех на глазах. Химичка сначала даже не поняла, что это за цирк с конями: ну, может, бабка не в то здание забрела или приходом ошиблась, но Бабшура начала тыкать в мою сторону пальцем, и все поняли, что это чудо явилось по мою душу. В тот момент я её возненавидела люто и готова была прибить, потому что такого позора даже дедушка Ленин на том свете, наверное, не огребал. Стыдобища и желание провалиться в преисподнюю захватили всё моё существо. За секунды в голове нарисовались самые страшные моменты моего будущего исключения из школы и последующего сжигания на пионерском костре. Что-то объяснять Бабшуре было бесполезной тратой времени, и меня попросили выйти из класса и увести странную родственницу за пределы школьного двора. Дома я орала такой дурниной про свою загубленную репутацию «правильной девочки», что у Бабшуры подскочило давление и ей пришлось вызывать скорую помощь, а меня отпаивать валерьянкой. На следующий день нас, всех одобренных, приняли в Комсомол, а с Бабшурой я неделю не разговаривала.

В этом же 1982 году её хватил инсульт, и в декабре она тихо умерла во сне. Так я в первый раз поняла, что такое смерть. Мать занавесила зеркало чёрной тканью, началась похоронная суета, и меня отправили ночевать к школьной подружке, чтобы я не пугалась, не рыдала и не мешалась никому под ногами. Целых три дня забальзамированная Бабшура лежала дома в гробу, поставленном на табуретки в нашей с ней комнате. В скрещённых на груди руках горела маленькая церковная свеча, а все иконки и поясок с молитвой были положены моей матерью в изголовье гроба, чтобы и на том свете они её оберегали. Хоронили Бабшуру на Рогожском кладбище. Земля была мёрзлой, кладбищенские мужики в ватниках и шапках-ушанках ковырялись долго, лениво орудуя на морозе металлическими палками и лопатами. Родственники стояли замёрзшей кучкой, прижимаясь друг к другу и пряча скорбные лица от ледяного ветра в поднятые воротники, а я, не стесняясь своего горя и жалости к Бабшуре, тихо плакала, понимая, что мы остались с матерью вдвоём и что жизнь моя тоже изменится и прежней уже никогда не будет.

Катюня и Алик

Принято считать, что наше детство заканчивается только с уходом родителей в мир иной, и не важно, сколько тебе лет, десять или пятьдесят, потому что для своих близких мы всегда дети. Моё детство закончилось 23 апреля 2019 года, я стала старшей в своей семье.

Моя мать Катюня – так ласково называла её Бабшура – тоже родилась в Рязанской губернии, и на начало Великой Отечественной Войны ей было всего одиннадцать лет. Вместе со своими родными сёстрами Лидой и Раей она собирала в деревне лебеду, крапиву и варила в огромном чугунном котле суп, добавляя туда картофельные очистки. Зимой ели крыс и мышей, пекли лепёшки из серой муки с водой, в общем, выживали как могли. Одни старые ботинки на всех носились по очереди, школа была за три километра от деревни. Катюня смогла закончить всего три класса и мечтала, что когда-нибудь снова пойдёт учиться. Она не любила вспоминать тот период своей жизни, но это и понятно: голодная и босая нищета в условиях военного времени, похоронки, общее горе на всех и отсутствие тех важных девичьих вещей, которые должны сопровождать любое детство и юность, напрочь отсутствовали, и только Великая Победа вернула всем надежду на лучшее, Катюне в том числе.

В 1950 году вся их семья перебралась в Москву «по лимиту».

В послевоенные пятидесятые годы в Москве рабочих рук не хватало, особенно в области строительства и промышленности. Социальное определение статуса «лимитчик» надолго поселилось в лексиконе советских людей. Что такое «лимитчик»? На предприятиях выделялся особый лимит на количество мест для работников из других регионов, и они обязывались работать только на том предприятии и на той должности, куда их брали. Как правило, это были неквалифицированные и низкооплачиваемые рабочие места, которые не пользовались спросом у москвичей. Такому работнику предоставлялось место в общежитии с временной пропиской. Впоследствии он мог получить и постоянную, встав в очередь на жильё. Она обычно подходила лет через десять, но на деле и через все двадцать. Вот на такую «стройку» и попала Катюня: она едва разменяла тридцатник, вся жизнь была ещё впереди.

Послевоенная Москва расширялась и отстраивалась, город нуждался в «быстром» и дешёвом жильё, начали строиться малоэтажные дома из шлакоблоков с деревянными потолочными перекрытиями. Часто их украшали эркерами, арками, балкончиками и даже лепниной. Называли такие строения «немецкими домами», и располагались они в основном в спальных районах города, например в Перово или Измайлово, где и начала свою трудовую жизнь Катюня. Работала она штукатурщицей, выучившись этому ремеслу прямо на стройке.

Жили в рабочем общежитии – а по сути в деревянном доме, больше похожем на барак. На пять девок одна комната и удобства во дворе. Газовая керосинка на общей кухне да металлическое корыто на деревянной табуретке, заменяющее и постирочную, и помывочную, радио на стене – вот и все бытовые радости.

Форсили модницы пятидесятых с размахом: бумажные бигуди, нейлоновые чулки на поясе, которые ещё надо было достать, сшитые из появившихся наконец в магазинах тканей платья до середины колена, украшенные вязаными воротничками и манжетами, босоножки с открытым маленьким носиком на среднем скошенном каблучке, кокетливые шляпки разных форм с цветочным букетиком – шик и блеск для женского пола того времени. Из косметики в ходу была советская рассыпчатая пудра в картонной круглой коробочке, и Катюня с подружками наносила её на лицо и шею при помощи ваты. По воскресеньям дружно бегали на танцы в Сокольники, в кино, а по большим праздникам на парады физкультурников.

Ухажёров у Катюни было много. Однажды она назначила свидание возле кинотеатра стразу троим претендентам, причём в одно и то же время. Парни пришли, долго её ждали, а Катюня смотрела на них из «укрытия» и радовалась тому, как ловко их провела. Обманутые и униженные кавалеры устроили ей бурный скандал, в результате которого ни один из них так и не остался с Катюней.

Пять лет на московских стройках пробежали незаметно. Наступил 1955 год, с которого и начались Катюнины мытарства: она упала со строительных лесов третьего этажа на корыто с засохшим цементом, из которого торчала рукоятка от лопаты, и чудом осталась жива, сломав левую ногу от шейки бедра до колена, да ещё и так неудачно, что врачи в больнице только разводили руками и предлагали Катюне единственный на их взгляд выход – ампутацию. Что она чувствовала при озвучивании врачебного приговора, можно лишь догадываться. Бабшура, несмотря на её деревенскую безграмотность, проявила себя стоически, проголосив доктору, что резать ногу она не даст, и Катюня после врачебного консилиума была прооперирована и закована на несколько месяцев в гипсовый кокон от колена до груди. А совсем скоро начался костный туберкулёз, разрушающий поражённые участки костной ткани. Адские боли мучили Катюню круглые сутки, но ей очень повезло, ибо одна московская профессорша согласилась провести сложнейшую операцию, чтобы мать могла ходить. После четырёх тяжёлых оперативных вмешательств Катюнина нога стала короче на пять сантиметров. Костыли надолго прописались в её жизни, и ей пришлось заново учиться со всем этим существовать.

Чтобы не сойти с ума от боли и безделья, она попросила своих сестёр устроить её в какую-нибудь артель работницей-надомницей, душа требовала хоть какого-то разнообразия и отвлечения от тупого созерцания потолка в надоевшей до ужаса больничной палате. Так Катюня обнаружила в себе творческое начало: рисовала автопортреты в разных образах, глядя на своё отражение в зеркале, вышивала рушники, скатерти, салфетки и даже плела абажуры, которые потом артель продавала, и Катюня, находясь в больнице долгие месяцы, зарабатывала себе на жизнь.

Вскоре ей дали инвалидность и отправили лечиться в подмосковный туберкулёзный санаторий, в котором пришлось практически прописаться.

Катюню поставили на пожизненный учёт в туберкулёзном диспансере и запретили рожать. Так она и жила, кочуя между больницами, санаториями и через три года смогла научиться жить без костылей. Сёстры давно вышли замуж и жили отдельно, получив постоянные московские прописки, но и Катюня не отставала и, несмотря на заметную хромоту, тоже имела в своём арсенале поклонников мужского пола.

В начале шестидесятых она встретила моего отца – своего будущего и единственного за всю жизнь мужа Алика: человека артистичного, наделённого с рождения тонкой душевной организацией, обладавшего идеальным музыкальным слухом и капризным характером, как и у большинства талантливых людей, посвятивших себя искусству. Алик приехал в Москву из города Волжский учиться в Ипполитовке – музыкальном училище Ипполитова-Иванова, потому что играл на шестиструнной гитаре как бог. Его тонкие нервные красивые пальцы Катюню приворожили. Влюбилась она моментально, увидев, как этот молодой худосочный стиляга собирает в парке вокруг себя толпы девиц, слушавших его гитарные переливы с открытым ртом.

Родословная Алика довольно занимательна – корни его предков уходили во времена Екатерины II, к потомкам первых поволжских немцев, которых в военные и послевоенные годы массово переселяли в Сибирь и Казахстан. Переселяться вся его семья – мать, брат и сестра – явно не хотела и всеми правдами и неправдами тоже перебралась в столицу.

Но отцу не повезло: шестиструнная гитара в СССР по каким-то труднопонимаемым причинам была признана буржуазной, разлагающей и несерьёзной. Преподавание этого вида было запрещено в профессиональных учебных заведениях, в противовес шестиструнке ставили «исконно русскую» семиструнку, и Алик, промыкавшись в училище год, учёбу забросил, не желая переучиваться и прогибаться под систему. Мыкался по приятельским комнатам в общагах, перебиваясь случайными заработками, пока не устроился помощником кочегара на Московскую ТЭЦ, что на Автозаводской улице, и не получил комнату в коммунальной квартире. Туда после свадьбы он и привёл Катюню жить.

В быту Алик был тираном. Пыль на подоконнике? – Леща! Крошки на полу? – Скандал! Чавкание во время еды? – Война миров! Педант и аккуратист, он сводил с ума всех, кто его правила нарушал. Катюня, имевшая на этот счёт своё личное мнение и тоже не ангельский характер, часто вступала с ним в перепалки, и все соседи слышали, где валяются третий день носки и кто «свинья всея Руси». Но и соседи не отставали: семейные разборки на повышенных тонах, реальный мордобой, сплетни за спиной – обычный набор коммунальной жизни. Зато по выходным и праздникам добрее, веселее и жизнерадостней Алика коммуналка не видела! Вино делало его настолько щедрым и открытым, что он мог спустить все деньги, имеющиеся в доме, на гулянки, застолья под гитару и разношёрстные компании. Катюня бесилась, прятала заначки в разных труднодоступных, как ей казалось, местах, но он всё равно их находил и исчезал из дома на несколько дней. От обиды она собирала маленький чемоданчик и уезжала к Бабшуре пожаловаться на жизнь, но Алик её потом непременно возвращал, и всё начиналось сначала.

Пони бегали по кругу не один год, и даже седьмая по счёту Катюнина беременность в 1967 году, на которую она решилась в надежде изменить свою жизнь, не внесла спокойствия и стабильности в их семейные отношения. Алика всё больше затягивало в алкогольную трясину, и он на полном серьёзе считал, что проживал не свою жизнь, но ничего не хотел менять.

Все Катюнины беременности врачи сразу же прерывали, не оставляя ей никакого шанса стать матерью. Деформация таза и негнущееся бедро делали процесс вынашивания и родов по их мнению невозможным и даже опасным, но в тот, последний, раз Катюня не пошла ко врачу и вообще уехала жить к давней подруге в другой город, пустив всё на самотёк и волю Господа Бога. На удивление самой Катюни её беременность была настолько лёгкой, что даже постоянная изжога её не напрягала. Бабшура и сёстры скрывали от без конца кутившего Алика её местонахождение, чтобы очередной скандал ничего не испортил.

Так пролетело без врачебного и мужниного контроля девять месяцев, а двадцать пятого января 1968 года Катюня села на поезд до Москвы и поехала рожать. Почти сутки она тряслась в поезде на нижней полке, не зная, куда ей ехать с вокзала: к Бабшуре или к Алику. По совету сердобольной и проникнувшейся её историей проводницы поехала сразу в роддом Грауэрмана, что располагался в самом начале Калининского проспекта и считался лучшим в Москве. На удачу, вдруг примут.

Посмотрев Катюнины медицинские заключения и рентгеновские снимки, которые у неё были с собой, доктора схватились за головы и, необследованную, откостерили, но не выгнали, а положили в палату и собрали консилиум. Чувствовала Катюня себя хорошо, все анализы были в норме, поэтому решили дождаться схваток. Двадцать восьмого января ранним солнечным утром они благополучно начались.

К роженице тут же приставили самую опытную акушерку – евреечку в возрасте, которая продыхивала вместе с Катюней схватки и успокаивала её тем, что она «и не такое видала». Так как бедро не сгибалось и классическая позиция лёжа была ей недоступна, акушерка поставила Катюню на ноги и приказала крепко держаться за спинку кровати, а сама села возле неё на маленькую табуреточку и начала руками медленно, аккуратно и долго колдовать, по миллиметру освобождая дорогу ребёнку. Катюня почти не кричала, лишь изредка выдыхала долгий стон вместе с отработанным в лёгких воздухом, пальцы рук немели, ноги почти не держали, в ушах – голосовые команды акушерки: «Замри», «Не дыши», «Наклонись», «Потужься», «Замри»…На те необычные роды бегал смотреть весь персонал роддома и, если честно, неизвестно, кто больше трудился в тот момент: Катюня или акушерка. Около восьми вечера всё было кончено. Без единого разрыва и операции Катюня благополучно родила девочку весом в три с половиной килограмма, живую и здоровую. Так Катюня стала матерью в тридцать восемь лет, а я появилась на этот свет.

На четвёртый день её выписали из роддома. С чемоданом и ребёнком на руках она на общественном транспорте поехала на Автозаводскую, к Алику…

В коммуналке дым стоял коромыслом и создавалось впечатление, что люди продолжали отмечать новогодние праздники, а ты сильно опоздал и должен сразу влиться в эту громко орущую мясорубку и радоваться вместе со всеми. Обалдев от такого «сюрприза», Алик тут же начал отмечать своё отцовство, попутно выясняя отношения с уставшей Катюней, ничуть не смущаясь крохотной дочери, ещё завёрнутой в байковое одеяло и тоже начавшей громко орать и разбавлять всеобщую какофонию. Катюня наспех принимала поздравления от выскочивших в общий коридор соседей с рождением дочери, выслушивая их жалобы на постоянные гулянки мужа и выпроваживая из квартиры пьяных и еле державшихся на ногах гостей. Наспех разгребала бардак и думала, как ей жить дальше в этом вертепе.

На следующее утро протрезвевший Алик окончательно осознал произошедшее и наконец-то познакомился с дочерью. Строил грандиозные планы по окультуриванию единственной наследницы и даже притащил от соседей детскую металлическую кроватку, которую гордо разместил у окна с подохшими без Катюни цветами на подоконнике. Детскую коляску покупали вместе, а Бабшура отдала швейную машинку «Зингер» с ножным педальным управлением, чтобы Катюня могла обшивать дочку. Имя выбирали всем колхозом, остановившись в результате на двух вариантах – Ольга и Татьяна. Бабшура, покопавшись в святцах, настаивала на Татьяне, на том и порешили.

Бытовуха с детским ночным плачем, раздражённой и растрёпанной Катюней, постоянно кипятившей на общей кухне молоко и стиравшей вонючим хозяйственным мылом пелёнки, быстро Алику надоела. Опять начались скандалы и летающие через кровать сапоги. Уставший от работы в кочегарне, он приходил домой, требуя горячего ужина и тишины. На выходных устраивал посиделки с приятелями или вообще уходил, оставляя жену один на один справляться с проблемами.

Любовная лодка разбилась о быт.
Я с жизнью в расчёте и не к чему перечень
Взаимных болей, бед и обид (с)

Через несколько месяцев Катюня собрала вещи и уехала жить в Бабшурину коммуналку в хрущёвской пятиэтажке, подав заявление на развод. Устроилась работать на телефонный узел, находившийся в двух минутах ходьбы от дома. Работа была непыльной, специального образования не требовала, и на обучение ушло всего несколько недель. Сиди себе в отдельной комнате на стуле с подушечкой под попой, втыкай металлический штекер в дырочку-гнездо на пульте, проверяя уличные районные телефоны-автоматы на предмет обрыва в линии, пиши в конце дня отчёт в амбарную книгу и делай заявки электромонтёрам на проверку и починку неисправностей. Коллектив был дружным, начальство – понимающим, Катюню любили за весёлый нрав и общительность, частенько отпуская пораньше домой. Выделяли профсоюзные путёвки в санатории и дома отдыха, благодаря которым она даже побывала на море в Одессе.

После работы обычно ходила по магазинам: в «Булочную», «Молоко», «Овощной», «Мясо»… Все они хоть и располагались на одной улице, но каждый в отдельно стоящем здании. Народ курсировал от одного магазина к другому. Сначала нужно было отстоять очередь в кассу, потом очередь – с уже пробитым чеком – в нужный отдел, проговаривая название и количество продуктов уже замотавшейся к вечеру продавщице. Еженедельный продуктовый набор не отличался изысками и в основном состоял из молока в треугольных пакетах за 16 копеек, нескольких батонов белого хлеба за 13,25, 500 граммов докторской колбасы за 2,20 или килограмма «Любительских» сосисок, кусочка «Пошехонского» сыра и вермишели в красного цвета пачках. Она часто покупала свежемороженую рыбу под странным названием «аргентинка» или суповой набор с сахарной косточкой для щей, которых нам хватало на несколько дней. Крупы Катюня насыпала в квадратные металлические банки, которые хранились в комнатном буфете. Овощи складывались в деревянный ящик с крышкой в общем коридоре. Пока не купили холодильник ЗИЛ с замочком на ручке, все скоропортящиеся продукты в сумке вывешивались в холодное время года за окно.

Катюня была модницей: то сумку с короткими ручками новую купит из коричневого дермантина с актуальными цветными полосочками, то шарфик газовый, а в получку могла и вазу притащить с пластиковыми розами или бусики из бисера в хитром плетении с замысловатым замочком… А сколько обуви у неё было, с её-то короткой ногой! И сапоги-чулки, и лаковые босоножки на платформе, и даже ботильоны! Родственники всегда удивлялись, как Катюня с её скромными доходами умела экономить и копить деньги, живя от зарплаты до зарплаты, часто занимая у кого-нибудь деньги до очередной получки. «О, опять наша золотая медалистка купила очередную ерунду!» – сетовали сёстры, позже покупавшие то же самое.

В девятимесячном возрасте меня определили в ясли, но я стала часто болеть и Катюня периодически сидела на больничном, строча на машинке очередной наряд для соседки, чтобы хоть как-то залатать очередную дыру в скромном бюджете семьи.

Алик жил своей отдельной жизнью, в редкие дни приезжая нас навещать. Кулёк конфет, шоколадка или пластмассовая кукла в картонной коробке на день рождения, трехколёсный велосипед – вот и всё внимание…Совместные прогулки были редкостью и обычно заканчивались обязательным посещением павильона «Пиво – во́ды», где Алик принимал весёлый допинг в виде литровой кружки пива или стакана вина, оставляя детскую коляску на улице, пока Катюня это безобразие не пресекла, запретив бывшему мужу брать меня с собой. Разрешались лишь поездки к Анне, моей немецкой бабушке по отцовской линии, жившей не очень далеко от нас.

Семь долгих лет Катюня с Аликом бегали туда-сюда, пытаясь наладить общение и хоть как-то притереться характерами. Были и букеты, и походы в кино, и застолья у родственников, и даже совместные ночёвки на Автозаводской, пока в 1975 году, когда мне исполнилось семь лет, Алик не совершил преступление, перечеркнувшее всё то хорошее, что было в нашей с матерью жизни и, возможно, могло бы ещё быть.

1 сентября 1975 года ранним утром Катюня собирала меня в первый класс. Белый пышный бант, гольфики с пумпончиками, новые туфли, накрахмаленный передник, модный ГДРовский ранец с кармашками, с вечера купленные гладиолусы, яркими кисточками взмывающие вверх из вазы на столе, – моя душа трепетала и рвалась из дома туда, где всё было страшно интересным и новым для меня, – в школу! Нарядно одетая Катюня гордо вела меня по улице за руку и давала важные для каждого первоклашки наставления: слушаться Галину Ивановну, первую учительницу, не бегать на переменах, не ковырять в носу, не драться с Олежкой из соседнего подъезда… Катюня вообще волновалась в тот день больше меня и была очень эмоциональной. Я это заметила и постоянно её одёргивала, хотелось поскорее увидеть детсадовских друзей и похвастаться первым в жизни букетом и ранцем. Но всё это стало вдруг такой неважной ерундой, когда в громкой и пёстрой толпе, перекрикивающей звуки музыки из громкоговорителя, я увидела отца с коробкой конфет в руках. Он пришёл! Пришёл проводить меня первый раз в первый класс! Встреча была бурной, но недолгой, прозвенел первый звонок, и я, оглядываясь на Алика, вместе с остальными учениками скрылась за школьными дверями. Увидела я его снова только через четырнадцать лет, когда сама уже стала матерью.

На ближайший Новый год Катюня вместе с подарком из конфет, засунутых в пластмассовый, красного цвета «Кремль», передала мне сложенную вчетверо тканевую салфетку, на которой папиной рукой был идеально нарисован волк с гитарой из моего любимого «Ну, погоди!» и написано красивым почерком: «На память любимой доченьке от папки!». Я никак не могла понять, почему он сам не принёс мне этот подарок, праздник же! Катюня долго не могла подобрать нужных слов, сказав лишь, что отец порезал человека, его посадили надолго в тюрьму и он к нам больше не придёт…

Много позже мать мне всё-таки рассказала, что в пьяной драке Алик ударил ножом неизвестного ему мужика. Тот скончался от ранения в больнице, оставив сиротами двоих детей. Суд был открытым, Алику дали восемь лет и отправили отсиживать срок в тюрьму куда-то под Уфу.

Я всю ночь рыдала, нацеловывая уже мокрый от слёз отцовский подарок, который долго хранила в своём маленьком тайнике, пока не случился переезд на другую квартиру и все мои сокровища не потерялись. Но детская психика умеет забывать какие-то страшные для неё вещи, скоро это известие меня отпустило и я полностью переключилась на другие важные дела: школу, фигурное катание, музыку и рисование. Катюня как могла забивала все мои свободные часы полезными с её точки зрения для ребёнка вещами, и на дворовые казаки-разбойники, классики, резиночки и секреты под бутылочным стеклом в ямке у меня почти не оставалось времени.

Бабшура с Катюней сразу после известия про Алика провели со мной беседу и строго-настрого запретили кому-либо рассказывать об отце, объясняя это тем, что его судимость может испортить мне всю биографию, включая спортивную школу, не говоря уже об институте и работе, где анкетные данные в то время имели очень большое значение. Так и требовали говорить, если начнут приставать с расспросами: уехал, развелись, не живём вместе…и вообще это стыдно – иметь такого родственника.

Свою личную жизнь Катюня пыталась устроить ещё один раз, но она очень боялась моей негативной реакции, и импозантный мужчина в шляпе к нам в гости ходить перестал, оставив на память начатую пачку папирос, долго пылившуюся на верху платяного шкафа. Больше я ни одного мужика рядом с матерью никогда не видела. Постепенно в нашу жизнь вошли «скорые»: Катюнины прошлые травмы всё чаще напоминали о себе, и редкий месяц обходился без вызова неотложки. Она «умирала» у нас на глазах много раз, запах корвалола я уже ненавидела и часто по ночам просыпалась, прислушиваясь к материнскому дыханию. Доктора говорили, что большое количество хирургических операций негативно отразились на Катюнином сердце, что ей нельзя нервничать, нужно побольше отдыхать и обзавестись ортопедической обувью, чтобы хоть как-то приостановить нарастающую деформацию позвоночника. Осенние ботинки, летние босоножки и зимние сапоги, которые производила ортопедическая артель, были жутко тяжёлыми, страшными на вид и крайне неудобными. Да, выглядело это со стороны не очень эстетично и даже подчёркивало дефект, но других вариантов в то время медицина предложить ей не могла. И Катюня смирилась, каждое утро надевая при помощи обувной ложки с приделанной к ней длинной палкой эту необходимую для здоровья и удобства «красоту».

Для моих выступлений на катке мать вязала фигурные платья, шила по ночам замысловатые кокошники, расшивала бисером всевозможные накидки и даже стала своеобразным консультантом в создании тематических костюмов для детского театра на льду, в котором я проводила почти всё своё свободное время.

Летом 1980 года мы переехали из коммуналки в новую двухкомнатную квартиру, где Катюня дала волю своим творческим способностям и швейная новая автоматическая машинка «Веритас», на которую она долго копила, по праву приобрела статус самой необходимой вещи в доме. Мы с Бабшурой заняли маленькую комнату, а Катюня поселилась в большой. Вообще переезд в отдельное жильё только я восприняла в штыки – мне было очень страшно терять друзей и идти в новую школу, и даже современный 16-этажный дом с двумя лифтами, блестящий паркет в шашечку, огромная лоджия и почти своя комната детского восторга у меня не вызывали.

В новую квартиру перевезли всю старую мебель. Смотрелась она допотопно, и Катюня задалась грандиозной целью осовременить жильё. Мать всю свою жизнь на что-то копила и собирала деньги, и мы пережили два ремонта, что по советским временам было настоящим подвигом. Постепенно место веника занял жужжащий пылесос, красную ковровую дорожку сменил новенький палас с осенним рисунком, а вместо старого буфета и трёхстворчатого шкафа с зеркалом была приобретена корпусная мебель, в простонародье называемая «стенкой», на которую сначала Катюня, а потом и я почти два года ездили в мебельный магазин отмечаться в очереди. Старый абажур она выбросила на помойку, повесив «хрустальную» люстру «Каскад» с пластиковыми висюльками, которые меня обязали ежемесячно мыть в тазу с мылом, чтобы переливались и блестели, как новенькие. Единственной вещью, которую Бабшура не дала Катюне выбросить, были тяжеленные, жёлтого цвета плюшевые шторы, провисевшие в нашей квартире много лет. Мать с удовольствием приглашала в гости родственников и коллег, накрывала стол и доставала подаренный на очередной юбилей хрусталь, который красовался в посудной секции «стенки». На проигрывателе «Юность» крутились виниловые пластинки Апрелевского завода «Мелодия»: Муслим Магомаев, «Самоцветы», «Песняры», Эдуард Хиль, «Голубые гитары», детские сказки.

После смерти Бабшуры я увлеклась росписью стен, и новенькие розовые обои с вензелями, самолично поклеенными Катюней в моей комнате, превратились в карикатурную настенную живопись, содранную с героев из иллюстраций художника Битструпа. Катюня молчала и не мешала мне проявлять свой «дизайнерский креатив». Одноклассники толпой ходили к нам домой посмотреть на это «чудо» и просили в их комнатах тоже что-нибудь нарисовать.

Когда в девятом классе я пошла на работу в цирк, нам с матерью стало полегче в материальном плане, почти всю свою зарплату я отдавала ей. На эти деньги Катюня купила кухонный гарнитур «Рогожка» и вернула все долги. В доме появились новенький аудиомагнитофон, плеер «Sony» с маленькими оранжевыми наушниками, импортные шмотки и цветной телевизор «Рубин», по которому уже крутили первые «мыльные сериалы».

Об Алике она почти не вспоминала, только иногда, когда хотела подчеркнуть ту или иную его черту, проявившуюся в моём характере или таланте. А в 1989 году, летом, в нашу дверь позвонили. Катюня ушла в магазин, а я с уже годовалой дочкой Олькой осталась дома одна и сразу открыла дверь, думая, что пришла соседка. На пороге стоял худощавый, с измождённым лицом и весь какой-то съёжившийся Алик, которого я не сразу и узнала. Он походил по квартире, выразил неподдельный восторг Катюне, сумевшей практически в одиночку обеспечить семью, и сказал, что его внучка Олька пошла в их немецкую породу. Как люди определяют ту или иную «породистость» у младенцев, для меня так и осталось загадкой. Разговор был коротким и совсем не клеился, чувствовалась дурацкая неловкость. Эта неожиданная встреча, которую я долгие годы рисовала у себя в голове и готовилась таким образом к разговору, прошла как-то скомканно, нервно и совсем не искренне. Мы ощущали себя чужими людьми. О себе отец практически ничего не рассказал: лишь то, что живёт в Тольятти, иногда даёт концерты в поволжских городах, что бабушка Анна и моя тётка Галина давно умерли, а мой родной дядька Михаил, его брат, собирается уехать на свою историческую родину в Германию. Алик попросил его, нерадивого отца, не судить, а понять и простить. Ушёл, пообещав зайти к нам ещё раз повидаться с Катюней. Я с дочкой на руках стояла на балконе и смотрела, как он ковыляет по направлению к автобусной остановке, ни разу не обернувшись.

Алик больше не приезжал, видела я его в последний раз. Катюня писем от него не получала, давно уже не ждала и сильно удивилась, что он вообще объявился. Много позже она получила письмо от его лучшего друга Валентина с известием о том, что мой отец ввязался в какую-то незаконную авантюру с перепродажей легковых автомобилей «Жигули» и что скрывается неизвестно где. Ни богатства и ни славы, разве что дурной, он так и не нажил. Отсутствие Алика я остро переживала лишь в детстве, когда видела, как другие дети гуляют с отцами, как гордо отвечают, где и кем они работают, а я либо молчала в ответ, либо озвучивала придуманную Катюней легенду про отца-пожарника, героически погибшего при исполнении.

Характер с годами у матери стал нервным, неотложки вызывались всё чаще, и только единственная и любимая внучка Олька заставляла Катюню вставать с кровати и заниматься делами: возить её в музыкальную школу, кормить обедами, сажать за уроки – в общем, всё то важное и необходимое, что делали большинство бабушек на пенсии, имеющие внуков.

А в 2010 году Катюня заболела очень редкой и смертельно опасной болезнью под названием «миастения». Видимо, кто-то там наверху решил, что болезней в жизни ей было недостаточно, и добавил ещё одну, последнюю, чтобы уж наверняка… «Шёл ёжик по лесу, забыл как дышать и умер» – приблизительно так можно описать симптоматику этого кошмара, и нам пришлось нанять круглосуточную сиделку. Начались долгие годы постоянного выбивания бесплатного рецепта на продлевающего жизнь дорогущего лекарства и его поиска по всем московским аптекам. Ремиссии приходили на смену острым фазам, и – опять бери мочало, начинаем всё сначала. Сиделка Люба поселилась в Катюниной квартире на девять долгих лет и стала практически членом семьи. В редкие дни мать понимала, что с ней происходит и кто все эти люди. Она уже не слушала телевизор и не выходила на улицу. Всё чаще демоны в её голове кричали страшными голосами, и можно было только догадываться, в каком аду она жила, застряв не по своей воле между двумя мирами: реальности и небытия. Смотреть на такую Катюню не было сил. Только подержать за тёплую худую руку, погладить по седым, но ещё густым вьющимся волосам, рассказать о своей жизни, принести её любимую «красную рыбу» на обед или просто посидеть на краешке её кровати, чтобы мама почувствовала, что не одна, что её любят и о ней заботятся.

Любимым её временем года была весна, когда всё возрождается к жизни, когда хочется что-то изменить к лучшему и вся природа тебе на это намекает, пробуждаясь ото сна и пуская в мир новые зелёные ростки, полные жизни и стремления к солнечному свету.

23 апреля 2019 года у Катюни остановилось сердце и её не стало. Высшие силы наконец-то отпустили её, оставив на этой земле её измученное болезнями тело, и освободили то, что в народе зовётся Душой…

Олежка

Принято считать, что люди помнят себя с трёхлетнего возраста, но это не точно. Я помню себя лет с четырёх, когда жила с мамой и бабушкой в коммунальной квартире, где помимо нас жили ещё милиционер Михаил с женой – продавщицей книжного магазина Любовью, которые вообще ютились в девятиметровой комнате без балкона. Малюсенькая пятиметровая кухня и совмещённый санузел с вечно ржавой ванной были общими, и в уборную всегда надо было стучаться. С балконом, где с маминой лёгкой руки летом колосился дикий виноград, я считала, что живу в хоромах, хотя спала до пятого класса на раскладушке и не понимала, почему нельзя впихнуть к нам «пианину» фабрики «Заря», чёрную с лаком, стоимостью в пять маминых зарплат.

Жили мы, как и большинство в то время, бедно, но радостно, к любому празднику раздвигая круглый деревянный стол под жёлтым матерчатым абажуром с висюльками. Вместо дорогущего ковра Бабшура прибила гвоздями на стену над кроватью покрывало с оленями, мне казалось это естественным и даже красивым. Обшивала и обвязывала мама почти весь дом, иногда за копеечку, иногда просто за «спасибо», в общем, «ручная работа» без всяких там пособий и журналов мод – на дворе начало семидесятых… Я вот даже не помню, ходили ли к нам гости не из родственников, только соседи по коммуналке были обязательным праздничным дополнением, но нас с мамой однажды пригласили встретить Новый год в соседний подъезд, где в отдельной квартире жила маленькая семья: мой одноклассник Олежка с мамой Валентиной Ивановной – колоритной женщиной в каких-то безумно красивых бусах на шее и с высокой «халой» на голове. Семья их считалась зажиточной, видимо, работа в бухгалтерии Автозавода им. Ленинского Комсомола приносила им хороший доход, и её сын Олежка получил ту самую «пианину» – предел моих мечтаний, который сыграл роковую роль в нашей с Олежкой детской любви.

Да, первая любовь порой бывает жестокой, особенно если любят тебя, а не ты. Собирались мы к ним в гости как на Кремлёвскую ёлку, которую каждый год показывали в канун праздников по чёрно-белому телевизору марки «Рекорд», стоявшему у нас в углу на четырёх деревянных ножках под Бабшуриным иконостасом. Это чудо советской техники имело в управлении только три ручки: переключатель программ, громкость и контраст. Телевизор вообще был моей отдушиной, особенно по вечерам, и даже бабушкино постоянное «Телевизор – это бесы, танцующие в аду!» меня от него не отвадило, и по сей день я остаюсь ярым его адептом. Поход в гости первый раз в чужой дом был для меня новым миром, где даже ссаный подъезд вонял как-то иначе и бутерброд с докторской колбасой был в разы вкуснее. Встретили нас во всеоружии: на полированном квадратном столе стояли хрустальная ваза, полная оранжевых мандаринов, от запаха которых у меня рвало башню, традиционный салат «оливье» в красивой салатнице, в отличие от бабушкиного эмалированного таза, который и в пир, и в мир, бутылка «Советского шампанского», детский лимонад «Буратино» и бутерброды с красной икрой. На десерт были поданы шоколадные конфеты «Мишка на севере» и кондитерские корзиночки с заварным кремом. Я обалдела… Но когда увидела пианину, то вообще захотела умереть: красиво, со слезами и соплями, чтобы все видели, как я страдаю! Это была «Заря», мечта моего детства – у малохольного Олежки со всеми его мандаринами…

Олежка – блондин с голубыми глазами и губами уточкой – мне не нравился, вот совсем. Потому что я была влюблена в Серёжку – брюнета с карими глазами, отец которого привозил ему жвачку из заграницы, в которую постоянно летал, а Серёжка нам её пафосно раздавал. Иногда мы её пережёвывали, меняясь друг с другом вкусами. Жвачные пузыри мы научились надувать быстро, размазывая лопнувшие липкие лоскуты в самых неподходящих местах. Но Серёжка бегал за другой девочкой, а я тихо страдала и принимала ухаживания Олежки, который выражал свою любовь довольно обычным для этого возраста способом: звонил в дверь и сматывался, отнимал и жёг моих бесценных немецких пупсиков в ванночках, мазал портфель мелом и вообще уделял мне много внимания. Я не сопротивлялась, изредка жалуясь матери на этого недоумка, умудрившегося стать двоечником в первом классе. После всех Олежкиных телодвижений в мою сторону Валентиной Ивановной было принято решение познакомиться с нашей семьёй поближе.

Играть на инструменте мы с Олежкой, конечно же, не умели, но я мечтала, а ему было пофигу: он любил войну, солдатиков и жечь костры на местном пустыре. Поэтому мне было обидно вдвойне, почему пианино у него и используется как подставка для всевозможных декоративных вещиц, а не для музыкального воспитания единственного отпрыска. В те времена покупали всё, на что подходила какая-нибудь очередь, не важно, пылесос это, пианино или самый дефицитный шкаф «Хельга». Очереди перекупались за деньги, народ шёл ночью на перекличку к заветному магазину. Но помимо номерка в очереди надо же и деньги ещё иметь, а у нас их с матерью катастрофически не хватало на такие вот товары не первой необходимости.

Взрослые сели за стол провожать старый год, я сразу накинулась на нервной почве на мандарины, а Олежка стал бренчать по клавишам пианино, проверяя на слух, чем отличается белая от чёрной. Валентина Ивановна смотрела на меня в упор, наверное, считала съеденные мной мандарины. В какой-то момент она не выдержала и убрала со стола наполовину пустую вазу, сказав, что от мандаринов бывает диатез и скоро у меня начнут вонять уши от гниения этого самого диатеза. Я покраснела, Олежка громко заржал. Катюня вытащила меня из-за стола, и мы засобирались домой. Праздник был безвозвратно испорчен, а мой одноклассник всё не унимался, ещё громче барабаня кулаками по клавишам. Подлетела я к нему в одном сапоге и со всей дури хлопнула крышкой пианины по его рукам. Все завизжали. Скандал был жуткий, Олежку отвели в травмпункт, а меня отодрали дома ремнём, но я не орала, считая себя отомщённой по всем пунктам. Через год мне купили пианину, а Олежка с тех пор обходил меня стороной – «прошла любовь, завяли помидоры».

Лариска

Когда мне было 12 лет, я получила травму на катке. Наша группа по фигурному катанию в весенние месяцы делила одну большую площадку в ледовом дворце АЗЛК «Москвич» с мальчишками, постигающими премудрости хоккейного спорта. На одной половине катались фигуристы, на другой хоккеисты, и граница между нами была очень условной. Скорости у обеих команд были бешеными, соперничество тоже.

Мальчишеская экипировка, укомплектованная защитными «ракушками», клюшками и шлемами, давала им явное преимущество, и мы со своими колготками и платьями из тонкого эластика пытались смотреть в оба, виртуозно уворачиваясь от летевших не в ту сторону шайб и поднятых клюшек. На одной из таких тренировок мне не повезло, я сильно разогналась и со всей дури налетела на хоккеиста Сашку, который тоже меня не видел.

Удар головой о бортик был такой силы, что я потеряла сознание и очнулась уже в раздевалке. На одной коленке зияла кровавая дыра, в глазах адскую пляску танцевали «звёздочки», вокруг меня суетились тренера и Сашкин отец, в тот день присутствовавший на тренировке. Он и доставил меня в ближайший от стадиона травмпункт на своём стареньком «Москвиче».

Коленку мне благополучно зашили, а вот гематома на голове и диагноз «сотрясение мозга» требовали длительного лечения в детской больнице, и спустя несколько дней меня отправили домой долечиваться и соблюдать постельный режим. В школу ходить было не надо, от домашних заданий меня освободили, целыми днями я валялась в кровати и ничего не делала.

Через какое-то время вдруг заметила, что с наступлением темноты я вижу всё как в тумане: объекты расплывались, и я никак не могла оценить расстояние между ними. Приехавший домой врач сказал, что, скорее всего, это «куриная слепота», возникшая на фоне черепно-мозговой травмы. Мне назначили витамины и посоветовали три месяца провести на свежем воздухе, есть много ягод, овощей и фруктов. Деревня, по мнению доктора, была лучшим для меня «санаторием», и моя мать начала собираться в Миленино, где у Бабшуры был свой деревенский дом и куда она уезжала на всё лето.

В солнечный субботний летний день мягкий «Икарус» с Щёлковского автовокзала по маршруту «Москва – Касимов» с полным народа салоном вёз нас почти пять часов по ухабистой дороге, создавая у меня ощущение дальнего путешествия. Я – ребёнок городской, совсем не понимала, чем буду заниматься целых три месяца в богом забытой деревне, где до ближайшего райцентра Спас-Клепики, что в Рязанской области, почти пятьдесят километров. Мать положила в мой чемодан цветные карандаши, коробку акварельных красок, альбом для рисования и «Сказки народов Мира», чтобы я не слонялась без дела, развивала свои художественные способности, а заодно и не забывала алфавит.

Вылезли мы из автобуса в маленьком городке со смешным названием Тума, пересели в раздолбанный местный ПАЗик и ещё час тряслись до районного цента Клепики, откуда до нашей деревни вообще уже ничего не ездило, кроме тракторов, грузовиков и случайных попуток, одна из которых нас с мамой и довезла до соседней деревни Норино. Оставшиеся три километра мы с чемоданом и рюкзаком, полным московских деликатесов, тащились пешком вдоль колхозных полей.

Бабшурин дом я узнала сразу. Он был бревенчатый, немного кривоватый, окружён высоким потемневшим деревянным забором, скрывавшим внутренний двор, и с яркими резными наличниками на окнах, выкрашенных Бабшурой голубой вонючей краской к новому летнему сезону. Перед окнами колосился цветник с «золотыми шарами» и бордовыми георгинами. Деревенские разномастные дома вытянулись неровной линией вдоль уводившей к коровнику пыльной дороги, по которой мальчишки катали палкой ржавое колесо от телеги. «Звенящую тишину» нарушали мычащие коровы и стрекочущие кузнечики в высокой траве, а коровьи лепёшки тусклыми минами, разбросанными во всех видимых глазу местах, дополняли этот сельский колорит.

Скрипучая калитка была не заперта, и мы вошли, поставив вещи на ступеньки крыльца под навесом. По двору гордо вышагивали белые куры и один яркий петух, бегали пушистые цыплята, из сарая пахло сеном и куриным навозом. В две одинаковых металлических банки из-под сельди-иваси было насыпано пшено и налита вода – птичья столовка.

Бабшуру мы нашли в довольно большом огороде, стоявшей на четвереньках среди картофельных кустов, одетую в телогрейку-безрукавку на цветастый халат и в неизменные галоши на шерстяной носок в жару.

Несколько ровненьких грядок с овощами и кучей хаотично посаженных яблочных и терновых деревьев, из плодов которых мать делала домашнее вино, создавали впечатление большого хозяйства. Вдоль забора Бабшура посадила малинник и смородиновые кусты – витамины для детского здоровья и счастья. Увидев нас, усталых и запыхавшихся с дороги, Бабшура бросила свои дела, обтёрла грязные руки о передник, громко и радостно заголосила, явно обрадовавшись нашему приезду, смачно расцеловала и сразу повела в избу, устраивать и кормить. Дом состоял из одной большой комнаты с русской печкой, маленькой кухоньки, скрытой за ситцевой занавеской, сенцов, где положено было снимать одежду и обувь, и ещё одной маленькой комнаты, где стояла колченогая кровать и старый сундук, набитый Бабшуриными «нарядами». Ещё у неё была прялка, и все мои шерстяные носки и варежки были связаны матерью из шерсти, которую Бабшура самолично пряла. В сенцах пахло керосином и сушёным зверобоем, из которого она делала «веники» и подвязывала к натянутой под потолком верёвке – «ото всех хворей». Туалет располагался во дворе рядом с сараем, а колодец с ледяной водой и привязанным к крутящемуся деревянному «рукаву» верёвкой цинковым ведром – рядом с дорогой. Воду, если не было дождей, Бабшура таскала из этого колодца и наливала в большую бочку, используя для полива огорода.

Почти всё Бабшура готовила в чугунках в печке, топившейся дровами. Каша «дружба», топлёное молоко, рассольник, щи, пироги и блины на дрожжевом тесте, молочная лапша и картошка в мундире обладали неимоверной сытностью и чудесными запахами. Магазин в деревне был маленьким, и покупались там только «серый» хлеб, развесное печенье, мука, постное масло, сахар, соль, керосин для лампы и спички. Сметану, творог и даже сливочное масло Бабшура делала сама. За парным коровьим молоком нужно было ходить за километр на ферму или покупать у соседки, державшей симпатичную Бурёнку.

Роль холодильника выполнял погреб, скрипучая дверца которого прошагивалась под половиком в большой комнате. В погребе было холодно и пахло землёй. В тусклом свете пыльной лампочки просматривались небольшие кадушки с огурцами, помидорами и квашеной капустой. Компоты, сало, сметана, масло хранились в стеклянных банках, чтобы не быть сожранными мышами. На полу был кучкой сложен картофель, накрытый холщовыми мешками. Хочешь холодненького компотика в жару? Лезь в погреб!

Мать в воскресенье засобиралась обратно в город на работу, взяв с меня обещание писать ей письма, конверты для которых были заранее куплены, и мы остались с Бабшурой вдвоём. Когда вечерело, она закрывала на окнах белые шторки на натянутой леске, запирала ворота, молилась с обязательным «Отче наш» и ложилась спать, чтобы с раннего утра приняться за обычную деревенскую работу: огород и «курей». Кроме птицы, из живности Бабшура больше ничего не держала, потому что с первыми холодами уезжала в Москву, но это «недоразумение» я потом быстро исправила. Мне выделили маленький диванчик, больше похожий на топчан, стоявший рядом с её кроватью, ведро в качестве ночного горшка, чтобы не выходить ночью во двор, и строго-настрого запретили бегать купаться на речку одной из-за какого-то там страшного «водоворота». Телевизором в доме и не пахло. Несколько дней я изучала огород, двор и живность, бегающую по этому самому двору. Поспала на одеяле под терновым деревом в огороде, поковыряла в носу, порисовала что-то в альбоме, повалялась с книжкой на печи, где у Бабшуры тоже было спальное место, послонялась в округе. Мне всё это быстро надоело, стало скучно, хотелось впечатлений, «скоростей» и Бабшура отвела меня к соседке Бабвере, на каникулы к которой каждый год приезжала из города её внучка Лариска, которая была старше меня всего на один год. Жизнь сразу повеселела и наладилась: большую часть времени мы проводили вдвоём. Деревню и окрестности Лариска знала отлично и таскала меня на всё посмотреть и со всеми познакомиться. «Ну, спелись!», говорила Бабшура и, перекрестив, отпускала меня с ней гулять, снабдив холодными сырниками в целлофановом пакете.

Занятий у нас с подружкой было дофига и больше. На Ларискиной веранде мы вырезали из картона кукол, рисовали им бумажные наряды, и примеряли, как на манекен, закрепляя на кукольных плечах квадратными зажимами. К концу лета обувная коробка была забита ими доверху. Писали «анкеты» с умными, как нам тогда казалось, вопросами и ответами. Делали из общих школьных тетрадей песенники, вклеивая туда вырезанные из открыток розочки и другие подходящие к песне картинки. Лазили к соседям через дырку в заборе обдирать вишнёвые деревья, пока они не увидели и не нажаловались, за что нас на целый день посадили «под замок» и изолировали друг от друга. А однажды Лариска принесла чекушу водки, найденную в закромах Бабверы, и мы смачно полили ею пшено, которое клевали куры с петухом. Через несколько минут на нашем дворе появилось «птичье кладбище», куры валялись на земле и дрыгали ногами, а петух выдавал жуткие предсмертные хрипы. Мы ржали, не понимая, какая расплата нас за это ждёт. Бабшура хворостиной исполосовала мою худосочную спортивную задницу и заставила просить прощения. Но что значит детское обещание «я больше никогда так не буду!», данное под «пытками»? – Ничего, фигня! Вскоре я взялась за «воскресшего» петуха Яшку и настолько его надрессировала, что вошла в образ известной на всю страну дрессировщицы животных Натальи Дуровой. Петух уже ластился ко мне, как кошка, запрыгивал на плечи, когда я садилась на корточки, и начинал меня «топтать», как курицу, готовую к воспроизведению потомства. Яшка сильно махал крыльями, прижимался своей грудью к моим лопаткам и клевал меня в шею. Поняла я, что он со мной делает, не сразу, пока не увидела Бабшура. Куры совсем перестали нестись, и судьба петуха была решена. Когда ему отрубили голову и отпустили, он ещё несколько секунд бегал по двору без неё. Зрелище меня настолько поразило и Яшку было так жалко, что я закатила истерику и наотрез отказалась есть сваренный из него Бабшурой куриный суп. Через несколько дней мне в утешение она принесла другого петуха, но курятник меня больше не интересовал, я чувствовала за собой вину и обиду на Бабшуру за столь страшную птичью кончину.

После неудачи с Яшкой я притащила с улицы полосатого котёнка Барсика. Он был ничейным худющим подростком с замашками опытного домушника. Таскал всё, что плохо лежит, на руки не давался и гонял бедных курей. Я насильно заворачивала его в кукольное одеяло, перевязанное лентой для волос, и укладывала спать в импровизированную кровать, сделанную из обувной коробки, которую притащила из магазина Лариска. Барсик спать как кукла категорически не хотел и орал дурниной на весь дом. Поняв, что коту от нас нужно только пропитание, мы отпустили его на волю, оставив тем не менее на довольствии в виде консервной банки с молоком около ворот дома.

Кошачьей матери из меня в тот раз не вышло, и я захотела кроликов, за которыми побожилась Бабшуре смотреть и ухаживать. Пять разноцветных маленьких крольчат, принесённых от деда Василия из дома напротив, поселились на нашей печке, где мы с Лариской соорудили им гнездо, пока строился их уличный загон. Днём я перетаскивала их во двор и кормила листьями одуванчиков и корнеплодами, добытыми на Бабшурином огороде. Срали кролики везде. Их маленькие чёрные какахи-шарики были похожи на плоды черноплодной рябины, и мне приходилось их убирать по несколько раз в день. Дрессировке кролики не поддавались, зато их можно было безбоязненно гладить и «укладывать спать». Когда они немного подросли, то подхватили какую-то инфекцию, обдристали весь жилой и нежилой фонд и по очереди сдохли. На козу Бабшура уже не согласилась, и я начала ходить на местную ферму, чтобы посмотреть на коров, коз и гусей – моя любовь к живности сдавать свои позиции не собиралась. Откуда же мне было знать, что с гусями надо вести себя крайне осторожно? Незнание закона не освобождает от ответственности, и моя худосочная жопа, пощипанная вожаком гусиной стаи, опять превратилась в один большой синяк. Бабшура несколько дней прикладывала к моей пострадавшей заднице на ночь какие-то примочки и грозилась отправить меня к матери домой.

А потом приехал в гости на большом красивом мотоцикле мой двоюродный брат Серёга – старший сын Катюниной сестры Лидии. Он привёз гостинцы, старенький чёрно-белый телевизор и клятвенно пообещал научить меня ездить на его велосипеде с мужской рамой, плавать и свозить нас с Лариской в Клепиковский клуб на танцы…

Ему было уже 25, он закончил Рязанское военное училище Связи и собирался жениться на Верке, девушке из Рязани, где он с ней и познакомился. Высоким спортивным красивым брюнетом в офицерской форме я страшно гордилась и бегала за ним, как собачка на поводке: куда он, туда и я.

Велосипед, на который приходилось залезать с лавочки возле дома, я освоила за день. А вот чтобы научить меня плавать, брат взял у деревенского приятеля надувную лодку и мы потащились на реку. Воды я боялась страшно, особенно когда не видно дна и вода непрозрачная. Я барахталась у кромки берега с надувным кругом на животе и делала вид, что плыву сама. Серёга поклялся, что я буду сидеть в лодке и только смотреть, как плавает он, запоминать движения и уже потом пробовать. Заплыли мы почти на середину реки, он бросил на дно грузы, привязанные к верёвке, сложил аккуратно вёсла в лодку и молниеносно сделал то, чего я совсем не ожидала: спихнул меня в воду. От страха я начала интуитивно барахтать руками и ногами, создавая только брызги вокруг себя, пытаясь ухватиться за лодку и орать «Помогите!». Серёга орал в ответ: «Хочешь жить – плыви к берегу!» и отталкивал мои руки от лодки. Прилично нахлебавшись воды и устав, я начала плыть по-собачьи, но какая-то неведомая сила утаскивала меня вниз, и я начала тонуть. Брат понял, что я попала в водоворот, нырнул за мной и втащил в лодку. Мокрая, задыхающаяся и трясущаяся от мысли, что была почти на волосок от смерти, я всхлипывала и обвиняла его в покушении на убийство. Испугавшись повторной экзекуции, громко зарыдала и запросилась домой. Больше на речку с ним не ходила и учиться плавать отказалась: страх утопления в тёмной и глубокой воде застрял в моей голове на всю жизнь, и это искусство я так и не постигла.

Бабшуре мы ничего не сказали, я очень не хотела возвращаться в Москву, но на Серёгу надулась и пообещала себе его проучить. Мы нашли с Лариской голубую масляную краску, которой Бабшура красила ставни, и от всей души нахерачили на красном бензобаке Серёгиного мотоцикла обидное слово «Козёл», не подумав, что он сразу догадается, чья это краска и кто автор. Очередной скандал не заставил себя долго ждать, взаимные обвинения сыпались, как из рога изобилия, и Бабшура опять взялась за ремень. Мы убежали прятаться с Лариской в лес, чтобы наши зады и психика опять не пострадали, выпустили пар, нажрались ягод и только вечером притащились домой, испугавшись наступающей темноты.

На следующий день мне вручили тряпку, пропитанную какой-то зловонной жидкостью, и заставили оттирать «козла», Серёга же целый день прилаживал телевизионную антенну на крыше дома и смотрел на меня волком, в общем, мы помирились…

А потом приехал его родной и мой двоюродный брат Мишка – младший сын тёти Лиды, худой и активный молодой человек, говорящий сто слов в минуту. Они вдвоём с Серёгой целыми днями рыбачили на речке, а вечером уезжали на мотоцикле вести культурную жизнь, возвращаясь домой только под утро. Из выловленных пескарей, плотвы и окуньков Бабшура варила нам рыбные супы с рисом или перловкой в чугунке, а если попадалась крупная рыбка, то жарила её с луком и картошкой.

Я же вдарилась в ягодное собирательство. После завтрака мы с Лариской и Бабшурой обмазывали себя с ног до головы одеколоном «Гвоздика» от комаров, надевали резиновые сапоги, брали болотные палки-выручалки, корзины, трёхлитровую банку с пластмассовой крышкой, варили яйца, резали хлеб с салом и чесноком, доставали малосольные огурчики с помидорчиками из погреба, наливали морс в бутылку и уходили в глухой лес за несколько километров от дома собирать чернику и землянику. Возвращались ближе к вечеру уставшие, но довольные. Столько ягод я больше никогда в своей жизни не видела, разве что на колхозном рынке. Перетёртые с сахаром, с молоком, со сливками, в компоте, варенье, каше, пироге… Ягоды уже лезли из ушей, но остановиться их жрать не было сил. Постепенно ко мне возвращалось чёткое зрение в вечернее время и предметы в моих глазах больше уже не расплывались.

Вскоре обнаружилось, что вольногулящий кот Барсик наградил нас с Лариской лишаём за чрезмерное тисканье. Круглые розоватые шелушащиеся пятна покрыли наши руки, шею, грудь…Сильно зудели и чесались. Нас обмазали зелёнкой, и мечта о танцах в Клепиковском клубе опять накрылась.

Лето подходило к концу, к середине августа мы с Лариской загорели, отъелись и приняли вид холёных тюленей. Возвращать меня в Москву поручили Мишке, на автобусе. За три дня до отъезда в Клепиковский клуб привезли фильм «Индиана Джонс», афишами которого увесили и заколоченный Миленинский клуб. Это был наш последний шанс оторваться, поглазеть на сельскую молодёжь, и мы упросили Серёгу взять нас с собой вместо Мишки, уже сто раз ездившего в Клепики.

Плиссированная юбка в полоску, белая летняя блузка с громадным воланом на груди и сарафан на тоненьких бретельках, завязанных бантом на Ларискиных плечах, – сшитые моей матерью шедевры, которые должны были выдать в нас городских и модных чик.

Подъехали мы к клубу на гремящем мотоцикле, как артисты первого эшелона – на лимузине к красной дорожке. С гордо поднятыми носами мы осмотрели присутствовавших, и Серёга купил нам билеты на киносеанс. Местные мальчишки рассматривали нас с явным интересом, а девчонки наоборот, как на понаехавших, и мы с Лариской поняли, что если бы не Серёга, то нас бы точно побили; такого высокого мы были о себе мнения. Фильм оказался очень интересным и зрелищным, но за моей спиной сидел какой-то мальчишка и громко щёлкал семечками, плевал шелуху на пол и отпускал сальные шуточки к фильму, по его мнению, остроумные. Я аж зачесалась опять вся, так он меня раздражал. Сначала мы на него шикали, просив не мешать смотреть нам кино, а ещё через несколько минут я не выдержала такого откровенного нахальства, развернулась и выбила газетный кулёк из его рук. Семечки рассыпались по полу, мальчишка матюгнулся и схватил меня за волосы, началась потасовка, и я оцарапала ногтями ему руку, которой он меня и держал. Серёга нас разнимал, Лариска визжала, а я, красная и растрёпанная, пыталась добраться до его лица. Потом в клубе включили свет и нас всех вывели на улицу остывать и разбираться. Культурная программа превратилась в некрасивые деревенские разборки – достойное завершение летних каникул, да.

Бабшура уже спала и нашего внешнего вида, слава богу, не оценила. Я спрятала порванную блузку в чемодан, умыла лицо и, разочарованная поездкой, легла спать. В ту ночь мне снился обезглавленный Яшка, мёртвые кролики, нападение гусей и глубокая тёмная река, где я тонула. Проснулась утром в слезах и поняла, что соскучилась по городской жизни и хочу уже домой, к маме, в Москву…

Мы обменялись с Лариской адресами, клятвенно пообещав друг другу писать письма, и через два дня уехали с Мишкой домой. Это было первое и единственное моё лето в деревне и последнее лето в жизни Бабшуры.

Петька

Мою вторую школу построили в 1980 году, к Московской олимпиаде, и являлась она современным по тем временам зданием, напоминающим американский Пентагон, с дыркой в виде школьного двора внутри. Просторные рекреации с мозаичным линолеумом коричнево-бежевой гаммы на полу, зеленоватого цвета краска на стенах, громадные окна в классах, вместительная столовая и туалеты с сушилками для рук на стене вызывали чувство избранности, ибо таких школ ещё было мало. Диапроекторы и опускающиеся белые шторки, закрывающие доску во время просмотра учебного диафильма, тоже были в новеньких классах. А доска тёмно-серого цвета вообще напоминала иконостас Бабшуры: две доски по бокам, крепящиеся как двери, на петлях, позволяли расширять пространство для написания больших текстов или многоярусных формул и складывались вовнутрь, если основную часть доски нужно было скрыть. Закрывали её обычно перед контрольными или сочинениями, где заранее были написаны задания или темы, чтобы не терять драгоценные минуты на их выполнение. Портреты на стенах явно намекали о том, чему полагалось учиться: Софья Ковалевская в классе математики, Лев Толстой, Достоевский, Пушкин и т. д. в кабинетах литературы, Менделеев в классе химии, Эйнштейн у физички, чтобы сразу было понятно, куда ты зашёл. На первом этаже располагались аудитории по домоводству для девочек и что-то типа столярки для мальчиков. Девки приносили на урок домоводства продукты по списку и готовили коллективно какой-нибудь салат или бутерброды и приглашали мальчиков все эти шедевры кулинарного искусства сожрать.

Школу я вспоминаю с теплотой, несмотря на то, что ходила туда иногда как на каторгу. Особенно меня бесили политинформация, комсомольские собрания и алгебра с химией. Я ни разу не технарь, а гуманитарий, но в то время учителям было по барабану, в какую сторону тебя шатает, и учили всех насмерть.

Благодаря той советской муштре я хоть что-то отложила в своей спортивной голове: советская система среднего образования была хорошей, и многие поступали в ВУЗы без всяких там репетиторов и блатов, просто учили на совесть. Двоечников тоже было много, но их тянули за уши как могли, оставляя на дополнительные занятия или прикрепляя к отличникам, которые должны были с ними заниматься. Тогда вообще было обыденным делом учить уроки у кого-нибудь из одноклассников дома: одна голова хорошо, а две – целый академгородок. Учительский состав у нас был сильный, чувство страха боролось с уважением, и даже элементарное списывание на подоконнике в туалете или в каком другом укромном школьном уголке говорило только об одном: математичка Ниночка даст пизды за невыполнение домашнего задания, а русичка Зинаида Константиновна вообще заставит переписывать упражнения из учебника до тех пор, пока рука не отсохнет и ты не будешь знать, что «жи-ши пиши с буквой и» как Бабшурин «Отченаш». Уроки, конечно, безбожно прогуливались, особенно перед важными контрольными, где тебе светила однозначная двойка и ты не успевала к ним подготовиться. «Заболевали» мы обычно накануне, ага. Я лично знала один чудодейственный рецепт, передаваемый из уст в уста по большому секрету и дружбе. Надо было всего лишь сожрать кусок сахара, смачно сдобренный йодовым раствором, чтобы прям текло… и постоять голыми ногами в холодной воде минут пять. Один раз я даже в лужу осеннюю залезла на улице, прямо в обуви, потому что мать была дома и палево случилось бы однозначное. Вот после таких драконовских процедур температура и дикое першение в горле, вызывающее кашель, были обеспечены и ты оставалась дома, изображая умирающего от мучений дитя. Другой способ был тоже не единожды опробован: натереть ртутный градусник – а других тогда не было – шерстяным носком до критической отметки или вообще опустить его в стакан с горячей водой, но здесь были, конечно же, риски, что тебя поцелуют в лоб и отправят в школу, поэтому сахар с йодом однозначно лидировал в списке школьных лайфхаков.

Контрольную тебя в итоге всё равно заставляли писать, но опыт других, более здоровых и умных одноклассников сразу же передавался и ты уже знала, какие задачи будут, какие ответы, а это почти гарантировало успех и хорошие отметки в дневнике. Идея, круговая порука и просто везение могли сделать из тебя хорошиста.

Но однажды контрольная вообще была сорвана. В этот памятный день мы, как обычно, выстроились в линеечку друг за другом перед закрытой дверью кабинета математики. Математичка Ниночка опаздывала, народ бил копытом… Опоздав на несколько минут и извинившись перед классом, она начала торопливо открывать дверь, ковыряясь ключом в дверном замке. Время шло, и на контрольную его оставалось всё меньше, по ряду зашушукались, а Ниночка всё никак не могла открыть дверь и явно не понимала, в чём дело. Прибежавший на подмогу трудовик выломал с мясом замок, огласив Ниночке профессиональный вердикт: кто-то напихал туда пластилин. Контрольная была перенесена на другой день, а нас завели в класс для выяснения обстоятельств варварского обращения со школьным имуществом. Колоться и выдавать вредителя никто не хотел, но Ниночка пригрозила поставить всем двойки в четверти и, не выдержав угроз, с места встал Пётр – длиннющий и худой ботаник. Тихо проблеяв, что это троечник Женька затолкал пластилин в замок, Пётр покрылся испариной и, наверное, понял, что ни в одну школьную группировку бухать портвейн его уже не возьмут, но он самозабвенно хотел в МГУ на мехмат и пятёрка ему была просто необходима. Узнав, кто наробингудил, нас распустили по домам. Петьке потом наши мальчишки наваляли звиздюлей за школой в кустах, а Женьке вкатили неуд по поведению и обязали его родителей сдать деньги на новый замок. На мехмат МГУ им. Ломоносова Петька всё-таки поступил – единственный из класса, но в компании его больше не приглашали. Кому что…

Фаина

Однажды, когда я была старшеклассницей и считала себя уже взрослой девочкой, моя подружка Юлька стащила у своей матери тонкие фирменные сигареты «More» в длинной красной пачке и научила меня курить.

Это занятие мне так понравилось, что я быстро втянулась в процесс и в тусовках представляла себя эдакой мадам Раневской, сидящей за туалетным столиком в театральной гримёрке, манерно выпускающей изо рта тоненькие колечки сизого дыма и отпускающей едкие сценические реплики в воображаемый зрительный зал. И хотя Фаина Георгиевна всю свою жизнь курила пролетарский «Беломор», считаясь дамой не очень молодой, совсем не красивой и даже скандальной, в моём воображении она ассоциировалась именно с женским шармом и интеллигентностью, которые могли разглядеть в ней лишь натуры тонкие и понимающие.

В один из вечеров, когда спать ещё не хотелось, а выходить на улицу уже было поздно, я услышала раскатистый материнский храп за стеной и сильно расстроилась. Теперь мне не уснуть первой, придётся затыкать уши ватными шариками и накрываться одеялом с головой.

Недолго думая, уверенно достала заныканную сигарету, приоткрыла окно, выходящее на лоджию, села на подоконник и чиркнула спичкой, готовясь «снять напряжение», представляя себя актрисой, играющей в сцене «Муля, не нервируй меня», имея в виду собственную мать.

Выкурив уже почти половину, я вдруг неожиданно увидела прямо перед собой женский силуэт в белом развевающемся балахоне, зашипевший на меня адским голосом: «Ну что, деточка, куришь? Стащила-таки Беломор! Дай сюда быстро!». Призрак Раневской пытался в темноте выдернуть остаток ещё не потушенной сигареты, а я от жуткого страха обожгла себе пальцы и сильно подавилась дымом, громыхая кашлем на весь наш этаж.

Моя мать просто забыла закрыть на ночь дверь на лоджию. Сигаретный дым проник в её комнату, она проснулась и застукала меня за курением. Случайно оставленный её гостем «Беломор» мать забросила на антресоль, а белый балахон оказался обычной ночной рубашкой, которую в темноте я приняла за призрака.

Надо сказать, что не курила я потом очень долго, а привидений боюсь и по сей день, особенно если день летний.

Маринка

Детский театр на льду (с 1984 года – «АЛЕКО») был создан в Москве в конце семидесятых во главе с Нинелью Михайловной Самсоновой – бывшей солисткой знаменитого Государственного ансамбля народного танца имени Игоря Моисеева. Но это я сейчас знаю, кто такой Игорь Моисеев и насколько знаменит созданный им коллектив, а тогда я просто увидела маленького роста аккуратненькую женщину с огромными голубыми глазами и копной пшеничного цвета волос, с осанкой королевы. Это дело было моим на все сто процентов, я хотела жить в этом театре до конца своих дней и ничем, кроме как участвовать в спектаклях, больше не заниматься. Торкнуло тогда меня капитально. Театр был создан на базе знаменитого и богатого в те времена завода АЗЛК, который выпускал автомобили марки «Москвич» и базировался на ледовой арене одноимённого стадиона в районе метро «Текстильщики». Детей в театр набирали в несколько групп – по возрасту и навыкам фигурного катания. Я попала сразу в старшую группу и очень этим гордилась. В ледовом комплексе нам выделили целое фойе на цокольном этаже для репетиций, а на первом располагались раздевалки и хореографический зал. Попала я в этот театр прямиком из ЦСКА, где профессионально каталась с семи до десяти лет и даже однажды разминалась с Еленой Водорезовой – первой советской фигуристкой, занимавшей призовые места на чемпионатах мира и Европы, тренировавшейся у самого «страшного» тренера всех времён и народов Станислава Жука. Там-то я и услышала о первом театре на льду, куда моя тренерша и посоветовала уйти по причине моих многочисленных травм. Фигурное катание стремительно молодело, здоровье должно было быть лошадиным, нагрузки на растущий организм были космическими – и я сдалась, выбрав красоту и здоровье.

Нинель Михайловна обычно ставила номера к датам, широко отмечавшимся в Советском Союзе: 1 мая, 9 мая, 7 ноября, 8 марта, 23 февраля, а в новогодние праздники, конечно, катались традиционные новогодние ёлки.

В начале восьмидесятых случилась у нас первая гастроль в курортный город Сочи. Ледовое шоу в ста метрах от городского пляжа на берегу Чёрного моря казалось экзотической сказкой. То чувство восторга, которое я тогда испытала, забыть невозможно. Тут и первый в жизни полёт на самолёте, первая гостиница, первое в жизни море с пальмами и вообще отрыв от родительского контроля на целую неделю.

Накануне поездки я не спала вообще, представляя, как это будет. Мать мне купила новенький, на молнии, матерчатый чемодан в клеточку и дала с собой десять рублей «на мороженое».

По прибытию в Сочи нашу труппу поселили в местную гостиницу «Ленинград» с длиннющими коридорами, застеленными красными ковровыми дорожками с традиционным цветочным орнаментом по бокам, и номерами, расположенными по обеим сторонам коридора. В каждом номере по два человека, как у взрослых. До концертного зала «Фестивальный», где театру предстояло выступать, нас возил новенький автобус «Икарус» с мягкими креслами и шторками на окнах и с крутым названием на борту – «Интурист». В «Фестивальном» нам выделили несколько настоящих гримёрок с туалетными столиками, костюмерную и маленький репетиционный зал, наподобие хореографического, где мы репетировали в несколько смен.

Залитая льдом арена в Сочи оказалась настолько маленькой, что Нинель Михайловне в экстренном порядке пришлось корректировать заявленные в программе номера, даже несмотря на то, что в Москве мы уже тренировались кататься в ограниченном пространстве и понимали, что нас ожидают совершенно другие условия. Мы тыркались на новой для нас площадке, как котята в кошкину сиську. Все были на нервяке, Нинель в итоге сорвала голос и уже хрипела, а не кричала. В результате изнуряющих репетиций всё наконец-то пришло в соответствие и мы дали-таки первый спектакль, сорвав громкие овации зрителей. Но не обошлось и без происшествий, куда же без них.

Последний день гастролей выдался суперсолнечным, пахнущим цветущей магнолией и акацией, суетливым и насыщенным, как это обычно и бывает в поездках. Мы уже собирали чемоданы, бегали в сувенирный магазинчик отеля за подарками родителям с самого утра и тратили по пятнадцать копеек за минуту разговора с Москвой в местной телефонной кабинке. Матери я купила духи «Белая акация», потратив почти всё из выданных мне на поездку денег. В этот день мы катали последний спектакль и, как обычно, толпились за кулисами в еле освещённом длинном коридорчике, уже загримированные и одетые в костюмы, слушая, как зал наполняется зрительским гулом.

Разминаться перед началом спектакля было делом естественным, и многие из нас приседали, пробуя силу шнуровки на фигурных ботинках, делали наклоны в разные стороны или крутили невидимый хулахуп. Я разминалась рядом с Маринкой – солисткой одного из номеров – и даже не поняла сначала, почему она громко закричала и меня начали от неё отпихивать. Оказывается, в тот момент, когда я едва согнула правую ногу в колене и потянула её назад, Маринка наклонилась, чтобы запихнуть болтающийся бантик шнурков в ботинок и со всей дури напоролась на лезвие моего конька. Из-под ладоней, закрывавших её лицо, текла кровь, у меня потемнело в глазах… Очень быстро приехала скорая помощь и Маринку повезли в больницу, а номер мы кое-как откатали уже без неё в самом конце программы.

Вечером перед отлётом мы встретили её в гостиничном номере с заклеенным пластырем правым глазом и узнали, что у неё сильно рассечены бровь, веко и что она чудом не лишилась глаза. В больнице ей наложили швы и позвонили родителям. Не знаю, о чём тогда думала Маринка, а я представляла какой шок испытает её мама, встречая свою дочь в московском аэропорту…

Весь вечер после финального представления мы маялись дурью, набившись в Маринкин номер и играя в бутылочку из-под советского шампанского, купленного непонятно где и как мальчишками старшей группы. Конечно, они это шампанское и распили, явившись к девчонкам уже навеселе…

Перед наметившейся вечеринкой по поводу сохранившегося Маринкиного глаза в девять вечера тренеры нас проконтролировали, убедились, что все на своих местах, пожелали спокойной ночи и поднялись к себе на этаж заниматься своими взрослыми делами.

Жили мы почти все, кроме тренерского состава, на третьем этаже гостиницы, и прямо под нашими балконами находилась огромная клумба, густо утыканная весенними тюльпанами и нарциссами. Мальчишки предложили нарвать этих цветов, чтобы мы могли замотать их в вымоченную водой газету, завернуть в целлофановый пакет, положить в чемодан и привезти в Москву эдаким сюрпризом. Сделать это естественным способом, спустившись на первый этаж по лестнице, выйдя на улицу, надрав тюльпанов и вернувшись с ними назад, незаметно пройдя мимо дежурных тётенек на стойке регистрации, было практически невозможным мероприятием, и кто-то из мальчишек предложил смелый план: связать простыни, спуститься по ним вниз к клумбе, надрать цветов и таким же способом вернуться назад. Девки испуганно замотали головами, а мальчики бросились собирать и связывать простыни узлами, закрепляя конец самодельного «каната с муссингами» на балконной перекладине. Вниз полез Сашка – самый смелый и по ходу пьяненький из всех. Остальные должны были стоять на подстраховке, держа изо всех сил верхний конец простыни, прикреплённый к балкону. В общем, Сашка полез… Как он рвал внизу цветы мы почти не видели, темнота и кроны деревьев всё скрывали, но через некоторое время мы услышали милицейский свисток и поняли, что наш храбрец спалился. С балкона нас моментально сдуло ветром, мы даже не успели отвязать явную улику в виде белых простыней и стремительно разбежались по своим номерам.

Сашку с сорванной наспех охапкой цветов милиционер приволок в фойе гостиницы и вызвал старшего тренера. Марина Андреевна долго заполняла какие-то бумажки, слушала вместе с Сашкой внушения представителя правоохранительных органов, курила одну сигарету за другой и платила штраф, уверяя всех, что мальчик он хороший и что с ним разберутся на собрании коллектива, взяв на поруки, и что всё это в последний раз. Сорванные цветы водрузили в вазу на стойке регистраторши, забрали из номера искалеченные подвигом простыни и разошлись спать.

Следующим утром по дороге в аэропорт нас завезли на какой-то городской рынок, и мы на оставшиеся деньги накупили у обрадовавшихся бабулек свежесрезанных нарциссов и тюльпанов. Запах в салоне самолёта стоял сумасшедший, взволнованные предстоящей встречей с родителями, мы летели домой. Выходя по лестнице трапа из самолёта и глотая прохладный московский воздух, я гордо несла в руках букет из ярко-жёлтых нарциссов, напоминавших мне кучу маленьких солнечных шариков на тоненьких зелёных ниточках-стебельках, готовых сорваться в небо, если случайно отпустишь их из рук…

Светка

В далёком 1985 году я работала в Московском цирке на Проспекте Вернадского, который имел ледовую арену – гордость советского цирка.

Под основной ареной этого цирка находилось громадное подвальное помещение, где были размещены техническое оборудование и ещё три арены: плавательный бассейн, ледовый каток и манеж с песком для работы с животными, например с лошадьми. В шахту вела довольно узкая лестница, которой пользовались артисты и технический персонал. Поднималась из шахты только одна из арен с помощью сложного подъёмного механизма – домкрата – на высоту основного манежа. Кастинг в коллектив ледового номера был жесточайший и далеко не по количеству побед и медалей, а по росту, комплекции и весу. Костюмы для удобства шились по одному лекалу, и только головные уборы по индивидуальному, так как вес «хрустальной люстры» на голове весил почти три кило. Попробуйте представить, что девять барышень вытворяют кордебалетные «па» на коньках в длинных костюмах с пайетками и прочей мишурой и громадной люстрой на голове на манеже всего в тринадцать метров. Цирковые ледовые шоу в те времена считались экзотикой, и народ валил на представление почти два года существования спектакля.

Четверых артисток взяли из детского театра на льду, меня в том числе с моей подружкой Светкой. Счастью нашему не было предела: помимо нехилой по тем временам зарплаты мы ещё имели возможность покупать импортные шмотки и косметику, привозимые артистами из заграничных гастролей на продажу прямо в цирк. Всё это богатство вываливалось в центр тренировочного манежа, и начиналась «драка» за итальянские сапоги, колготки с люрексом и косметические наборы «pupa». Ходили мы тогда, конечно, как иностранки, так нам казалось, на зависть самой лютой московской фарце. В выходные дни мы все с самого утра пропадали в цирке, даже если не было репетиций, потому что жизнь там всегда кипела. Пили сухое вино, заедали вечным салатом «оливье» из местного буфета и бегали курить в женский туалет, в котором даже зимой никогда не закрывалось окно. Бухали, курили и трахались по гримёркам в цирке почти все, не говоря уже об интригах и сплетнях, поэтому скандалы случались в сборной труппе частенько. Решали все социальные проблемы в коллективе всегда кулуарно, без привлечения общественности и всяких там партийных, комсомольских и других организаций, а иначе – «волчий билет» и гудбай, цирковая карьера. Да, цирковые уводили из семей жён и мужей, причём жили и работали все в одном месте годами! Страсти в цирке кипели нешуточные, как в коммуналке: на первом этаже пукнешь, на втором скажут «не кашляй» – ничего не утаишь!

Самым трепетным в нашей гримёрке делом было накладывание грима перед выступлением с ежедневным приклеиванием на канцелярский клей громадных ресниц, самолично сделанных из конского хвоста местного вороного красавца коня по кличке Граф. Раз в месяц мы с девчонками подкупали коньяком смотрителя в цирковой конюшне и он состригал нам втихаря кончик Графского хвоста, который мы дербанили уже на всех. В театральном магазине, который должен был обеспечивать артистов всем необходимым, ни хрена не было, а ленинградской тушью с плевком в коробочку ничего толком не намажешь. С ресницами из хвоста объём получался шикарным и наши глаза-блюдца зияли чёрными дырами и видны были даже галёрке. Иногда в полном гриме я ездила домой, на метро, чтобы все восхищались и завидовали, артистка же!

Появлялись мы на манеже феерично. Сначала на коньках при полном параде спускались по той узкой лестнице в подвал, залезали на ледовый манеж, принимали соответствующие сценарию позы и в кромешной темноте манеж поднимался наверх. В это время под куполом цирка выступала воздушная гимнастка на кольце и все софиты были направлены на неё, отвлекая зрителей от процесса смены манежей. Потом врубался полный свет, менялась музыка и мы начинали кататься. Зрители ахали от неожиданности и начинали восторженно аплодировать.

Но однажды заклинило подъёмный механизм… Мы в полной темноте уже на четверть поднялись наверх и вдруг резко остановились. Понимаем, что что-то пошло не так: сверху дёргается гимнастка, которая должна уже закончить свой номер, но свет не включают, запуская музыку уже по второму кругу. Мы начали подмерзать, пытаясь сообразить, что может быть дальше, инструкций-то никаких на этот случай не было! Вдруг снизу слышим отборный мат: «Прыгайте, блять, вниз, эта хуйня сломалась! В руки ко мне прыгайте, по очереди!» – орал из темноты шахты техник. Как прыгать в коньках на кафельную плитку, мы не понимали, да ещё и в полной темноте – а освещение, видимо, специально не включали, чтобы не пугать зрителей. Валились мы вниз как мешки с картошкой из грузовика. Кто-то догадался снять коньки, кто-то «люстру» с головы, я же сняла с себя всё и даже колготки в сеточку – самое ценное. Я и Светка отделались испугом и на радостях тем же вечером напились вдвоём шампанского в знаменитом кафе «Космос», что располагалось на улице Горького, где у меня успешно скоммуниздили серебряную брошку «фигурный конёк» и пять рублей. Представление тогда всё равно пришлось остановить, в зрительном зале включили свет, и все увидели то, что должно было остаться тайной.

Со Светкой мы долго катались в детском театре на льду, но особо не дружили. Она была старше меня на целый год и тусовалась с другой компанией. Светке все завидовали, у неё была шикарная фигура с идеальной грудью, тонкой талией и перламутровая помада. Несмотря на орлиный нос и кривоватые ноги, мы считали её эталоном красоты и стыдливо прятали свои прыщики вместо груди во время переодевания. Светка знала, что она красавица, и нарочно демонстрировала своё идеальное тело в душевой, ничуть не стесняясь своей наготы. Но вот на поприще спортивном она явно проигрывала: слуха у неё практически не было, с координацией движений тоже имелась проблема, но её не выгоняли, потому что она была «украшением», и всегда ставили в первый ряд. Вот с ней мы и оказались в первом составе ледового шоу в цирке, а давнее знакомство и проживание в одном московском районе нас очень сплотило: мы заняли соседние гримёрные столики, прикрывали друг друга перед родителями и занимали друг другу очередь в цирковом буфете. Светка пользовалась у крутых мальчиков бешеной популярностью, она и меня пыталась зазвать в свою модную по тем временам тусовку, но я очень боялась интимного вопроса и в Светкину компанию так и не влилась.

Номер в шоу для нашей программы придумывала и ставила Нинель Михайловна, она же и определила Светку в связку со мной в самый первый ряд, чтобы та краем глаза смотрела на меня и не сбивалась с темпа. По задумке Нинели Михайловны все движения должны были быть у нас параллельными, будь то вращение или целый гран-батман – поднятие ноги на уровень глаз. Расчёт был практически ювелирным, и концентрация внимания требовалась снайперская. На репетициях всё проходило нормально, и даже генеральный прогон в костюмах ни у кого не вызывал никаких сомнений. Но в первое вечернее представление у нас случился нервный мандраж: объявили о приезде какой-то иностранной делегации, которую, конечно же, посадили в первые зрительские ряды, и ответственность навалилась на нашу психику одной большой гранитной плитой.

Представление началось. Мы залезли на манеж в темноте, успешно поднялись наверх, но с включением ярких софитов, светящих прямо в глаза, и слишком громкой музыки под гул аплодисментов мы почему-то вдруг растерялись, и начался настоящий хаос: кто в лес, кто по дрова. Из-за отсутствия синхронности мы начали наталкиваться на маленьком пространстве манежа друг на друга, цеплять коньками костюмы из тюля, за громоздкие «люстры» на головах и падать, как специально запущенная одним лишь прикосновением дорожка домино. Эти несколько секунд позора показались мне вечностью. Я зацепилась коньком за Светкино платье, которое она пыталась от моего конька отодрать. В зрительном зале начался хохот, мы тоже начали ржать, а испуганная Нинель Михайловна из-за кулисных портьер пыталась на нас шипеть, а потом уже и в полный голос орать «Отползайте!». Ползти в сторону спасительных кулис по холодному и мокрому льду было стыдно, и мы со Светкой продолжили нашу возню, пытаясь обрести свободу от цепкого костюмного материала. В какой-то момент я поняла, что на манеже остались только мы с ней, так как остальные участницы этого ледового побоища благополучно эвакуировались за кулисы, и я решительно дёрнула со всей силы свой конёк. Светка ойкнула, схватилась руками за живот, и я увидела, как её тюль начинает краснеть. Рана была глубокой, и кровища текла уже по её рукам, оставляя на блестящем от софитов льду свои яркие рубиновые капли. К нам подбежали два униформиста, помогли отцепиться, и Светку унесли на руках в медпункт.

Через неделю она мне продемонстрировала кривой страшный шрам со следами зубчиков от конька и ещё долго сокрушалась, что в бикини ей теперь не форсить. В ледовое шоу она больше не вернулась, а удачно вышла замуж за футболиста, переехала в другой московский район и родила дочь. Через два года наша цирковая программа закончилась и судьба нас разбросала по разным местам. Жизнь продолжалась…

Катька

Соседей своих по московской квартире я любила, потому что твои соседи – это ближайшие родственники, как утверждают граждане, родившиеся в коммуналках времён СССР. Ссориться с ними категорически запрещалось, ибо в самый неподходящий момент тебе понадобятся соль, сахар, яйца, стулья или кто-то не дай бог заболеет, а у тебя случилась паника и ты напрочь забыла, куда надо звонить.

Катька со своей семьёй, матерью и бабушкой, переехала из престижного тихого московского центра в наш дом, построенный в спальном столичном районе, когда мне было четырнадцать лет. Их большая трёхкомнатная квартира заполнилась старинной антикварной мебелью, и Катькина мать до блеска в глазах сразу же отмыла общий межквартирный коридор, заявив всем соседям, что она жила в доме образцового содержания и отказываться от заслуженной годами привилегии не собиралась. На коридорную стену был прилеплен график, где каждой квартире отводился определённый день на «мытьё полов». Все соседи закатывали глаза, но перечить «генеральше» в открытую стеснялись: чистый этаж образцового содержания в условиях общего мусоропровода, кишащего неубиваемыми муравьями и тараканами, давал надежду на светлое будущее.

Мы так друг другу обрадовались, что в первый же вечер она осталась ночевать у меня. Мы были ровесницами, обе имели пианины и носили короткие модные стрижки под названием «гарсон».

Бесконечный обмен шмотками, признания в симпатиях одному мужскому типажу и общие явки-пароли злачных московских кафешек сблизили нас настолько, что мы считали себя почти сёстрами и могли доверить самые сокровенные тайны друг другу, невзирая на разницу в воспитании и интересах на дальнейшую взрослую жизнь.

Катька постоянно тусовалась у меня, так как её еврейская бабушка Мария Абрамовна постоянно меня шпыняла за недостойный внешний вид и категорически отказывалась пускать в их квартиру без аккуратно уложенной причёски и в домашних шароварах. Дресс-код был убийственным, особенно по утрам. Мария Абрамовна всегда открывала дверь в идеальном прикиде, почти как Королева Елизавета: маникюр, уложенные волосы, реснички под тушью, фасонистое платье и туфли на удобном каблучке, только сумочки не хватало и перчаток, чтобы не дай бог бактерии не подцепить от рукопожатия «придворной челяди». Я ей втихаря восхищалась, сравнивая со своей лапотной Бабшурой, у которой передник порой был грязнее половой тряпки, постоянно сушившейся на входном коврике подружкиной квартиры. Манеры у Абрамовны тоже были соответствующими, и от прилюдных объятий пришлось отказаться. Катьку, попавшую в совершенно другую среду в плане соседского общения, бабка пилила нещадно, и я часто слышала через вентиляционную кухонную решётку, как её дрессируют.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.